Кейн вывел из гаража машину: ногу он держал на педали, чтобы, выехав на улицу, сразу нажать на газ. Он не хотел терять ни секунды — и так слишком много времени потеряно. Больше двух часов прошло с той минуты, когда Дана в слезах покинула прием у Пембертонов.

Если бы он был свободен — не дал бы ей уйти! Но на руках у него была Джессика — нельзя же бросить девочку одну в чужом доме или, того хуже, сделать свидетельницей бурного объяснения. Нет, как бы ни рвалось его сердце вслед за Даной, в первую очередь следовало позаботиться о дочери.

Кейн вырулил на улицу и с силой вдавил педаль в пол. Сколько времени потрачено даром! Сначала он, как мог, объяснил Джессике, что Дана ей не мать; потом извинялся перед сгорающими от любопытства Пембертонами за свой поспешный уход; потом звонил няне, у которой сегодня выходной, и уговаривал посидеть с Джессикой внеурочно; потом выслушивал вопли и причитания матери, потрясенной известием, что он едет к Дане Андервуд… Впрочем, слушать мать Кейн не стал. Молча вышел из комнаты и поспешил в гараж.

Он мчался на пределе дозволенной скорости, хотя и старался не превышать ее, чтобы избежать столкновений с дорожной полицией. Это означало бы еще одну задержку — а он и так задержался дольше, чем мог себе позволить.

Почему, черт побери, почему он не познакомил Дану с дочерью?! Ведь тысячу раз думал об этом — и всякий раз сочинял какие-то отговорки… Теперь ему нет оправданий. И правды не скроешь: он боялся. Боялся, что Джессика привяжется к Дане, а та обманет ее доверие, как когда-то обманула его самого.

В конце концов, Дана сама сказала, что на первом месте у нее стоит работа. А на втором — так представлялось Кейну — независимость от отца. Ему казалось очевидным, что замужество и воспитание детей в ее планы не входят. Так что легко — чересчур легко! — было убедить себя, что Джессика ей не нужна и не интересна.

Что за дурак! Боже правый, какой он дурак!

Но сегодня… Да, из сегодняшних ее слов только глухой мог не понять, что она с самого начала хотела большего, что главное для нее — не работа и не независимость, а отношения с Кейном.

Прекрасное лицо, искаженное болью… слезы на глазах…

Кейн крепче сжал руль, проклиная свою слепоту. Как мог он успокоиться на том, что Дана предлагала, и не искать большего! Она ждала, терпеливо ждала, пока он предложит… а он молчал.

Пока что судьба была на стороне Кейна — все перекрестки приветствовали его ласковым зеленым светом. Но что, если у дверей Даны его встретит красный свет? И винить в этом будет некого, кроме самого себя.

Гордость… да, и она сыграла свою роль. Оскорбления, нанесенные отцом Даны, были слишком свежи в памяти: поддавшись обиде, Кейн перенес свое предубеждение против Генри Андервуда на саму Дану. Воображал, что она не хочет связывать с ним жизнь, потому что он, мол, для нее недостаточно хорош… О, как он ошибался!

Только сегодня он понял, насколько превратно и несправедливо судил о ней все это время.

Если быть честным с самим собой — есть еще одна причина, по которой он откладывал знакомство Даны с Джессикой. Тоже связанная с гордостью, а точнее — с дурацким мужским самолюбием. Сходство его дочери с Даной было слишком очевидным, оно не могло не броситься в глаза — и Дана мгновенно сообразила бы, что в матери ребенка Кейна привлекло сходство с ней самой. А Кейн не хотел раскрывать, до какой степени был одержим ею.

Черт бы побрал эту гордость!

Теперь он понимал: та же гордость заставила Дану отрицать свое стремление иметь семью и детей. Ведь тогда, у него в кабинете, она не могла знать, во что выльется их неожиданная встреча! Между ними шел деловой разговор.

Но сегодня за столом, когда она подняла на него полные слез глаза, в ее взгляде не было гордости. Только боль. Боль оттого, что ей не дано было стать матерью его ребенка. Что он не дождался ее…

Прочел ли он это молчаливое обвинение в ее глазах — или его подсказало чувство вины? Все, что Кейн знал, — что Дана жестоко страдает и он тому виной. Не Джессика. Она-то ни в чем не виновата. Это он оттолкнул от себя единственную женщину, которую любил. И теперь должен снова завоевать ее доверие.

Захлопнув дверцу машины, Кейн вбежал в подъезд и помчался вверх по лестнице. В голове билась одна мысль: только бы не опоздать!

Он нажал на кнопку звонка и замер перед дверью, нетерпеливо покачиваясь на каблуках. Но дверь не открывалась. Что такое? Может быть, она поехала куда-то еще?

Подойдя к окну на лестничной площадке, Кейн убедился, что мини-автобус Даны стоит на стоянке. У него отлегло от сердца. Она дома — но, может быть, так расстроена, что не хочет никому открывать.

Встревоженный этой мыслью, Кейн вернулся к двери и снова позвонил, надеясь, что настойчивость сделает свое дело. Ничуть не бывало! Из-за двери не доносилось ни звука: можно было подумать, что в квартире никого нет.

Возможно, сломался звонок? Кейн постучал в дверь кулаком. Никакого ответа.

— Дана! — закричал он, всерьез обеспокоенный ее молчанием. В голову лезли самые дикие мысли.

Однако через несколько секунд Кейн сообразил, что Дана не станет открывать дверь незнакомцу — а его она не ждет, ведь он никогда еще не приезжал к ней в такой ранний час!

— Дана, это я, Кейн! — заорал он.

Тишина.

— Открой или я вышибу эту чертову дверь!

Угроза возымела действие: за дверью послышались шаги, затем — звяканье металла. Дверь приоткрылась — совсем чуть-чуть, на длину предохранительной цепочки. Инстинкт мужчины и завоевателя заставил Кейна поставить в щель ногу — словно для того, чтобы удержать за собой захваченную территорию.

— Что тебе нужно?

Холодные слова, безжизненный ровный голос. Дана не выглянула наружу, она пряталась за дверью, ожидая ответа. Не хочет меня видеть! — с болью и ужасом понял Кейн.

Он глубоко вздохнул, стараясь овладеть собой. Воспоминание о ее слезах рвало сердце в клочья.

— Дана, нам нужно поговорить. Впусти меня.

Кейн осознавал, что ведет сражение — сражение за свое счастье. Все чувства его были обострены до предела: только поэтому ему удалось расслышать за дверью неуловимую тень вздоха.

— Я не хочу с тобой разговаривать, Кейн. И не хочу тебя видеть. Ты впустую потратил время и бензин.

Он не собирался смиряться с поражением — но не мог и навязывать Дане свое общество силой. Значит, оставалось убеждать и уговаривать. Однако Кейн не знал, что сказать: слова не шли на ум.

— Дана, неужели все это было впустую?

Снова молчание — молчание, от которого останавливается сердце.

Глупый, дурацкий вопрос! — мысленно обругал себя Кейн. Что «все это»? Между нами не было ничего, кроме секса. Я сам так захотел.

— Не хочешь говорить — не нужно, — продолжил он мягко, надеясь ее успокоить. — Но, может быть, ты выслушаешь меня? Пожалуйста! Я знаю, что очень виноват перед тобой, Дана, но теперь хочу все исправить!

— Что исправить, Кейн? — устало спросила она. — Твоей тайной любовницей я больше не буду.

Тайной любовницей? Кейн поморщился от этих слов, но не мог не признать, что по существу Дана права. Разве он обращался с ней иначе?

— Можешь говорить, но я не передумаю. — В голосе Даны послышались ноты горького сарказма. — А если надеешься, что затащишь меня в постель и этим чего-то добьешься…

— Нет! — воскликнул Кейн. Ее уверенность, что даже сейчас ему нужен только секс, болезненным эхом отозвалась в его душе. — Я просто хочу объяснить тебе… все… и про Джессику… и про мать… Дана, мне очень жаль, что я заставил тебя страдать. Но, уверяю, ты все неверно поняла… я объясню…

— Неверно? — откликнулась она. Кейн не смог определить, что дрожало в голосе Даны — недоверие, злость, страх?

— Я очень ошибался в тебе и вел себя отвратительно, — продолжал он. — Но теперь хочу загладить свою вину. Впусти меня, Дана!

Снова напряженное молчание.

— Хорошо, Кейн, — ответила она наконец сухо и враждебно. — Но мы только поговорим — больше ничего!

— Конечно! — с облегчением согласился он и убрал ногу из щели.

Дверь захлопнулась. Послышалось звяканье, затем — щелчок замка. Не сразу Кейн понял, что должен толкнуть дверь сам. На этот раз его не приглашают — просто позволяют войти. Когда он вошел, Дана уже сидела в дальнем от двери конце комнаты, гордо выпрямив спину.

Несколько мгновений Кейн молча смотрел на нее. Она сидела на кровати — той самой, на которой они испытали столько наслаждений. На Дане, как и на нем, была та же одежда, в которой она была у Пембертонов, — занятые своими переживаниями, оба и не подумали переодеться. Скрестив руки на груди, Дана подняла голову и обожгла его непримиримым взглядом.

Да, последним дурнем он будет, если попробует сейчас «затащить ее в постель»!

Разумеется, этого Кейн делать не собирался. Он вообще не трогался с места. Сейчас между ним и Даной — минное поле, изобилующее опасными ловушками, и любой неверный шаг погубит все его надежды. Кейн знал, что ему остается одно: говорить правду.

— Дана, я никогда не считал тебя своей «тайной любовницей». Для меня это было совсем по-другому: у меня появился уголок счастья, защищенный от чужаков, от любого непрошеного вторжения… Только ты и я.

Губы ее изогнулись в холодной усмешке.

— Потаенное любовное гнездышко.

— Ну… да.

— Для удовлетворения мужских потребностей, — язвительно продолжала она. — Да, это удобнее, чем ходить к проститутке — ведь я не требую платы!

— Если ты проститутка, то и я жиголо! — возразил Кейн, до глубины души уязвленный ее резкостью.

Дана плотно сжала губы и прикрыла глаза. По еле заметному покачиванию головы Кейн понял, как отвратительно ей его непонимание, и мгновенно осознал свою ошибку. Не для того он сюда пришел, чтобы ссориться. Его задача — исправить содеянное, а не прибавлять к старым грехам новые.

— Прости. Я думал, что такие отношения удовлетворяют нас обоих.

Она молчала и не поднимала глаз — но щеки пылали алыми пятнами. Кейн почувствовал, как неприятно ей вспоминать об этом чисто плотском удовлетворении, и поспешно перевел разговор на более важную тему.

— Ты очень понравилась Джессике.

Она снова горько усмехнулась.

— Да, ладить с детьми я умею. На этом и основан мой бизнес.

Опять она о бизнесе!

Нет, он не выйдет из себя, не позволит гневу сбить его с пути.

— А тебе Джессика понравилась? — спросил Кейн мягко, боясь еще сильнее ее расстроить, но до боли желая знать, сможет ли она наладить отношения с его дочерью.

Дана закусила губу. Глаза совсем скрылись за пушистыми ресницами. Кейн догадался, что она готова разрыдаться, и мысленно выругал себя за бестактность.

— Я понимаю, какое это было для тебя потрясение. — Он грустно вздохнул. — Если бы я знал, что ты будешь на приеме, постарался бы подготовить тебя к этому… сходству. И тебя, и Джессику. Она знала бы, что ты ей не мать.

Дана молчала, не поднимая глаз, судорожно сжав руки.

Что же делать? Что сказать, чтобы облегчить ее боль? — терзался Кейн. Остается одно — правда, какой бы горькой она ни была.

— Дана, я очень сожалею, что ты — не мать Джессики. Я ведь рассказывал тебе, как это случилось. Мы были на вечеринке, я напился… а Леонора казалась такой похожей на тебя… Какой-то морок, наваждение… Когда я понял, что произошло, было слишком поздно. Сделанного не воротишь. Но знай, Дана, не было дня, когда бы, глядя на Джессику, я не вспоминал о тебе.

Она подняла омытые слезами глаза.

— Это правда, Кейн? Ты говоришь правду?

Ее мучения заставили его забыть об остатках гордости.

— Да. Не было дня, когда я не думал бы о тебе.

— Но зачем тогда?!. — Этот сдавленный вскрик не оставлял сомнений в том, как невыносимо страдает Дана. — Зачем ты прятал ее от меня?

Кейн глубоко вздохнул, борясь с желанием сесть рядом и заключить Дану в объятия. Нет, этого делать нельзя — она не доверяет ему и поймет этот жест превратно. Сейчас он должен утешить ее словами. Но как это сделать, если ураган чувств, сотрясающий его душу, не поддается ни определению, ни описанию?

— По многим причинам, — ответил он, упрямо стараясь облечь свои чувства в слова. — Я не понимал, чего ты хочешь. Боялся, что прошлое повторится… — Он умолк и потряс головой, чувствуя, как жалко звучат эти объяснения. — Дана, теперь все это уже неважно.

Она вздохнула и подняла на него устало-безнадежный взгляд.

— А что важно, Кейн?

На этот вопрос он знал ответ. Знал с той секунды, когда увидел, как Дана, справившись с потрясением, ответила улыбкой на улыбку Джессики.

— Наше будущее. Мы должны быть вместе.

— Но ты даже не рассказывал обо мне матери… — недоверчиво протянула Дана.

— Уже рассказал. Она знает, что я сейчас с тобой. И понимает, что ты для меня очень важна… может быть, важнее всего на свете.

Лицо ее чуть просветлело.

— Ты ей рассказал?

— Да.

— И что она?..

— Не все ли равно. Что бы она ни говорила, для нас это ничего не изменит. — Кейн помолчал, нахмурившись. Раньше ему и в голову не приходило, что Дану так сильно задевает неприязнь Глэдис. — Дана, я никогда не обращал внимания на предрассудки матери. Ни тогда, ни теперь.

Она изумленно покачала головой. Кейн понял, что и ее все это время глодали тяжкие воспоминания. Воспоминания, которые нельзя стереть никакими словами — только делом.

— Не хочешь пообедать с нами в следующее воскресенье? — спросил он вдруг.

— Пообедать? Ты хочешь сказать… с Джессикой и с твоей матерью?

— Ну да. Если, конечно, у тебя нет… других планов.

Она, казалось, колебалась.

— Мама живет со мной в одном доме, но квартира у нее отдельная. Она не станет возражать, если ты…

— Нет-нет. Я хочу с ней встретиться, — решительно заявила Дана.

Кейн чувствовал, что это решение далось ей нелегко. Очевидно, Дана действительно хочет спасти их отношения, если ради этого согласна на встречу с давней врагиней! Можно считать, эту битву он выиграл. Однако до победы в войне еще далеко.

— Так ты придешь? — уточнил он.

— Не расстрою ли я Джессику? — озабоченно спросила Дана. — Мне показалось, она обеспокоилась, когда…

— Нет-нет. Она поняла, что ошиблась, но говорит, что ты все равно красивая и добрая, как настоящая мама.

Глаза Даны снова заволокли слезы.

— Кейн, она прелестна! И видно, что ты очень хорошо о ней заботишься, — торопливо и смущенно добавила она.

— Дана, она будет только рада тебя видеть. А для тебя это будет… не слишком тяжело?

Грустно улыбнувшись, Дана покачала головой.

— В жизни всякое случается. Иногда приходится мириться с тем, чего не можешь изменить, верно?

— Сегодня ты удивительно владела собой. Спасибо тебе.

Она молчала, глядя на Кейна так, словно не верила этому неожиданному повороту в их отношениях. В эту минуту Кейн с особой силой ощутил, как легко убить в Дане хрупкую надежду на лучшее.

Но все же она надеялась.

И это — его заслуга.

Его снова охватило желание — яростное желание схватить ее, опрокинуть на постель и любить, пока она не поверит, что ничто и никогда больше не сможет их разделить. Но время, когда оба они использовали секс как аргумент в споре, осталось позади. И самое лучшее, что он может сделать, — увести ее подальше от искусительной кровати.

— Дана, что, если нам прогуляться? — предложил Кейн. — Вечер сегодня прекрасный, на набережной много кафе и ресторанчиков: если проголодаемся, сможем перекусить.

На ее лице отразилось изумление.

— Как, ты… готов гулять по улице, сидеть в ресторане… со мной?

Кейн скрипнул зубами. Дана и вправду уверена, что он ее за человека не считает! Как же слеп он был в своем эгоистичном желании сохранить их связь в тайне! Что он наделал!

— А разве ты не проголодалась? Кажется, у Пембертонов ты и не притронулась к угощению!

— Да, но я… — Дана вскочила, приглаживая руками растрепанные волосы. — Мне нужно привести себя в порядок.

— Пожалуйста. Буду счастлив тебя подождать.

Поколебавшись, она взглянула ему в лицо.

— С удовольствием погуляю с тобой. Спасибо за приглашение.

Кейн радостно улыбнулся и получил робкую улыбку в ответ. Дана упорхнула в ванную — а он, оставшись один, испустил вздох облегчения. До конца борьбы еще далеко, многие раны остались незалеченными — но, по крайней мере, он сумел переломить ситуацию к лучшему.

Кейн перевел взгляд на кровать. Хватит! — приказал он себе. Никакого секса — пока Дана не поймет, что может мне доверять.

Раньше, приходя к Дане, Кейн избегал задерживаться на лестнице. Теперь же распахнул дверь и вышел на лестничную площадку, не заботясь о том, что его могут увидеть соседи. Он больше не прячется. Сегодня он поведет Дану, куда она захочет, купит все, что ей понравится, расскажет все, о чем она захочет узнать. Она это заслужила.

Дана вышла к нему через несколько минут: розовый блеск на губах, блестящее капельками воды лицо, и глаза блестящие — но не от слез, в них светилась надежда.

Она заперла дверь, убрала ключи в сумочку и повернулась к Кейну. На лице ее ясно читалось: она знает, что идет на риск, но не видит другого выхода.

Кейн протянул ей руку. Дана посмотрела на нее удивленно, затем медленно, нерешительно протянула свою.

Так, взявшись за руки, они вышли на улицу.