Вместо того чтобы задумываться над смыслом послания, которое несут мифы, многие исследователи предпочитают деконструкцию. Развенчание мифов вошло в моду. Богословы выпускают инновационные работы, что, впрочем, не является редкостью в сфере гуманитарных наук. Так, с Библии, по их мнению, следует снять мифологический налет.

Согласно этому мнению, любое апокрифическое свидетельство о жизни Иисуса Христа, например легенда о дереве, приклонившем ветви к земле, чтобы напитать созревшими плодами божественного младенца, считается повествованием, перегруженным мифологическими компонентами. Однако мифология входит составной частью и в Ветхий Завет: история сотворения мира, легенда об Адаме и Еве и т. д. Подобные сюжеты можно без всякой натяжки поставить в один ряд с историями о сотворении мира, созданными в рамках сильно разнящихся культур. Мифологических элементов достаточно и в повествовании о появлении на свет Моисея. Мифологема, заключающаяся в том, что великий человек не может быть рожден в обычных условиях и воспитан своими собственными родителями, а непременно должен стать подкидышем, широко распространена. Мне приходилось слышать, как в кантоне Оберланд рассказывали, что один известный политик был обнаружен в младенческом возрасте на горном перевале, между тем как совершенно точно известно, что он вырос у своих собственных родителей. Столь же распространенной является и мифологема непорочного зачатия. Не только Христос был сыном Бога и непорочной Девы. К мифам можно с полным правом отнести также красочные истории о рае и аде, Страшном суде, образно и часто не без значительной доли зловещей красоты представленные средствами живописи во многих церквях. Нераскаявшихся грешников волочат в ад хохочущие черти, вооруженные трезубцами, чтобы затем предать их ужасающим пыткам, между тем как праведники в атмосфере праздника и самоудовлетворения препровождаются в рай,— все как положено.

Проповедники многие столетия клеймили буквальное толкование мифологемы рая и ада, утверждая, что небеса и преисподнюю следует воспринимать как ипостаси, как духовное состояние, а не как географическую точку. Так или иначе все сводится к тому, что христианство следует очистить от этих и им подобных мифологических элементов. Однако где кончается мифология и начинается чистое христианство? Является ли сыновняя принадлежность Христа Богу мифологией или религиозной истиной? Является ли Троица мифологическим представлением или богословской интеллектуальной конструкцией или, наконец, христианской правдой? Сторонникам развенчания мифов следует быть поосторожнее, поскольку вместе с мифами может исчезнуть само христианство, однако зачастую они не знают чувства меры, придерживаясь принципа, гласящего, что развенчание мифологии никогда не бывает достаточным. Количество людей, готовых, подобно Святому Георгию, сражаться с драконом мифологии, не убывает. В авангарде этого движения — историки. Одно за другим разоблачаются или отрицаются как мифы сложившиеся исторические представления. Будучи швейцарцем, я поведу речь о подобных развенчаниях на примере известных эпизодов швейцарской истории.

Следуя логике демифологизации, историю Вильгельма Телля объявляют мифом. Получается, что Телля нельзя назвать жизнерадостным террористом попросту потому, что он никогда не существовал. Для демифологизации созрела к настоящему моменту и история Швейцарии во время второй мировой войны. Гонители мифов утверждают, что от немецкой оккупации Швейцарию избавила не хорошая обороноспособность страны, а заинтересованность германской военной машины в швейцарской индустрии. Это якобы и спасло страну от самого худшего.

Развенчанию и демифологизации подвергаются и психологические теории. Даже различие между мужским и женским началами объявляется мифологическим представлением, которое призвано упрочить второстепенную роль женщины в обществе. Однако рьяная демифологизация все-таки не проникла во все сферы духовной жизни. Несмотря ни на что, находятся люди, которые тщательно исследуют мифы. Ученые отыскивают, собирают и подробно комментируют с географической, исторической и культурологической точек зрения мифологии народов, развитие которых проходило на значительном удалении от признанных центров европейской цивилизации. Подобные мифы нас не пугают. Хотя, не скрою, становится немного не по себе, когда читаешь о человеческих жертвах, которых отправляли на заклание во имя ацтекского бога солнца, вырывая из живого тела трепещущее сердце для того, чтобы солнце на закате не покинуло этот мир навсегда.

Психологи-юнгианцы известны своей любовью к мифам, поэтому их часто подозревают в симпатии правым и реакционным политикам. Таким образом, причиной недоверия является то, что я бы назвал мифофилией. Психологов юнгианского направления недолюбливают потому, что они не придерживаются общего мнения о безусловной деструктивности мифов. Многие из них не согласны и с мнением о том, что мифология — это удел заморских народов и культур. Психологов-юнгианцев интересуют прежде всего мифы нового времени, которые руководят нашими современниками.

Перед нами два противоположных мнения: с одной стороны, гонители мифов, утверждающие, что пора покончить с мифологическими недомолвками, с иллюзиями, с отупляющими народ и разжигающими страсти мифами, поскольку, чем их будет меньше, тем лучше; с другой стороны, психологи-юнгианцы, полагающие, что мифы — неизбежный и специфический элемент человеческой жизни. Суммируя вышесказанное, можно представить ситуацию как противостояние между «мифофобами» и «мифофилами», иными словами, между гонителями и сторонниками мифов.

Я хотел бы даже более жестко сформулировать позицию «мифофилов», к которым себя отношу. Психология — это мифология, или, говоря шире, вне мифологии немыслима ни одна гуманитарная наука.

Что именно я имею в виду, говоря: психология — это мифология?

Осмысление реальности—традиционная тема философии. Полагаю, что не настрою против себя всех философов, если рискну утверждать, что мы воспринимаем мир двумя способами: субъективно, когда речь идет о восприятии собственной личности, и объективно, когда дело касается окружающих людей. Человек ощущает реальность изнутри, внутри себя и извне, выступая в роли наблюдателя, созерцателя, постороннего. На этом основывал свои выводы, в частности, швейцарский философ Пауль Геберлин, который утверждал, что существуют лишь две фундаментальные науки: психология и физика. Психология стремится осмыслить внутреннюю реальность, а физика — реальность внешнюю. Это утверждение можно с полным правом отнести ко всем гуманитарным и естественным или точным наукам, а также к тем научным направлениям, которые по мнению большинства не могут претендовать на точность.

Сторонники естественных наук часто бывают склонны к преувеличениям: некоторые из них полагают, что наукой имеет право именоваться только наука естественная, констатирующая объективные факты, исследующая реальность при помощи измерительных приборов и обнаруживающая каузальные взаимосвязи; по этим же критериям они оценивают психологию. Таким образом формируется представление о психологии без души; в лучшем случае душа выступает в роли эпифеномена . Но чаще всего душа вообще изгоняется из психологии. Измерение частоты пульса, кровяного давления и определение степени потливости человека, попавшего в определенную ситуацию,— это еще не психология. Если я скрупулезно отмечаю, на каком месяце жизни младенец впервые рассмеялся, то я могу быть уверен, что мой метод близок к естественнонаучному. Исследования человеческого поведения, отталкивающиеся от внешних критериев и статистических данных, не гарантируют нам новых сведений о душе. Сведения о том, сколько часов в день тратил в XVI веке цюрихский ремесленник для того, чтобы заработать себе на кусок хлеба, или сколько каллорий в день потреблял римский раб, любопытны и способны обрисовать историческую ситуацию, но это еще не история. Психология и гуманитарные науки начинаются лишь тогда, когда наблюдения, статистические данные, так называемые объективные факты и т. д. подвергаются интерпретации, когда исследователь задается вопросом о мотивах, стоящих за поведением и чувствами индивида, группы и общества. Однако именно на этом этапе возникает мифология, поскольку зафиксировать психологический феномен можно только с помощью метафор, образов и т. д.

Вполне понятно, почему бихевиористы стремятся исключить из психологии душу, иными словами, любое субъективное переживание, интроспекцию. Если мы условимся считать психологию естественной наукой, то следует признать, что бихевиористы поступают логично. Точные естественнонаучные сведения о человеке можно получить только при условии игнорирования всех субъективных переживаний. Однако подобное исследование вряд ли приблизит нас к пониманию феномена души. Констатация того, что при виде определенной девушки кровяное давление у молодого человека повышается, не может являться полноценным свидетельством отношений, сложившихся между мужчиной и женщиной. Несмотря на то что методами поведенческой терапии — сочетанием похвалы и наказания — исцеляются неврозы тревоги, нельзя утверждать, что мы способны понимать душевное состояние больных и здоровых людей. И.Б. Уотсон, основатель бихевиоризма, писал в 1913 году: «Бихевиорист понимает психологию как абсолютно объективную естественную науку, теоретической целью которой является прогнозирование и контроль поведения; интроспекция не входит в число психологических методов».

В настоящее время бихевиоризм продолжает играть в психологии определенную роль. Техники поведенческой терапии базируются отчасти на фундаменте бихевиористической теории. Бихевиорист стремится исследовать человеческое поведение путем отстраненных наблюдений и точных экспериментов, стараясь уподобиться ученому, изучающему свойства химического элемента. Субъективные переживания индивида в расчет не принимаются.

На мой взгляд, бихевиоризм можно понять только в мифологическом контексте. Перед нами грандиозное преувеличение мифа о Прометее, доходящее временами до гротеска. Человек желает подчинить себе и взять под контроль все и вся. В том случае, когда на его горизонте возникают феномены, которые он не в силах объяснить и контролировать, например субъективные душевные переживания, человек предпочитает их попросту игнорировать или о них умалчивать, несмотря на очевидность того, что подобный образ действий совершенно не вяжется с общеизвестными правилами любой научной работы: ученый должен принимать во внимание все явления, возникающие в процессе исследования вне зависимости от того, подтверждают они его предположения или нет.

К. Г. Юнга часто пытаются представить ученым-естественником, тем не менее именно он решительно акцентировал особую роль души, которую нельзя осмыслить ни каузально, ни статистически. Для того чтобы приблизиться к пониманию феномена души, ее необходимо наблюдать извне. К.Г. Юнг не оставил после себя ни систематического учения о психике и психопатологии, ни определенной психотерапевтической методики; его наследие — это бесценная сокровищница психических образов и иносказаний о душе. Юнг решился в одиночку взяться за исследование феномена души; он проанализировал образы и символы, наводняющие человеческую психику, и опубликовал результаты своих наблюдений. В этом же контексте он открыл для широкой публики психологические мотивы алхимической символики. Согласно Юнгу, душевная деятельность может быть осмыслена только через символ, который не включает в себя все аспекты данного психического события, но позволяет более или менее приблизиться к его пониманию.

Философские теории, методы и толкования — это символические иносказания. То же самое относится к психологии, искусству, истории, политике и т. д. Все эти дисциплины изучают человеческое поведение и его причины. Когда речь заходит о человеческой душе и о связанных с ней поступках, нет смысла искать объективность, пытаться составить цепочки каузальной последовательности и надеяться на возможность точного прогноза, поэтому нельзя предсказать курс валюты, результаты голосования, предвидеть изменения в состоянии душевнобольного человека или ответить на вопрос, кто кого полюбит. Поговорим о роли символа в психологии. В отношении ребенка к родителям с момента рождения и до смерти происходит множество метаморфоз. Исследователь может точно зафиксировать все эти изменения, опираясь на следующие данные. К кому первому бросается после разлуки ребенок, к отцу или к матери? Как изображает ребенок родителей в возрасте четырех, шести и десяти лет? И так до бесконечности. Однако даже тысячи экспериментальных сведений не в силах составить психологию, поскольку подобные сведения в весьма незначительной степени характеризуют психические изменения в отношении ребенка к родителям. У нас существует потребность в осмыслении того, что переживаем мы сами и чувствуют окружающие люди. Стремясь к этому, мы создаем миф, подобно швейцарцам Средневековья, которые выразили внутреннее содержание истории возникновения Швейцарской конфедерации в легенде о Вильгельме Телле.

Зигмунд Фрейд ввел в психологию понятие эдипова комплекса; он обратился к известному мифу, изменил его и интерпретировал как аллегорию детского развития. Юнг углубил аллегорическое понимание истории Эдипа, рассматривая ее как миф об инцестуозных влечениях между отцом и дочерью, а также матерью и сыном.

Манипулируя образами, мы пытаемся осмыслить индивидуальные и коллективные психические феномены, начиная с событий времен второй мировой войны и заканчивая отношениями между родителями и ребенком. Миф — это история в символах. Переживания группы и индивида представлены в мифах символическими средствами. Психологические теории Кернберга, Когута и др., разумеется, намного утонченнее, чем представления неискушенного ребенка викторианской эпохи, однако мифологических элементов в них не меньше. Таким образом, мы вполне можем перефразировать изречение «психология — это мифология», утверждая, что «мифология — это психология», поскольку психологическое содержание мифов зачастую превосходит учебники по психологии. Так, «Мифологическое краеведение» Арнольда Бюхли содержит гораздо больше психологических сведений, чем иной учебник по психологии.

В мифотворчестве выражается процесс осознания индивида и общества. В мифах как в зеркале отражена индивидуальная и коллективная психология.

Когда-то созданные мифы способны видоизменяться, принимать разнообразные формы, становиться идеологией, эталоном, моделью, программой, видением, принципом, заповедью, воинственным призывом, лозунгом, психологической теорией, экономическим представлением и т. д. На определенные мифы, руководящие поведением индивида и коллектива, ориентируется человеческая психика. Четко дифференцировать мифы на индивидуальные и коллективные достаточно сложно. Индивид, как правило, живет в соответствии с мифом, который он перенимает у коллектива. Абсолютно индивидуальные мифы встречаются крайне редко. Однако мифология индивида всегда окрашены в его любимые тона.