Наклонившись к детской кроватке, Кейн нежно поцеловал дочку в лобик и прошептал:

— Спокойной ночи, моя маленькая.

В огромных карих глазах ребенка сверкнул упрек.

— Папа, я не маленькая! Мне уже три годика!

— Действительно. — Он улыбнулся. — Прости, все время забываю, что ты уже большая. Спокойной ночи, Джессика.

Малышка повернулась на бок, сунула кулачок под щеку и закрыла глаза.

— Спокойной ночи, папочка, — сонно пробормотала она.

Кейн погладил дочь по тугим черным кудряшкам, странно и некстати напомнившим ему кудри Даны. Нет, в Джессике нет ничего от Даны. Она принадлежит только ему. Его дочурка, радость его жизни. Он прошел через ад, чтобы сохранить ее, и никакие силы их не разлучат.

— Сладких тебе снов, — прошептал он, окидывая взглядом детскую: яркие картинки на стенах, ночник, плюшевый мишка у изголовья, стопка детских книжек на тумбочке.

Для него Джессика навсегда останется «маленькой». Невинным, беззащитным созданием, которое он должен беречь и охранять. Кейн подошел к дверям и перед тем, как выключить свет, оглянулся на дочь в последний раз.

В этот миг его поразила неожиданная мысль: быть может, и Генри Андервудом владело такое же необоримое желание защитить «свою маленькую дочку»? Может быть, в Кейне он видел захватчика, готового похитить дочь, украсть ее невинность, разлучить с отцом?

Кейну вспомнился тот ужасный день, когда Генри застал их с Даной в постели. Он помнил все: сверкающие злобой глаза старика, его грязную брань, удар кулака, хруст собственной сломанной челюсти, отчаянный крик Даны…

Нет, никогда он не подвергнет свою Джессику такому испытанию! Они с дочерью будут доверять друг другу. Он не станет унижать ни ее, ни тех, кто ей дорог. Джессике не суждено узнать материнскую ласку — но Кейн сделает все, чтобы заменить ей мать. Он всегда будет рядом, готовый прийти на помощь, но не будет строить ее жизнь по своей указке. А когда Джессика расправит крылья, не станет насильно удерживать ее в гнезде.

Непомерная родительская забота слишком часто отравляет жизнь детям. И не одни отцы повинны в этом грехе, мрачно думал Кейн, поднимаясь в свою спальню, чтобы захватить пиджак перед тем, как идти в соседнюю квартиру к матери. В воспитании сына Глэдис Уильямс обходилась без рукоприкладства, но слова ее ранили куда больнее ударов.

«Вспомни, сколько я для тебя сделала!» — вновь и вновь повторяла она. И это действовало. Скрипя зубами и сожалея о том, что родился на свет, Кейн все же поддавался этому эмоциональному шантажу и делал не то, к чему стремился сам, а то, чего хотела мать. Став взрослым, он научился противостоять матери, однако затяжная война нанесла непоправимый ущерб их отношениям. Кейн любил мать, но не доверял ей — и боялся, что этого уже не исправить.

Глэдис, уже в халате и в ночной рубашке, сидела перед телевизором в кресле на колесиках. Рядом, прислоненные к дивану, стояли ее костыли. Кейн жалел мать, но не чувствовал себя виноватым из-за ее болезни — и это сильно раздражало Глэдис. Она была из тех людей, которым нравится возбуждать в окружающих ощущение вины.

— Мама! — негромко позвал Кейн от порога. — Я ухожу.

— За ужином ты мне ничего не сказал. — Глэдис нахмурилась.

— Не хотел при Джессике. Не могла бы ты заглянуть к ней, прежде чем ляжешь спать, и оставить дверь открытой на случай, если она проснется и ей что-нибудь понадобится?

В вопросе присмотра за Джессикой на Глэдис можно было положиться: она была любящей и надежной бабушкой. Но Кейн старался пореже обращаться к матери с просьбами. Впрочем, если сегодня все пройдет гладко, возможно, подобные просьбы участятся.

— И когда вернешься? — недовольно поинтересовалась Глэдис, раздосадованная скрытностью сына. Обычно Кейн рассказывал о своих планах куда больше.

Он пожал плечами.

— Думаю, через несколько часов.

— А куда ты идешь?

— Мама, это мое дело, — спокойно, но твердо ответил Кейн.

— Хорошо, дорогой, — натянуто улыбнувшись, отступила мать. — Желаю приятно провести вечер.

Он кивнул.

— Спасибо. Спокойной ночи.

— И тебе, дорогой.

Ну для меня-то эта ночь спокойной не будет! — думал Кейн, ощупывая в кармане брюк пакетик с презервативами, купленный сегодня по дороге домой. Какая жалость, что сегодня утром в кабинете у него не было чем защитить себя! И он, и Дана сгорали от страсти, искушение забыть о защите было почти невыносимым… но Кейн знал: ничто не стоит риска нежеланной беременности. Это он уже проходил, и второй раз такого ада не вынесет.

А Дана явно не намерена в ближайшем будущем обзаводиться детьми. Сейчас ее интересует только успех в бизнесе. Неплохая задумка это «Детское такси»: может быть, использовать его для утренних поездок Джессики в садик? Правда, сейчас ее возит на занятия няня; но почему бы не поддержать Дану в новом деле? Ее стремление к независимости от отца заслуживает уважения.

Теперь-то Генри Андервуд не назвал бы меня голодранцем, думал Кейн, вертя на пальце связку ключей от двух машин — «форда», в котором няня возила Джессику и его мать, и «кадиллака», который водил он сам. Конечно, он еще далеко не так богат, как отец Даны, однако зарабатывает достаточно, чтобы обеспечить себе и своим близким удобную и привольную жизнь.

Например, большой дом с обширным земельным участком в престижном пригороде. Отдельная квартира для матери, снабженная всеми удобствами, призванными облегчить жизнь инвалиду. Няня, домоправительница, садовник. Оглядываясь назад и вспоминая, кем он был и кем стал, Кейн ощущал гордость за свои успехи.

От его дома до квартиры Даны путь был недалек. По дороге Кейн остановился и купил бутылку дорогого шампанского, чтобы отпраздновать вступление Даны в мир бизнеса. Быть может, подумалось ему, этот галантный жест хоть немного смягчит грубую откровенность наших нынешних отношений.

Не все можно купить за деньги. Любовь — дикую, беззаконную страсть, какую когда-то испытали они с Даной, — не вернешь ни за какие сокровища мира.

Что ж, придется довольствоваться тем, что есть.

В ожидании Кейна Дана перебрала несколько нарядов и все их отвергла: одни казались ей слишком будничными, другие — слишком официальными, третьи — чересчур нескромными. Ее снедало тщеславное желание выглядеть как можно лучше; однако в глубине души Дана понимала, что Кейна не интересует, как она одета, он предпочел бы видеть ее вообще без одежды. Но появиться перед ним голой — это уж слишком!

И, как знать, чего ждет от нее Кейн? Что ему нужно — один только секс или, может быть, он надеется на что-то более глубокое?

Какой сигнал ему подать?

В конце концов Дана снова натянула вишневую водолазку, в которой была утром. Прямо на голое тело. Не стоит, решила она, надевать бюстгальтер, который потом будет трудно снять. Она согласилась на свидание, как сказал сегодня Кейн, по своей воле, и отступать не собирается!

Та же одежда, в которой она была утром, не даст Кейну никаких нежелательных намеков. Быть может, напротив, подбодрит — ведь она означает, что чувства и желания Даны остались прежними. Однако черный костюм для этого случая выглядел чересчур официальным, а снимать чулки ненамного проще, чем бюстгальтер: поэтому Дана надела с водолазкой черные слаксы. В таком наряде она выглядела по-домашнему и… доступно.

Дана подумывала о вине или о пиве, но решила не покупать ни того, ни другого — ведь Кейну еще вести машину домой. И потом, она не так богата, чтобы тратиться на дорогие вина. Обойдется кофе. На случай, если им захочется есть, Дана купила пиццу. Если не съедят сегодня, будет чем позавтракать завтра, так что пицца не пропадет.

Равнодушно тикали, отсчитывая время, часы, а Дана все сильнее нервничала. Она прибрала свою скромную квартирку, сменила белье, повесила в ванной свежие полотенца. Никогда еще ей не случалось столь тщательно готовиться к свиданию с мужчиной — даже с Кейном, когда они любили друг друга. И в этом было что-то неправильное… не слишком неправильное — ведь она ждет Кейна… Но все равно что-то не то.

Скорее бы он пришел! Как только он появится, неловкость исчезнет и оба смогут вести себя естественно. Жаль, что приходится так долго ждать… Дана несколько раз глубоко вздохнула, чтобы сбросить напряжение, присела на табурет и задумалась о том, почему Кейн не мог прийти раньше.

Может быть, он до сих пор живет с матерью?

От этой мысли Дана вздрогнула. Глэдис Уильямс в свое время попортила ей немало крови. Ее язвительные замечания задевали девушку даже сильнее, чем брань отца. Глэдис не скрывала, что видит в Дане испорченную богатую дрянь, думающую только о собственных удовольствиях. И тяжелее всего Дане было оттого, что она понимала: в этом оскорбительном мнении есть доля правды.

Но теперь все изменилось. Судьба сыграла с Даной и Кейном злую шутку, поменяв их местами. Хотя она еще может вернуться к отцу и… Нет, не может. Она слишком далеко зашла. Возвращения к прошлому не будет — ни с отцом, ни с Кейном. Ей остался один путь — вперед.

Звонок в дверь.

Сердце Даны сильно забилось.

Это он!

Дрожа от возбужденного предвкушения встречи, она спрыгнула с табурета и готова была уже бежать, чтобы распахнуть дверь и, как когда-то, с радостным возгласом кинуться Кейну на шею… но вовремя сообразила, что это делать не стоит. Прошлое ушло безвозвратно. Теперь она должна быть осторожной и не спешить. Ни в чем.

И все же, когда дверь открылась, от одного взгляда на Кейна у нее перехватило дух. Удачливый бизнесмен, которого она видела утром, сменился загадочным и опасным любовником. Кейн снова был во всем черном, как пират на маскараде, и мрачноватый костюм придавал его ауре непобедимую силу и сексуальность. Но тогда, на балу, Дана не видела его лица…

Кейн окинул ее взглядом с головы до ног — в глазах его светилось неприкрытое желание.

— Можно войти? — спросил он таким тоном, что в невинном вопросе Дане почудилось нечто более интимное, чем просьба о позволении войти в квартиру.

Мужской магнетизм Кейна, без труда пробивающий любую защиту, не мог не подействовать на нее: сердце Даны отчаянно колотилось и все внутри, казалось, превратилось в студень. Однако усилием воли она заставила себя отступить на шаг и кивнуть. Кейн вошел, она заперла за ним дверь и долго возилась с цепочкой, пока непослушным пальцам не удалось наконец поставить ее на место. Зачем закрывать на цепочку, Дана и сама не понимала — ведь опасность грозила ей не снаружи, а изнутри.

Обернувшись, она с облегчением увидела, что Кейн улыбается.

— Я принес шампанское, — сказал он, протягивая ей бутылку. — Хочу отпраздновать твое вступление в новую жизнь.

В новую жизнь… Неужели с ним?

— Вести собственный бизнес — дело нелегкое, — продолжал он, едва ли догадываясь, что разрушает надежды Даны, — но ничто не может сравниться с радостью от достигнутого успеха.

— Верно, — ответила она, улыбнувшись в ответ задумчиво и немного грустно. Дана опустила глаза на этикетку — «Вдова Клико», одна из лучших марок французского шампанского. — Спасибо, Кейн. Боюсь, у меня нет бокалов, достойных такого напитка…

— Неважно.

Он окинул взором скромную квартирку — гостиная, прихожая, отгороженная стойкой кухня, все совмещено в одной комнате, — и Дана с особой остротой почувствовала, как непохоже ее нынешнее жилье на роскошные апартаменты, в которых она жила с отцом. Кейн, несомненно, подумал о том же, но не сказал ни слова — просто прошел в крохотную кухоньку и поставил шампанское на стол.

Это вывело Дану из замешательства.

— Пара бокалов у меня найдется. Если ты возьмешь на себя труд открыть…

Улыбнувшись Кейну, она поспешила к буфету, где хранилась посуда. Верхнюю полку, предназначенную для стекла, занимали в основном толстостенные стаканы, подходящие для сока или газировки, но никак не для первоклассного шампанского. Что делать — пить вино Дане приходилось нечасто. Пара дешевых стеклянных бокальчиков, спрятанных в заднем ряду, запылились и нуждались в мытье. Дана быстро сполоснула их в раковине, вытерла досуха, поставила на стол — и только тут заметила, что Кейн и не брался за бутылку.

Он не отрываясь смотрел на Дану — на ее высокую полную грудь, на гибкую талию, на женственные бедра… От этого откровенного взгляда у нее закружилась голова и соски под водолазкой бесстыдно затвердели. Наконец Кейн снова взглянул ей в лицо, и на губах его заиграла легкая ироническая улыбка.

— Нет, Дана, тебя выдали не волосы.

Сначала она не поняла, но уже в следующее мгновение вспомнила, как спрашивала утром, что в ней напомнило Кейну о Кармен.

— Хотя твои волосы трудно не заметить, — продолжал он. Ирония в его голосе звучала все отчетливее. — Не многие женщины могут похвастаться таким богатством.

Дана напряглась. «Не многие женщины»? Сколько их было? Его влекло к ним? Быть может, он вел себя с ними так же, как с ней на балу? Значит, она для него — лишь одна из многих?

— Но, должен признать, они напомнили мне о тебе. — Сделав шаг к ней, Кейн запустил руку в шелковистые кудри, обрамляющие лицо, заправил за ухо выбившуюся прядь — а огненный взгляд его ни на секунду не отрывался от глаз Даны. — Да и можно ли забыть свою первую любовь?

Эти слова бальзамом пролились на ее душевную рану. Значит, она для него — не одна из толпы!

— Скажи, пират напомнил тебе обо мне? — прошептал Кейн, склоняя к ней голову.

— Да! — ответила она тоже шепотом, не в силах говорить громче. — Глядя на него, я видела тебя!

Он коснулся губами мочки ее уха, и по телу Даны прошел электрический разряд наслаждения.

— А от тебя и сейчас пахнет духами Кармен.

— О-о! — выдохнула она, вспомнив о том, как и сама узнала в Кейне пирата по запаху одеколона.

Как странно — неужели можно узнать человека по одному лишь запаху? Но голос Кейна, вновь зазвучавший над ухом, заставил ее позабыть о пустых размышлениях.

— Сегодня утром я ощутил этот запах и вспомнил… — Руки его скользнули по плечам Даны и накрыли мягкие холмики грудей, увенчанные напрягшимися бутонами сосков. — Мне вспомнились груди Кармен — и на вид, и на ощупь они были точь-в-точь как твои… и все остальное… но тогда я не обратил внимания на это сходство. Мало ли на свете похожих людей! Я и вообразить не мог, что встречу на маскараде тебя. Мне казалось, что ты сейчас далеко-далеко отсюда.

И в пространстве, и во времени, мысленно закончила Дана. Тогда, на балу, она сама чувствовала то же самое и так же думала: нет, это не может быть Кейн! Однако это был он — и тогда, и сейчас. Руки его скользнули под мягкую ткань водолазки, и Дана содрогнулась от необоримого желания ощутить реальность его страсти, снова познать его — не фантазию, а мужчину из плоти и крови…

Кейн, Кейн, Кейн! — сердце ее, пустившись в бешеный пляс, выстукивало его имя. Не в силах дождаться, пока он разденет ее, Дана сама стянула водолазку и предстала перед ним полунагой, не боясь и не стыдясь своей наготы. Она жаждала ощутить тепло его рук, почувствовать то же, что чувствовала в его объятиях много лет назад. Забывшись, она взглянула Кейну в лицо, ожидая увидеть в его глазах любовь, — но он пожирал взглядом то, что ему открылось.

— Вот что тебя выдало, Дана, — прошептал Кейн, медленными, легкими прикосновениями обводя темные кружки сосков. — Когда я узнал, что ты вернулась в Сиэтл… и почувствовал запах твоих духов…

Глубоко вздохнув, он поднял глаза — в них горели страсть и вызов. Дана смело встретила его взгляд. Взоры их скрестились: воспоминания давних дней вихрем закружились в мозгу. Кейн сорвал с себя кожаный пиджак и швырнул его на пол, за пиджаком последовала и черная рубашка.

Дана не в силах была ни заговорить, ни пошевелиться. Что толку отрицать — она хотела увидеть его нагую грудь, прикоснуться к ней, положить на нее ладони. И теперь, когда глазам ее предстало это чудное зрелище — широкая грудь, тугие мускулы, блеск чистой загорелой кожи, кудрявая темная поросль, подчеркивающая мужское начало в Кейне, — Дана не могла сдержать восторга. Он прекрасен, как бог, думала она, он само совершенство, я должна — просто должна! — до него дотронуться!

Не помня себя от восторга, она протянула к нему ладони. Но Кейн не собирался уступать инициативу: он перехватил руки Даны, положил на свои плечи, а сам обхватил ее за талию и, словно в танце, привлек к себе. Напряженные соски ее коснулись его обнаженной кожи. Несколько мгновений Кейн стоял неподвижно, слегка покачивая Дану из стороны в сторону, чтобы усилить утонченное наслаждение близости, затем прижал ее податливое тело к своему — твердому и мускулистому. Объятия их становились все крепче, жар двух стремящихся друг к другу тел — все жарче. Дана закрыла глаза, наслаждаясь удивительными ощущениями: ей казалось, что она растворяется в Кейне, тонет в нем — и не было на свете ничего прекраснее этого.

Кейн не хотел спешить. Он рассчитывал любить Дану медленно, наслаждаясь каждым неповторимым оттенком ее женственности, осуществляя одну за другой все фантазии, которыми тешил себя долгие годы, не спеша возмещать многолетние страдания одиночества и неудовлетворенности…

Но неторопливого наслаждения любовью не получилось. Не успел Кейн оглянуться, как уже бросил Дану на кровать, сорвал с нее оставшуюся одежду… Хорошо хоть не забыл о защите!

Она лежала перед ним, соблазнительно раскинув ноги, — чувственно-бесстыдная в своей самозабвенной страсти, жаждущая, ждущая. Дана жадно, словно хотела поглотить его, скользила по его обнаженной фигуре взглядом, в котором читалась мольба: «Возьми меня, возьми скорее, я твоя!»

И Кейн овладел ею — овладел страстно и яростно, и с каждым мощным толчком в мозгу его ударами колокола отдавалось ее имя: Дана, Дана, Дана! Она обхватывала его все теснее, и жар ее лона, окружив его горячим кольцом, призывал поскорее излиться в самую глубину ее существа.

Он излился — и раз, и другой, и третий. Но этого было недостаточно. Кейн хотел большего, гораздо большего… его многолетний голод требовал насыщения, требовал слиться с этой прекрасной женщиной и познать ее до конца, во всем многообразии ее чувственности; ощутить каждую линию, каждый изгиб ее тела, ее вкус, ее запах, сладость ее уст, жар ее сокровенного естества; узнать ее во всех позах и положениях, какие только придут на ум ему или ей.

Кейн не знал, сколько презервативов израсходовал, — помнил только, что доставал один пакетик за другим и всякий раз радовался, что запас еще велик. Он не ощущал ни усталости, ни пресыщения: нетерпеливая жажда Даны, ее поцелуи и ласки действовали на него сильнее любого возбуждающего средства. Страшно было подумать, что рано или поздно этот чудный вечер подойдет к концу. Однако даже в самозабвении страсти Кейн осознавал, что не сможет остаться с Даной — ни навсегда, ни даже до утра. У него есть обязанности, забыть о которых не позволит даже самая безумная страсть.

Наконец он поцеловал ее в последний раз и, неохотно оторвавшись от ее губ, прошептал:

— Дана, мне пора идти.

Кейн поднялся и принялся разыскивать свою одежду, стараясь не смотреть в сторону Даны, чтобы не поддаться искушению остаться.

— А сколько времени? — растерянно спросила она, потрясенная внезапным переходом от мечты к реальности.

— Полночь.

— Но мы… мы и пары слов не сказали друг другу!

— По-моему, мы прекрасно пообщались, — широко улыбнувшись, возразил Кейн.

Сунув ноги в кожаные туфли, он вышел в кухню, где остались пиджак и рубашка. Кейн надевал пиджак, когда Дана снова заговорила:

— Скажи, Кейн… это все, чего ты от меня хочешь?

Он нахмурился, неприятно пораженный как самим вопросом, так и холодностью ее тона. Кейн вернулся в комнату, чтобы взглянуть Дане в лицо. Она лежала на боку, подперев голову рукой; глаза полускрыты длинными ресницами, на лице непроницаемое выражение. Чувственная любовница уступила место бесстрастной незнакомке.

— Нет, конечно нет, — ответил он, не в силах отвести глаз от великолепного изгиба ее талии и бедра. — Я позвоню тебе… мы еще встретимся. Если, конечно, ты хочешь от меня чего-то еще, — с вызовом добавил Кейн.

Он не сомневался, что Дана по-прежнему желает его — и она немедленно подтвердила его уверенность.

— Иного ответа я не желала.

— Отлично! — Он улыбнулся. — Тогда — до новой встречи.

Но Дана не улыбнулась в ответ.

— Только помни, что я тоже человек.

Что за странные нотки прозвучали в ее голосе — неужели уязвимость? Чего же она от него хочет?

— Дана, я помню об этом! — заверил Кейн. Разумеется, помнит и уважает в ней личность — достаточно подумать о том, с каким упорством она защищает свою независимость от деспотичного отца!

— Тогда и веди себя со мной, как с человеком! — внезапно взорвалась Дана — щеки окрасились гневным румянцем, глаза полыхнули яростью. — А не как с куклой: взял, поиграл и бросил! Если не можешь остаться — хотя бы объясни почему!

Ее неожиданный гнев вызвал у Кейна ответную реакцию. А сама-то она как с ним обращалась? Сбежала, исчезла на десять лет! Когда он в ней нуждался, ее не было рядом! А теперь — слишком поздно. Он не обязан ничего ей рассказывать.

Но гнев тут же уступил место трезвому размышлению. Если он намерен встречаться с Даной и дальше, то рано или поздно должен будет рассказать ей о своих семейных обстоятельствах. А Кейн не сомневался, что захочет с ней увидеться еще не раз и не два.

— Дана, у меня есть обязательства перед родными. Мама не засыпает без болеутоляющих…

— Ты все еще живешь с матерью? — недоверчиво прервала она.

— Несколько лет назад у нее был инсульт. Теперь она — инвалид. По-твоему, я должен был сдать ее в дом престарелых?

На лице Даны отразились потрясение и стыд.

— О… прости, Кейн!

— Я забочусь о ней, а она присматривает за моей дочерью.

— У тебя… дочь? — сдавленно переспросила Дана — очевидно, к такому открытию она была не готова.

Дочь, которая могла бы быть твоей, горько подумал Кейн.

— Мамины болеутоляющие таблетки действуют как снотворное, поэтому она не принимает их, пока я не вернусь домой, — боится не проснуться, если что-нибудь понадобится Джессике. Ей всего три года, и я не хочу оставлять ее на ночь без присмотра.

— Три года… — рассеянно повторила Дана.

— Да. Так что я должен идти.

— О, Кейн, я же ничего не знала! — воскликнула она.

Он взглянул в ее умоляющее лицо, обрамленное разметавшимися черными кудрями, на бесконечно желанное тело, доставившее ему сегодня неземное наслаждение, и голос его невольно смягчился, хотя в нем и сохранились иронические нотки.

— Откуда тебе знать? Ты ведь была в чужих краях.

— Ты мне позвонишь?

На миг Кейна охватило мстительное желание ответить «нет». Но что толку платить за старые обиды, если сейчас он нуждается в Дане — как и она в нем?

— Да. Скоро, — твердо ответил он. — Спокойной ночи, Дана.

Он повернулся к двери, снял цепочку…

— Мы… мы так и не выпили шампанское.

Обернувшись, Кейн бросил взгляд на бутылку шампанского, сиротливо стоящую на кухонном столе. В следующий раз, подумал он, и на губах его выступила легкая улыбка.

— Выпили. Мы пили весь вечер. Лучшее шампанское, какое только могли пить вместе.

Это было правдой — по крайней мере, для него. Ни горечь прошлого, ни неопределенность будущего не мешали Кейну сегодня наслаждаться страстью. Их с Даной не связывают узы страсти, не сковывают цепи долга; они — просто мужчина и женщина, возжелавшие друг друга и по обоюдному согласию удовлетворившие свое сладостное желание. Оба наслаждались каждой минутой этого вечера, оба сполна ощутили сладость любви, избегнув ее неизбежной горечи. И ничего дурного не было в такой связи. Ни грязи, ни пошлости, ни горечи.

— Самое лучшее, — тихо повторил Кейн и, кивнув Дане в последний раз, исчез за дверью.

Что бы ни случилось дальше, Кейн знал, что драгоценные воспоминания об этом свидании останутся с ним до конца жизни.