Факультетский фуршет должен был проходить в Бриггс-Холле, еще одном здании в тюдоровском стиле, только выглядело оно куда внушительнее, чем Фрейзер. Мэтью Бриггс, один из прославленных фольклористов, в свое время тоже преподавал в Фейрвике — питая страстную любовь к подобного рода архитектуре, он завещал свой дом колледжу. Если не считать библиотеки, которую можно было принять за готический замок, и пристроенных к главному корпусу общежитий, остальная часть дома была выдержана в строгом тюдоровском стиле. Ощущение было такое, словно вы попали в средневековую английскую деревушку — правда, его слегка портили слонявшиеся повсюду толпы молодых людей в джинсах, с неизменными мобильниками в руках.

Однако стоило мне только пройти через парадный вход в виде сводчатой арки и оказаться в главном зале, как на меня вновь нахлынуло ощущение, что я вдруг перенеслась в Средневековье. Одну из стен от пола до потолка покрывали гобелены. Балочный потолок, казалось, уходил в поднебесье. Задрав вверх голову, я заметила, что вдоль каждой балки тянется узор в виде золоченых букв и кельтских рун, повторяющийся в резьбе, которой были украшены тяжелые дубовые стенные панели. Над огромным каменным камином в самой дальней части комнаты висела картина с изображением каких-то фигур в средневековых костюмах. Комната производила столь внушительное впечатление, что я застыла в дверях, с безмолвным восторгом пожирая ее глазами, и даже не сразу заметила, что за мной незаметно наблюдают. Элизабет Бук. Одетая в костюм из узорчатого штофа и с неизменной ниткой жемчуга на шее, она указывала на меня высокой женщине в зеленом, сразу обратившей на себя мое внимание. Перехватив мой взгляд, декан Бук махнула рукой, подзывая меня к себе. Я послушно направилась к ним — у меня было такое ощущение, что королева сделала мне знак приблизиться.

Несмотря на царственную осанку и достоинство, с которым держалась Элизабет Бук, стоявшая рядом с ней женщина до такой степени затмевала ее, что декан вдруг как будто стала меньше ростом. Я незаметно окинула незнакомку взглядом — высокая, не меньше шести футов, травянисто-зеленый костюм плотно облегает худощавую, гибкую фигуру. Длинные платиновые волосы женщины доходили до талии. Сначала мне показалось, что она совсем еще молода, но, подойдя поближе, я забила серебрившиеся в волосах пряди и тонкие морщинки в уголках глаз и поняла, что ошибалась. Зеленые глаза незнакомки смахивали на изумруды. От ее немигающего взгляда мне стало неуютно. Направляясь к ним, я почувствовала, что я разглядывает меня, и зябко поежилась — ощущение было такое, что меня поджидает пума.

— А, Каллех, вот и вы! — Элизабет Бук протянула мне обе руки. — Прекрасно выглядите!

— Спасибо.

Я надела свое любимое платье для коктейля «Дольче и Габбаны», переливчато-синего цвета, облегавшее меня как перчатка и придававшее моим волосам медный, а глазам — зеленовато-синий оттенок. Однако рядом с этой величавой женщиной я вдруг почувствовала себя замарашкой.

— Каллех Макфэй, позвольте представить вам Фиону Элдрич, она изучает «елизаветинцев».

Зеленые глаза Фионы Элдрич сузились как у кошки.

— Лиз как раз рассказывала мне о вас, Каллех… могу я называть вас Каллех? Обожаю старинные кельтские имена! Такие романтичные!

— Конечно, — кивнула я, пытаясь угадать, что ей рассказывала обо мне декан Бук. — Только, боюсь, в моем имени нет чего романтичного. В переводе оно означает «старая карга».

Фиона, покачав головой, негромко рассмеялась — мне показалось, я услышала звон серебряных колокольчиков. Вероятно, это звенели ее сережки в виде крохотных серебряных шариков на изящной серебряной цепочке.

— Это более поздний, искаженный вариант, — возразила она. — А Каллех… так древние кельты называли одну из своих наиболее почитаемых богинь. Кстати, Лиз упоминала о вашем маленьком подвиге в лесу.

— Пустяки, — буркнула я, слегка удивленная тем, что они обсуждали не мою научную подготовку, а, в общем, ничем не примечательный случай. — Я всего лишь выпустила запутавшуюся в ветвях птицу. Ничего особенного.

— Я бы так не сказала, — покачав головой, возразила Фиона Элдрич. — Но… там будет видно.

Поскольку я понятия не имела, что на это сказать, повисла неловкая пауза. Сделав над собой усилие, я спросила Фиону, каким драматургам Елизаветинской эпохи она отдает предпочтение.

— Эдмунду Спенсеру, естественно, — с легким раздражением буркнула она, словно ничего, глупее нельзя было спросить.

Извинившись, она отошла, чтобы взять бокал шампанского.

— Не обращайте на Фиону внимания, — пробормотала декан Бук, взяв с подноса бокал и протянув его мне. — Она порой бывает резковата. Пойдемте, я познакомлю вас с Каспером фон-дер-Аартом, ректором факультета естественных наук. Думаю, он вам понравится.

Честно говоря, я не совсем понимала, какие общие темы для разговора могут найтись у меня и у человека, посвятившего себя изучению естественных наук, но не прошло и нескольких минут, как я поняла, что ошибалась. Этот жизнерадостный коротышка со стоявшими дыбом седыми волосами обладал невероятным обаянием. С ходу отпустив комплимент моему платью, он заявил, что я напоминаю ему одну шотландскую девчушку, за которой он волочился, когда был профессором Эдинбургского университета, после чего засыпал меня анекдотами о своих коллегах.

— Вон — Элис Хаббард, профессор психологии, — пробормотал он, указывая на безвкусно одетую, неряшливо подстриженную женщину в бесформенном твидовом костюме. — В прошлом году на конференции в Монреале кто-то спутал ее с Бетти Фридан — она дала им двухчасовое интервью, а они так и не догадались, кто она такая. А та высоченная дама рядом с ней — ее лучшая подруга Джоан Райан, она преподает химию.

Я вдруг обратила внимание на то, что у обеих женщин одинаковые прически. Интересно, может, тут один-единственный парикмахер на весь Фейрвик? Тогда придется ездить в Нью-Йорк, приуныла я.

— Пару лет назад Джоан устроила небольшой взрыв в лаборатории — напрочь сожгла себе брови. Они так до сих пор и не отросли!

Каспер фон-дер-Аарт горделиво пошевелил собственными кустистыми бровями, которым позавидовал бы даже сам Карл Маркс.

Я уткнулась в бокал с шампанским, чтобы не расхохотаться.

— А там кто? — спросила я, незаметно кивнув в сторону группы вновь прибывших: двух мужчин, высокого блондина и лысого коротышки, явившихся в сопровождении миниатюрной темноволосой женщины, — все трое были в одинаковых темных костюмах, сразу наводивших на мысль о бесчисленных часах, проводимых в сумраке библиотеки.

— Наши слависты. Специалисты по Восточной Европе и России, — сухо, буркнул Каспер. — Они обычно держатся особняком, так что и вам советую тоже держаться от них подальше… Ах, а вот и одна из моих любимиц, Суэла Лилли.

При одном взгляде на женщину, к которой он подвел меня, у меня вырвался завистливый вздох — безупречная оливкового оттенка кожа, изумительно подстриженные густые темные волосы (я мысленно дала себе слово при случае спросить, где она стрижется) и миниатюрная, весьма соблазнительная фигурка, ней было облегающее платье из тонкого кашемира — может, слишком теплое для такой погоды, — но выглядела она в нем потрясающе.

— Я вечно мерзну, — пожаловалась она, когда я принялась восхищаться ее платьем. — А сырость меня вообще убивает.

— Суэла родом с Ближнего Востока, — влез в разговор Каспер.

— Да, — подтвердила она. — Добиралась сюда по суше. Я бежала из Ирана сразу же после свержения шаха.

Я машинально отметила знакомое слово — Брок, говоря о предках Дэлии Ла Мотт, тоже обронил, что они добирались сюда посуху.

— Я училась в колледже с одной девушкой из Грейт-Нек, и предки явились туда… А почему вы сказали «посуху»?

Пожав плечами, Суэла скрестила руки на груди, и бриллианты на пальцах сверкнули, словно застывшие капли дождя. Они с Каспером обменялись какими-то странными взглядами.

— Мы, беженцы, часто так говорим, — обронила она.

— Это долгая традиция, — вмешался Каспер. — Фейрвик издавна служил убежищем тем, кто был вынужден бежать из родных мест. Об этом напоминает триптих над входной дверью, называется «Прощание с феями».

Профессор кивнул, указывая куда-то в самый дальний угол комнаты.

На таком расстоянии было незаметно, что это триптих. Только подойдя поближе, я разглядела тонкий шов, разделявший его пополам, и две крохотные золоченые ручки, вероятно, служившие для того, чтобы можно было открыть изображение целиком. Как-то необычно было видеть триптих в сложенном состоянии, однако я глаз не могла от него оторвать. Длинную процессию фей с крылышками за плечами и востроносых эльфов с милыми лисьими лицами возглавляли мужчина и женщина, оба верхом — они ехали через луг, явно направляясь к густому лесу, где между деревьями виднелся узкий, словно щель, проход. Сидевшая на вороной лошади женщина была одета в средневековый костюм, тонкую талию незнакомки стягивал широкий золотой пояс, исписанный теми же кельтскими рунами, что украшали потолочные балки и прикрывавшие стены дубовые панели. Длинные белые волосы женщины были перевиты цветами и листьями. Но сильнее всего меня поразило то, что в ее чертах угадывалось поразительное сходство с Фионой Элдрич. Я даже оглянулась на Фиону, болтавшую о чем-то в уголке со специалистами по России.

— А, так вы тоже заметили сходство! — воскликнул незаметно подошедший ко мне Каспер. Мне показалось, что он немного нервничает. — Фиона — внучка той женщины, с которой художник писал королеву фей.

— Ясно, — кивнула я. Что-то подсказывало мне, что Каспер многое недоговаривает. — Значит, это королева фей. А кто тогда мужчина рядом с ней?

Излишне было говорить, кого я имею в виду. Королева фей и ее спутник были непохожи как день и ночь. Всадник хоть и отличался своеобразной мрачной привлекательностью, однако казался лишь тенью на фоне ее сияющей красоты. Он сидел верхом на белой лошади, а его мертвенно-бледное лицо, будто призрачный лик луны, оставалось в тени. Оно тоже показалось мне странно знакомым.

— Странно, что вы не узнали его, — сказала Суэла. — Это Ганконер, персонаж кельтских мифов. Его имя в переводе означает «говорящий о любви» или «ласковый любовник». Шумеры называли его Лилу. Он инкуб, скачущий верхом на коне, ночной кошмар, являющийся по ночам женщинам, чтобы их соблазнить. Бедняжки, которым он является во сне, поддавшись его чарам, начинают постепенно чахнуть. Он высасывает из них жизнь, как вампир — кровь. Ганконер и есть то существо, о которых вы писали в своей книге, — демон-любовник. — Суэла зябко обхватила себя руками, словно от холода. — Он самый опасный из всех, потому что самый красивый. Остальные…

Кивком она указала на правую часть картины — обернувшись, я увидела лес, куда направлялась процессия. Среди густой чащи мелькали призрачные, точно сотканные из тени, существа. В отличие от сказочных фей и эльфов, составлявших свиту королевы фей, обитатели чащи выглядели пугающе. По большей части это были низкорослые гоблины, гномы с чешуйчатой, как у ящерицы, кожей, дьяволы с раздвоенными змеиными языками и похожие на летучих мышей чертенята.

— Почему он возглавляет эту процессию? — не выдержала я. — Или он… с ней? — ревниво спросила я, кивнув на королеву фей.

Какое-то время Суэла внимательно разглядывала меня.

— В некоторых легендах говорится, что королева еще ребенком украла его у людей и наложила на него свои чары. Поэтому, когда он соблазняет женщину, высасывая из нее жизнь, то делает это, чтобы снова стать человеком. Но всякий раз его возлюбленная умирает еще до того, как ему удается это сделать.

— О… — протянула я, — как… печально. И интересно, — спохватившись, добавила я. — Сказать по правде, я еще никогда не слышала такой вариант легенды о демоне-любовнике. — Я снова бросила взгляд на картину: — А куда они направляются?

— Назад, в страну фей, — объяснила Суэла. — В легендах говорится, что некогда феи и демоны жили среди людей, свободно перемещаясь из мира людей в мир фей и обратно. Но потом, когда в мире людей стало слишком тесно, люди стали постепенно терять веру в древних богов. Двери между двумя мирами стали закрываться. И феям, и демонам пришлось выбирать, в каком из них остаться. Большая часть их предпочла вернуться в страну фей, однако кое-кто из них, полюбившие смертных, решили остаться. Потом двери между двумя мирами закрылись окончательно, а спустя какое-то время и сами двери стали исчезать одна задругой. Сохранилось только несколько таких дверей — их чрезвычайно трудно отыскать и еще опаснее пытаться проникнуть с их помощью в другой мир. Обычно они скрываются в непролазной чаще, преграждающей дорогу в другой мир, которая с каждым годом становится все гуще. Только очень немногие рискуют открыть эту дверь. А те, у кого хватает на это умелости, частенько исчезают навсегда, затерявшись между двумя мирами и став пленниками нестерпимой боли. Именно поэтому створки триптиха всегда закрыты. Мы открываем их только один раз в году, в день зимнего солнцестояния…

Голос ее внезапно сорвался, словно от боли. Удивившись, я трудом отвела глаза от картины и обернулась. В миндалевидныx глазах Суэлы блестели слезы… впрочем, не только в ее. Увлеченные ее рассказом, мы даже не заметили, как вокруг нас собралась небольшая толпа. Элис Хаббард и Джоан Райен стояли обнявшись и дружно утирали глаза носовыми платками. Фиона Элдрич с искаженным болью лицом, жалась к Элизабет Бук, а та сочувственно гладила по руке расстроенную азиатку. Трое специалистов по России сбились в кучку позади них — они явно чувствовали себя неловко, — но я заметила, что все трое не в силах оторвать глаз от картины. Интересно, почему они принимают так близко к сердцу эту сказку? Может, потому, что все они — как Суэла и Мара Маринка — бежали сюда со своей истерзанной родины?

Воцарившуюся в зале мрачную тишину прервал хорошо знакомый мне голос:

— На что это вы уставились?

Как и следовало ожидать, это была Феникс — облегающее ее словно вторая кожа ярко-алое платье и высокие, до середины бедер, сапоги из кожи питона выделяли ее из толпы. Повиснув на руке Фрэнка Дельмарко, она хлопала глазами, а сам профессор, судя по его виду, казалось, никак не мог вспомнить, где ее подцепил. Окружившая нас толпа моментально рассеялась.

— Суэла рассказывала нам об этой картине, — объяснила я.

Потом, спохватившись, принялась знакомить их между собой. Фрэнк, уже знакомый с Каспером, тут же завел с ним разговор о бейсболе — воспользовавшись этим, он вежливо отделался от своей спутницы. Суэла, то ли продрогшая, то ли просто расстроенная собственным рассказом, извинилась и отошла, сказав, что должна выпить чашку горячего чаю.

— А я, признаться, гадала, уж не решили ли вы, часом, пообщаться с духами — такие мрачные у вас были лица! Ой, знаете, я очень впечатлительная!

— Это действительно было немного… странно, — понизив голос, пробормотала я.

Потом в двух словах пересказала ей историю триптиха, заодно рассказав, как странно отреагировали на нее остальные.

— Ух ты! — хмыкнула Феникс, пожирая взглядом темноволосого всадника. — Держу пари: если бы он явился мне во сне, вряд ли бы мне захотелось проснуться.

Я молча кивнула в знак согласия. Теперь я наконец узнала его. Да, это был он, призрачный любовник из моего сна. Конечно, со временем этому найдется разумное объяснение, твердила я себе. Наверняка неведомый автор триптиха видел изображение над дверью «Дома с жимолостью»… или ему позировал тот же самый человек…

— … и когда Фрэнк мне сказал, я сразу решила: почему бы и нет? Что скажешь?

Я очнулась, сообразив, что так засмотрелась на мужчину с триптиха, что потеряла нить разговора.

— Прости, тут так шумно… что ты сказала?

— Свободная комната в твоем доме. Фрэнк говорил, что ты готова ее сдать. Я сначала собиралась поселиться в общежитии, но как-то меня туда не тянет — только это строго между нами! Думаю, вдвоем будет гораздо веселее!