На следующее утро, открыв электронную почту, я с облечением обнаружила письмо от Лиз Бук, в котором она сообщала, что ей удалось подыскать замену Феникс. Нашим будущим коллегой оказался ирландский поэт Лайам Дойл — это имя показалось странно знакомым. Я прогнала его через «Гугл» и выяснила, что дипломную работу он написал в Тринити-колледже (где заодно получил и несколько престижных наград), а докторскую степень в области литературы получил в Оксфорде (его диссертация, посвященная теме поэтов-романтиков, удостоилась престижной награды и принесла ему членство в совете колледжа). Небольшое издательство опубликовало два сборника его стихов.

«Страшно рада, что вам удалось найти именно поэта, — написала я Лиз Бук. — Как раз то, что нужно Ники Баллард. Хотите, проведу сегодня занятия вместо Феникс?»

К тому времени как я вышла из душа, меня уже дожидалось новое письмо от Лиз. Она сообщила, что профессор Дойл рассчитывает приехать прямо к началу вечерней лекции («Он как раз был в Нью-Йорке, участвовал в конференции, ну не удача ли?»). Лиз спрашивала, не против ли я встретиться с ним после лекции — заодно отдам ему сочинения, писала она.

Я ответила, что не против, но не лучше ли встретиться с ним до лекции, чтобы он смог просмотреть сочинения, узнать немного больше о своих будущих студентах?

«Нет, — тут же ответила Лиз, — он не хочет, чтобы его мнение было предвзятым».

— Скажите, какой идеалист! — пробурчала я. И мысленно обругав себя за цинизм, добавила: — Но вообще неплохо.

И даже пририсовала смайлик.

В этот день я собиралась показать студентам «Грозовой перевал», поэтому оставшееся время потратила на то, чтобы собрать папки с сочинениями.

После лекции один из моих студентов — юноша с пирсингом — подошел, чтобы обсудить свою работу, я увлеклась и вспомнила о приезжей знаменитости, только когда началась следующая лекция. Подойдя к аудитории, я с удивлением обнаружила закрытую дверь, а прислушавшись, услышала негромкое бормотание голосов, за которым последовал взрыв смеха.

Вот и хорошо, порадовалась я, ребята заслуживают хорошего преподавателя. Оставалось только надеяться, что у него нет обыкновения уделять внимание кому-то одному, как это делала Феникс в случае с Марой. Может, стоит поговорить с ним после занятий, рассказать о ситуации, которая сложилась в группе? До звонка оставалось еще почти полтора часа, и я решила, что пока поработаю в библиотеке.

Я отыскала свободный компьютер и вошла в свою электронную почту. Оказывается, Лиз ответила на мое последнее письмо:

«О, кстати, — написала она, — мистер Дойл спрашивает, когда вам удобнее с ним встретиться. Я сказала, что, поскольку вы обычно подолгу засиживаетесь в библиотеке, это не имеет особого значения. Нам здорово повезло заполучить маститого поэта (особенно учитывая его репутацию прекрасного преподавателя) да еще без предварительной договоренности. Конечно, я стараюсь всячески угодить ему… Надеюсь, вы не обиделись?»

Я вздохнула. Декан Бук, по своему обыкновению, пыталась угодить сразу всем. Честно говоря, я ей не завидовала. Быть деканом — тяжкая участь. Но в одном она была права: заполучить пишущего поэта в качестве преподавателя — редкая удача. Тем более что представители этой братии обычно отличались мерзким характером и славились своей нетерпимостью к студентам. А тут парень из Оксфорда, да еще с опытом работы в старших классах — неудивительно, что Лиз носится с ним как с тухлым яйцом!

Я написала, что сижу в библиотеке и что мне есть чем заняться, пока не освободится профессор Дойл, так что пусть она не переживает. Собственно, так оно и было — у меня опять скопилась куча тетрадей, и вдобавок мне нужно было поработать над статьей для последнего номера «Фольклора». Но вместо этого я опять открыла «Гугл» и отыскала библиографию Дойла. В одном из сборников стихов, который назывался «С другой стороны», мое внимание почему-то привлекло одно — со странным названием «Ночь. Лжец».

Что было, того уж не будет,

Память ничто не разбудит.

То, что цвело под солнцем,

Зимний ветер погубит.

Любовь, что казалась вечной,

Дружба — крепче каната,

Все ушло безвозвратно!

Виной — лишь моя беспечность.

Свобода казалась дороже.

Мальчишка, что с него взять-то?

Откуда же мог знать я,

Что к прошлому нет возврата?

Смерть расставила точки,

Где сам я писал запятые.

Любовь ушла. Остальное

Только слова пустые.

Юность — не оправданье,

В сердце застыла стужа.

Ветер апрельский кружит,

Крик журавлей в небе…

Солнце согреет землю,

Зиму опять прогонит,

Только в моем сердце

Она поселилась отныне.

Слезы глаза сушат,

И на висках иней.

Как я не понял сразу —

Мне нет без тебя жизни…

Ух ты, присвистнула я, дочитав до конца, а этот парнишка из Оксфорда, бывший школьный учитель, к тому же и писать умеет! Впрочем, по одному стихотворению трудно судить. Вернувшись на его страницу, я отыскала еще одно, потом еще… и еще. Увлекшись, я прочитала не меньше дюжины. Все стихи Дойла были одинаково хороши… и все они были посвящены утраченной любви. Похоже, какая-то девушка в свое время разбила ему сердце, решила я.

Но тут я бросила взгляд на часы и ахнула, сообразив, что лекция уже минут десять как закончилась.

Схватив сумку, я пулей вылетела из библиотеки, промчалась через двор и через минуту с топотом ворвалась во Фрейзер-Холл. В коридоре я остановилась, пытаясь отдышаться, и услышала доносившиеся из бывшей аудитории Феникс голоса. Осторожно приоткрыв дверь, я заглянула туда — и уткнулась взглядом в широкую спину, обтянутую твидовым пиджаком. Высокий темноволосый мужчина, стоя спиной ко мне, что-то говорил, обращаясь к Флонии Руговой. Обычно жутко стеснительная — за все время я, по-моему, ни разу даже не слышала ее голоса, — Флония трещала как сорока, щеки у нее раскраснелись, а руки порхали, словно крылья только, что выпущенной на волю птички. Я попыталась услышать, о чем она говорит, и только тут поняла, что слышу не английскую речь. Профессор Дойл произнес несколько слов — на албанском, предположила я, — и Флония захихикала. Заметив меня, она испуганно закрыла рот. Профессор Дойл тоже наверняка сообразил, что кто-то заглядывает в дверь, однако вместо того, чтобы обернуться, нагнулся к Флонии, тронул ее за плечо и негромко произнес несколько слов. Сразу посерьезнев, Флония кивнула, потом сложила ладони и молча склонила голову — я не знаю албанского, но готова была поклясться, что она за что-то благодарила Дойла. Он бросил какую-то фразу, она в ответ рассмеялась, поспешно собрала свои вещи и выбежала в коридор, сделав вид, что не заметила меня.

Вот так номер, ошеломленно подумала я. Всего одна лекция, и робкая Флония уже влюблена по уши! Вот бы посмотреть на этого парня!

Словно услышав мои мысли, Дойл обернулся. Первой моей реакцией было: «Ну и что в нем такого особенного?!» Ну да, широкие плечи, приятно очерченный рот, отметила я, изо всех сил стараясь быть объективной… правда, волосы чересчур длинные, на мой вкус, и к тому же я терпеть не могла эти дурацкие круглые очки, которые носят парни, желающие прослыть интеллектуалами. Доконала меня свободная сорочка без галстука, в которой он смахивал на благородного пирата из какого-то старого фильма. Вероятно, в глазах юной неискушенной девушки профессор выглядел совершенно неотразимым, но лично я считала, что он слегка перестарался.

И тут он вдруг улыбнулся. На левой щеке запрыгала лукавая ямочка, а карие глаза за круглыми стеклами очков стали цвета расплавленного солнца пополам с медом.

— О, вы, должно быть, профессор Макфэй! — с легким ирландским акцентом воскликнул он. — Мои студенты рассказали, как вы великодушно согласились позаниматься с ними.

Его студенты?! Быстро же он прибрал их к рукам, подумала я. Ладно, ладно, конечно, он производит приятное впечатление, но я могла бы поклясться, что ему это хорошо известно.

— Ну, группа действительно подобралась неплохая, — кивнула я. — Ники Баллард…

— Вы хотите сказать, многообещающая поэтесса? Да, я заметил. Странно, что мисс Миддлфилд пыталась убедить ее писать мемуары…

В душе я была полностью с ним согласна, но меня покоробило, что он попытался лягнуть бедную Феникс, которой и так уже крепко досталось. Я представила ее в смирительной рубашке, и мне стало совсем худо.

— Феникс пришлось испытать немалый стресс. Уверена, что она хотела как лучше. Она всегда считала, что для любого писателя полезно взглянуть в лицо демонам в своей душе.

Губы Дойла дрогнули, как будто я сказала что-то смешное.

— Она так и говорила: «Взглянуть в глаза собственным демонам»? Мне, если честно, казалось, что своим демонам она строила глазки! Кое-кто из моих студентов упоминал, что от нее частенько попахивало спиртным. И что их сочинения она не проверяла чуть ли не с сентября.

— Да, согласна, это действительно плохо, но…

— Это не просто плохо, — перебил он. — Это преступление. Юноши и девушки согласились обнажить душу перед этой женщиной — и что они получили взамен? Пьющего преподавателя, наворотившего кучу лжи ради того, чтобы урвать свой кусочек славы. — Он печально покачал головой: — Будет чудом, если мне со временем все-таки удастся завоевать их доверие.

— Ну, по-моему, доверие Флонии Руговой вам уже удалось завоевать, — съехидничала я.

И тут же мысленно пожалела об этом. В конце концов, он прав: поведение Феникс возмутительно, — и, тем не менее, было противно слушать, как он судит ее.

Дойл с любопытством посмотрел на меня, по-птичьи склонив набок голову.

— Мисс Ругова рассказывала мне, как ее семье пришлось бежать из Албании. Там осталась ее сестра, о которой вот уже три года нет ни слуху, ни духу. Я посоветовал ей обратиться в «Международную амнистию» — может, им удастся отыскать ее.

— О… — смутилась я, — это… очень мило с вашей стороны. Флония пока написала не много, но то, что мне удалось прочесть, просто замечательно. Вот. — Я протянула ему кипу папок. — Разумеется, вы правы. Все они заслуживают лучшего преподавателя, чем Феникс. Она была не в состоянии сосредоточиться… Кстати, раз уж об этом зашел разговор, — спохватилась я, — видите ли, мне не удалось обнаружить сочинения одной студентки. Ее зовут Мара Маринка. Я обыскала весь дом, но так ничего и не нашла. Вероятно, Феникс его потеряла.

Я ожидала, что Дойл вновь разразится обличительной речью в адрес Феникс, но ошиблась.

— Это уже не важно, — вздохнул он. — Мара предупредила, что не будет ходить на занятия по литературному творчеству.

— Вот как? — удивилась я. — Странно.

Лайам Дойл пожал плечами:

— Мне кажется, девочка расстроилась — ведь теперь она уже не будет постоянно в центре внимания. Боюсь, переизбыток внимания иногда может принести больше вреда, чем пользы. Как бы там ни было, мисс Маринка сообщила, что не питает ни малейшей склонности к поэзии, а именно этому я и собирался посвятить оставшиеся две недели семестра.

— Очень жаль… особенно учитывая, как много ей пришлось работать. Знаете, я перевернула весь дом в поисках ее папки, однако…

— Уверен, что вы сделали все возможное… Кстати, о доме. Мне сказали, что вы сдавали свободную комнату мисс Миддлфилд. Я-то сам временно остановился в гостинице «Харт-Брейк», но… — При одном упоминании его передернуло точно от зубной боли. — На день или два это еще куда ни шло, но если мне придется там задержаться, то, боюсь, дело закончится диабетической комой… Одна обстановка чего стоит, не говоря о том, как там кормят!

— Диана известная сладкоежка, — сокрушенно кивнула я. — Может питаться одним шоколадом.

— Поймите, у меня и в мыслях не было обидеть ваших друзей. Мисс Харт — прекрасная хозяйка, но комнаты в гостинице… как бы это сказать? Слегка женственные — я бы так выразился. А в тех блюдах, которыми она меня потчует, многовато сахара. И вот я подумал… а не согласились бы вы сдать мне комнату?

— Вы хотите снять комнату Феникс?

Я вытаращила глаза.

— Да. Декан Бук говорила, что там есть отдельный выход. И, что из нее можно сразу попасть на кухню. Кстати, я обожаю готовить. Учился этому в Париже, стал первоклассным поваром.

— Я бы с радостью, мистер Дойл, — с притворным сожалением вздохнула я, — но Феникс оставила после себя кое-какие вещи — уверена, ей было бы приятно знать, что ее ждут. И потом, у меня с детства принцип — лежачего не бьют!

— Конечно, конечно, я понимаю, — кивнул он. — Простите, что спросил. Но если мисс Миддлфилд пришлет за своими вещами…

— Обещаю, что внесу вас в лист ожидания под номером один, — отрезала я, уверенная, что Феникс не в том состоянии, чтобы послать за своими вещами.

Перед уходом я позволила себе роскошь ослепительно улыбнуться профессору Дойлу, донельзя счастливая, что нашелся благовидный предлог отказать нежелательному квартиранту.

Уходила я из Фрейзер-Холла в полном смятении чувств, спрашивая себя, почему с первого взгляда невзлюбила Лайама Дойла. Банальная ревность? Не понравилось, что он моментально нашел со студентами общий язык? Позавидовала полученной в Оксфорде степени? Ладно, пусть я не права… и все-таки этот тип раздражал меня до зубовного скрежета. Что-то в нем было… претенциозное, что ли. А эта его рубашка! Проклятие… неужели, кроме меня, никто этого не замечает?!

Развернувшись, я двинулась обратно, но вошла через заднюю дверь, чтобы не столкнуться с Дойлом. Ладно, разозлилась: если в нем есть что-то необычное, Суэла Лилли наверняка бы это заметила, К счастью, перед дверью ее кабинета никого не было, но из-за двери слышались приглушенные голоса. Я уже собралась уходить, когда узнала один из них — глубокий низкий мужской голос:

— Нет, ты видела его рубашку?! — возмущался он. — Держу пари, она из каталога Петермана!

О Господи, выходит, я не одинока! Я едва не запрыгала о традости. Постучав в полуоткрытую дверь, я осторожно заглянула внутрь. Суэла сидела за столом в пуловере своего любимого карамельного оттенка, на шее у нее красовались янтарные бусы. Другого я точно не ожидала тут встретить, да еще за чаепитием, был Фрэнк Дельмарко… и однако это был он — сидел, развалившись в кресле, маленькими глотками потягивая ароматный чай со специями.

— Не помешала? — спросила я.

— Мы как раз обсуждали замену Феникс, — отозвалась Суэла, наливая еще чашку чаю из самовара. — Вы уже встречались?

— Да, — усаживаясь рядом с Фрэнком, кивнула я. — Очень… увлеченный человек.

— Ха! — Фыркнув, Фрэнк так резко повернулся, что кресло под ним жалобно скрипнуло. — Тоже попались на крючок! Все вы, женщины, одинаковы!

— Вовсе нет! — запротестовала я, не желая, чтобы меня ставили в один ряд с глупенькими студентками. — На редкость самонадеянный тип. Спросил, не сдам ли я ему комнату Феникс.

— Вот видите! — рявкнул Фрэнк. — Кровать бедняжки еще не остыла, а он уже норовит в нее забраться! Надеюсь, вы ему отказали?

— Конечно, — улыбнулась я.

У меня за спиной скрипнула половица.

Суэла, неловко кашлянув, подняла глаза. Я обернулась — на пороге, почти закрывая широкими плечами дверной проем, стоял Лайам Дойл.