Десять дней о Кейне не было ни слуху ни духу.

Дана не находила себе места. От горького цинизма — напрасно заговорила о критических днях: теперь он выжидает, пока закончатся месячные, — переходила к мучительным сомнениям. Зачем, зачем она рассказала Кейну о письме? Что, если это было роковой ошибкой? Хотела перебросить мост через разделяющую их пропасть, но добилась лишь того, что между ними воздвиглась новая стена?

Если бы знать, что происходило в то время в жизни Кейна! Как повлиял на него ее запоздалый ответ? По тому, как он реагировал на ее объяснения, Дана догадалась: произошло что-то нехорошее. Но что именно? Догадаться невозможно, а сам он ничего объяснять не собирается — лишь повторяет дурацкую фразу о пролитом молоке.

На исходе десятого дня Кейн позвонил и вновь предложил встретиться. Дана вздохнула с облегчением. Теперь-то она не станет покорно ложиться с ним в постель, надеясь жаром близости растопить каменную стену — нет, сначала она получит ответы на свои вопросы.

«Не упускай его»…

Секс — ее единственное оружие, значит, придется отказывать Кейну в удовлетворении, пока он в свою очередь не удовлетворит ее интерес. И это будет только справедливо. Он-то о ней все знает! Он читал ее послужной список. Ее жизненный путь ясен и прям — а вот в его жизни полно темных пятен.

На этот раз Дана встречала его одетая, причесанная, с тщательно наложенным макияжем — словом, во всеоружии. В назначенный час он появился на пороге — широкоплечий, мощный, источающий ауру мужской силы. Один его вид способен был ослабить ее решимость; но Дана яростно отвергла искушение просто впустить Кейна и дать совершиться тому, чего оба желали с равным нетерпением. Нет, ни за что! Она ему не подчинится!

— Привет! — Она впустила его в квартиру и, встав на почтительном расстоянии, скрестила руки на груди. — Я собиралась сварить кофе. Входи, присаживайся. Если хочешь, налью тебе чашечку.

Кейн окинул ее внимательным взглядом. Язык ее тела подсказал ему то, чего не сказали слова, радостное предвкушение в глазах погасло, сменившись насмешливым вызовом.

— Благодарю. Кофеин мне сейчас не помешает.

Мощная фигура Кейна, казалось, заполняет собой все скромное помещение. Дрожа от волнения и болезненно ощущая его присутствие, Дана принялась готовить кофе. Чтобы не мешать ей, он вышел в гостиную, однако не сводил с Даны испытующих глаз. Руки у нее дрожали, и только чудом ей удалось не расплескать горячую жидкость на поднос.

— С молоком? С сахаром? — спросила она.

— Просто черный, — бесстрастно ответил он.

Когда Дана устроилась в кресле напротив него, Кейн мягко поинтересовался:

— Что случилось? Устала на работе? Или больше меня не хочешь?

— Нет… то есть да… — Она затрясла головой, не зная, как точнее выразить обуревающие ее чувства. Взгляд ее молил Кейна о терпении и понимании. — Я хочу… мне нужно… поговорить с тобой, Кейн. Кое-что… прояснить.

— Например? — Снова та же холодная ирония во взоре.

Внутреннее напряжение Даны было так велико, что она уже не думала о последствиях.

— Ты написал мне письмо. Что в нем было, ты знаешь. А через полгода женился на другой. Какое-то непоследовательное поведение, тебе не кажется?

Он пожал плечами.

— Я не получил ответа. А поскольку ты не давала о себе знать все предыдущие годы, — он горько усмехнулся, — твое поведение показалось мне вполне последовательным. Ты ясно дала понять, что я для тебя не существую.

— И тогда ты нашел себе другую! — сорвался с языка Даны горький упрек.

Кейн сверкнул глазами.

— Никого я не искал. Связь с Леонорой… для меня это было временным помрачением рассудка. Для нее — как она откровенно призналась — похоть, подогретая винными парами.

— Леонора… — Вот как звали женщину, ответившую на звонок. Его жену… — Почему же вы поженились, если не любили друг друга?

— Она забеременела. Надо было думать о благополучии ребенка.

Его дочь! Значит, моя догадка была верна! — обрадовалась Дана.

— Но о каком благополучии ребенка может идти речь, если родители не любят друг друга? — с горечью спросила она. Ей вспомнилось, как потрясло ее известие о женитьбе Кейна, и до сих пор при воспоминании об этом сжималось сердце. — Я понимаю, что…

— Ничего ты не понимаешь! — резко прервал ее Кейн. — В жизни Леоноры не было места ни беременности, ни воспитанию ребенка. Ее ничто не интересовало, кроме рискованных развлечений. Узнав, что беременна, она явилась ко мне и потребовала денег на аборт.

— И ты… ты не согласился.

— Я заплатил ей за то, чтобы она выносила ребенка, и женился, чтобы дать ему свое имя.

— Заплатил за ребенка?!

— Джессика — моя дочь, — отрезал Кейн. — Часть меня. Ты предпочла бы, чтобы я дал денег на ее убийство?

Дана покачала головой. Она хорошо понимала, как необходимо было Кейну в черные дни беспросветного одиночества существо, о котором можно заботиться, которое можно любить. И все же… если бы Леонора не сказала ему, что беременна, жизнь могла бы сложиться совсем по-другому…

— Едва родилась Джессика, Леонора оставила дочь и вернулась к прежней беззаботной жизни. Деньгами ее поддерживал я, это было частью нашего договора. — И Кейн назвал сумму, от которой у Даны глаза полезли на лоб.

— Что же, она просто… бросила вас и ушла?

— Все юридические вопросы — развод, опека над дочерью — были проработаны заранее. Однако развестись мы не успели. Не прошло и года, как Леонора погибла в автокатастрофе.

Еще сильнее, чем трагедия, пережитая Кейном, Дану поразил холодный и сухой тон, каким он рассказывал об этой поре своей жизни.

— И она не хотела забрать ребенка себе?

Кейн горько усмехнулся.

— Первые слова, которые я услышал от нее после рождения Джессики: «Слава Богу, все позади, и об этом кошмаре можно забыть».

Какое счастье, что этот брак был недолговечен! — подумалось Дане. Можно ли представить более ужасную семью: равнодушная эгоистичная мать, шантажирующая отца благополучием ребенка…

— Значит, у Джессики никогда не было матери, — грустно заметила она.

— У нее есть я.

Стальные нотки, прозвучавшие в его голосе, заставили Дану поднять глаза. Взгляд Кейна сверкал холодной решимостью. Он словно давал обещание — клялся, что никогда не бросит дочь в беде, не забудет, не отвернется от нее… как когда-то отвернулся от Даны.

— И потом, у нее есть заботливая и любящая бабушка — моя мать, — продолжал он с угрюмой гордостью в голосе, словно желая напомнить Дане, что мать живет с ним под одной крышей. — Не думай, что моя дочь несчастна. Это не так.

— Не сомневаюсь, что она… очень тебе дорога.

Пробормотав эти слова, Дана поспешно, словно ища спасения, уткнулась в свою чашку. Мысли ее вертелись вокруг одного слова: любовь. Кейн не любил свою жену — но дочь он любит. И этой любви его мать не боится, не пытается ее разрушить — напротив, поощряет и поддерживает…

— Кейн, почему ты не стал врачом? — спросила она вдруг.

— Надоело выполнять все желания матери, — резко ответил он, осушил свою чашку одним глотком и поставил на стол, морщась от горечи кофейной гущи.

Страшась, что он сейчас встанет и покинет ее, Дана поспешила объяснить свой вопрос:

— Видишь ли, все это время я представляла тебя в белом халате. Помнится, ты хотел стать хирургом…

— Извини, что разочаровал тебя, — саркастически ответил он.

Кейн поднялся с места, готовый уйти. Взгляд, полный холодной злости, подсказал Дане, что он очень зол: на нее — за то, что она докучает ему расспросами, и на себя — за то, что пустился в откровения. Это не твое дело, читала она в его глазах, моя жизнь тебя не касается.

Разрываемая чувством вины и страхом потерять его, Дана снова заговорила:

— Ты не разочаровал меня, Кейн. Просто я помню, как твоя мать требовала… чтобы я не стояла у тебя на пути.

По крайней мере, он задумался. Обратил к ней хмурое лицо.

— Дана, ты никогда не стояла у меня на пути.

— Может быть… — Она глубоко вздохнула, отчаянно желая подобрать верные слова — слова, которые не оттолкнут его и не оскорбят. — Может быть, тогда… я все понимала неправильно.

— Значит, мама что-то тебе наговорила. Почему же ты не пошла ко мне, не спросила меня, что я об этом думаю?

Потому что в это время ты лежал в больнице со сломанной челюстью.

Дана тяжело вздохнула. Надежда стремительно покидала ее: она чувствовала, что им не суждено понять друг друга — слишком высока стена горечи и разочарования. Все, что она ни скажет, Кейн истолкует превратно и обернет против нее. И все же она не могла сдаться без боя.

— Я знала, что ты хочешь стать врачом. Мне казалось, что для тебя это очень важно. И вот я думала: в один прекрасный день, когда ты окончишь учебу, получишь работу в какой-нибудь из городских клиник, станешь серьезным ученым доктором… — Дана попыталась улыбнуться, но получилась какая-то гримаса, — я вернусь домой и поздравлю тебя с твоими достижениями.

— И проверишь, осталось ли что-нибудь от нашей любви? — все с той же холодной иронией закончил Кейн.

— Нет, я просто… это просто мечта. Фантазия.

Фантазия. Это слово напомнило ему о встрече на маскараде — и обо всем, что произошло после… Неспешным оценивающим взглядом Кейн окинул Дану от макушки до пят. Она вспыхнула, невольно затрепетав.

— Что же теперь? — негромко спросил он. — Судьба развела нас. Будем по-прежнему идти разными дорогами?

— Неужели нельзя иначе?! — вскочив, с мольбой воскликнула она.

Кейн взял из ее рук чашку кофе, которую Дана машинально вертела в ладонях, и поставил на стол. Затем обвил руки вокруг талии Даны. Глаза его светились чувственными обещаниями.

— Думаю, наша… близость… стоит того, чтобы ее сохранить. Согласна?

— Да, — прошептала Дана, невольно придвигаясь к нему — она больше не могла бороться со своим желанием.

— Так давай забудем о прошлом, — предложил Кейн, покрывая ее лицо страстными поцелуями, — начнем наш путь сначала.

— Наш путь… куда? — Этот возглас вырвался из самой глубины сердца Даны, где тлел костер, не угасающий от ласк и лобзаний. Обвив руками шею Кейна, она прильнула к нему всем телом. — Куда, Кейн? — повторила она, с безумной надеждой ожидая отклика.

Но глаза Кейна не светились нежностью — они пылали нетерпеливым огнем.

— Кто знает? Сейчас я хочу только одного!

Он накрыл ее губы своими, и взрыв страсти заставил Дану забыть обо всех вопросах и сомнениях. Она погрузилась в пучину самозабвенного наслаждения, которого ей отчаянно не хватало все эти унылые годы… Поцелуи и прикосновения Кейна погрузили душу Даны в пламенный хаос, и в этом хаосе не осталось места ни для каких «что?», «как?» и «зачем?».

Лишь раз она обратилась к прошлому — когда Кейн начал целовать ее груди. Ей припомнился маскарад и признание Кейна, что он узнал ее по груди, и странная гордость охватила Дану. Он никого, кроме нее, не любил. Она для него навсегда осталась одной-единственной. Как и он для нее. Но как показать ему, как заставить поверить, Что они созданы друг для друга — теперь и навсегда?

Охваченные жгучей жаждой, они нетерпеливо сорвали друг с друга одежду, рухнули на кровать и слились в жарком объятии, спеша разделить пламя, не знающее сомнений и преград. Как любила она его мужскую силу, как восхищалась крепостью мускулов, мощью и гибкостью нагого тела, жаждущего слияния!

— Дана, ты уже принимаешь таблетки?

— Да.

Кейн не колебался и ни о чем больше не спрашивал. Не надевая защитной брони, он вонзился в нее обнаженным — тело к телу, плоть к плоти, без преград. В голове у Даны что-то взорвалось, цветные искры заплясали перед глазами. Какое счастье! Наконец-то Кейн перестал защищаться от нее, отказался от последнего барьера, их разделявшего! А значит, она поступила правильно. Откровенный разговор причинил боль им обоим — но это была боль исцеления. Он снова начал доверять ей, как доверял когда-то, в дни их ничем не омраченной любви.

Какой восторг испытывала она, ощущая его внутри себя — тяжелого, горячего и до умопомрачения реального! Ритмичные движения вознесли обоих на вершину наслаждения, и, когда его теплый сок оросил ее жаждущее естество, Дана поняла, что такое истинное счастье. Должно быть, то же ощутил и Кейн: он поцеловал ее с нежностью, от которой сердце Даны наполнилось новой надеждой.

А потом он, прижав Дану к себе, лениво гладил ее по спине. Обоими владело одно ощущение: словно после бурного плавания они достигли наконец тихой пристани. Горечь прошлого осталась позади: новая жизнь начиналась с чистого листа. Дана больше не чувствовала разделяющей их стены: ей казалось, что Кейн стал иным — мягким, доступным.

Прижавшись головой к мускулистой груди Кейна, Дана вслушивалась в биение его сердца. Неужели правда, думала она, что судьба покровительствует смельчакам? Все эти годы она не осмеливалась бороться за свою любовь — и, чтобы оправдать свое малодушие, убедила себя, что любовь уже погибла. Она жила мечтами, надеялась на какое-то туманное будущее. Не то теперь: она полна сил и готова сражаться за свое счастье — здесь и сейчас.

— Кейн!

— Ммм?

— Десять дней без тебя — очень долгий срок.

Он вздохнул и запустил руку в ее волосы, взвешивая на ладони густую массу кудрей.

— Дана, не пытайся привязать меня к себе. У меня есть другие обязательства. А близость с тобой для меня в новинку. Мне нужно время.

Дане казалось, что и так слишком много времени потрачено впустую, но она понимала, что не вправе ничего требовать.

— Я чувствую, что могу снова тебя потерять, и мне это не нравится.

Кейн добродушно рассмеялся.

— Будь довольна тем, что есть. Запомни, Дана: я никогда ни от чего не бегу. — Тон его стал серьезным. — Все, с чем сталкивает меня судьба, я встречаю с открытым забралом.

Не то что я! — горько подумала она. Может быть, Глэдис Уильямс не так уж ошибалась, когда называла меня испорченной богачкой, твердила, что я привыкла все получать на блюдечке, что не умею ни зарабатывать, ни платить…

Что ж, больше я не позволю себе спасаться бегством. Я научусь смотреть судьбе в лицо и сражаться за свое счастье.

— Я не стану давать обещаний, — сказал Кейн, ласково гладя ее по волосам. — У тебя свое дело. У меня семья. Пусть все идет как идет, посмотрим, что у нас получится.

И Дана сказала себе, что должна на этом успокоиться.

Пока.