Отговорить Феникс поселиться у меня было все равно что попытаться остановить ураган Катрина. Она была до такой степени «сражена этой потрясной идеей» (ее собственные слова), что увязалась за мной и потом чуть ли не целый час бродила по дому, охая и восторгаясь моим новым пристанищем. С детской посредственностью Феникс объявила, что у маски над входной дверью «бесстыжий взгляд», а увидев фигурки греческих богов на каминной полке, принялась уверять, что у них «классные задницы». Моя библиотека повергла ее в шок — по ее словам, она умирала от желания «свернуться тут клубочком и читать до скончания века». Я надеялась, что, увидев убогую комнату Матильды, она слегка поостынет. Не тут-то было! Феникс моментально пришла в восторг, заявив, что она как две капли воды похожа на ее комнату в отеле, где она «выворачивала душу наизнанку», когда писала свои мемуары.

— Лучшего места, чтобы писать, мне точно не найти! — воскликнула она, с жаром прижав меня к своей чудовищной груди. — Штука в том, что я, как ребенок, постоянно отвлекаюсь. В основном, конечно, на мужиков… кстати, этот Фрэнк, похоже, парень, что надо! А кроме всего прочего тут… — отставила в сторону мизинец и большой палец, Феникс сделала вид, будто опрокидывает рюмку, — чувствуется аромат дьявольского рома. Но, думаю, мы с тобой будем вести себя тихо-тихо, как мышки — днем работать, не разгибая спины, а по вечерам пить горячий шоколад!

Интересно, что она имела в виду, когда говорила, что вдвоем нам будет намного «веселее»? Полагаю, нужно с самого начала дать ей понять, что я не допущу, чтобы меня отвлекали от работы.

— У меня появилась идея новой книги, — осторожно начала я, мысленно поплевав через плечо, чтобы не сглазить. — Поэтому большую часть времени я собираюсь работать.

— Так это же здорово! — возликовала Феникс. — А здесь ты собираешься писать, да?

Мы как раз вошли в свободную комнату на втором этаже, где были грудой свалены рукописи Дэлии Лa Мотт.

Открытую настежь дверь удерживала на месте фигурка мышонка («Какая прелесть!» — увидев ее, взвизгнула Феникс). Мне вдруг стало не по себе. Я могла бы поклясться, что перед уходом закрыла ее… впрочем, ее мог по какой-то причине открыть и Брок, который оставался в доме после меня. А он явно побывал тут — я заметила висевшей на окне пучок березовых прутьев и веточек можжевельника, перевязанных алой ленточкой. Вероятно, какой-то старинный шведский обычай, улыбнулась я.

В двух словах я посвятила Феникс в условия завещания Дэлии Ла Мотт, касавшиеся ее рукописей.

— Вот счастье-то! — Феникс восторженно захлопала в ладоши, после чего, сделав серьезное лицо, сделала такой жест, словно благословляла сваленные на полу рукописи. — О… тут даже воздух насыщен атмосферой творчества! Сразу чувствуется, что в этом доме много работали! Кстати, я говорила, что уже почти на полгода просрочила сдачу очередной рукописи? Мой издатель рвет и мечет.

Пока мы шли по коридору, Феникс доходчиво изложила мне все причины, по которым «еще даже не приступила» к работе над своей второй книгой. В них входили: время, потраченное на рекламный тур, бесконечные интервью, которые ей приходилось давать, плюс необходимость вести тот образ жизни, которого ожидают от нее «дорогие читатели», чья жизнь изменилась под влиянием ее книги.

— Но это не главное, — объявила она, когда я открыла перед ней дверь моей спальни (спасибо Броку, она уже больше не заедала). — Ты даже представить себе не можешь, какой это адский труд — вкладывать в книгу кусочек себя! Иной раз я просто чувствую себя как та несчастная птичка, которая выдергивала перья у себя из груди и пряла шелковую нить! Господи! — завопила она, схватившись за сердце. — Вот это кровать!

И я окончательно сдалась.

— Ладно, — кивнула я. — Оставайся — но с одним условием: ты заберешь это чудовище к себе в спальню.

Феникс была в таком восторге от того, что мы с ней стали соседками, а также от перспективы заполучить мою кровать, что вцепилась в меня, словно клещ, требуя, чтобы мы немедленно перетащили ее, в ее новую спальню. Не прошло и двух недель, как я окончательно поняла, что для Феникс решить что-то — значит сделать. Причем немедленно. Хотя мне удалось избавиться от нее только вечером, в восемь утра она уже трезвонила мне в дверь. Позади нее стоял пикап (позаимствованный ею у Фрэнка Дельмарко, но это я узнала позже) с ее пожитками. К девяти она уже, можно сказать, переехала, а к полудню ее комната приняла такой вид, как будто она жила тут несколько лет. Кованую раму кровати покрывали яркие шали, на стенах красовались старинные гравюры, вдоль подоконников выстроились бутылки из цветного стекла. Даже ее коллекция фарфоровых безделушек, каким-то образом просочившись на кухню, заняла свое место на полках.

— Надеюсь, ты не против? — извиняющимся тоном спросила она, расставляя на пустых полках зеленые, розовые и кремовые чашечки. — Они так классно смотрятся в этих старинных шкафах! Знаешь, они мне достались в наследство от мамочки. Точно такой же фарфор Жаклин Кеннеди в свое время выбрала для Белого дома.

Заметив, что Феникс, набрав полную грудь воздуха, собирается продолжить свой монолог, я ловко перебила ее, сообщив, что не возражаю. Тем же вечером, разговаривая с Полом по телефону, я призналась, что благодаря Феникс и ее вещам, которые заполонили мой новый дом, он уже не кажется таким пустым. Пол согласился, что лишние деньги, которые она будет платить за комнату, нам не помешают (мне пришлось признаться ему, что я еще не обсуждала с ней эту тему), а поскольку Феникс сразу предупредила, что съедет не позднее чем через год, значит, все не так уж страшно. Ничто не помешает мне избавиться от нее, если наша совместная жизнь окажется невыносимой.

Впрочем, первые несколько недель мне казалось, что мы неплохо уживемся. Наши рабочие графики совпадали почти идеально. Расписание занятий колледжа было построено так, что ее лекции приходились на вторую половину дня.

А поскольку Феникс обожала поспать подольше, у меня вполне хватало времени на утреннюю пробежку (теперь, наученная горьким опытом, я старалась не выходить за пределы кампуса). По утрам кухня была в моем полном распоряжении, так что я могла спокойно выпить кофе, просмотреть записи лекций, а потом отправиться в колледж. Лекции Феникс начинались как раз в то время, когда я уже покидала Фрейзер-Хаял, так что, вернувшись домой, я могла спокойно работать несколько часов до ее возвращения.

О ее появлении обычно возвещал грохот кастрюль и сковородок, доносившийся с кухни. Феникс с самого начала предложила взять на себя готовку, если взамен я соглашусь «скинуть немного» — я догадалась, что речь идет о плате за комнату.

— Я здорово готовлю! — уверила она меня.

И не обманула. Готовила она действительно здорово — правда, несколько эксцентрично. Как-то раз наш ужин состоял из шести перемен блюд, а на следующий день она решила ограничиться банановыми пончиками и пирожками с колбасой.

Я уминала ее стряпню за обе щеки, как снегоуборочная машина. Наверное, причиной моего зверского аппетита был деревенский воздух. К счастью, это пока никак не сказывалось на моей фигуре.

— Все перегорает благодаря затратам творческой энергии, — три недели спустя заявила Феникс.

Помнится, я тогда удивлялась, что, несмотря на потребляемое нами неимоверное количество жирной и чрезвычайно калорийной пищи, похудела почти на килограмм.

Хотя я не очень понимала, как такое возможно, но другого объяснения у меня не было. Феникс была права в одном — мы с ней работали как каторжные. Каждый вечер я допоздна слышала, как она стучит по клавишам допотопной пишущей машинки («Не признаю компов, они зависают, стоит мне только протянуть к ним руку!» — жаловалась она). Я же к концу сентября успела написать введение, первую главу и краткую биографию Дэлии Ла Мотт, после чего отправила все это своему издателю, чтобы выяснить, что он думает по этому поводу.

Мне по-прежнему было невдомек, как работа влияла на мой вес, почему я худела… но что-то подсказывало мне, что в этом были виноваты мои сны.

Собственно говоря, все началось с того дня, как в дом переела Феникс. В тот вечер я улеглась спозаранку — накануне с ней перетаскивали в ее комнату кровать, а потом засиделиь допоздна, болтая и потягивая вино. На следующий день я жала в антикварную лавку и купила там очаровательное дубовое изголовье для постели взамен подаренного мне железного монстра, которого возненавидела с первого взгляда. Решив хорошенько выспаться перед первым днем в колледже, я заварила себе чай с ромашкой и, уставшая от всех хлопот с переездом, уснула, едва коснувшись головой подушки.

Я проснулась — или подумала, что проснулась, — среди ночи. Комната была залита лунным светом. Меня вдруг охватила уверенность, что где-то совсем рядом, среди теней, прячется что-то. Он тенью проскользнул в мою спальню. Как и прежде, лежала, не в силах пошевелиться, пока он, прижавшись к моим губам, не вдохнул воздух в мои легкие. Только тогда я почувствовала, что могу пошевелиться… но лишь если он мне это позволит… и так, как он это позволит.

Что, впрочем, меня вполне устраивало.

Он занимался со мной любовью так, словно знал мое тело как свое собственное… как будто он растворялся во мне, в моем теле, в моем сознании, предугадывая каждое мое желание еще того, как я сама понимала, чего хочу. Смотреть на склонившееся ко мне лицо, на темные провалы глаз, на губы, приживавшиеся к моим губам, было все равно что разглядывать собственное отражение в зеркале… только в тот момент, когда мне казалось, что лунный свет вот-вот выхватит его из темноты, по лицу его снова скользнула тень, закрыв его от меня, как облако скрывает луну, и я вновь почувствовала, как меня будто затягивает в черную полынью — в глубокий, бездонный мрак, где нет никого, кроме нас двоих…

Так продолжалось всю ночь.

Конечно, я знала, что во сне время течет по-другому. Может, в действительности мой сон длился не больше минуты, хотя я могла бы поклясться, что мы занимались любовью до утра… во всяком случае, чувствовала я себя соответственно. Я проснулась в поту, все мое тело ныло от боли. Просунув руку между ног, я почувствовала, что мои пальцы стали влажными. Бедра до сих пор предательски дрожали.

Мне пришлось влить в себя половину кофейника, прежде чем я почувствовала, что готова к своей первой лекции. Если честно, я боялась, что опозорюсь, но, к счастью, как только оказалась в аудитории, мне сразу стало лучше. Намного лучше. Не заглядывая в конспекты, ограничившись лишь диапозитивом с репродукцией «Ночного кошмара» Фузелли, я проговорила без малого добрых полчаса. Темой моей лекции был образ демона-любовника в литературе. При этом я почему-то все время ловила себя на том, что то и дело поглядываю на Мару Маринку — устроившись в заднем ряду, она не сводила с меня глаз, в которых я прочла живой интерес. Еще во время многочисленных встреч с читателями я успела понять, что многие люди с успехом делают вид, что внимательно вас слушают. На самом деле это может быть совсем не так. Я помню людей, которые, слушая меня, украдкой прыскали в кулак — а потом подходили, чтобы сказать, как им понравилась моя лекция, — просто всегда тяжело говорить, видя перед собой скучающие лица. Лучше сосредоточиться на ком-то одном, чье лицо выражает вежливый интерес, — в этом смысле Мара была идеальным слушателем (в отличие от своей соседки, которая, казалось, вот-вот уснет). Она слушала меня так, словно жадно впитывала каждое слово.

Закончив лекцию, я предложила студентам задавать вопросы. Все моментально оживились, и завязалась дискуссия. Человек десять набросились на меня с вопросами даже после звонка. А кое-кто взмолился, чтобы я включила их в дополнительную группу — хотя набор уже был закончен.

Пришлось согласиться. Поскольку я уже сделала исключение для Мары Маринки, я не видела оснований, чтобы им отказать.

Кстати, терпеливо дождавшись, когда рассосется окружившая меня толпа, она подошла ко мне, волоча за собой свою соседку, ту самую, с круглым сонным лицом.

— Убедилась? — твердила она, обращаясь к ней, — Я же говорила, что профессор Макфэй — замечательный преподаватель! Ты наверняка захочешь ходить на ее лекции, верно? Доктор Макфэй, это моя соседка по комнате, Николетт Баллард. Она тоже хочет попасть в вашу группу, но она уже укомплектована.

Я покосилась на Николетт Баллард — лунообразное лицо подчеркивала неудачно подобранная стрижка под «пажа». Точь-в-точь такой же щеголяли Элис Хаббард и Джоан Райан. Вероятно, местный парикмахер обладает садистскими наклонностями, решила я.

— Вас тоже интересует готическая литература? — вежливо поинтересовалась я.

Николетт откровенно зевнула.

— Сказать по правде, я не слишком люблю всю эту сентиментальную муру, — пробурчала она. — Но в программе у вас стоит «Джейн Эйр», а это моя любимая книга.

— Николетт так добра, что помогает мне с английским, — смешалась Мара. — Мне бы очень помогло, если бы она была со мной — ведь тогда мы смогли бы заниматься вместе.

Я пробежала глазами список студентов своей группы. Мне так уже пришлось увеличить его на шесть человек. Я уже отрыла было рот, чтобы сказать «нет»… но потом заглянула в огромные, умоляющие глаза Мары — в свете проектора, который забыла выключить, они приобрели оттенок жидкого золота — со вздохом кивнула.

— Хорошо.

Я приписала еще одну фамилию к быстро раздавшемуся списку. В конце концов, одним больше, одним меньше, какая разница?

Счастливая и довольная, я летела домой как на крыльях. Странно, но я нисколько не устала — напротив, этот разговор подал мне одну идейку, касавшуюся моей книги о творчестве Дэлии Ла Мотт. Я настолько погрузилась в работу, что очнулась, только когда аппетитные ароматы, доносившиеся из кухни, погнали меня вниз. Слопав две порции крабового мяса с хлебом грубого помола и завершив трапезу пирогом со сладким картофелем, я не смогла даже встать из-за стола. Мы еще долго сидели, попивая красное вино и обсуждая «общих» студентов («Эта изможденная девица из Боснии тоже у тебя в группе? Ты не представляешь, что она написала в своем сочинении. Я даже прочитала его вслух — клянусь, все рыдали!»). В итоге я отправилась спать, валясь с ног от усталости, уверенная, что уж в эту ночь буду спать как убитая.

Как бы не так! Мне опять приснился тот же самый сон… на следующую ночь все повторилось снова, а потом еще и еще. Каждую ночь я, проснувшись, видела залитую лунным светом спальню — тени от веток за окном, сгущаясь, приобретали очертания моего призрачного любовника, неимоверная тяжесть опускалась мне на грудь, я задыхалась и оживала, только почувствовав, как его дыхание заполняет мои легкие, и увидев смутно белеющее в темноте его лицо… потом мы мучительно долго занимались любовью, и так продолжалось до самого рассвета.

Я решила, что эти сны как-то связаны с моей изматывающей работой над книгой о Дэлии Ла Мотт, а также с моими лекциями по готической литературе. Увлеченная творчеством, я словно затянула у себя на шее петлю, угодила в замкнутый круг, способный до бесконечности подпитывать сам себя.

Это была та же самая ловушка, в которую в свое время попала и Дэлия Ла Мотт.

Любой, кому припала бы охота ознакомиться со списком книг, автором которых была Дэлия, мог понять, что по натуре она была трудоголиком… но только прочитав ее рукописи, становилось ясно, что она была просто одержима работой. Всякий раз, приступая к работе над романом, Дэлия ставила дату, поэтому подсчитать, сколько страниц она писала в день, не составляло никакого труда. В среднем это число доходило до сорока — сорок страниц убористым почерком почти без полей, — но бывали дни, когда она писала по шестьдесят, а то и больше. Случалось, исписав блокнот до конца, она принималась писать на полях, а то и между строчками на уже исписанных страницах. Бывали дни, когда ее аккуратный почерк становился совершенно неразборчивым — казалось, ее перо прыгало по бумаге, словно плоский камушек по поверхности пруда.

Я заметила и другое — в те дни, когда она работала особенно много, содержание написанного ею резко отличалось от всего остального. Так, например, в изданном варианте романа «Таинственный незнакомец» сексуальные страсти просто выплескивались на поверхность. Вайолет Грей, совсем еще юная женщина — нищая сирота, без денег, без друзей, — приезжает в качестве гувернантки в Лайонс-Кип, уединенное поместье на побережье Корнуэлла. Уильям Дугал, ее будущий хозяин, постоянно погружен в какие-то раздумья. Со временем его поведение становится все более странным, чтобы не сказать — пугающим. Вайолет начинают преследовать несчастья, и всякий раз она чудом избегает смерти лишь благодаря появлению какой-то загадочной фигуры в черном плаще — таинственного незнакомца, как следует из названия романа. Постепенно Вайолет приходит к мысли, что это Уильям пытается ее убить, хотя причины, толкнувшие его на этот шаг, включая неожиданно свалившееся наследство, попавшее не в те руки письмо или банальная ошибка, на всем протяжении романа так до конца и не ясны — что соответственно делает его еще более увлекательным. Вайолет думает, что таинственный незнакомец, который постоянно приходит ей на помощь, — призрак погибшего много лет назад родного брата Дугала, лучшего из двух братьев, который и должен был со временем унаследовать Лайонс-Кип. Она грезит о нем по ночам, ей начинает казаться, что он пробирается к ней в спальню (в доме, как водится, полным-полно потайных дверей и подземных коридоров). В описании всех этих потайных ходов чувственность, которой пропитаны страницы романа, достигает своего апогея, что вдобавок подкрепляется неординарной личностью таинственного незнакомца. Иногда его лицо скрывает маска, в другой раз он принимает облик Уильяма Дугала. В конце романа наконец выясняется, что этот таинственный незнакомец и есть Уильям Дугал. Оказывается, он обращался с Вайолет подчеркнуто грубо лишь потому, что боялся полюбить ее — ведь тогда проклятие Лайонс-Кип, из-за которого погибали возлюбленные прежних хозяев поместья, могло пасть и на ее голову. Становится ясно, что за Вайолет охотился незаконный отпрыск покойного брата Уильяма, который должен был унаследовать замок в том случае, если Дугал умрет бездетным. И конечно, именно Уильяма она и полюбила с первого взгляда — ведь это он был таинственным незнакомцем, который, хоть и сошел слегка с пути добродетели, однако твердо встал на путь исправления, так что в конце романа из него даже получился вполне подходящий жених. Иначе говоря, Уильям Дугал — Чудовище, с которого снято вечное проклятие, мистер Рочестер, готовый пожертвовать жизнью, чтобы спасти из огня свою безумную жену.

Да, в «Таинственном незнакомце» чувствовался нешуточный накал эротических страстей, но все это никогда не выплескивалось на поверхность.

В отличие от рукописи романа.

В ней таинственный незнакомец, приходя по ночам в ее спальню, занимался с ней любовью. Он обычно появлялся вместе с призрачным светом луны, и Вайолет мгновенно впадала в чувственный, сравнимый лишь с оргазмом, экстаз, описание которого немыслимо для литературы XIX века.

В эту ночь я долго лежала без сна, размышляя о таинственном незнакомце Вайолет и сравнивая его со своим демоном-любовником. Я боялась уснуть. Все эти недели я уговаривала себя, что мои сны — всего лишь результат постоянного чтения готических романов плюс действующая на нервы атмосфера старого дома. Но ведь эти сны начались еще до того, как я, перелистывая рукопись Дэлии, наткнулась на описание лунного света, потоками струившегося в окно. В поисках ответа я ходила кругами, но, сколько ни старалась, так и не смогла себе объяснить, почему мне приснился точно такой же сон, как и вымышленному персонажу романа Дэлии Ла Мотт.

Окончательно измотанная этими дурацкими мыслями, я и сама не заметила, как уснула.

На этот раз, когда он появился, я уже ждала его. По моему одеялу поползла тень от ветвей, луч луны, ослепительный в своей белизне, пригвоздил меня к кровати. Щурясь, я тем не менее старалась держать глаза открытыми. Он нагнулся ко мне, и я увидела, как его тело постепенно обретает форму. Только сейчас я поняла, что это произошло лишь потому, что я смотрела на него… Даже первый свой вздох он смог сделать лишь после того, как, впившись в мои губы, вобрал в себя мое дыхание… возможно, он так и оставался бы неподвижен, если бы я не шевельнулась первой. Закусив губу, я старалась не двигаться — хотя каждая клеточка моего тела тянулась к нему… к той таинственной материи, из которой состояло его тело. Наши взгляды встретились… и я вдруг заметила, как его глаза удивленно расширились.

— Кто ты? — спросила я, поразившись, что способна говорить.

Но шок, который испытал он, трудно было даже сравнить с моим.

Я заметила тень удивления, скользнувшую по его лицу… лицу, которое до этого никогда еще не выглядело таким законченным, таким живым… а потом он вдруг исчез. Лунный свет втянулся обратно в окно с резким шорохом наподобие того, с которым волны перекатывают на берегу гальку, а тени, задрожав, стали светлеть и постепенно развеялись словно дым. Я осталась лежать на кровати, хватая воздух пересохшими губами, точно рыба, выброшенная на берег во время отлива.