Навсегда

Гулд Джудит

Оперной певице Лили Шнайдер удалось осуществить мечту всех женщин — обрести вечную молодость. Но вокруг этого открытия выстраивается цепь непонятных и зловещих событий.

 

Пролог Берлин, Западная Германия, 1950

Мир никогда не видел ничего подобного.

Побежденная нация стекалась в город выразить свое почтение обожаемой женщине. Люди прибывали на велосипедах, поездах, автомобилях и пароходах; несколько особо важных персон доставил самолет. Многие добирались пешком несколько дней, с детьми на плечах. Молодежь и старики, мужчины и женщины, богатые и бедные, святые и грешники — шли все.

Умерла Лили Шнайдер. Она больше никогда не будет петь.

Ее тело в закрытом черном гробу, отделанном золоченой бронзой, было выставлено для торжественного прощания в Шлесс Белльвю. В течение четырех дней не уменьшалась струившаяся по Тиргартену трехкилометровая очередь прощавшихся.

Это были серые, бесцветные люди серых, бесцветных послевоенных лет. Но Лили Шнайдер даже в смерти смогла вдохнуть жизнь в их души. По радио звучали Вагнер, Сметана, Бетховен и Шуберт в ее исполнении. Миллионы рыдали, скорбя, рыдали от абсолютной красоты ее бесподобного голоса.

Они шли и шли: матери с цепляющимися за них голодными детьми; старухи, которым песни Лили возвращали любимых, потерянных в минувшей войне; оставшиеся в живых солдаты, которым Лили помогала на войне обрести храбрость и укротить тоску по дому; вдовы, которые когда-то, еще не будучи вдовами, ходили слушать Лили в оперу со своими мужьями…

И юные девушки, держащие за руки своих возлюбленных.

Лили Шнайдер очаровывала всех. Дарила мечты.

Лили Шнайдер — сирена, она околдовала нацию, и даже сама смерть оказалась бессильной против ее чар.

Ее лицо — лицо ангела. Ее голос — голос соловья. Ее тело — тело блудницы.

Мужчины боготворили ее, женщины преклонялись перед ней. Царица известнейших опер Европы — и спален сильных мира сего.

Она снова, после пятилетнего отсутствия, принадлежала Германии. В овальном гробу лежали обуглившиеся останки. Огонь, поглотивший ее дом в Лондоне, уничтожил ее тело, ее красоту и жизнь. Но ее музыка осталась в этом мире навсегда.

Миллионы людей плакали. В каждом доме звучало радио. Все радиостанции передавали одно и то же: Реквием Брамса в исполнении Лили. Даже тогда, во времена ламповых приемников, голос Лили был сильнее радиопомех. Что бы она ни пела, в ее исполнении билась волшебная искра жизни, она придавала мелодии форму, объем, чувство.

Карлтону Мерлину, молодому журналисту, корреспонденту «Геральд трибюн», удалось протиснуться к могиле. Он поднял камеру как раз в тот момент, когда Луизетт Бифельд, сестра Лили, еще более красивая, чем сама Лили, откинула черную вуаль, скрывавшую лицо. Карлтон ждал, пока ей подавали маленький серебряный совок. Он ждал, пока она набирала им землю. В тот момент, когда она бросала символическую горсть земли в могилу, он щелкнул затвором.

Проявив пленку, журналист был ошеломлен: на снимке Луизетт улыбалась загадочной улыбкой Моны Лизы. Уставившись на фотографию, он задумался. Почему? Почему она улыбалась?

Карлтон еще не знал, что в тот момент, когда он нажал на затвор фотокамеры, началась его настоящая жизнь.

Именно этот момент возвестил и о конце его жизни, который наступит много лет спустя.

Ибо таково было могущество Лили Шнайдер: даже в смерти оно простиралось через годы и расстояния, через само время.

 

КНИГА ПЕРВАЯ Смерть

 

1 Атлантик-Сити — Нью-Йорк, 1993

Здесь, в легендарном Дворце Фараона и Казино, на Броудуок, во всемирно известном Атлантик-Сити, низко гудел профессионально приятный голос диктора: «Проходит очередной ежегодный сорокавосьмичасовой марафон «Поможем детям». Давайте поприветствуем ведущих первой шестичасовой части марафона, этих звезд театра, кино- и телеэкрана — Шанну Паркер и Джо Белмотти!»

Зрители, присутствовавшие в концерт-холле «Клеопатра», бурно зааплодировали, когда оркестр заиграл мелодию «На Броудуок». Лучи прожектора высветили на сцене два ярких круга. Купаясь в их свете, из левой кулисы на сцену уверенно вышла Шанна Паркер, посверкивая серебристо-голубыми блестками облегающего платья. Джо Белмотти, с темным загаром, в торжественно черном галстуке, вплыл в круг света справа.

— Спасибо, — проворковала Шанна в микрофон. Затем, улыбаясь фарфоровыми улыбками, они с Джо Белмотти одновременно выкрикнули: «Здравствуй, Америка!» и простерли руки вперед, как бы желая обнять всех в зале.

— Привет, Шанна и Джо! — грохнул зал, взорвавшись очередным всплеском аплодисментов.

— Какая чудесная аудитория, — постаралась как можно сердечнее произнести Шанна. — Пусть все услышат! — И, зажав свои микрофоны под мышкой, они с Джо энергично захлопали.

— Мы приветствуем то доброе дело, ради которого мы здесь собрались, — вступил Джо, когда зал утих. И тут же последовал очередной взрыв восторга.

— Это так чудесно — быть здесь, правда, Джо? — спросила Шанна. — Я бы ни за что на свете не согласилась упустить эту возможность! Ты даже не можешь вообразить, какие гости приглашены сегодня! Но сначала давай расскажем всем, кто не знает, что такое «Поможем детям», чем занимается эта удивительная организация, сколько добра она ежедневно приносит людям.

Джо Белмотти подхватил без малейшего промедления:

— Да, действительно, Шанна, это удивительная организация. Знаете ли вы, что каждый день миллионы и миллионы детей во всем мире ложатся спать голодными? Умирают от болезней, которые можно вылечить? Вот почему ПД…

— Так сокращенно называется «Поможем детям», — быстро вставила Шанна.

— …кормит и одевает миллионы детей, посылает врачей и медсестер в страны «третьего мира», помогает бедным и здесь, дома.

— И поскольку «Поможем детям» — некоммерческая организация, — добавила Шанна, — то именно ваши пенни, никели, доллары, которые вы, наши дорогие спонсоры, посылаете, позволяют финансировать эти добрые дела. Без ваших пожертвований, которые, кстати, не подлежат налогообложению, мы бы не смогли помочь миллионам страдающих ребятишек. И еще многие-многие миллионы их ждут нашей помощи.

— Ты знаешь, Шанна, мне иногда кажется, я слышу их голоса.

— Их слышит каждый из нас. Давай покажем нашим друзьям, которые смотрят нас во всей Америке, комнату пожертвований. Сейчас там работает первая группа добровольных помощников. Двести пятьдесят человек, не жалея своего времени, будут по очереди дежурить на линии пожертвований 1-800. Этот номер будет появляться время от времени на экране.

В комнате пожертвований, как по команде, словно новогодняя елка, высветилась панель коммутатора.

— Боже мой, у нее действительно голос! — возбужденно говорил Сэмми Кафка своему спутнику. Поток нарядной публики вынес их из «Метрополитен-опера». — Ангельский голос! — Он шумно поцеловал кончики пальцев. — Провести с ней всю жизнь, иметь возможность каждый день слушать, как она репетирует, это словно жить в раю, мой друг! Воистину, благословенный рай!

— Но мне казалось, что толстые женщины не в твоем вкусе, — с улыбкой произнес Карлтон Мерлин.

— Толстые? — Сэмми Кафка внимательно посмотрел на друга. — Кто сказал, что она толстая? Она полная! — Он сжал руки, усыпанные старческими пигментными пятнами, и потряс кулаками. — Полная! — повторил он с мальчишеским огоньком в глазах.

Рассмеявшись, Карлтон тихонько похлопал Сэмми по спине. Он уже давно привык к слабости своего ближайшего и любимейшего друга. Одно чистое верхнее «си» — и Сэмми моментально влюблялся, окончательно и бесповоротно. Так происходило всегда.

— Сюда, — быстро сказал Сэмми, указывая направо. Карлтон, значительно более высокий, чем его друг, вытянул голову и посмотрел в указанном направлении. Действительно, в толпе образовался проход.

Сэмми предусмотрительно взял Карлтона за руку, чтобы людской поток их не разъединил. Сэмми Кафка был очень маленького роста и мог легко затеряться в толпе. Он обращал на себя внимание: изящный старик, с непослушными снежно-белыми волосами, всегда изысканно одетый — этакий денди за семьдесят. Свежая ярко-красная гвоздика в петлице, тщательно завязанный шелковый платок, безукоризненно вычищенные ботинки: Карлтон не помнил случая, чтобы его друг выглядел по-другому — в нем всегда все было совершенно.

В Сэмми чувствовалось что-то от вечной молодости. Возможно, его взгляд: глаза удивленно улыбались миру, словно каждый новый день жизни был его первым днем. А может, дело было в его энергии или легкой юношеской походке, задорном наклоне головы. Он выглядел таким обаятельно-забавным, что его друзья и знакомые прощали ему все его эксцентричные поступки. Но не те, кто принадлежал миру музыки. Всемирно известные композиторы, дирижеры, музыканты, певцы, даже декораторы — для них этот добрый маленький человек означал постоянный кошмар.

Дело в том, что Сэмми Кафка был знаменитым музыкальным критиком. Некоторые утверждали, что не только в Америке, но и во всем мире.

Карлтон Мерлин был моложе семидесятисемилетнего друга: он недавно встретил бодрое семидесятилетие. Как и его друг, он не походил на остальную часть человечества. Но по-своему.

Люди обычно забывали, что Карлтон Мерлин родился в Бостоне, настолько он воплощал коллективный портрет аристократии южных штатов. В отличие от Сэмми Карлтон был высок и импозантен; он гордо выставлял вперед свой живот. Ему нравились белые костюмы в колониальном стиле, шляпы типа «панама» и черные галстуки-шнурки, которые, вместе с его седыми волосами и эспаньолкой, делали его похожим на полковника с плантаций. Его трость с серебряным набалдашником не являлась данью моде: много лет назад по воле несчастного случая он сделался хромым.

— Ты только посмотри на них! — ворчал Сэмми. — Можно подумать, что тут Кинг Конг разбушевался! — Он сердито махнул рукой в сторону толпы, которая хлынула через площадь на улицу. — Когда они внутри, они кричат «браво», а теперь они уже обо всем забыли! Ну куда они все так торопятся? В свои комнаты-коробки? Закусить после театра? Люди! — с презрением произнес он. — Иногда они не заслуживают той красоты, которую им приносят их деньги. — Он продолжал с осуждением наблюдать за толпой. — Дилетанты! — выкрикнул он. В его устах это было худшим из оскорблений.

Карлтон рассмеялся. Он знал, что Сэмми терпеть не мог, когда люди едят или бегут. «А что такое опера? — он почти слышал, как Сэмми говорит это. — Это, черт побери, тончайший пир на земле — пир души! Так как же они могут после этого бежать, как они могут есть, черт их побери!»

— Ладно, давай подождем, пока эти лемминги уйдут, — процедил с отвращением Карлтон, увлекая своего друга к фонтану в центре площади. У них была такая традиция — сидеть у фонтана и наслаждаться только что прослушанным спектаклем, — если, конечно, он того заслуживал. К счастью, сегодня это было именно так, и оба они были в приподнятом состоянии духа, заряженные энергией музыки, — в слишком приподнятом и слишком заряженные, чтобы суетливо кинуться вместе с толпой в эту весеннюю ночь. Эта превосходная опера стоила того, чтобы насладиться ею еще раз, задержать, повторить каждый ее звук, как перекатывают по нёбу тонкое вино.

Так они сидели долгие минуты — Сэмми, со склоненной набок головой и сложенными на коленях руками, и Карлтон, опиравшийся на серебряный набалдашник трости.

Очередной порыв ветра окутал их дымкой мельчайших водяных брызг.

— Ладно… — произнес Сэмми. — Ты долго собираешься еще пробыть в городе?

Карлтон не слышал его. В нем еще звучало чистейшее превосходное сопрано, это «Ombra Leggera» из мейерберовской «Диноры».

— Я говорю, теперь, когда ты приехал в город, ты собираешься побыть здесь какое-то время? — чуть раздраженно повторил свой вопрос Сэмми.

— Да, несколько дней, — кивнул Карлтон. — Потом мне надо лететь обратно в Лондон, а оттуда в Вену.

— Насколько я понимаю, ты все продолжаешь заниматься этой чертовой биографией, — проворчал Сэмми. — Ты — и Лили Шнайдер! Ты уже занимаешься этим — сколько лет? Два с половиной? Три?

Карлтон посмотрел на него с загадочной улыбкой.

— Если точно, скоро будет пять.

— Пять лет! — вздохнул Сэмми, печально покачав головой. — В нашем возрасте это может оказаться тем сроком, который отпущен нам на этой земле.

Карлтон пожал плечами.

— Лили заслуживает того, чтобы была создана ее точная биография. Все, что о ней пока написано, либо слишком очищено, либо абсолютно скандально.

— А ты, конечно, раскопал что-то новое? Способное потрясти воображение? — Сэмми постарался, чтобы его голос не выдал ею заинтересованности в работе друга и чтобы вопрос прозвучал чуть цинично. Он слишком хорошо знал, как тщательно Карлтон охранял все свои открытия. Задавать ему прямые вопросы не имело никакого смысла. Окольным путем еще можно было чего-то добиться.

— Думаю, у меня есть основания сказать, что я кое-чего достиг, — кивнув, уклончиво ответил Карлтон.

— Это хорошо, — Сэмми тоже кивнул, — это хорошо.

— Хотелось бы думать. — Карлтон уставился на пять возвышающихся стеклянных арок здания оперы, которое всегда вызывало у него раздражение своими подсвечниками в стиле «спутник» и фресками Шагала. Этот холодный модернизм пробуждал в нем тоску по золоченой роскоши европейских опер.

— А когда твое расследование будет закончено, — продолжал Сэмми в том же духе, — мы узнаем, что Лили обожала швейцарский шоколад, или не оплачивала вовремя счета портных, или отдавала свое тело в обмен на бриллианты, или еще что-нибудь в этом роде?

— Да, пожалуй, что-то вроде того, — сказал Карлтон так значительно, что можно было подумать, эти мелочи тяжелым грузом давят на его сознание.

— Кроме того, судя по тому, как это было раньше, ты перед выходом книги созовешь пресс-конференцию и выдашь какую-нибудь умопомрачительную информацию, которая заставит публику приподняться на цыпочки? — В ожидании ответа Сэмми украдкой бросил взгляд на друга.

Но Карлтон не клюнул на эту хитрость, благополучно проплыв мимо наживки, заготовленной его другом.

— Пресс-конференция? Гм… — Он задумчиво нахмурился, затем медленно кивнул. — Да. Думаю, моему издателю это понравится. Пикантная новость… что-нибудь завлекательное… чтобы разжечь интерес публики. Надо не забыть. Поможет сбыту книги.

Сэмми сдержал стон беспомощности. Выведать у Карлтона что-нибудь не легче, чем открыть пальцами устрицу с плотно захлопнутыми створками.

— А этот лакомый кусочек, который ты преподнесешь публике… Насколько я понимаю, ты уже знаешь, что это будет?

— Вообще-то я уже обдумывал это, — признался Карлтон. — Да.

— И это действительно сногсшибательная новость?

— Да. — Карлтон постарался изобразить на лице неимоверную скуку, будто обсуждаемая тема его нисколько не занимала. Для Сэмми это служило вернейшим доказательством того, что его друг утаивал от него нечто необычайно интересное. Что это может быть?

— Пропавшая запись? — попытался продолжить он свои расспросы. — До сих пор неизвестная студийная пленка?

— Я всегда их ищу. — Карлтон прямо-таки засыпал. «Ты меня в сон вгоняешь», — говорили его глаза.

Сэмми захотелось встряхнуть его, крикнуть прямо в ухо: «Ты докопался до незаконнорожденного ребенка?» Но Карлтон словно не слышал.

— Конечно, я перелопатил все. Когда пишешь биографии, приходится копать глубоко и еще глубже. Ты не представляешь, какие тайны порой скрыты в головах самых обычных людей. А уж если речь идет об ушедшем гении, наверняка секреты, которые он или она хотели бы унести с собой в могилу, спрятаны с особой тщательностью.

— Карлтон, ты первоклассный конспиратор! — обиженно сказал Сэмми. — Неужели сорок лет дружбы для тебя ничто? Ты же знаешь, я умею хранить тайны. А ты себя ведешь так, что можно подумать, ты нашел лекарство от рака.

Карлтон только улыбнулся.

— Ты же знаешь, как я ненавижу загадки, — тоскливо тянул Сэмми.

— Но эта стоит того, чтобы подождать ответа на нее, мой друг. Ты сам увидишь.

— Ну что ж, раз ты так считаешь, — сдался Сэмми, прекрасно зная, что все дальнейшие попытки бесполезны.

«А это говорит только об одном, — думал Сэмми. — Он обнаружил что-то действительно сногсшибательное. Но что это может быть?»

Они немного помолчали. Поток людей, выходивших из оперы, распадался на тонкие ручейки. Опустевшая площадь вдруг стала мрачной и пугающей.

Сэмми вздохнул.

— Пора идти, — пробормотал он, поднимаясь. — Иначе мы можем стать чудной приманкой для грабителей. — Он поправил гвоздику в петлице.

Опершись на трость, Карлтон встал, и друзья, спустившись по ступеням, медленно побрели к пересечению Колумб-авеню и Бродвея, где они и расстались, на прощание обнявшись и договорившись созвониться в ближайшее время. Сэмми, как обычно, легким стремительным шагом направился вниз по улице; Карлтон, как обычно, медленно пошел, прихрамывая, в другую сторону.

Он не мог удержать смешок. Если бы только Сэмми знал! Но даже если бы он и рассказал другу, какую новость припас, тот все равно бы ему не поверил. Да и никто бы не поверил. «До недавнего времени я бы и сам не поверил», — напомнил он себе.

До дома Осборна под номером 205 Пятьдесят седьмой Западной улицы, старинного особняка с квартирами люкс, в одной из которых он и проживал, было уже недалеко. Красноватый камень, симметрично расположенные эркеры, общий стиль палаццо времен Ренессанса придавали зданию достоинство, которому не могла повредить въевшаяся в стены грязь и магазинные витрины первого этажа.

Консьерж приветствовал его улыбкой.

— Опять опера? — спросил он, придерживая дверь. Карлтон рассмеялся, махнув тростью.

— Тебе следовало бы стать детективом, друг мой. Редким степовым шагом, весьма неуклюже имитирующим Фреда Астера, Карлтон прошел к лифтам. Это означало, что у него прекрасное настроение и что энергия переполняет его.

Продолжая неловко пританцовывать, он вошел в свою роскошную квартиру. Она была огромна — тем более для одинокого человека и тем более для такого, чьи потребности уменьшались с каждым прожитым годом. На его взгляд, там было слишком много комнат, в которых было слишком много безделушек и прочих вещиц, словно притягивавших к себе пыль, — собравшаяся за его жизнь коллекция — коллекция просто вещей. Забавно: чем старее становится человек, тем меньше для него значит материальный мир.

«Бедная Стефани! Ей тяжело придется в тот день, когда я сыграю в ящик, — думал он. — Вообще мне жаль того, кому придется здесь прибирать и избавляться от всех этих штучек».

Напевая мейерберовскую «Ombra Leggera», он кинул свою панаму на вешалку; как обычно, она благополучно зацепилась за один из рожков. После этого, оставив трость около двери, он прошел в кухню, намереваясь произвести досмотр содержимого холодильника. Оглядев полки, регулярно пополняемые его помощником по дому Фамом Ванхау, он решил соорудить себе сандвич. Достал ржаной хлеб с отрубями и шедевр кулинарного искусства Фама — холодную свинину, столь богатую холестерином, что наверняка заставил бы побледнеть его врача. Отрезав кусок мяса в два дюйма толщиной, он положил его между ломтями хлеба, сдобрив все изрядной порцией кетчупа. Затем, наполнив до краев бокал красным вином, направился в комнату, где он проводил почти все свое время.

Автоматически, как делают это все одиноко живущие люди, он для «компании» включил телевизор, настроенный, как оказалось, на одну из местных независимых станций.

— …Разве они не великолепны, Джо? — хлынул из динамика бойкий голос. — И только подумать, они не выступали вместе с тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года! Мы стали свидетелями поистине исторического момента. Знаешь, их пение вернуло меня в старые добрые времена!

— И меня тоже, Шанна. Да, это были действительно добрые времена. Ну ладно, перейдем к более серьезным делам. Мне только что передали записку. Ты не поверишь! В ней сказано, что за последние три часа мы получили двадцать… три… миллиона… долларов! Это кое-что!

Новость была встречена бурей аплодисментов.

— Да, это немало, Джо! Но любой посетитель супермаркета знает, что сейчас деньги стоят дешевле, чем раньше…

Карлтон, управившись с сандвичем, бросил сердитый взгляд на экран и пошел в ванную. Там он положил свои челюсти в стакан, выпил таблетку от гипертонии и вернулся в комнату. Он чувствовал себя бодрым, слишком бодрым, чтобы ложиться спать. Может быть, стоит поработать часок-другой над биографией Шнайдер? «Дорог каждый час, — думал он. — Еще так много осталось несделанного…»

— …И, чтобы ни у кого не создалось ложного представления, Джо, нам надо объяснить нашим зрителям, что их не должна вводить в заблуждение кажущаяся значительность суммы. На самом деле это немного, очень немного для тех программ, которые собирается осуществить организация «Поможем детям».

— Да, действительно, Шанна. «Поможем детям» — это не просто звуки детского плача, это…

— …Призыв к помощи, — помогла завершить фразу Шанна.

— «Поможем детям» нуждается в помощи, — передразнил Карлтон, щелкнув выключателем телевизора. — Ханжи чертовы!

В этот момент из холла раздался звонок. Нахмурившись, он наклонил голову. Была почти полночь.

— Кого черт несет? — проворчал он, поднимаясь.

 

2 Нью-Йорк — Тюрьма Рэйфорд, Старк, Флорида

— Восьмая поправка к Биллю о правах — это право иметь… Нет. Это вторая. Восьмая…

Тихонько бормоча, Фам Ванхау вставил ключ в замочную скважину. Это был беженец из Вьетнама, худощавый, лет тридцати с небольшим. Предстоящий в скором времени экзамен на получение гражданства США полностью владел его сознанием.

Ключ повернулся, и дверь открылась. Как обычно, неслышным шагом Фам вошел в обширную прихожую, но ударивший в нос запах разложения заставил его отпрянуть. Сморщив нос от отвращения, он помахал перед собой рукой с длинными тонкими пальцами. Что за запах? Тухлое мясо?

«Наверное, он опять уехал в путешествие и забыл выбросить мусор на помойку», — подумал Фам, запирая дверь на замок и задвигая засов. Поставив на пол сумку от Балдуччи, он повесил свой легкий спортивный пиджак на вешалку и постоял несколько мгновений в прихожей, нахмурившись и склонив голову набок.

В квартире застыла мертвая тишина.

— Дома никого нет, — пробормотал Фам.

Он всегда легко распознавал отсутствие жильцов. В пустых квартирах обычно царит специфическая тишина и даже воздух кажется неживым.

Ну что ж, гадать все равно бесполезно. Но сначала самое главное.

Быстро пройдя через прихожую, он распахнул дверь в гостиную, окна которой выходили на угол Пятьдесят седьмой улицы и Седьмой авеню. Стоя в дверях, он оглядел комнату. Нет, здесь ничего нет. Он пересек гостиную и открыл окна во всех трех эркерах. Комната сразу же наполнилась шумом улицы, но Фам не обратил на это внимания. Вообще-то он радовался этим звукам: они оживляли квартиру, делали ее пустоту не такой пугающей.

Продолжая принюхиваться, он продвигался по квартире в поисках источника этого отвратительного запаха. На кухне тоже ничего нет. Переходя из комнаты в комнату, он всюду открывал окна.

Старая спальня мисс Стефани. Пожалуй, здесь запах чувствуется сильнее. Блестящие темные глаза Фама осмотрели комнату. Нет, здесь тоже ничего. Он вошел в смежную ванную.

— Нет, — нахмурившись, произнес Фам.

Спальня хозяина. Он помедлил перед полуотворенной дверью. Похоже, запах идет отсюда. До слуха донеслось приглушенное жужжание, похожее на жужжание пчел. Пчелы? В доме? В центре города? Он осторожно толкнул дверь, стараясь не дышать.

Прямо перед ним на полу лежал опрокинутый стул. Над стулом медленно покачивались босые ноги. Услышав странное подвывание, он не сразу понял, что звук исходил из него самого. Трясясь, он медленно поднял глаза: голые ноги, дряблый живот — и — о святой Будда! — вздувшееся лицо… господина Мерлина! Стая мух, потревоженная появлением Фама, поднялась с трупа и носилась вокруг крутящимся смерчем.

Фам застыл от ужаса.

Его хозяин, его бывший хозяин… висел на ремне, привязанном к тяжелой голландской люстре, с петлей вокруг вспухшей шеи, с разлагающимся лицом. Рой мух уже успокоился, и тело стало темнеть, вновь покрываясь мухами, спешившими продолжить свой прерванный пир.

Фаму удалось преодолеть сковавший его паралич. Сделав несколько шагов назад, он повернулся и понесся к входной двери. Повозившись с замком, он распахнул дверь, не переставая при этом кричать так громко, как только позволяла мощь его легких. Соседи говорили потом, что этот крик мог разбудить мертвого.

Однако Карлтон Мерлин не пробудился.

— Знаете что, леди, — Джед Савитт, насильник, совершивший серию убийств, обитатель камеры для приговоренных к высшей мере наказания, уставился на Стефани похожими на плоские серые камешки глазами, отвечая на ее взгляд. — Вы самая красивая задница, которая когда-либо входила в эту дверь.

— Стоп, — устало крикнула Стефани Мерлин съемочной группе.

Софиты медленно погасли. Видеокамера затихла.

Стефани провела рукой по волосам, вздохнула и, сплетя пальцы рук, оперлась на металлический стол. Ее глаза сцепились с глазами убийцы.

— Мистер Савитт, — ей стоило большого труда придать голосу профессионально-ровную интонацию, чтобы не выдать своих эмоций. — Может быть, мне следует вам все время напоминать, что мы снимаем эту передачу для показа в прайм-тайм?

Холодные глаза Савитта, казалось, просверливали ее насквозь, и она невольно поежилась. «Это мертвые глаза, — думала она. — Слава Богу, что я здесь не одна».

От одной мысли об этом у нее по спине пошли мурашки. Кроме нее и Савитта в маленькой душной камере смертников находились шестеро. Два тюремных охранника, начальник тюрьмы с переносным телефоном, на случай если исполнение приговора будет отложено, и съемочная группа программы Стефани «Полчаса», выходившей в эфир раз в неделю и транслируемой двумястами независимыми телекомпаниями по всей стране. Как обычно, в съемках принимали участие Расти Шварц, лучший оператор Стефани, Роб Манелли, «волшебник софитов», и Тед Уарвик, продюсер. На этот раз пришлось обойтись минимальными силами — численность съемочной группы была ограничена пространством и ситуацией.

Стефани глубоко вздохнула. Откинувшись на спинку стула, Савитт пожирал ее глазами. Это был человек тридцати с небольшим лет, ростом шесть футов, с мужественным взглядом. Густые светлые волосы, сильный подбородок, веснушки — с такой внешностью он вполне бы мог стать обладателем титула «Мистер Америка», если бы не расплющенный когда-то нос и не дефект психики. У него был пунктик — молоденькие девочки. И бейсбольные биты. Стефани с трудом скрывала отвращение.

Она твердила себе, что все это — необходимая часть ее работы.

Стефани Мерлин было двадцать восемь лет. Она была хороша собой, однако крупная кость не позволяла назвать ее изящной, а властная манера держаться не позволяла назвать ее красивой. Но тем не менее она, безусловно, была яркой женщиной, она обращала на себя внимание. Почему-то фотокамеры, и даже видеокамеры — возможно, самые недоброжелательные объективы и камеры из всех, когда-либо созданных человеком, — подчеркивали ее высокие скулы и широко расставленные глаза цвета топаза. При росте пять футов и шесть дюймов в ней было 125 фунтов веса, ее кожа цвета слоновой кости слегка блестела, светлые волосы спадали на плечи. Часто она закалывала их сзади большой голубой заколкой. Золотые клипсы в форме улитки и массивное золотое ожерелье смягчали строгость ее неизменного темно-синего костюма и белой шелковой блузки.

«Интересно, — думал Джед Савитт, — как она будет выглядеть раздетой, с распущенными волосами? Насаженная на две бейсбольные биты?»

— Прежде чем мы продолжим, давайте уточним некоторые моменты, — голос Стефани звучал сухо, по-деловому. — Я не напрашивалась на этот визит. Ваш адвокат позвонил нам и предложил мне эксклюзивное интервью. Вы видите эту дверь?

Она указала на дверь. Джед кивнул.

— Либо вы ведете себя прилично, либо мы со съемочной группой выходим прямо через эту дверь и на этом все закончится. Чао, беби. Это понятно? Выбор за вами. Что вы ответите?

Губы Савитта искривились в ухмылке, взгляд же оставался по-прежнему мертвым.

— Вы знаете, вы крутая женщина, — сказал он с восхищением. — Вы точно раньше не были тюремной надзирательницей?

Стефани отодвинула стул.

— Ну ладно, ладно. — Самый знаменитый убийца Америки махнул рукой в сторону Расти Шварца и Роба Манелли. — Скажи им, чтобы включили камеру.

Шварц и Манелли вопросительно посмотрели на Стефани.

— Хорошо, ребята, — кивнула она, — вы слышали его слова. Начнем с того момента, где мы остановились.

Щелкнув, софиты наполнили комнату белым светом, зажужжала видеокамера.

Стефани положила ногу на ногу и продолжила интервью.

— Итак, Джед, до приведения приговора в исполнение остался один час. Хотели бы вы перед смертью сказать что-нибудь семьям ваших жертв?

Он улыбнулся.

— Стефани, — он фамильярно, как это принято на телевидении, обратился к ней по имени, — это не были мои жертвы. Как вы знаете, меня обвинили в… э… да, преступлениях. Но я не признал этих обвинений.

— То есть вы утверждаете, что вы не совершили двадцать восемь убийств?

— Именно это я утверждаю вот уже семь лет, но никто не желает слушать. — Он улыбнулся в камеру, обнажив два ряда очень белых и очень ровных зубов.

— Испытываете ли вы враждебность по отношению к обществу в связи с вашим приговором?

— Враждебность? — Он быстро моргнул. — Почему я должен испытывать враждебность?

— Если вы невиновны, как вы утверждаете…

Он пожал плечами.

— Да вся жизнь — это тот же хренов приговор. Но на ваш вопрос я могу ответить так: нет, я не сержусь. Вы неправильно все понимаете. Вовсе не общество хочет посадить меня на электрический стул, Стефани. Это идиот прокурор и идиоты судьи. Не говоря уже обо всех этих обманутых родственниках, которые жаждут крови — все равно чьей.

— В таком случае вы полагаете, что присяжные были несправедливы по отношению к вам?

— Присяжные? А кто они, эти присяжные? — Он презрительно фыркнул. — Почтовые работники? Домохозяйки? — в голосе послышалось омерзение.

Стефани знала, что в свете мощных софитов, направленных прямо на него, его глаза станут похожими на головки серебряных булавок.

— Может быть, вы мой присяжный заседатель, Стефани?

Ну вот, опять началось! Возьми себя в руки. Задавай вопросы. Ну хорошо, крутой мужик. Посмотрим, как ты проглотишь этот вопрос.

— Скажите, Джед, — она говорила подчеркнуто ровным, спокойным тоном. — Вы боитесь смерти?

Он, не отводя глаз от Стефани, продолжал улыбаться.

— Я бы солгал, если бы сказал, что нет. Видите ли, Стефани, мы все боимся смерти. Покажите мне мужчину или женщину, которые не хотели бы жить вечно, и я покажу вам обманщика. — Он помолчал. — А разве вы не хотите жить вечно, Стефани? — Его голос понизился до чуть слышного шепота.

Она почувствовала, что у нее зашевелились волосы на голове.

Казалось, повисшая в камере тишина гудела, и негромкий телефонный звонок прозвучал в ней взрывом бомбы. Все вздрогнули и уставились на аппарат — кроме Стефани. Ее глаза были прикованы к Джеду.

«Он надеется, что это звонит губернатор штата с известием об отсрочке», — подумала она.

Начальник тюрьмы, высокий, крепко сложенный человек, с волосами цвета «перец с солью», после второго звонка поднял трубку.

— Смотритель Вудс у телефона. — Какое-то время он слушал, затем рявкнул: — Черт побери! Переведите звонок на линию один-шесть. И, Христа ради, не занимайте больше эту чертову линию! — Он сердито бросил трубку.

Стефани продолжала смотреть в глаза Савитту. Она видела, что надежда, зажегшаяся было в них, угасла, подобно свету выключенной лампочки.

— Это вам звонили, мисс Мерлин, — раздался голос начальника тюрьмы.

Она повернулась к Вудсу.

— Кто это был?

— У меня не было времени спросить: нам нужно держать эту линию свободной для связи с губернатором или Верховным Судом. Если вы хотите ответить, звонок переведен туда, в комнату прессы. — Он кивнул в сторону стальной двери.

Она взглянула на продюсера.

— Тед, послушай, пожалуйста, кто это.

— Есть! — Тед Уарвик шутливо отдал честь. Когда охранник отпер и приоткрыл дверь, до Стефани донесся гул голосов. Дверь быстро захлопнулась, и в комнате снова повисла тишина.

Стефани с задумчивым видом сложила руки на столе.

— Итак, Джед. На суде выяснилось, что вы действовали под семью вымышленными именами.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Вы хотите сказать, что прокурор заявил, что у меня были семь вымышленных имен. Есть некоторая разница.

— Но они представили доказательства! Водительские удостоверения и паспорта с вашими фотографиями на них…

— Ну, Стефани… — Он выглядел разочарованным. — А я-то думал, что вы умная девочка!

— Но права и паспорта не были подделками. Они действительно принадлежали Маккою. И на них были отпечатки ваших пальцев. Как вы это объясните?

Он пожал плечами.

— Джед, — вздохнула Стефани, — это не для протокола. Хорошо?

— Да, Стефани? — Он пристально смотрел на нее.

— Почему вы попросили меня приехать и взять у вас интервью? Ваш юрист заявил в прессе, что вы не будете давать никаких интервью.

— Да, но разве кто-нибудь его услышал? Вы их видели, когда шли сюда, Стефани. Вы слышали их только что. — Он указал рукой на дверь, через которую вышел Тед Уарвик. — Комната прессы полна голодных зверей, которых разъяряет запах крови. Вы знаете, сколько там репортеров, Стефани? Больше ста пятидесяти. И все ждут, чтобы увидеть, как я умру. — Он хихикнул. — Похоже, смерть — самое интересное в жизни людей.

— Может быть. Но вы все-таки не ответили на мой вопрос. Почему я? Ведь они все стояли здесь наготове. Вы могли выбрать известнейших. «Нью-Йорк таймс» или «Шестьдесят минут». Даже «Хорошенькое дельце», если вас привлекает это направление.

Он слегка наклонился вперед, сложил руки на столе и взглянул на нее.

— Я очень давно хотел с вами познакомиться, Стефани. Можете назвать это последней волей умирающего. Знаете, как безнадежно больные дети, которые перед смертью просят что-нибудь, и тогда их ведут в Диснейленд или к их постели приходит знаменитый спортсмен?

Стефани кивнула.

— Ну что ж, вы помогли моей мечте сбыться. Вы, Стефани Мерлин, мой Диснейленд, мой спортсмен!

Он придвинулся еще ближе. В улыбке обнажились острые, как у зверя, резцы. Он закрыл микрофон рукой, чтобы его слова не были записаны на магнитофон.

— Что бы вы сказали, если бы я сообщил вам, что я смотрел вашу программу более двух лет, как фанатик? И не потому, что она такая хорошая. А потому что вы… отвечаете моему идеалу женщины!

Ей стоило большого труда скрыть охватившее ее отвращение.

— Я вижу, вас это не впечатляет. Но я этого и не ждал.

— Я польщена, что вы так высоко…

— Нет, Стефани, нет. Нет. — Он покачал головой. — Не польщена. Испугана!

Она уставилась на него в изумлении. Он попал в точку.

— Вы боитесь, что я могу причинить вам вред? Так? — Он не ждал ответа. — Очевидно, вы испытаете такое же облегчение, как и все остальные, когда меня привяжут к стулу и включат рубильник, не так ли? Вы подумаете, что со мной покончено навсегда, и эта мысль успокоит вас.

Она продолжала пристально смотреть на Джеда.

— Но знаете что? Со мной не будет покончено! Видите ли, Стефани, я вас буду поджидать по ту сторону.

Казалось, его плоские серые глаза физически касаются ее.

— Вы ведь верите в жизнь после смерти, не так ли, Стефани?

Казалось, воздух между ними был заряжен. Она могла поклясться, что он тек и вибрировал.

Дверь опять открылась — где-то вдалеке, как будто она находилась в другом измерении. И опять гул голосов проник в камеру.

— Стеф, — позвал ее Тед Уарвик. — Ты можешь подойти к телефону?

Не поворачиваясь, она отмахнулась от него.

— Запиши телефон и скажи, кто бы там ни звонил, что я перезвоню позже.

— Это важно, Стеф. Это Сэмми Кафка. Он звонит из Нью-Йорка.

Сэмми! У нее оборвалось сердце.

— Тед? — прошептала она.

Он жестом попросил ее выйти из камеры. Джед Савитт наблюдал, как она, отодвинув стул, поднялась и направилась к двери.

— Только ненадолго! — крикнул он ей вслед. — Мое время кончается!

Она почувствовала облегчение, когда за ней захлопнулась дверь. «Как раз то, что мне было нужно, — подумала она, тряся головой, как будто желая стряхнуть с себя все, что происходило за дверью. — Комедиант из камеры смертников».

Большая комната для прессы была наполнена шумом и движением и напоминала улей. По полу змеились толстые электрические кабели.

— Тед, — сказала она твердо. — Пожалуйста, что случилось?

Он отвел ее в угол, подальше от любопытных ушей.

— Твой дедушка, — тихо сказал он.

Она схватила его за руки, впившись глазами ему в лицо.

— Сэмми сказал… — Он вздохнул, пожалев о том, что не существует никаких мягких способов сообщить то, что он собирался ей сообщить. — Он сказал, что похоже на самоубийство.

— Само… — это слово ударило ее. Голова закружилась. Она уперлась спиной в бетонную стену и закрыла глаза.

Где-то далеко, за миллион миль, щелкнул громкоговоритель, и искаженный динамиком голос произнес: «Уважаемые дамы и господа! Верховный Суд Соединенных Штатов только что приостановил приведение приговора мистера Савитта в исполнение. Он не будет давать интервью и в настоящее время возвращается в свою камеру. В скором времени вы получите подробные разъяснения. Спасибо за ваше терпение».

Стефани Мерлин никак не отреагировала на это сообщение. Ручейки слез струились по ее щекам. Она медленно подняла голову и открыла глаза.

— Мой дедушка, — сказала она Теду со спокойной убежденностью в голосе, — никогда бы не совершил самоубийства. Никогда!

 

3 На борту самолета — Нью-Йорк

Стефани смотрела в иллюминатор, но не видела удалявшихся огней внизу. Она не ощутила наклона самолета, когда он, набирая высоту, взмыл вверх. Бледная, она сидела, сцепив руки, бесчувственная, словно робот. «Но если я робот, то почему мне так больно?»

Чья-то рука тихо легла на ее плечо, и она медленно подняла заплаканное лицо. К ней склонилась стюардесса:

— Вам принести что-нибудь?

Стефани покачала головой.

— Нет, спасибо. — Она отвернулась. Стюардесса, посмотрев на нее внимательно, опять дотронулась до ее плеча.

— Вы не могли бы пройти со мной?

Стефани была слишком погружена в печаль, чтобы задавать вопросы. Она послушно начала отстегивать ремень безопасности. Онемевшие пальцы не слушались. Протискиваясь между спинкой переднего кресла и сиденьем соседа, она двигалась как в замедленной съемке.

В проходе она взглянула на стюардессу, как будто спрашивая: И что?

— Мне кажется, вам нужно уединение, — сказала та сочувственно. — Пойдемте со мной. Сзади есть свободный ряд.

Стефани кивнула.

— Спасибо.

На нетвердых ногах она проследовала за стюардессой. Усевшись на указанное место, Стефани взяла предложенную ей рюмку коньяка и залпом выпила ее.

— Если вы чего-то захотите, нажмите кнопку. Я с удовольствием все для вас сделаю. — Стюардесса сочувственно смотрела на нее.

«Я хочу, чтобы мой дедушка был жив, — хотелось сказать Стефани. — Вы можете это сделать?» Но вежливость взяла верх. Еще раз поблагодарив стюардессу, она, повернувшись к иллюминатору, уставилась на мигающий огонек на крыле. Через некоторое время она устало закрыла глаза, и боль захватила ее всю.

Боль и воспоминания. Теперь все ее воспоминания были неразрывно связаны с болью.

Смерть отняла у нее деда.

Ирония смерти. Ведь именно смерть свела их когда-то.

Давно овдовевший дедушка взял ее, пятилетнюю девочку, к себе, когда ее родители погибли в нелепой катастрофе. Очевидно, на легком самолете вышел из строя радар. Монблан был окутан туманом. Пилот не знал, что прямо на его пути была вышка канатной дороги. Когда он врезался в набитый людьми вагончик, он скорее всего решил, что самолет ударился о гору.

Стефани часто задумывалась о том, успели ли увидеть стоявшие в обреченном вагончике ее родители приближающийся к ним самолет или они погибли, так и не осознав, что произошло. Она надеялась на последнее.

— Нам обоим надо быть мужественными, — сказал ей дедушка после похорон. — Теперь у нас с тобой остались только мы с тобой.

Ничто не могло быть слишком хорошим для внучки Карлтона Мерлина. Он без зазрения совести баловал девочку. Он нанял дизайнера, поставив перед ним задачу превратить спальню Стефани в доме Осборна в розовую мечту, достойную принцессы. Он осыпал ее подарками, он покупал ей столько одежды, что она вырастала прежде, чем успевала хоть раз надеть все, что было для нее куплено.

Именно он настоял на том, чтобы она посещала Бриарли, одну из самых престижных и дорогих частных школ Манхэттена. Именно он ходил на родительские собрания, водил ее в зоопарк — это она обожала — и в оперу, которая нагоняла на нее тоску.

Путешествуя по стране с выступлениями по поводу выхода в свет своей очередной книги — биографии какой-нибудь знаменитости, он всегда брал внучку с собой. Когда Стефани, в старших классах школы, решила стать журналисткой, он использовал все свои связи, чтобы она могла на каникулах попрактиковаться в «Нью-Йорк пост». Благодаря ему она после окончания предпоследнего класса школы проработала целое лето в отделе новостей Эн-би-си.

Знакомство с Эн-би-си решило ее судьбу. Ей нравилась оживленная атмосфера, царившая в отделе новостей. Она дарила ощущение причастности к истории, которая творилась прямо у нее на глазах. И не было ничего удивительного в том, что Стефани решила идти на факультет журналистики.

— Это тяжелый путь, — предупредил ее Карлтон. Но Стефани доказала, что он ей по силам. Все каникулы проводила она в отделах новостей разных газет, радио- и телекомпаний.

Она окончила университет с отличным дипломом. Мерлин страшно гордился внучкой.

— Она будет новой Барбарой Уолтерс, — хвалился он каждому, кто соглашался его слушать.

После года работы в одной из телевизионных компаний ее пригласили на должность внутреннего обозревателя в «Лайв эт файф». Как-то незаметно получилось, что блокнот и микрофон стали ее постоянными спутниками. Каждый день приносил новую трагедию, новые жертвы и новых героев — и тем самым новое задание для нее. Ей это нравилось — ей никогда еще не было так интересно жить. Но постепенно ее все больше раздражало, что на каждый сюжет отводилось не более одной-двух минут. Ей хотелось заглянуть в души тех людей, о которых она рассказывала, понять, что двигало их поступками, каковы будут последствия этих поступков.

Вместе с Тедом Уарвиком, продюсером «Лайф эт файф», они решили создать свою еженедельную программу, каждый выпуск которой был бы посвящен одной теме. Они назвали ее «Полчаса», сделали пробный выпуск и предложили телекомпаниям. Передачу отвергли все.

Но это не остановило их. Они ушли из «Лайф эт файф», объединили деньги и решили продвигать программу, предлагая ее независимым станциям. И тут кончились деньги. Именно дед поддержал их тогда, вложив свои средства в их дело.

— Я это делаю не для тебя, — соврал он Стефани, — просто я думаю, что это выгодная операция.

Он оказался прав. Они продали программу сотням независимых станций. «Полчаса» взмыли в популярность ракетой, мгновенно принеся Стефани славу. За одну ночь она стала одной из самых известных женщин на телевидении — и богаче, чем она осмелилась бы предположить в самых дерзких мечтах.

Она знала, что без поддержки деда этого никогда бы не произошло. Всем она была обязана ему.

Стефани вытерла слезы.

Самолет шел на посадку. Опускаясь в более теплые слои воздуха, фюзеляж начал подрагивать. В салоне началась обычная предпосадочная суета. Зазвучала музыка, пассажиры оживились, освещение стало ярче. Стюардессы сновали по проходам, собирая посуду. Еще несколько минут, и они окажутся в городе, который никогда не засыпает. В городе, где заснул навсегда Карлтон Мерлин.

— Дедушка, — беззвучно прошептала Стефани. Ее лицо исказилось новым приступом боли.

«Боже, ну почему? — спрашивала она в глухой ярости. — Ну почему он не мог жить вечно?»

Обычно она всегда была среди пассажиров, которые первыми выходят из самолета. Сегодня она была последней. Ей не надо было спешить. Не надо было звонить дедушке, чтобы сообщить, что она приехала. Впереди не было ничего — только встреча со смертью. Чем позже она состоится, тем лучше.

В конце коридора ее ожидал Сэмми Кафка. На нем был черный костюм и черный галстук, на рукаве — старомодная лента из черного крепа. Она впервые видела его без гвоздики в петлице и без радостной улыбки на лице.

Они обнялись, не говоря ни слова. Теперь, со смертью деда, Сэмми Кафка, его старейший и любимейший друг, был самым близким Стефани человеком. Стефани помнила, как дедушка познакомил их — ей было тогда пять лет. Сэмми сел перед ней на корточки и, прежде чем обнять ее, сказал: «Здравствуй, детка. Меня зовут дядя Сэмми».

И с тех пор она была его деткой, а он — ее Дядей.

— Дядя Сэмми, скажи мне, что это дурной сон, — тихо попросила Стефани. Она высвободилась из объятий Сэмми и взяла его за руки. В ее глазах были боль, скорбь и мольба. Она была похожа на ту Стефани, пятилетнюю девочку, потерявшую одновременно обоих родителей.

— Ну скажи мне, что я скоро проснусь и тогда он будет здесь!

На нее смотрели увлажнившиеся от слез карие глаза Сэмми.

— Детка, как бы я хотел тебе это сказать! Я бы отдал все, чтобы это было так.

Он дал ей безукоризненно выглаженный носовой платок, она вытерла глаза и лицо.

— У тебя багаж есть? — спросил Сэмми. Всхлипнув, она покачала головой.

— Я села на первый же самолет. У меня не было времени собраться. Тед сказал, что он сам все сделает.

— Хорошо. — Сэмми кивнул. — Тогда нам не надо задерживаться. Пошли. Шофер ждет нас в машине.

По дороге в Манхэттен она смотрела из окна на редкие встречные машины. «Без дедушки Нью-Йорк будет уже другим городом», — думала она.

Когда они проезжали мимо того, что осталось после Всемирной выставки 1964 года, она повернулась к Сэмми.

— Полиция… — начала она. Ей пришлось глубоко вздохнуть, прежде чем она смогла договорить фразу. — Ты говоришь, они утверждают, что это… самоубийство. Как… — Она сглотнула — слова не шли из пересохшего рта. — Как это случилось?

Он взял ее тонкую руку.

— Еще будет достаточно времени, чтобы поговорить об этом подробно, детка. Давай помолчим.

Ее голос был тихий, но настойчивый.

— Дядя Сэмми, я хочу все знать! Пожалуйста. Не надо щадить мои чувства. Это все равно не поможет.

Он выглядел несчастным.

— Если ты настаиваешь, детка, — сказал он с глубоким вздохом. — Это случилось через некоторое время после того, как мы с ним были в опере. Последний понедельник в «Метрополитен». В тот день Фам отпросился на неделю — по-моему, чтобы подготовиться к экзаменам на гражданство. А когда он сегодня вошел в квартиру, он нашел…

— Но как он умер?

— Очевидно, он был мертв уже около недели. Он… — Сэмми в нерешительности замолчал. — Ты уверена, что ты сейчас хочешь об этом узнать, детка?

— Дядя Сэмми, — голос Стефани звучал настойчиво.

— Ну хорошо, — однако слова никак не шли с языка. — Фам обнаружил его висящим на люстре в спальне.

— Боже! — Стефани закрыла глаза.

Она как наяву видела перед собой эту голландскую люстру. Почему-то пришло в голову, что эта люстра никогда ей не нравилась. Можно подумать, что, если бы она ее заменила, все было бы по-другому.

Стефани говорила ровным голосом:

— Нужно так много всего сделать… столько хлопот, — она пыталась занять мысли пустяками.

Сэмми, взяв ее за руки, попросил не беспокоиться ни о чем. Он сам все сделает.

В ответ она молча сжала его руки.

Когда они подъехали к Манхэттену, Стефани сообщила, что останется ночевать в доме Осборна.

— Но сначала мне надо заскочить к себе.

Она жила в так называемой Деревне, недалеко, в конце Горацио-стрит, рядом с рекой. Она попросила Сэмми подождать в машине, пока она поднимется наверх.

— Я всего на пять минут, — пообещала Стефани. — Мне надо забрать Уальдо. Не волнуйся, я сама справлюсь.

— Мы никуда не спешим, — заверил ее Сэмми. — Не торопись.

Войдя в свою трехкомнатную квартиру на седьмом этаже, она поднялась по узкой винтовой лестнице, ведущей из гостиной в двухэтажную надстройку. Ее кабинет, наполненный комнатными цветами, выходил на террасу, с которой открывался чудесный вид на Гудзон. Впервые она не остановилась, чтобы включить наружное освещение и полюбоваться на свою богатую оранжерею — два раза в неделю специалисты из озеленительной фирмы наведывались, чтобы позаботиться о ней. Сегодня у Стефани были другие задачи.

— Стеф! Стеф! — приветствовал ее скрипучий голос Уальдо. — Как поживаешь? Я люблю тебя, Стеф!

Стефани не собиралась заводить попугая. Четыре года назад приятель, уезжая из города, попросил ее подержать Уальдо у себя. Приятель так и не вернулся, и теперь гигантский амазонский попугай принадлежал ей.

— Я люблю тебя, Стеф!

— Сегодня твоя Стеф не очень разговорчива, — пробормотала она, подходя к большой медной клетке, висевшей у одного из окон. — Потому что у нее ужасное настроение. Придется тебе с этим смириться, Уальдо.

Спустившись вниз, Стефани передала клетку шоферу. Тот бережно расположил ее на заднем сиденье, и там сразу сделалось тесно. Не дожидаясь, пока его попросят, Сэмми пересел вперед.

Когда она садилась в машину рядом с клеткой, он обернулся.

— Детка, ты уверена, что тебе следует оставаться там на ночь? Ты ведь будешь одна…

— Я не буду одна, дядя Сэмми, — тихо сказала она, проведя пальцем по прутьям клетки. — Со мной будет Уальдо.

— Попугай. — У Сэмми округлились глаза. — Она будет в компании с попугаем, Боже милостивый! — Он опять посерьезнел. — Ты уверена, детка? — Он близко нагнулся к Стефани: — Ты абсолютно уверена?

— Да, — Стефани кивнула.

— Тебе придется пережить много мучительных воспоминаний, — предупредил Сэмми.

— Я хочу их пережить, — тихо ответила Стефани.

Про себя она добавила: «Они мне нужны».

 

4 Сидон, Ливан

Не успев проехать и половины пути, они попали в сущий ад. Как будто небеса внезапно разверзлись над ними и начался конец света. Снаряды и разрывающиеся бомбы со страшным грохотом вгрызались в землю. Несколько попало в шестиэтажное здание менее чем в трехстах футах от такси.

— Аллах да поможет нам! — крикнул водитель, ударив по тормозам и одновременно выкрутив руль влево, бросая разбитый белый «мерседес» на обочину.

Джонни Стоун, сидевший на переднем сиденье, одной рукой вцепился в приборный щиток, другой — в ручку двери. Покрышки заскрежетали, и машину занесло, вжав его в дверцу.

Стоявшее прямо перед ними здание рассыпалось, как будто в замедленном кино. Передняя стена вывалилась, крыша взлетела. Лишенное корней дерево взмыло вверх, вокруг дождем сыпались обломки, каким-то чудом не попадая в машину. Огромное поднимающееся облако пыли скрыло от них эту жуткую картину разрушения.

— Еще пару секунд, — пробормотал водитель-араб, — и мы бы тоже взорвались. Но мы живы. Слава Аллаху.

— Слава Аллаху, — согласился Джонни Стоун, автоматически потянувшись к «лейке», висевшей у него на шее. Это была мгновенная реакция фотографа-профессионала, но он подавил ее, оставив фотоаппарат в покое. У него было уже достаточно снимков, запечатлевших мгновения, подобные только что пережитому. Что изменит еще один? И что толку от них всех?

Именно в этот момент последовал новый шквал огня. Вокруг свистели оранжевые горящие снаряды. Их охватила волна быстро нараставшего звука, и улица впереди стала наполняться мерцанием, по мере того как яростные языки пламени заскакали и защелкали, жадно истребляя все вокруг.

— Мы сейчас развернемся, — сказал водитель, включая заднюю передачу и начиная виртуозно маневрировать. — Я знаю другой путь, — продолжал он, искоса взглянув на Джонни. — Если Аллах того захочет, мы будем в Дамаске вовремя и вы попадете на самолет.

Джонни крутился на сиденье. Прищурившись, он всматривался в заднее стекло, покрытое толстым слоем пыли. На месте взрыва он увидел полуразрушенное здание. Без передней стены оно походило на какой-то безумный гигантский кукольный домик, с перевернутой вверх ногами мебелью.

Ливан. Джонни устало вздохнул.

Как он любил его когда-то, какой интересной казалась схватка Востока и Запада.

Джонни угрюмо сжал губы. Теперь он уже ненавидел Ливан.

Он всегда возвращался сюда — сделать еще одну фотографию, получить еще одно документальное свидетельство смерти, разрушения, страдания. Все. Больше этого не будет. На этот раз он уезжает навсегда. Ничто не могло остановить его — ни высокая стена, ни глубокий колодец, ни его редактор в «Лайф», ни все, вместе взятые, бомбы. Если Джонни Стоун что-либо решал, его уже невозможно было свернуть с избранного пути.

Джонни Стоун был известный фотограф, удостоенный многих премий. Вольный художник, он смело совался туда, куда менее умелые (или более мудрые) фотографы соваться отказывались. Тридцать пять лет от роду, смесь ирландской и немецкой крови, черные волосы, зеленовато-голубые глаза, решительно сжатые губы.

Некрасивый, но мужественный, высокий и стройный, с сильным, хорошо тренированным телом. Женщины находили его красоту обезоруживающей.

Помимо прочего он обладал талантом, славой, стальными нервами и избытком самоуверенности.

Все это сейчас ему было необходимо. Такси неслось по улице, и по обеим сторонам мелькали разрушенные бомбами дома, в небо взлетали зазубренные осколки камней. Вдали, за крышами домов, вырастали огромные грибы дыма, медленно разносившегося морским ветром. Гром взрывов удалялся, как при уходящей грозе.

Джонни Стоун ничего этого не замечал. Его мысли были заняты сообщением, полученным по каналам «Ассошиэйтед Пресс» в его пресс-бюро полчаса назад. В памяти отпечаталось каждое слово.

НЬЮ-ЙОРК, 22 мая, АП. Карлтон Мерлин, всемирно известный писатель, автор бестселлеров, автор биографий Фрэнка Синатры, Элизабет Тейлор, Жаклин Кеннеди-Онассис, Ставроса Ниаркоса, Марии Каллас, династии Круппов, Пабло Пикассо, найден вчера мертвым в своей квартире, сообщает полиция.

Причиной смерти стало, по всей видимости, самоубийство.

Единственная живая родственница господина Мерлина — его внучка Стефани Мерлин, основательница и ведущая телепрограммы «Полчаса».

О похоронах будет сообщено позже.

Джонни знал Карлтона Мерлина и считал, что знал неплохо. И тот Карлтон Мерлин, которого знал Джонни, никогда бы не совершил самоубийства — никогда.

Только не Карлтон Мерлин, книги которого постоянно занимали первые места в списках мировых бестселлеров, чей ненасытный аппетит к деталям и секретам сделал его одним из наиболее читаемых авторов, кого не просто уважали, но и боялись в издательском мире.

Джонни смотрел в окно. Они уже выехали из центра города. Теперь пыль и дым от взрывов были похожи на безобидные грибы-дождевики или грязные комочки ваты.

Отсюда уже недалеко до сирийской границы, а там и Дамаск. Затем самолетом компании «Алиа-Королевские Иорданские линии» прыжок в Амман, из Аммана в Каир, а оттуда без пересадок в Нью-Йорк.

Он усмехнулся. Если бы еще вчера кто-нибудь сказал ему, что сегодня он уедет из Сидона из-за Стефани Мерлин, он счел бы это насмешкой. Стефани была пройденным этапом его жизни. Их пути разошлись и больше не пересекутся — не могут пересечься.

Есть вещи, которым просто не суждено случиться.

Стефани. Сколько ей сейчас? Двадцать семь? Нет, двадцать восемь: ей был двадцать один год, когда они встретились, двадцать три — когда каждый из них пошел своей дорогой.

Интересно, сильно ли она изменилась с тех пор? Пять лет. В наше время за такой срок случается многое.

Он смотрел на проносившиеся мимо сосны, на сады, обнесенные заборами, и представлял Стефани. Воспоминания уносили его в прошлое — назад, назад…

Назад на пять лет, в ту роковую пятницу, День памяти погибших в войнах. Он только что вернулся из Никарагуа. Шесть невыносимых недель он скитался по джунглям, собирая документальные свидетельства еще одной войны — свидетельства смерти и разрушений.

Он позвонил ей, как только вошел в номер отеля, вознесшегося над Центральным парком.

— Это я, — сказал он.

— Привет, это я, — ответила она. По ее голосу он понял, что она улыбается. Семь чудес света были ничто в сравнении с этой улыбкой.

— Я вернулся, — добавил он.

— Это очевидно, — она засмеялась.

— Скучала?

Она неопределенно хмыкнула.

— Послушай, когда мы встретимся? Сегодня полтора месяца, как я не видел твоего восхитительного тела. Еще один день воздержания — и у меня будут эротические сновидения.

— Я поздно освобожусь.

Держа трубку в одной руке, телефон в другой, покачиваясь на каблуках, он посмотрел в окно. Погода была не по сезону жаркой, и мерцающее марево окутывало город. Здания в северной части Центрального парка были едва видны.

— Надеюсь, ты постараешься, чтобы это было раньше, а не позже.

— Хотелось бы, — ответила она со вздохом, — но я не могу, Джонни. Правда. У меня одиннадцатичасовой выпуск новостей. — Ее голос прояснился. — А может, встретимся после этого? Допустим… в полночь?

— Мы служим тем, кто терпеливо ждет, — процитировал он.

Ожидание сделает встречу еще более сладкой, убеждала Стефани.

— А меня еще более несчастным. Так где мы устроим фейерверк? У тебя или у меня?

«У тебя» означало ее трехкомнатную квартиру на Горацио-стрит.

— Это зависит… — пробормотала она. — А где ты?

— «Эссекс-хаус».

— Растратчик, — в голосе звучал смех. — Вот что. Мне нравится мысль об отеле. Я кажусь себе доступной и распутной.

Повесив трубку, он почувствовал себя счастливым, как мальчишка. После шести недель холостяцкой жизни, скитаний по вонючим тропическим джунглям, сражений с москитами и поносом, сидения на отвратительной пайковой пище, и все это для того, чтобы запечатлеть повседневную жизнь повстанцев, — после этих шести недель сам звук ее голоса походил на какую-то трепетную, кружащую голову музыку. Джонни понял тогда, как глубоко проникла она в его душу, как прочно поселилась в ней; какой стала необходимой.

Ему понадобилось шесть недель разлуки, чтобы осознать, что он оказался среди тех немногих счастливцев, кому выпало познать любовь.

И вот Джонни Стоун — бабник, любимец женщин и закоренелый холостяк — побежал в город и купил у Тиффани бриллиантовое обручальное кольцо за двенадцать тысяч. Он заказал цветы в комнату, полуночный ужин с шампанским и скрипачами, выскочил к Бергдорфу купить непритязательный, но бешено дорогой наряд — шелковую рубашку и хлопчатобумажные слаксы. Он даже постригся.

В одиннадцать он увидел ее на экране телевизора. Глядя на нее во все глаза, он с какой-то неуместной ревностью думал о том, сколько еще мужчин сейчас делали точно то же самое. Затем он впустил скрипачей, выключил свет, зажег свечи, проверил марочный «Периньон». Бутылка была холодная как лед.

Все было превосходно.

Одиннадцать тридцать. Полночь. Скрипачи безмолвно ждали.

Двенадцать тридцать…

В час он отпустил скрипачей. Он чуть не сошел с ума от волнения. Он позвонил на студию. В ее квартиру. Ее дедушке. Он даже позвонил в отдел пропавших без вести. Безрезультатно.

Час тридцать… два.

Затрещали догорающие свечи.

Два тридцать. Лед в ведерке с шампанским превратился в тепловатую водичку.

Она позвонила только утром.

— Надеюсь, ты не слишком долго ждал, — не извиняясь, сказала она. — Тут интересный сюжет наклюнулся, пришлось им заняться.

Он ответил, что все нормально, что он все равно лег спать.

Через несколько дней они ужинали в маленьком итальянском ресторанчике на Блэйкер-стрит. Он не стал напоминать о несостоявшемся свидании, и она не заводила разговор на эту тему. Она была слишком поглощена сюжетом, над которым все еще продолжала работать.

— Это мой шанс, хотя еще рано об этом говорить. — В ее глазах светилось честолюбие. — Эта история сделает меня, Джонни. Вот подожди — сам увидишь. Она сделает меня!

Когда они приступили к самбуке, Джонни положил на стол коробочку от Тиффани. Он пытался выглядеть непринужденно, как будто это была обычная заколка.

— Это для тебя. — Он внезапно почувствовал себя застенчивым и неуклюжим. Как мальчишка на первом свидании.

— Для меня? Ой. Как мило… — Она медленно подняла крышку. — Бриллиант! — Она так оторопела от вида обручального кольца, что тут же впала в какое-то легкомысленное настроение. — Лучший друг девиц — бриллиант, — поддразнила она.

— Я сегодня проходил мимо Тиффани и подумал, что небольшой камушек может отвлечь тебя от твоего сюжета. — Он намеренно приземлил ситуацию, чтобы не рассказывать о том, что это кольцо пролежало у него несколько дней.

— Хм… — промычала Стефани, оценивающе рассматривая кольцо. — Это действительно хороший способ обратить на себя внимание девушки.

Внутри у нее все прыгало. Ей хотелось обнять его и закричать: «Да! Да!» Но сначала она хотела услышать три волшебных слова.

— Я бы сказал, что это несколько больше, чем просто привлечение внимания, — заметил Джонни несколько напряженно. — Это для того, чтобы сказать: ты моя.

— Твоя? То есть это вроде как застолбить? — Она надела кольцо до половины пальца, затем сняла, опять надела. — А тебе никогда не приходило в голову, что я могу быть ничьей? — Она намеревалась лишь слегка поддеть его, но ей не удалось скрыть горечь. Ее укололо полное отсутствие в нем романтической чувствительности. Где шампанское? Где скрипки?

Он же все еще чувствовал горечь от того, что все его усилия, затраченные на то, чтобы придать этой ситуации романтический характер, кончились тем, что его просто продинамили. Первоначальный порыв прошел, воздух из него вышел, он чувствовал себя уязвленным, раненым. И теперь ему хотелось ужалить ее в ответ.

— Если ты этого не поняла, я объясню: это обручальное кольцо, — сказал он холодно.

Она сняла кольцо.

— И это все? — Пристально глядя на него поверх стола, она выжидала.

Он знал, что она хочет услышать, но что-то мешало ему просто сказать: «Я тебя люблю». Кроме того, он тоже ждал — он ждал ее извинений за то, что она не пришла. Может быть, тогда, в тот вечер, она была бы повержена скрипками, шампанским и той волшебной ночью, которую он хотел устроить.

— Ну что ж, если тебе не нравится мое обручальное кольцо — хорошо, — сказал Джонни мрачно. — Так и скажи. Поверь, мне вовсе не нужно бегать и умолять кого-нибудь, чтобы его приняли.

Действие слов было подобно удару ножа. Она одеревенела. Но, как и Джонни, Стефани никогда не показывала, как она уязвима.

Она глубоко вздохнула.

— В таком случае, вот!

Стефани швырнула кольцо на стол, схватила сумочку и вскочила. Она посмотрела на него сверху вниз, внутри у нее все дрожало от едва контролируемой ярости.

— Подари это кому-нибудь из стаи твоих обожательниц, — хрипло прошептала она. Затем быстро, пока не показались слезы, прикусила губу, развернулась и вышла.

Он мрачно смотрел ей вслед. Боже! Да что же случилось? Он провел рукой по лицу. Как он мог допустить, что все пошло совершенно не так? Он что, сумасшедший? Он не хотел обижать ее — он любил ее, черт возьми!

Слишком поздно.

Вернувшись в отель, он попытался исправить положение. Позвонил ей, чтобы извиниться, но она бросила трубку, как только услышала его голос. И это его опять разозлило.

«Сука! — подумал он. — Ну что ж, хочешь так играть? Отлично».

Есть вещи, которым просто не суждено случиться.

Джонни смотрел сквозь пыльное стекло. Они спускакались с гор Ал Джабал Аш Шарки. Внизу, на пыльной равнине, раскинулся Дамаск. Первый этап на пути назад.

Назад к чему? К любви которая так и не смогла расцвести? Принести соболезнования, а затем тихонько исчезнуть? Или делать вид, что между ними не было того, что когда-то все-таки было?

Боже! Только подумать! Какая глупость! Уязвленное мужское самолюбие — это проклятое эго! И он так легко сдался — вернул кольцо Тиффани на следующее же утро.

С тех пор он больше не видел Стефани, да и она ни разу не пыталась с ним связаться. Никто из них, похоже, не мог понять, что же на самом деле им было надо.

Но ее дедушка почему-то понимал. Карлтон Мерлин регулярно звонил ему, убеждая не сдаваться. Джонни подозревал, что то же самое хитрый старик говорил и Стефани.

Но Карлтон Мерлин напрасно старался. Никто из них не собирался делать первого шага. Они оба были так глупо, по-юношески, безнадежно упрямы!

А тем временем как-то незаметно успело проскочить уже пять лет! Пять лет… которые могли бы стать лучшими в жизни их обоих!

Но хуже всего было то, что он по-прежнему ее любил.

 

5 Нью-Йорк

Эта первая ночь. Она была бесконечной. Казалось, утро не наступит никогда.

Стефани знала, что, несмотря на усталость, ей так и не удастся заснуть: слишком велика была боль потери. Оставив накрытую простыней клетку с Уальдо в гостиной, она всю ночь просидела в спальне деда, упорно надеясь, что здесь она будет как-то ближе к нему.

Но без него эта некогда элегантная комната выглядела по-другому, какой-то запущенной, пустой. Со смертью хозяина из дома ушла душа.

Она бесцельно бродила по спальне. Дедушка любил эту комнату больше всех остальных в доме и, старея, проводил в ней все больше и больше времени, среди дорогих его сердцу предметов и любимых книг. Около стены стояла кровать в стиле ампир, служившая заодно и диваном. Комната была уставлена огромными книжными шкафами, стонущими под тяжестью тысяч томов и мраморных бюстов, смотревших невидящими глазами вниз. Здесь же стоял его безбрежный письменный стол, вдвинутый в эркер с тремя окнами, в которые он, работая, любил поглядывать. Старинная пишущая машинка «ремингтон», та самая, на которой он работал, когда был еще начинающим журналистом, на ней печатал биографии, сделавшие его знаменитым. Вокруг были рассеяны непременные спутники писателя: груды бумаг с записями, страницы готовых рукописей, ластики, скрепки, справочники и подставки для карандашей. В большой хрустальной пепельнице, которая всегда стояла на письменном столе, был пепел и то, что осталось от его недокуренной сигары, «Монте-Касино», он всегда курил этот сорт. Если бы не яркий телефон на несколько линий, не стереосистема последнего поколения и не видеоустановка с тридцатишестидюймовым экраном, можно было подумать, что это обиталище джентльмена девятнадцатого века. Но Карлтон Мерлин был не из тех, кто скупится на самую современную электронику. «Здесь есть все, что мне нужно», — так еще недавно говорил он Стефани.

Бродя по комнате, она разговаривала с ним — как будто бы он сидел в своем вращающемся кресле у письменного стола, внимательно прислушиваясь к каждому ее слову. Она рассказывала ему о тюрьме Рэйфорд, о Джеде Савитте, знаменитом убийце. Она рассказывала ему о чуткой стюардессе, о Сэмми Кафке, встретившем ее в аэропорту и заехавшем с ней за Уальдо. Еще она говорила с ним о том, что она не верила ни одной минуты, что он добровольно ушел из жизни.

Ночь тянулась мучительно долго.

То и дело она поднимала глаза на потускневшую медную люстру и пыталась представить, как дедушка залезает на стул, затягивает на шее пояс и отталкивает стул. И каждый раз она качала головой. Картина не вырисовывалась. И как ни пыталась она представить себе всю сцену, у нее не получалось. Как он мог сделать это, если у него не сгибалась одна нога? Он едва мог встать с кресла или подняться на тротуар, не опираясь на палку.

Еще на пути из аэропорта она поделилась своими сомнениями с Сэмми Кафкой.

— Полиция говорит, что у самоубийц иногда появляются дополнительные силы, в которые трудно поверить, — ответил Сэмми.

Нет! Никакого самоубийства не было и не могло быть. Но как это доказать?

Стефани обо всем этом переговорила с дедом, и тема была исчерпана, она стала бродить около его письменного стола, то и дело натыкаясь на стопки бумаг и исписанные листочки. Ее внимание привлек цветной диапозитив размером десять на восемь.

Она поднесла снимок к лампе и стала его разглядывать. Это была прекрасная фотокопия картины, на которой были изображены изможденные, сутулые, старые люди, ожидающие, пока подойдет их очередь войти в источник, из которого с другой стороны они выходили молодыми, распрямившимися и красивыми. Это была не внешняя красота, а, скорее, какая-то внутренняя сила, притягивавшая к себе взгляд. Несомненно, картина изображала источник вечной молодости.

В задумчивости опустив диапозитив, Стефани заметила надпись в левом нижнем углу картонной рамки. Аккуратным почерком деда там было написано:

Лукас Кранах младший (1472–1553)

Масло

Собственность Британского музея

Стефани положила снимок на стол. Ее взгляд остановился на пачке старых выцветших фотографий. Она стала их просматривать. На первой фотографии была запечатлена красивая маленькая девочка рядом с огромной собакой, больше, чем сама девочка. На другом снимке была та же девочка, теперь уже лет двенадцати, а с нею рядом девушка, по всей видимости, сестра. Сходство было поразительным. У обеих волосы собраны в хвосты, обе одеты в баварские платья с узким лифом и широкой юбкой в сборку. На заднем плане виднелись холмистые луга и домик с крутой крышей. Еще на одной фотографии они стояли на лужайке, в обнимку с… но что это? Со старым, иссохшим гномом!

Следующие несколько фотографий были значительно более ранние — бело-коричневые, с обтрепанными краями. Может быть, эти люди — родители девочек? Наверное. Затем опять пошли черно-белые. Женщина с двумя девочками и тем же гномом, все улыбаются в камеру. На следующей — первая девочка, теперь уже девушка лет шестнадцати под руку с двумя молодыми людьми, видимо, ее поклонниками.

И тут внезапно волосы на голове Стефани зашевелились. Она узнала эту шестнадцатилетнюю девочку. Это была Лили Шнайдер — будущая оперная дива, красавица, голос которой очаровывал миллионы… и над чьей биографией работал ее дед.

Там были и другие фотографии.

Лили со школьными друзьями… Лили около рояля, за которым сидела женщина со строгим лицом, с зачесанными назад волосами, ее пальцы парили над клавишами инструмента… Лили постарше, в парике и костюме для «Кавалера роз»… улыбающаяся Лили на руках офицера гитлеровской армии… серия фотографий Лили с немецкими офицерами…

И опять нацисты… И еще они…

Невероятно!

Стефани отложила фотографии.

На глаза попалась стереосистема. Интересно, что дедушка слушал в последние минуты жизни? Она ткнула в кнопку лазерного проигрывателя. Дисковод медленно выдвинулся, в электрическом свете радужно засветился диск. Она поднесла его к глазам, чтобы прочитать название. Но могла бы этого не делать, и так знала. Лили Шнайдер.

Разумеется, так и должно было быть.

Она вставила диск обратно, нажала кнопку, и зазвучала музыка. Это были песенки из оперетт. Легар, Штраус. Но голос… Он был таким неземным, таким сладостным… идеальной высоты и так непохожий на другие… волшебный голос, от которого по телу шли мурашки.

«Чарующий голос, — думала она, — слишком сладкий для нацистов… Но можно подумать, что чудовища должны слушать безобразную музыку».

Слушал ли эти мелодии дедушка, когда он… умер? Но проигрыватель не был включен, когда она вошла в квартиру. Или, может быть, кто-то выключил ее? Фам? Полиция? Конечно, это уже было неважно. Важно было то, что дед мертв, дед ушел от нее навсегда.

В голове завертелся калейдоскоп воспоминаний. Их так много. Она смеялась над смешными, улыбалась добрым и плакала. Она заново переживала свою жизнь с дедом… Все счастье и все печали прошли перед ней за одну ночь.

Незадолго перед рассветом она задремала на кровати деда.

Ее разбудил яркий свет, лившийся в эркерные окна. Снаружи пробивались звуки города: гудки машин, сирены, громкие очереди рэпа, вылетавшие из проносившихся машин. Какое-то мгновение она не могла понять, что с ней. Ей снился дедушка. Он сидел, покуривая свою любимую сигару «Монте-Касино», на вращающемся кресле прямо вот здесь, в этой комнате, и загадочно намекал, что откопал что-то для биографии Лили Шнайдер.

Сигара!

Она рывком села, сон мгновенно слетел.

Конечно! Как она не подумала об этом раньше! Сигара — вот доказательство, что это не самоубийство. Полиции придется ее выслушать и начать расследование.

Потому что дедушка почти не курил. Он позволял себе насладиться хорошей сигарой только в особых случаях — когда что-либо приводило его в исключительно хорошее настроение. Фам убирал квартиру в тот день, когда дед с Сэмми ходили в оперу, иными словами, он убирал именно в тот день, когда дед якобы покончил с собой. А Фам был сверхаккуратный человек. Дед курил сигару уже после того, как Фам ушел — от двенадцати до двадцати четырех часов, до смерти.

Сигара свидетельствует о том, что он был в исключительно хорошем настроении… а люди, которые находятся в исключительно хорошем настроении, не затягивают у себя на шее пояс, чтобы повеситься!

Возбужденная, она решила идти в полицию.

Она посмотрела на часы. Начало восьмого.

Стефани встала и потянулась. Она ощущала себя разбитой, к тому же вспомнила, что не переодевалась со вчерашнего утра. Надо срочно привести себя в порядок.

Она пошла в свою старую розовую спальню, где хранилась одежда на все случаи жизни, приняла душ в ванной, которая когда-то была ее. И сразу же почувствовала себя бодрее. Достала из шкафа белую блузку, длинную красную плиссированную юбку, которая подходила к пиджаку с плиссированной спинкой, и черные туфли на среднем каблуке. Весь макияж занял у нее несколько минут.

Крепкий кофе окончательно разогнал остатки сна. Покормив Уальдо и наполнив его поилку, она отправилась в полицию.

Утренний воздух бодрил, в каждом ее шаге чувствовалась решительность. Она не может вернуть деда, но она, черт возьми, в состоянии сделать другое. «Я сделаю так, чтобы смерть деда не списали на самоубийство».

Она резко остановилась.

Если это не самоубийство, тогда… Она почувствовала озноб. Возможно ли это? Хладнокровное убийство?

И еще одна мысль пронзила ее мозг.

Он выведывал чужие секреты, совал нос в жизнь разных людей. Он исследовал изнанку жизни с усердием ищейки, вынюхивал и раскапывал тщательно спрятанные тайны. Всегда раскапывал, раскапывал, раскапывал. А когда он докапывался до беспощадного дна, он садился и описывал эти тайны в своих книгах.

Раскрытие тайн рождает врагов.

Потрясенная, она продолжала свой путь. Мысли метались во всех направлениях.

Но кто?

Зачем?

И за что? За то, чем он занимался в последнее время, или за то, что нашел и описал раньше? Она была уверена, что в одной из его книг найдет разгадку. Но в какой?

Стефани ускорила шаги. Она сделает все возможное и невозможное, чтобы выяснить это.

 

6 Ильха-да-Борболета, Бразилия — Нью-Йорк

В Южном полушарии времена года — в зеркальном отображении. Когда в верхней части земного шара зима, внизу — лето. Но и там, и здесь названия времен года одинаковы. По-португальски «май» будет «Maio», просто он выпадает на позднюю осень.

В тот осенний день температура в Рио-де-Жанейро поднялась до семидесяти пяти градусов по Фаренгейту, и поток едва одетых охотников за солнцем хлынул на два всемирно известных пляжа — Ипанема и Копакабана, а также на двадцать один менее известный, чтобы вобрать в себя побольше солнечных лучей и продемонстрировать молодую бронзовую плоть. Для юных и беззаботных рак кожи — это что-то уж очень абстрактное.

В ста морских милях к северо-востоку от Рио все было совершенно по-другому. Хотя на острове Ильха-да-Борболета (частное владение) температура поднимается до семидесяти шести градусов, его белые пляжи свободны от искателей солнца. Для хозяина острова и его красавицы-жены прямые солнечные лучи как чума.

Если и существует в мире Остров Фантазии, тогда это, конечно, Ильха-да-Борболета. Щедрая тропическая растительность, покрывающая семь квадратных миль его пологих холмов из вулканических пород, была тщательно прорежена и содержалась в идеальном порядке. Поблескивающие зеленым глянцем растения никогда не гнили, и потому здесь не было столь свойственного тропикам запаха разложения. Тщательно подстриженные газоны напоминали мягкое одеяло. Экзотические образцы пальм и редких тропических цветов всех возможных разновидностей произрастали и цвели в великом изобилии.

Квинта Санта Анастасио, бело-голубой палаццо, был построен каучуковым бароном в девятнадцатом веке. Затейливые португальские изразцы, покрывавшие стены снаружи, прекрасно выдержали полтора столетия, а терракотовые крыши были тщательно реставрированы.

Ильха-да-Борболета принадлежал Эрнесто де Вейге, миллиардеру-затворнику, одному из трех — если верить прессе — самых богатых людей в мире.

Система безопасности на острове внушала почтение — только такую и приличествовало иметь человеку с миллиардным состоянием. Побережье круглосуточно патрулировал катер, оснащенный прожекторами, сверхсовременными радарами и вооружением; на суше тоже все двадцать четыре часа несли дежурство несколько бригад вооруженных охранников со специально обученными собаками.

На остров можно было попасть только самолетом, вертолетом или прибыть на яхте. У Эрнесто де Вейги были все эти средства передвижения, и не по одному.

Он сидел в тени веранды, высокий, мощный человек неопределенного возраста, в белой хлопчатобумажной рубашке с короткими рукавами и в темных брюках. Вокруг шеи повязан желтый шелковый шарф. Он сидел лицом к открытой части веранды, чтобы можно было наслаждаться открывавшимся видом. И действительно, время от времени он отрывал взгляд от плетеного стола, на котором стоял свежеприготовленный овощной сок и были разложены принадлежности коллекционера бабочек, и смотрел вдаль — поверх каскадов вьющейся лозы, цветов и остроконечных пальмовых листьев — на прекрасно ухоженные земли.

Гигантские облака бабочек, облепивших кустарник, посвечивали яркими радужными красками. Вокруг лениво гудели насекомые.

Он рассматривал бриллиантово-жемчужно-зеленую с черным бабочку. Ее желтое тело было зажато пинцетом, но она была еще жива, ее крылья трепетали в яростной попытке освободиться.

Он поднял бабочку.

— Вы знаете, что это такое? — спросил он по-английски с португальским акцентом.

— Конечно, сеньор, — ответил Валерио, отставной полковник армии США, стоявший в стороне в положении «вольно». — Это бабочка.

Де Вейга покачал головой и улыбнулся.

— Нет, нет и нет, полковник. Это не просто бабочка! Это Орнитоптера приамус! Она обитает на Малуккских островах, на побережье Новой Гвинеи и в Северной Австралии. А теперь она здесь! Красивая, не правда ли? В моей коллекции это первый самец такого вида. Обратите внимание на желтые пятна — вот эти, — кончиком пальца он указал на пятна. — Они очень напоминают пятна самки Орнитоптера Виктория. Краски бабочек, — добавил он, — являются результатом их способности превращать свои выделения в чистый пигмент. Завораживающе, не правда ли?

Объяснив это, де Вейга отвинтил крышку сосуда, внутри которого находился тампон, пропитанный эфиром. Он быстро погрузил бабочку в сосуд и держал ее там, пока подрагивание крыльев не прекратилось, затем вытащил бабочку и плотно закрыл крышку. Он положил заснувшее насекомое на шестидюймовую деревянную подставку с двумя деревянными отлетами по бокам и пробковой бороздкой для туловища посередине. Затем, выбрав тонкую булавку, одним быстрым движением насадил на нее бабочку. Наклонившись, он стал дуть на ее брюшко, пока драгоценные крылья не раскрылись. Наложив на каждое крыло полоску пергаментной бумаги, он закрепил крылышки в этой позиции двумя иголками на маленьких деревянных брусочках. Затем он опустил деревянную подставку в контейнер с эфиром.

— Ну вот, моя любимица, — негромко сказал он, обращаясь к бабочке. — Видишь, смерть может быть абсолютно безболезненной, и теперь твоя красота навсегда останется источником радости.

Через минуту он вытащил деревянную подставку из контейнера. Теперь оставалось только подождать неделю, пока бабочка высохнет. После этого он снимет ее с подставки, поместит под стекло и наклеит этикетку.

Он жестом попросил полковника Валерио подкатить гигантскую сетчатую клетку, стоявшую у стены. Внутри трепетали и переливались живым драгоценным калейдоскопом тысячи бабочек, похожих на только что распятую.

— Ах, — Эрнесто де Вейга взглянул на полковника. — Ну не чудо ли? — Его глаза блестели. — Еще вчера они были неподвижными куколками. А теперь, вы только посмотрите! — Он с гордостью разглядывал обитателей клетки. Затем, подняв крышку, он выпустил их.

Бабочки устремились вверх колонной драгоценных камней, постепенно превращаясь в рассеивающееся изумрудное облако.

— Ну вот. — Де Вейга сложил руки на плетеной столешнице и вопросительно взглянул на шефа охраны. — Ладно, насколько я понимаю, у вас хорошие новости, полковник?

— Да, сеньор. — Полковник Валерио кивнул. Это был поджарый загорелый мужчина с тонкими белыми морщинками на обветренном лице. На нем была рубашка и брюки цвета хаки, черный берет. На боку висела кобура. Зеркальные очки скрывали выражение глаз. Его влажная рубашка облепила тело, но если он и испытывал неудобство, то ничем этого не показывал. Бывший военный, он провел полжизни во влажных тропиках. В сравнении с парными джунглями Центральной Америки Ильха-да-Борболета был раем. Собственно, Ильха-да-Борболета был раем в сравнении с любым местом в мире.

— Тело обнаружили? — негромко спросил хозяин, отхлебнув овощного сока.

— Да, сеньор. — Голос полковника звучал отрывисто. — Я только что получил сообщение.

— Причина смерти?

— Самоубийство через повешение.

— Какое несчастье, — де Вейга задумчиво поднес к губам стакан с соком. — Что насчет его материалов?

— Сеньор?

— Вы хотите сказать, что они все еще там? — Выражение лица де Вейги не изменилось, но в голосе слышалось бесконечное неудовольствие.

— Вы не приказывали их уничтожить, сеньор. Де Вейга сделал еще глоток.

— Считайте, что я приказываю.

Полковник исполнил четкое «кругом» и, быстро пройдя через веранду, скрылся за углом. Когда смолкли его шаги, на веранду выплыла женщина неопределенного возраста и умопомрачительной красоты. Она неслышно передвигалась в своих золотых сандалиях, но Эрнесто де Вейга тотчас же почувствовал, что она рядом.

Он обернулся, чтобы взглянуть на нее. Сегодня она была в просторном комбинезоне из голубого шелка. Волосы скрывал такого же цвета тюрбан. Она была очень бледна. Как многие женщины в Южной Америке, она пользовалась ярко-красной губной помадой и несколько злоупотребляла косметикой. Но, в отличие от них, она носила темные очки, инкрустированные натуральными алмазами. Её брови идеальной формы были цвета густого меда.

— Что хотел Валерио? — спросила она по-португальски, подходя к де Вейге.

— Он сообщил о самоубийстве этого американского писателя.

— Самоубийстве? — Она приподняла очки и пристально взглянула на него своими необычайными изумрудными глазами.

Эрнесто де Вейга позволил себе легкую улыбку.

— Похоже, бедняга повесился.

— О! — Она была в восторге. Опустив очки, она встала у него за спиной. Ее длинные сильные пальцы собственницы поглаживали его плечи. — Значит, он мертв? — спросила она, желая услышать подтверждение.

— Да, очень мертв. Или, быть может, мне надо сказать, к сожалению, мертв?

В ее голосе послышалась горечь.

— Ты ничего подобного не скажешь, Эрнесто! Этот старый назойливый дурак! Лили Шнайдер давно мертва, давно похоронена! Почему он не оставил ее в покое?

— К сожалению для него, не оставил. Но не беспокойся, моя бабочка. Теперь ее память никто не потревожит.

Он протянул руку, взял ее за запястье и надел на ее безымянный палец перстень с бриллиантом.

— Подарок для самой изысканной бабочки, — сказал он, целуя ей руку.

— О Эрнесто! — Она поводила рукой перед глазами, чтобы насладиться голубыми и белыми всполохами света в камне. — Ну зачем ты!

— Тридцать карат. Чистейшей воды.

— Конечно, — сказала она, наклонилась вперед и потерлась о его щеку своей гладкой щекой. Затем, улыбаясь, она достала из своего широкого рукава плоскую прозрачную коробочку. — У меня тоже для тебя подарок.

Он взял коробочку и посмотрел через крышку. Бабочка. Полупрозрачная зелень и радужно-серый перламутр крыльев, бледные фиолетовые пятнышки.

Он хлопнул в ладоши, как обрадованный ребенок.

— Саламис пархассус! Такой у меня еще нет!

Она улыбнулась.

— Я знаю. К сожалению, я не смогла достать куколку. Пока.

Он с нетерпением открыл коробку. Едва касаясь нежного кончика крыла, он пробормотал:

— И в смерти даришь ты нам вечную красу.

— Да, — тихо согласилась она, продолжая гладить его плечи. — Действительно так.

Выйдя из полиции, Стефани направилась в центральную часть города. У нее не было определенной цели, она просто шла туда, куда вели ее ноги. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями и разобраться во всем, что случилось. Она не могла отделаться от ощущения, что вступила в Зазеркалье, погрузилась в другой, темный мир. Мир кошмаров, страданий и боли.

Так много надо было обдумать. Столько вопросов обступили ее.

Визит в полицию оказался бесполезным. Они по-прежнему настаивали на версии о самоубийстве, в доказательство продемонстрировали ей его предсмертную записку, напечатанную на старом «ремингтоне» — том самом, на котором он печатал свои бестселлеры.

— На ней даже нет подписи! — сердито доказывала она. — А это что такое: «Я больше не могу вынасить эту жизнь»? Он никогда бы не сделал ошибки в слове «выносить».

— Человек в стрессовой ситуации может сделать такую ошибку, — убеждали ее.

Теперь почему-то она уже не чувствовала такой уверенности.

Что, если полиция права и выкуренная сигара была последним земным удовольствием, которое он себе позволил?

«Нет. У меня нет доказательств, но я знаю».

Может быть, он был болен? Какая-то неизлечимая мучительная болезнь, которую он скрывал от нее?

Эта мысль поразила ее настолько, что она остановилась.

И вдруг осознала, где она, — угол Парк-авеню и Шестьдесят пятой улицы. Это именно тот квартал, где находилась приемная дедушкиного врача!

«Неужели это мое подсознание привело меня сюда?» — подумала Стефани.

— Доктор вас примет прямо сейчас, мисс Мерлин, — заверила ее медсестра в приемной.

Поблагодарив, Стефани прошла в кабинет врача. Она волновалась. Одна только мысль о том, что дед скрывал от нее ужасную болезнь, была невыносима. «Мы всегда делились всем».

Рон Форсайт, доктор медицины, врач Карлтона Мерлина, сообщил:

— Ваш дедушка прошел тщательное медицинское обследование меньше трех недель назад. Рентген, ЭКГ, анализы крови. Для его возраста здоровье у него было превосходное, Стефани. Поэтому я не мог понять этого, когда услышал, что он…

— Он этого не делал! — резко перебила его Стефани. — Просто я хотела удостовериться, что не было никаких причин, которые могли бы побудить его к этому.

Доктор Форсайт был деликатным человеком.

— Вы себя хорошо чувствуете? Может быть, вам что-нибудь выписать?

— Спасибо, не надо. — Она покачала головой. «Я должна чувствовать эту боль, — думала она. — Я не хочу, чтобы чувство утраты было затуманено лекарствами».

Она встала, пожала доктору руку.

— Спасибо, что уделили мне время.

Вернувшись в Осборн, она застала там Фама. Тот бродил по гостиной, пытаясь что-то делать между приступами беззвучного плача. Когда Стефани вошла, вьетнамец протянул ей навстречу руки.

— Мисс Стефани, — простонал он. — Мне так жаль. Какое-то время они оба плакали.

— Он был таким чудесным человеком, — проговорил Фам, покачивая головой. — Мне будет его не хватать.

— Я знаю, Фам, знаю.

Через некоторое время Фам шумно вздохнул, прикрывая свои чувства покрывалом достоинства.

— Кстати, — добавил он. — Звонили несколько человек. Юристы. Бухгалтер. Они хотели назначить с вами встречу. — Его резкий голос говорил лучше всяких слов о том, что он думает о всех этих делах, требующих решения еще до того, как тело Карлтона Мерлина будет предано земле.

Стефани кивнула. Она подумала: «Я знаю, что они хотят обсудить. Смерть и налоги. И то и другое идут рука об руку».

Стефани вздохнула и опустилась в кресло рядом с клеткой Уальдо. В комнату неслышно вошел Фам, поставил на столик рядом с креслом чашку горячего чая и поднос с бисквитами и так же неслышно удалился.

Стефани сидела не шевелясь.

— Уальдо! — проскрипела птица, пожирая жадными глазами пирожные. — Уальдо хочет крекер! Уальдо! Я люблю тебя, Стеф!

Стефани автоматически дала ему бисквит, затем еще и еще, пока все они не кончились. Она была погружена в раздумья. Нужно обдумать так много вещей, а она уже чувствует себя опустошенной. Во-первых, похороны: надо было предать деда Господу. Затем Цезарь, или, точнее, Дядя Сэм, которому должны быть переданы другие вещи, а именно налоги. Столько навалилось сразу. Страховки. Банковские счета. Ценные вклады в банковских сейфах. Счета, требующие оплаты. Личное имущество, которое надо было куда-то девать.

И вдруг она почувствовала, что всего этого слишком много для нее одной.

«Будем переживать неприятности по мере их поступления, — успокоила она себя. — Не пытайся сделать все сразу. И не бойся попросить помощи. Друзья для этого и существуют».

Она сняла трубку и набрала номер Сэмми Кафки.

Когда Сэмми ответил, Стефани пробормотала в трубку:

— Дядя Сэмми? Ты сказал, что мне можно позвонить, когда понадобится твоя помощь. Ты не можешь приехать?

— Уже еду, девочка, — ответил старик.

 

7 Нью-Йорк

Томас Эндрю Честерфилд Третий не любил поздние телефонные звонки. Еще больше он не любил пробуждения в немилосердно ранние часы для выполнения деликатных заданий. Но действительность не оставляла ему выбора.

Он со вздохом повесил трубку и взглянул на жену. Катинка мирно спала, лежа на боку, обратив свое гладкое без единой морщинки лицо к нему, черные волосы рассыпались по подушке. Звонок телефона не разбудил ее; она только перевернулась на другой бок и свернулась калачиком, подтянув колени к груди.

Он внимательно смотрел на нее. В ее сладкой молодости и неземной красоте было что-то успокаивающее, и неприятное чувство от ночного звонка ушло.

«Смогла бы ты спать так же спокойно, дорогая, если бы знала, во что я ввязался?»

Томас Эндрю Честерфилд Третий принадлежал к избранному кругу Манхэттена. Он был во всех отношениях преуспевающим.

У него была привлекательная внешность, власть, деньги и — что делало его жизнь абсолютно идеальной — красавица Катанка, его жена (третья), четверо красивых взрослых детей (по двое от каждого предыдущего брака). Но у Томаса Честерфилда были и две требующие неотложного решения проблемы — и ни одна из них не решалась. Первая — Деннис, младший из двух его сыновей. Вторая проблема была целиком и полностью следствием первой.

Четыре года назад Деннис, тогда восемнадцатилетний красивый парень, связался с развеселой кокаиновой компанией. Он развлекался крутым сексом в постели с молоденькой девочкой и настолько увлекся, что девочка погибла. Деннис смотался с места происшествия, не зная о том, что один из его приятелей установил в шкафу видеокамеру. То, что задумывалось как шутливый секс-фильм, стало фильмом-доказательством с Деннисом в главной роли.

Тогда-то и начался шантаж.

И Томас Эндрю Честерфилд Третий, известнейший специалист в юриспруденции, поверил, что, выплачивая вымогателям ежемесячно пятнадцать тысяч долларов, избежит скандала и огласки в обществе.

Адвокат, находивший входы и выходы в любой ситуации, оказался загнанным в угол. Потому что, если просочится хоть намек на то, что Деннис замешан в убийстве на почве секса, вся семья погибнет — и все из-за одного-единственного крутого сексуального эпизода.

И вдруг в один прекрасный день вымогательства прекратились. Но были выдвинуты другие, зловещие требования: в качестве адвоката представлять интересы загадочного клиента, чью личность он ни при каких обстоятельствах не должен пытаться установить.

Однажды вечером, меньше месяца назад, именно в тот момент, когда Честерфилд ожидал этого меньше всего, раздался телефонный звонок.

— Господин Честерфилд? — Это был даже не голос, а какой-то бесполый шепот. — Вы знаете, кто с вами говорит?

— Н-нет, — ответил он, начиная дрожать. Конечно, он знал. Иначе почему его внутренности вдруг затянулись в тугой узел?

— Думаю, что вы знаете, господин Честерфилд, — ровно продолжал голос в трубке. — Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Карлтон Мерлин?

— Да, конечно.

— Хорошо. Теперь вот что вам надо сделать. Господин Мерлин сует свой нос в дела, в которые лучше бы ему не соваться.

Клубок внутренностей слегка разжался. Это была более знакомая сфера.

— Вы хотите подать на него в суд? — спросил он. Трубка негромко рассмеялась.

— Нет, господин Честерфилд. Мы хотим его устранить.

Его пронзила боль, как будто его прострелили насквозь.

— Простите?

— Вы должны проследить, чтобы его убрали.

Он тут же бросил трубку и больше не подходил к телефону, несмотря на настойчивые звонки. В конце концов он отключил телефон вообще. Черт с ней, с пленкой: он не собирался ввязываться в убийство.

На следующий день одна копия этого фильма была доставлена ему в офис, вторая — домой, третья — в один из клубов.

К счастью, пленка не попала в руки ни к его жене, ни к секретарше, ни к кому-либо из клуба. В тот вечер позвонили опять.

— Вы еще не передумали, господин Честерфилд? — спросил бесполый шепот.

— Я не убийца и не знаком с убийцами, — прошептал он жалобно.

— Это не имеет значения. В Нью-Йорке есть наемный убийца, специализирующийся в «случайных» смертях. Его кличка — Дух.

— Дух?

— Похоже, его так называют, потому что он остается невидимым. Дело в том, господин Честерфилд, что никому еще не удавалось его увидеть. Во всяком случае, — добавил голос устрашающе, — никому из живущих.

Руки Честерфилда дрожали.

— К-как я его найду?

— Говорят, у него есть подружки среди проституток и порнодевочек: в Вест-Сайде. Вам надо просто побродить, гам и поспрашивать.

Тогда и начались его вылазки в городскую клоаку.

Это было сошествие в мир, населенный карманниками и мошенниками, сутенерами и проститутками, воришками разных мастей. Он посетил все любимые притоны самых извращенных из извращенцев — порнозалы, порноцирки, порнобары, массажные кабинеты. Не осталось ни одного уличного угла, на котором бы он не побывал. И все время он задавал один и тот же вопрос: «Ты знаешь человека по прозвищу Дух»?

И только через две недели он наткнулся на проститутку на углу Тридцать восьмой улицы и Девятой авеню, которая, наклонившись к открытому окну его «ягуара», ответила:

— Да. По-моему, слыхала о таком. Он плохой.

Ее звали Шенел — коротконогая негритянка, с темными блестящими глазами, тугими маленькими грудями и плотными круглыми покачивающимися ягодицами, обтянутыми тесным комбинезоном телесного цвета с молниями в стратегически важных местах.

— Ты не скажешь, как мне с ним связаться? — спросил он.

Она внимательно посмотрела сначала в одну, потом в другую сторону улицы.

— Давай-ка прокатимся, — предложила она, открывая переднюю дверь и плюхаясь задом на сиденье. — Тебе это обойдется в пятьдесят баксов, понял?

Проститутка действовала как посредница. Сложным, извилистым путем, исключавшим возможность его выследить, Дух связался с ним.

Теперь Карлтон Мерлин был в прошлом. Судя по сообщениям газет, это было самоубийство.

Честерфилду стало чуть легче дышать. По наивности он даже осмелился надеяться, что на этом все закончится — что ему вернут все копии фильмов и прошлое будет забыто.

Но это было приятное заблуждение. Вечером того же дня опять раздался звонок.

— Господин Честерфилд? Похоже, что господин Мерлин работал над книгой, когда произошло… э… самоубийство. Мои клиенты хотят, чтобы все материалы к книге были уничтожены.

— Но… у меня нет знакомых воров! — протестующе начал было он.

— Я уверен, что Дух вам поможет.

На этот раз Томас Эндрю Честерфилд Третий объехал квартал всего лишь дважды, и на углу он увидел Шенел, которая подкрашивала губы, смотрясь в боковое зеркальце стоявшей рядом машины.

Он припарковал свое огромное авто на свободном месте позади нее. В свете его фар она с откровенно скучающим видом закончила свой туалет и только тогда подошла к его машине и всунула голову в открытое окно.

— Я так и думала, что это ты, — сообщила она, увидев Честерфилда.

Он уныло улыбнулся, не отводя глаз от зеркала заднего вида — на случай появления патрульных машин.

— Расслабься, не напрягайся так. — Она взялась за ручку передней дверцы. Дверца была не заперта, и она проскользнула в машину, захлопнув за собой дверь.

— Вперед, — кратко скомандовала она.

Он выждал, пока мимо них проплывет флотилия пустых кебов, затем плавно съехал с обочины.

— Подтянись сюда, — велела Шенел через минуту, указывая вправо. Честерфилд кивнул и направил «ягуар» на ту же огромную стоянку, куда она привозила его в прошлый раз. Стоянка находилась прямо над одним из въездов в тоннель Линкольна, и на нее можно было заезжать с Тридцать седьмой и Тридцать восьмой улиц. В дневное время она была заполнена рейсовыми автобусами из Нью-Джерси; по ночам это было излюбленное местечко местных шлюх и их клиентов.

Не выключая двигателя, он повернулся к Шенел. Она обратила к нему лицо, чуть различимое в слабом свете приборной доски.

— Ну что? Что тебе надо на этот раз, приятель?

— Мне нужна твоя помощь, Шенел.

Она рассмеялась низким, грудным смехом.

— Всем нужна моя помощь.

Минуту они сидели молча. Она порылась у себя в сумочке в поисках сигарет, затем прикурила от зажигалки «бик». Он нажал кнопку, и все стекла в машине немного опустились. Сзади наплывал свет въезжающих на стоянку машин. Он по-прежнему не отводил глаз от зеркала заднего вида.

— Тебе опять нужно выйти на Духа, или ты хочешь…

— Мне нужно связаться с Духом. Я хочу, чтобы он…

— Тш… — быстро проговорила она, покачав головой. — Я только посредник. Я ничего не хочу знать. — Вид у нее вдруг стал испуганным. — Ничего! Понял?

Он кивнул.

— Тогда дай ему знать, что мне… э. опять понадобились его услуги.

— Хорошо. Но тебе это будет стоить.

Вздохнув, он достал бумажник, вытащил пятидесятидолларовую купюру, стараясь, чтобы она не увидела, сколько денег было в бумажнике, и протянул ее Шенел. Она помотала головой.

— Сотню.

Он уставился на нее.

— В прошлый раз было пятьдесят.

— Да, я помню. — Ее губы вытянулись в напряженную улыбку — Разве ты не слышал? Инфляция, она по всем бьет.

 

8 Вашингтон

Это были убогие улицы, даже для обитателя черного гетто. Особенно для одинокой черной обитательницы гетто. Винетт Джонс торопливо шла через новостройку — квартал жилых домов, как будто она спешила поскорей выбраться оттуда. Она крепко прижала к себе коричневую виниловую сумку, помня о том, что ее могут вырвать у нее в любую минуту Она жила здесь девять лет — уже девять лет! — и по собственному нелегкому опыту знала, что здесь все возможно.

Винетт Джонс было только двадцать три года, но выглядела она на все тридцать пять. Ее кожа была цвета какао, как у ее африканских предков, а осанка — прямой и горделивой. Коротко постриженные волосы закручивались в тугие спирали. Высокая, она была, пожалуй, слишком тощей, и ей не помешало бы чуть больше красоты. Тем не менее она излучала явно незаурядную силу и спокойную решимость, как бы говоря окружающим: «Я не из тех, кого можно обвести вокруг пальца». Она шла, распрямив плечи, глядя прямо вперед. Ей не надо было смотреть по сторонам, чтобы знать, что происходит вокруг. То же, что и всегда. Продажа крэка, покупка крэка, курение крэка, переходящее из рук в руки краденое, кучки тусующихся подростков, зорко высматривающих своими обманчиво равнодушными глазами возможно легкую добычу.

Вся уродливая новостройка грязного жилого квартала была одним громадным супермаркетом.

Случайные убийства здесь никого не удивляли, шальные пули были обычным делом.

Винетт слышала, как трещали под ее ногами ампулы из-под крэка, и вокруг, куда ни глянь, все было усыпано пустыми ампулами, они поблескивали в канавах и на утоптанной, без единой травинки, земле.

Она чувствовала, как у нее в животе все скручивается в тугой комок. Это не самое подходящее место для воспитания ребенка. А тем более такого ребенка, как ее Джованда.

Маленькая, красивая, чистая Джованда. Раннее дитя, ее плоть и кровь.

Джованда, рожденная, когда ее мать была вся в дерьме. Тогда она жила с Верноном, этой никчемной задницей, который приучил ее к наркотикам, от которого она забеременела, а потом, когда она была уже на девятом месяце, он свалил.

Джованда, рожденная в роддоме для незамужних Матерей организации «Поможем детям». Именно там, незадолго до родов, Винетт навестила та симпатичная престарелая леди, сотрудница Колумбийского отделения приюта «Поможем детям», — и именно там, в обмен на пятьдесят долларов наличными, Винетт написала, что отказывается от Джованды, от своего ребенка, которому еще только предстояло родиться.

— Мы будем заботиться о ней, а когда ты наладишь свою жизнь, ты всегда сможешь забрать ее, — мягко объяснила ей та симпатичная леди. — Ты сможешь забрать ее в любую минуту.

И получилось так, что продажа собственного ребенка затронула какие-то струны глубоко в душе Винетт, и именно с этого момента начался ее долгий путь к новой жизни. Эти три бесконечных года. Как же ей было тяжело! Сначала приступы белой горячки и неодолимое желание вернуться к наркотикам. И клиники, клиники, клиники, и срывы, и опять она оказывалась вся в дерьме. Наконец ей удалось избавиться от страшной зависимости, навсегда — это когда она обрела Бога и почувствовала, что вся ее жизнь вдруг изменилась. Она познала такую высоту блаженства, какой ей никогда не давали наркотики, — и ей больше не хотелось возвращаться туда, вниз.

Отряхнув прах своей прошлой жизни, она нашла себе настоящую работу — пусть она была всего лишь уборщицей женского туалета в шикарном отеле в центре города. Ну и что? Это честная работа. И она зарабатывает честные деньги. К ней пришла уверенность в себе, а с нею чувство собственного достоинства.

Теперь ее имени нет уже в списках на социальное вспомоществование, и она может гордо смотреть всем в глаза.

А боль внутри все разрасталась. Джованда, где ты?

Как только Винетт встала на ноги, она отправилась в приют «Поможем детям» за своей Джовандой, но девочки там не оказалось, ее имя даже не значилось в списках, как будто ее ребенок никогда не существовал.

Та милая пожилая леди, которая заставила ее подписать бумаги в родильном отделении, она существовала, но только теперь она уже не была такой милой. В ее глазах была жесткость, когда она объясняла ей, что никогда в жизни не видела ни Винетт, ни Джованду Джонс.

Винетт еще крепче сжала сумочку. Нет, теперь она не смирится с ложью — теперь, когда она очистилась и Господь вошел в ее жизнь. Нет уж! Ее девочка была где-то там, ждала ее, свою маму.

Она найдет свою Джованду, где бы она ни была. Даже если Колумбийское отделение приюта — тупик, и она, бродя по заколдованному кругу, встречала там только пустые взгляды, все равно это ее не остановит. Ведь есть еще головное отделение ПД в Нью-Йорке, может быть, там ей помогут. Наверняка в такой организации, как ПД, с миллионами спонсоров, с детскими приютами и больницами по всему миру, существует надежная система учета.

И Винетт Джонс откладывала свои чаевые, полученные в туалете. Она даже перестала пользоваться общественным транспортом и ходила на работу пешком, чтобы накопить денег на автобусный билет до Нью-Йорка.

Сейчас она как раз направлялась к автовокзалу. Она выглядела очень аккуратно: на ней было ее лучшее платье и туфли, которые выглядели новее, чем вся ее остальная обувь. Ее поддерживал Господь, и она была полна решимости.

Винетт немного успокоилась и задышала ровнее. Еще полчаса быстрой ходьбы — и она будет на вокзале, а оттуда ее маршрут на север, в Нью-Йорк.

На север, на поиски своего ребенка.

 

9 Нью-Йорк

Как только появился Джонни Стоун, Сэмми Кафка и Фам Ванхау, словно сговорившись, засобирались по каким-то неотложным, требующим их немедленного Присутствия делам, появившимся у них вдруг после Похорон Карлтона Мерлина.

«Пошли все ваши дела в задницу», — думала Стефани, которой очень не хотелось, чтобы они исчезали. Не надо было быть психоаналитиком, чтобы понять, что стояло за их туманными объяснениями.

Могли бы и не беспокоиться. Ей не нужен был Джонни Стоун, и у нее не было никакого желания оставаться с ним наедине. Она вообще не хотела его впускать, но, после того как он рассказал об обстоятельствах своего возвращения из Сидона, что ей оставалось делать?

И вот он здесь. Пять лет спустя. Живой и невредимый. Склонившийся над клеткой Уальдо, который скребется клювом о прутья и несет полную чушь.

Даже Уальдо купился! Чертов предатель!

Некоторое время Стефани стояла молча. Прищурив глаза, она разглядывала бывшего любовника. Надо было проучить его. Он точно знал, какие кнопки когда" нажимать.

Очевидно, такие вещи никогда не меняются.

А также и другие. Например, он очень даже неплохо выглядел. Да, она вынуждена была признать, что он по-прежнему был привлекателен. Черт возьми, даже слишком привлекателен.

— Клянусь, эта птичка скучала обо мне, — говорил Джонни. — Не так ли, Уальдо, старик? — Он взглянул на Стефани, его пронзительные глаза глядели на нее с ожиданием, видимо, он хотел, чтобы она сказала, что и она скучала по нему.

— Уальдо, — холодно заметила Стефани, — каждый раз сходит с ума от радости, когда кто-нибудь уделяет ему внимание.

— Кто-нибудь? Ты хочешь сказать, что я ничем не отличаюсь от других? — Он продолжал наблюдать за ней, на губах мелькнула улыбка.

Она мысленно молилась о том, чтобы какая-нибудь волшебная сила унесла его отсюда. Он уже выразил свои соболезнования, она уже предложила ему выпить, он согласился и уже выпил то, что ему было предложено. Ну что еще ему тут делать?

— Ну ладно, хватит с тебя, старик, — сказал он Уальдо. Выпрямившись, он медленно подошел к Стефани, стоявшей скрестив руки на груди. — Ты знаешь, несмотря на трагические обстоятельства, все равно страшно приятно опять тебя видеть.

Она ничего не ответила, лишь слегка кивнула.

— Тебе, наверное, ужасно не хватает деда.

— Да. — Голос ее дрожал. — Не хватает. — Она быстро отвернулась, чтобы скрыть слезы. Но он не дал ей спрятать лицо.

— Стефани, я знаю, как тебе тяжело. Эта квартира, это место без него стало другим. Я почувствовал это сразу, как только вошел.

Шмыгая носом, она глотала слезы, пытаясь скрыть свои чувства.

— Спасибо, Джонни, но ты обо мне не беспокойся. Со мной все в порядке.

— Нет, не все в порядке, черт побери! — проговорил он негромко. Казалось, его взгляд проникал ей в душу. — Я тебя слишком хорошо знаю: ты все свои эмоции держишь взаперти.

— Пожалуйста, Джонни… Я… Мне надо побыть одной.

Он положил руки ей на плечи.

— Тебе не следует быть одной, — возразил он спокойно. — И тем более сегодня.

Она, покачав головой, попыталась стряхнуть его руки, но от его прикосновения вспыхнула ее кровь, она вздрогнула всем телом.

«Я не хочу его!» — твердила она себе.

Слезы застилали глаза. Она глубоко, тяжело вздохнула. Кое-как ей все-таки удалось отступить от него на шаг.

— Не уходи, — настойчиво прошептал он. Его руки по-прежнему лежали на ее плечах. — Я нужен тебе.

Поэтому я здесь, дорогая.

Дорогая! Это давно забытое ласковое слово, сразу прорвав все линии обороны, достигло каких-то потаенных внутренних глубин.

— Не называй меня так! — прошипела она, резкие слова сами сорвались с ее губ. Внезапная краснота поднялась от шеи к лицу, и, вопреки себе, она вдруг почувствовала, как подкашиваются ставшие ватными ноги, ощутила болезненное трение сосков о мягчайшую ткань лифчика под черным шелковым платьем. Она быстро опустила глаза.

— Я… Я думаю, тебе пора идти, Джонни, — хрипло прошептала она.

Он поднял пальцем ее подбородок.

— Дорогая, не отводи глаз. Смотри на меня.

Ей стало трудно дышать. Воздух наполнился электрическими разрядами, они щелкали, разрывались и сверкали.

— Стефани… — его руки напряглись на ее плечах.

— Нет! — прошептала она, качая головой. — Это неправильно! Это…

Она опять покачала головой, опять попыталась отодвинуться, но он мягким движением поднял ее голову. Другой рукой он провел по ее гладкой щеке, это касание было легким, как прикосновение перышка, его пальцы излучали сочувствие.

Она пристально смотрела на него, чуть откинув назад голову. В горле стоял комок, не давая дышать. Она с трудом выдержала его напряженный взгляд. На мгновение ее зрачки сузились, но тут же лицо смягчилось. Голубизна его глаз была ровно прозрачна, но в глубине вспыхивали искры, подобно тому как искрится солнце на тихо переливающейся ряби реки.

Чем дольше она смотрела в эти мерцающие голубые озера, тем яснее понимала, что сдается. С этим было бесполезно бороться. Бесполезно продолжать сражение с чувством, которое вырвалось на волю и снова, как прежде, трепетало и горело внутри. Почти вопреки своей воле она накрыла его теплую руку своей.

Он не отрываясь смотрел ей в глаза.

— Я хочу, чтобы ты хотя бы ненадолго забыла об утрате, — пробормотал он.

Как загипнотизированная, она кивнула. Ей вдруг страшно захотелось, чтобы он схватил ее в объятия, целовал ее, сделал так, чтобы она почувствовала себя защищенной и любимой, чтобы ощутила в его объятиях радость и реальность жизни, чтобы улетучилось удушливое облако смерти.

Словно прочитав ее мысли, он взял ее лицо в свои руки.

— Стефани… — выдохнул он. Его пальцы нежно Паскали ее щеки. — Моя Стефани…

Теплый порыв ветра ворвался в открытое окно, поиграл ее платьем, задел черную бархатную ленту, стягивавшую волосы на затылке.

— Стефани… — прошептал он снова.

— Джонни… — ей не хватало голоса, это был шепот. Но прежде чем она успела сказать что-нибудь еще, он наклонился и прижался губами к ее рту. Кончик его языка медленно поиграл на ее губах, затем проник внутрь, между зубами, чтобы начать там стремительный танец.

Она закрыла глаза и отпустила на волю все свои чувства. Ей казалось, что какой-то дивный водоворот кружит ее, увлекает в неведомые глубины.

Сколько чувств пробудил в ее душе этот поцелуй! Восхитительное, гипнотизирующее тепло распространялось от ее губ, наполняя ее сладкой мягкой слабостью, постепенно овладевавшей всем ее телом.

Как ей, оказывается, не хватало этого! Теперь она уже не сопротивлялась. Крепко прижавшись к нему, она одной рукой обняла его, другую положила на затылок и еще больше приблизила его лицо к своему.

Она вдыхала запах его кожи, его дыхание.

Когда он оторвался от ее губ, ей показалось, что у нее отбирают то, что принадлежит только ей, она испугалась, что это у нее отнимут. Стефани широко открыла глаза.

— Не уходи, — прошептала она, еще теснее прижимаясь к нему. — Пожалуйста, не останавливайся.

Как бы в ответ на этот призыв его губы провели влажную дорожку по ее подбородку, нашли на шее бешено пульсирующую жилку, и он начал медленно ласкать эту жилку языком.

Ее тело выгнулось. Она потянулась к нему, все в ней желало его…

Она закрыла глаза. Его пальцы нашли застежку платья на спине, и оно упало с нее, тогда он расстегнул и лифчик. Прохладный воздух ласково коснулся ее обнаженной кожи. Он не отнимал своих губ от пульсирующей жилки на шее, словно принимая причастие.

Она тихонько стонала, когда его пальцы, поглаживая спину, медленно скользили все ниже. Потом он остановился, чтобы развязать черную бархатную ленту, стягивающую волосы.

Густые светлые волосы, освободившись, упали вниз, раскинулись по плечам.

Он поднял голову, чтобы полюбоваться на нее.

— Стефани, — произнес он срывающимся голосом. — Красавица, красавица Стефани.

Его руки скользили по ее волосам, перебирали их, гладили, играли с ними, наслаждаясь их нежной шелковистостью.

Она радостно подчинялась его рукам. Неторопливая уверенность его движений была восхитительна, сводила ее с ума.

Наконец его ладони скользнули вниз и достигли ее груди. Он взял в руки их легчайшую тяжесть, его пальцы ласкали упругие розовые соски.

Ей показалось, что прошла вечность, пока он наклонил голову и торжественно прикоснулся губами сначала к одному розовому венчику, описывая вокруг него языком маленькие легкие спирали, потом, с той же лаской, ко второму.

Она стонала, чтобы не закричать, не умолить его взять ее здесь, прямо сейчас, в этот самый миг, и наполнить ее до желанного взрыва.

Как она могла жить без этого так долго?

Вдруг он легко подхватил ее и понес к двери. Вскрикнув, она обвила руками его шею, а Уальдо спокойно наблюдал за ними из клетки, наклонив голову набок.

И еще раз Джонни проявил свою проницательность и чуткость: он безошибочно выбрал для них гостиную, единственную комнату во всей квартире, в которой не было привидений, где не мешала память.

Бережно, благоговейно положил он ее на прохладное полотно, сбросив на пол шелковые подушки. С потолка свешивался окаймленный бахромой белый муслин, цветы старинной вышивки на подушках усеивали пол.

Это было другое время, другой век. Другое измерение.

Она лежала, роскошно нагая, и смотрела, как он сбрасывает туфли, снимает брюки, обнажая стройные мускулистые бедра, потом пиджак, рубашку. Одежда бесшумно упала на пол.

Это был пир для ее глаз. В полумраке его лицо казалось чеканным, его напрягшаяся мужественность сияла, как меч. Широкая грудь, сильные мускулистые руки — он весь был символом мужчины.

Он скользнул на постель и вытянулся поверх нее, заставив почувствовать эту сладкую тяжесть. Она ощущала шелковистость его кожи, ей казалось, что между их животами попало в ловушку какое-то живое существо, стремящееся вырваться на свободу.

Он опять поцеловал ее, кончиками пальцев чуть касался лица, груди, живота, бедер.

Тихо и мягко. Как касание крылышек бабочки.

Его губы и руки медленно продвигались вниз. Она застонала, когда почувствовала его язык в нежной выемке пупка, ее дыхание участилось, когда он, сжав руками ее ягодицы, опустил лицо в светлый треугольник внизу живота.

Этот экстаз — чувствовать его язык на сверкающей влаге ее женственности! Эта сладкая пытка — чувствовать, как его губы сомкнулись на самых сокровенных, тайных из тайных уголках плоти. И когда он внезапно остановился, она ощутила ужасное чувство потери, словно ее лишили источника жизни.

Но остановка была недолгой. Широко раздвинув ее ноги, он опять приник к ней, доводя до безумия своими поцелуями.

Стефани задыхалась. Она уже чувствовала приближающийся оргазм.

Упираясь локтями в подушки, она приподнялась.

— Войди в меня! — прошептала она. — Я больше не могу! Пожалуйста, Джонни, прошу!

— Нет, — прошептал он, — еще нет. Ляг, успокойся. Я знаю все сам.

Его палец проник в теплоту ее тела.

— Джонни! — крикнула она. — Боже мой! Пожалуйста, Джонни, сейчас!

Его глаза блестели в полумраке комнаты. Лицо было сосредоточенно-напряженным, какая-то внутренняя сила освещала его.

— Еще нет, милая, — прошептал он. — Еще рано. — Казалось, его глаза проникали в нее. — Доверься мне.

Она отдавалась накатывающимся волнам наслаждения, а его ласки прерывались в тот момент, когда поток оргазма готов был совсем захлестнуть ее. И снова и снова он продолжал разжигать ее, играть с ней, выведывая языком и губами ее сокровенные тайны.

И опять ее накрыло сладкой волной.

И опять он успел почувствовать и отстраниться.

Она уже не могла это переносить. Она приподнялась и обхватила его голову. Ее ноги раскрылись, и она вжалась в него, чтобы слиться в единое целое.

Схватив ее щиколотки, он еще шире развел ее ноги, погружая свое лицо все глубже в нее, в ее сладость и нежность. И вот он уже сам не в силах переносить эту сладкую пытку. Оторвавшись от ее тела, он отпустил ее ноги.

Теперь он стоял над ней, а ее широко раздвинутые ноги положил себе на колени.

Они не отрываясь смотрели друг на друга с жадностью и восторгом.

— Ты хочешь этого? — прошептал он. Ответом был ее стон.

— Боже, да.

Она почувствовала, как кровь бешеными толчками несется по ее телу, когда он приподнял ее ягодицы. Его оружие было готово сразить ее, она видела его прямо перед собой.

— Джонни!

Еще какое-то мгновение он парил над ней, как будто удерживаемый невидимой силой. Она еще раз с мольбой выкрикнула его имя, и наконец его напряженная сила погрузилась в ее плоть.

Земля пошатнулась, небеса разверзлись. Скрестив ноги у него на спине, она жадными пальцами впивалась в его тело, прижимая его к себе, желая поглотить его всего.

С восторженным благоговением она принимала его толчки. Закрыв глаза, подчинилась ритму движения, волшебному танцу плоти.

И вот уже отлетело мрачное сегодня, оно осталось в другом временном измерении. Это… эта любовь была гимном жизни. Победой над смертью. Символом утверждения. Возрождением.

Его толчки учащались.

— Быстрее, — молила она. Она изгибалась, стонала. Ее голова металась по подушкам, она с силой впилась ногтями в его спину, но не услышала его вскрика, настолько оглушающими были разряды, сотрясающие се тело.

Все глубже и глубже они проникали друг в друга, будто в погоне за самой жизнью.

Он сжал ее грудь, ее нежные соски… Все ее тело начало сотрясаться. Ее зрачки застыли. Волны оргазма разрывали ее тело, затопляя потоками влаги.

Стоны ее наслаждения взорвали и его. Он кричал, до Поли сжимая ее в объятиях, бешено двигаясь внутри нее. Чувствуя, как подступает его оргазм, она сжала его в себе еще сильнее. Он отпрянул, потом опять приник к ее телу, и поток семени брызнул из него фонтаном.

Обессиленные, лежали они, чувствуя себя на грани бытия, на краю времени и пространства, между темнотой и ярким сиянием, лежали, не в силах разъединиться, их тела вздрагивали последними уходящими вспышками. Реальность медленно возвращалась.

Постепенно ее дыхание восстанавливалось. Повернув к нему голову, она прошептала:

— Я не могу поверить! Я чувствую себя так, как будто только что родилась.

Он улыбнулся.

— Если это так, тогда я хочу еще раз родиться. И еще.

Она потянулась к его фаллосу, ласково проводя по нему рукой.

— Ты знаешь, — прошептала она, — это правда, то, что говорят о любви. Это действительно утверждение жизни.

В это время зазвонил телефон.

Джонни почувствовал, как она напряглась.

— Черт! — она хотела отодвинуться от него, чтобы взять трубку. Но его руки сжали ее сильнее.

— Пусть звонит, — тихо сказал он, гладя ее по волосам. — Кому очень надо, позвонит еще раз.

Но упрямый телефон, со старомодным диском набора, продолжал свое. Два звонка. Три. Четыре. Пять.

Стефани с неудовольствием выползла из объятий Джонни, сняла трубку.

— Да?

Мужской голос спросил:

— Мисс Мерлин?

— Д-да, — ответила она осторожно.

— Меня зовут Рубин. Ирв Рубин. Я друг Джонни Стоуна. Я получил от него сообщение, что он вернулся из поездки и я его могу найти у вас.

— Вы бы хотели с ним…

— Попозже, — перебил он. — Я знаю, это тяжелое время для вас, мисс Мерлин, но мы сейчас готовим материал о вашем дедушке для журнала «Нью-Йорк». И, конечно, нам бы хотелось знать, не могли бы вы.

Ее охватило бешенство.

— Да, вы абсолютно правы, это действительно очень тяжелое для меня время, оборвала она его. — Может быть, вы не знаете, но я только сегодня похоронила деда. До свидания. — Она бросила трубку и на секунду прикрыла глаза. Когда она открыла их, они смотрели холодно и жестко.

Джонни настороженно следил за ней.

— Что там такое? — спросил он.

Она медленно повернулась к нему. Ее ярость нарастала. Так вот почему он пришел. Чтобы помочь своему дружку-журналисту законтачить с ней.

— Мерзавец! — прошипела она. — Грязный, низкий мерзавец!

— Стефани! Да что случилось? — Он протянул руку, чтобы дотронуться до нее, но она резко отстранилась и вскочила с кровати еще до того, как он успел это сделать. Она встала у изножья кровати, обхватив себя руками.

— Убирайся, — приказала она спокойно. Джонни оторопел. После всего, что только что с ними было, она смотрит на него как на подлеца!

— Стефани, если я сделал что-то не так, я бы хотел знать, что именно.

Казалось, даже его голос подвергся тому короткому замыканию, которое произошло в ней: разочарование, предательство, насилие. Немыслимый восторг, который она только что испытывала, прошел — его сменили боль и разочарование. В душе было пусто, внутри все оборвалось.

Он продолжал пристально смотреть на нее.

— Может быть, ты все-таки скажешь мне, в чем дело?

— А вы сами об этом не догадываетесь, господин Казанова? — спросила она с горечью.

— Ну что ж, если ты хочешь так, — его голос был полон горечи.

Она посмотрела на него взглядом, от которого опал бы даже отлитый из металла пенис, с удовлетворением заметив, что взгляд возымел действие. С достоинством подняв голову, гордо выпрямив спину, не говоря ни слова, она повернулась и вышла из комнаты.

Он смотрел ей вслед, не понимая, какой бес в нее вселился. Бороться было бесполезно — он слишком хорошо помнил ее холодное упрямство. Он встал и начал одеваться, собирая разбросанную по полу одежду. К тому времени как он закончил одеваться, он успел окончательно разозлиться.

Стефани, уже в халате, ожидала его в прихожей. Ее рука лежала на ручке входной двери, которую она распахнула перед ним, не говоря ни слова.

Не говоря ни слова, он прошел мимо нее.

Не говоря ни слова, она захлопнула дверь, с силой задвинув засов. Она прошла в гостиную и упала в кресло. Устало провела ладонями по лицу. «Как я могла быть такой глупой? Второе рождение, будь оно проклято! Кого я обманывала?»

 

10 Нью-Йорк — Уолнат-Крик, Калифорния — Ильха-да-Борболета, Бразилия

Посетители, выходящие из скоростных лифтов, оказывались в огромном просторном помещении без окон, с казенной отделкой, присущей общественным зданиям. На полпути между лифтами и окном приемной находилась огромная мраморная статуя бесполого ребенка с поднятыми то ли в мольбе, то ли в попытке взлететь руками. Из противоположной стены, обитой плюшем, дюймов на восемь выступали разноцветные наклонные буквы, стилизованные под детский почерк. Надпись гласила:

ПОМОЖЕМ ДЕТЯМ, ИНК.

некоммерческая корпорация

Казалось, секретаршу в приемной специально подобрали так, чтобы она не выпадала из общего казенно-полированного стиля ПД. Это была холодная, сдержанная молодая брюнетка, с гладко зачесанными назад волосами и в очках в красной оправе. Сейчас она сидела нахмурившись, разглядывая свои ярко-красные ногти.

— Извините, — сказала она, когда Винетт закончила свой рассказ о Джованде, — но этот вопрос должен решаться в вашем районном отделе ПД.

— Я знаю, но они не желают помочь мне! Поэтому я сюда и обратилась. Вы не понимаете, девушка? Они потеряли моего ребенка!

— Позвольте вас заверить, мисс… — она запнулась брови взметнулись вверх.

— Джонс, — подсказала Винетт.

Брюнетка опустила руки на стол, сложила их и снисходительно улыбнулась.

— Позвольте вас заверить, мисс Джонс, что ПД не теряет детей. ПД создана для того, чтобы заботиться о них.

— Но мою Джованду они потеряли! — настаивала Винетт. — Иначе почему они не могут найти ее?

— Значит, произошла путаница в компьютере. Почему бы вам не обратиться еще раз в районный отдел пашей организации? Я уверена, что они во всем разберутся.

Но Винетт проделала свой путь сюда вовсе не для того, чтобы уйти ни с чем.

— Я хочу с кем-нибудь побеседовать здесь, — упрямо твердила она.

— Извините, — непреклонно ответила секретарша. — Но для этого вам надо записаться на прием.

Сердце у Винетт упало.

— Но я даже не знаю, к кому мне надо записываться. Ну пожалуйста, девушка! — взмолилась она. — Я специально приехала издалека, из Вашингтона! Должен же быть кто-нибудь, кто поможет мне…

Негромко загудел телефон.

— Простите, — секретарша сняла трубку. — Приемная, здравствуйте.

Какое-то мгновение она слушала, что ей говорили, затем лицо ее изменилось.

— О, господин Крандалл! — подобострастно произнесла она. — Ну конечно, сэр! Я позвоню вам, как только они появятся! Конечно, я попрошу подождать, чтобы вы смогли их лично встретить здесь… Ну что вы, спасибо вам, господин Крандалл!

С выражением необычайного удовольствия она повесила трубку и пригладила волосы.

Винетт подождала немного, затем кашлянула.

Вздрогнув, секретарша подняла глаза. Она уже успела забыть о существовании Винетт.

Винетт глубоко вздохнула.

— Я бы хотела записаться на прием.

— Хорошо. — Секретарша взяла блокнот. — К кому бы вы хотели записаться?

Винетт распрямила плечи.

— К господину Крандаллу.

Секретарша улыбнулась и покачала головой.

— Хороший бросок, леди, но мимо! — Она отодвинула блокнот. — Господин Крандалл занимается общим руководством ПД.

Мысли Винетт метались в поисках выхода. Она спросила:

— В таком случае, можно мне попросить у вас листок бумаги и ручку?

Секретарша опять вздохнула, но не нашла причины, по которой можно было бы отказать в этой просьбе.

— Спасибо, — вежливо поблагодарила Винетт и направилась к одному из кресел. Присев, она ссутулилась над низким стеклянным столиком и быстро начала писать на бумаге пять слов аккуратными большими буквами. Когда это было сделано, она стала обводить буквы, чтобы они были яркими и четкими и их можно было увидеть издалека. Занимаясь этим, она время от времени поглядывала в сторону лифтов.

Клик!

Двери лифта раздвинулись, и из него вышла пара.

Мужчина средних лет с броской внешностью: он держался с той самоуверенностью, которую даруют человеку только большое состояние и власть.

Женщина была безукоризненно холеной, с безупречно уложенными седыми волосами, очень дорого одетая. На ее ухоженных пальцах сверкали бриллианты.

Винетт остро почувствовала убогость собственного наряда, отсутствие украшений и вообще блеска, убогость места, из которого она прибрела сюда. Она наблюдала, как пара проследовала к столу секретаря и представилась.

— Мистер и миссис Хаммачер! — с теплотой в голосе воскликнула девушка. — Как приятно видеть вас! Господин Крандалл вас уже ожидает. Он сейчас сюда придет, чтобы лично вам все показать. Пожалуйста, садитесь, — она указала на кресла и столики и тут же сняла телефонную трубку.

Пара направилась к тому столику, за которым сидела Винетт.

У Винетт внутри все прыгало. Вознося мысленные молитвы, она ждала, когда пара подойдет поближе. Затем она вытянула вперед руку с листком бумаги. Жирными, аккуратно выведенными печатными буквами на нем было написано: «Поможем детям» — где мой ребенок?».

Миссис Хаммачер, напрягшись, положила руку на локоть мужа.

— Я уверен, что не о чем волноваться, дорогая, — мистер Хаммачер, взяв жену под руку, резко переменил направление, пытаясь обойти Винетт. При этом он с тревогой кинул взгляд через плечо.

Секретарша, поняв, что задумала Винетт свирепо взглянула на нее и вызвала по телефону охрану.

Винетт не шелохнулась. Она продолжала сидеть, сохраняя достоинство, с видом обвинителя. Ее глаза смотрели не мигая. Через мгновение появились два мускулистых молодых человека с детскими лицами из отдела безопасности, и с ними седовласый чиновник с чеканной физиономией, излучавшей власть и очарование. Он осмотрелся вокруг, и лицо его окаменело.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — властным, тихим голосом спросил он у секретарши.

— Мне ужасно неприятно, господин Крандалл! — Девушка вскочила со стула. — Но эта женщина, — трясущимся пальцем она указала в сторону Винетт, — тут доставляет беспокойство. Она отказывается уходить!

Охранники двинулись к Винетт. Седовласый чиновник поднял руку.

— Стойте, ребята, — приказал он. С извиняющимся выражением он повернулся к Хаммачерам, стоявшим в стороне. — Извините за недоразумение. Это займет минуту. — Затем он направился к Винетт и обратился к ней почему-то с радостью:

— Ну что ж, мадам, вам удалось привлечь мое внимание. Так в чем проблема?

Винетт закрыла глаза и глубоко вздохнула. Она много раз репетировала свою речь. И теперь весь рассказ вылетел из нее так четко и понятно, что она сама удивилась.

Закончив, она добавила.

— Я обращаюсь к вам за помощью, мистер Крандалл. Я не знаю, куда еще идти, кого еще просить.

Крандалл улыбнулся.

— Я бы сказал, что вы пришли именно туда, куда надо, вы сделали все абсолютно правильно и обратились именно к тому, кто вам нужен. Ну а теперь давайте попробуем найти вашего ребенка, ладно?

Он помог ей подняться и подвел ее к секретарше. Он по-прежнему улыбался, но в глазах его появилась холодная жесткость.

— Пусть Аарон Кляйнфелдер немедленно займется мисс Джонс, — сказал он девушке. — Если к концу рабочего дня он не сможет справиться с этим делом, разместите мисс Джонс в отеле за наш счет. Я рассчитываю на то, что к ней отнесутся с полным уважением.

Он опять повернулся к Винетт, в его глазах мелькнула искорка смеха.

— Я кое-что хочу вам сказать, мисс Джонс, — сказал он ей с восхищением. — Вы знаете, как добиваться своего.

— Нет, мистер Крандалл, — покачав головой, ответила Винетт. В лице была стальная твердость. — Я просто верую в Господа. Это Он помогает мне, хвала Господу нашему!

Аарон Кляйнфелдер оказался человеком с лицом херувима, смеющимися глазами, жесткими вьющимися полосами и внушительным брюшком, делавшим его похожим на мистера Пиквика. Когда Винетт села, он приглашающим жестом указал ей на банку с печеньем. Она покачала головой.

— Нет, спасибо, — отказалась она негромко, хотя ничего не ела весь день и живот у нее подвело. — Я не хочу печенья. Единственное, чего я хочу, — найти мою дочь.

— В этом случае, — заверил он ее бодро, — нам только и остается, что ее найти, не так ли?

Он вытащил пригоршню печенья, а банку поставил перед Винетт.

— Видите ли, мисс Джонс, эта малышка, — он отъехал немного на своем кресле и похлопал по компьютеру, — поможет нам отыскать вашу малышку.

Винетт напряженно улыбнулась — первый раз за весь сегодняшний день.

— Можно? — она застенчиво указала на открытую банку.

— Угощайтесь, — пригласил он и подвинул банку поближе к Винетт.

— Спасибо, — она взяла печенье и аккуратно откусила кусочек.

— Ну вот, — продолжал Аарон Кляйнфелдер. — Во-первых, мне нужно не ошибиться в вызове файла. Вы случайно не знаете, вашего ребенка поместили в один из приютов ПД или в дом приемных детей ПД?

— В приют. — Винетт уверенно кивнула. — Во всяком случае, так мне сказала та леди в Вашингтоне.

Аарон Кляйнфелдер кивнул.

— Тогда мы начнем отсюда, — повернувшись вместе со своим креслом, он набрал на клавиатуре: ПД ПРИЮТ КОДЫ.

Словно по волшебству, серый экран вспыхнул зелеными буквами:

ВВЕДИТЕ ВАШ ЛИЧНЫЙ КОД.

Он быстро набрал что-то на клавиатуре. Экран очистился, и затем в мгновение ока на нем появились новые надписи:

ЛИЦА, ПОМЕЩЕННЫЕ В ПРИЮТЫ ПД

01 АФРИКА

02 АМЕРИКА-ЦЕНТРАЛЬНАЯ

03 АМЕРИКА-СЕВЕРНАЯ

04 АМЕРИКА-ЮЖНАЯ

05 АЗИЯ

06 АВСТРАЛИЯ

07 ЕВРОПА ВЫБЕРИТЕ НУЖНОЕ

Аарон Кляйнфелдер набрал 03. На экране появилась надпись:

ЛИЦА, ПОМЕЩЕННЫЕ В ПРИЮТЫ ПД

АМЕРИКА-СЕВЕРНАЯ

1.00 КАНАДА

2.0 °CША

ВЫБЕРИТЕ НУЖНОЕ

Он впечатал код США. Экран опять мигнул:

ВВЕДИТЕ НАЗВАНИЕ ШТАТА/ОКРУГА

— Ок…руг… Ко…лум…бия, — приговаривал Аарон Кляйнфелдер, впечатывая название. — Так. — Он откинулся назад, и через несколько секунд на экране появилась следующая надпись:

1.000 ЛИЦА, ОТОБРАННЫЕ ПД

1.001 ЛИЦА, ОТВЕРГНУТЫЕ ПД

1.002 ЛИЦА, В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ НАХОДЯЩИЕСЯ В ПРИЮТАХ ПД

Он впечатал 1.002. После небольшой паузы экран мигнул:

ЛИЦА, В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ НАХОДЯЩИЕСЯ В ПРИЮТАХ ПД

01 РЕГИСТРАЦИОННЫЙ НОМЕР ПД

02 НОМЕР СТРАХОВКИ

03 ИМЯ

Он взглянул на Винетт.

— У вас, скорее всего, нет регистрационного номера ребенка?

Она помотала головой.

— Тогда мне нужно полное имя ребенка, — сказал он. — Джонс — это фамилия?

Она кивнула.

— Ее зовут Джованда. Второе имя — Дениза. — Она по буквам произнесла второе имя.

Он впечатал:

ДЖОНС, ДЖОВАНДА, ДЕНИЗА

На экране появился ответ:

ФАЙЛ ПД ПРИЮТ ТС 10 НА СД 748300099440001

Аарон Кляйнфелдер набрал номер файла, и через мгновение экран неожиданно начал мигать:

ВХОД ЗАКОДИРОВАН ВВЕДИТЕ НОМЕР ОПУСА

В закрытом компьютерном центре площадью две тысячи квадратных футов «Сайнтифик косметикалс инк» в Уолнат-Крик в Калифорнии резкий сигнал тревоги ударил всем по барабанным перепонкам.

— Красный код! Красный код! — закричал один из дюжины операторов, сидевших рядами за столами, оборудованными компьютерами.

Начальница отдела вышла из своего кабинета, отгороженного от общего зала стеклянной стеной, и встала за спиной молодого негра, поднявшего крик.

— Спокойно, Бобби, — сказала она тихо, не вынимая рук из карманов своего накрахмаленного халата, — давай-ка выясним, кто это.

Она пристально смотрела на экран его монитора.

— При нынешнем уровне промышленного шпионажа не удивительно, если это какой-нибудь хакер конкурентов пытается к нам влезь. Но кто знает? Может быть, кто-то случайно забрался.

— Сомневаюсь, — ответил Бобби, глядя на нее через плечо. — Но мы сейчас это выясним. Я включу программу автоматического слежения. — Он ухмыльнулся. Этот парень, может, уже отключился, но мы его все равно зацепим. Здорово, правда?

Она кивнула, не отрывая глаз от постоянно меняющегося экрана.

— А что там такого важного в файле ОПУС? — спросил он.

Начальница пожала плечами.

— Поняткя не имею, — пробормотала она, — но одно я знаю наверняка. — Она продолжала следить за экраном. — У этой программы защита посильнее, чем у пентагоновских.

ВХОД ЗАКОДИРОВАН ВВЕДИТЕ НОМЕР ОПУСА

Аарон Кляйнфелдер, не веря своим глазам, уставился на мигающий экран.

— Что за черт? — пробормотал он и немедленно извинился.

Винетт улыбнулась.

— Вы не сказали ничего нового для меня.

Он рассеянно кивнул, взял еще одно печенье и автоматически сжевал его. Еще никогда ему не отказывали в доступе к каким-либо файлам ПД. Он не имел ни малейшего представления, что значит «Номер опуса», черт его побери.

Кляйнфелдер нахмурился и почесал подбородок.

— Я бы сказал, очень любопытно, — пробормотал он про себя. — Даже очень прелюбопытно.

— Что такое? — с волнением посмотрела на него Винетт. — Что-то не так?

Он махнул рукой в сторону экрана.

— Моя малышка не хочет давать нам сведений о вашей малышке. И в этом вся проблема.

— Так что нам теперь делать? — голос Винетт стал высоким, резким.

Аарон положил в рот еще одно печенье и засучил рукава.

— Теперь я подойду к этому творчески. — Он взглянул на Винетт. — Но я должен вас предупредить, это может занять много времени.

Винетт посмотрела ему прямо в глаза.

— У меня много времени, мистер Кляйнфелдер, — заверила она, сидя абсолютно прямо. — То есть, если вы не против. Мне бы не хотелось отрывать вас от вашей семьи…

— Ничего, — он махнул рукой. — Дети уже взрослые, а жена со мной развелась. Она сказала, что мне не помешает знакомство с другой женщиной, но кто может выдержать конкуренцию с моей любовью к работе? — Он криво улыбнулся. — Такова жизнь! Так что времени у меня теперь сколько угодно. Но мне надо сосредоточиться. Не хочу вас обидеть, но в одиночестве я работаю лучше и быстрее.

Винетт кивнула.

— Я прекрасно понимаю, господин Кляйнфелдер. — Она спокойно поднялась с кресла.

В это время в дверь постучали. На пороге появилась помощница Аарона. Она была похожа на выросшую «Аннушку-сиротку»: рыжие мелко вьющиеся волосы и круглые старушечьи очки.

— Пять тридцать, босс, — сообщила она. — Можно мне закончить? Или вам чем-то помочь?

Аарон взглянул на нее.

— Да, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала, Лиза. Ты не могла бы найти для мисс Джонс какой-нибудь отель недалеко отсюда и разместить ее как гостью пашей компании?

— Понятно, босс, — Лиза улыбнулась и в британской манере отсалютовала начальнику.

Аарон усмехнулся, но глаза его оставались серьезными. Он уже был в миллионах миль отсюда, его сознание поглощено битами, байтами, кристаллами.

В своем спартанском офисе на острове Ильха-да-Борболета полковник Валерио выслушал далекий голос на другом конце линии и спросил:

— Вы уверены, что это та самая женщина, которая подняла вонь в офисе в Вашингтоне?

Он сидел на сером виниловом вращающемся кресле, закинув ногу в походном ботинке на серый металлический стол.

— Абсолютно. Но здесь ее не отшили. Фактически они ее выслушали.

— Понятно. — Валерио выщелкнул сигарету «Кэмел» из пачки. — Где она сейчас?

— Ее поселили в «Гранд Хайатт». Я не знаю, имеет ли это значение, но…

— Это не имеет значения, но вы правильно сделали, что сообщили мне. — Валерио повесил трубку. Он взглянул на свой стальной с черным циферблатом хронометр, затем набрал номер престижного нью-йоркского Юнион-клуба.

— Юнион-клуб, добрый вечер, — ответил приятный баритон. — Могу ли я быть для вас полезным?

— Думаю, можете, — ответил полковник, прикуривая от высокого столба пламени, выскочившего из его зажигалки. — Я бы хотел поговорить с мистером Томасом Эндрю Честерфилдом Третьим. Он сейчас как раз у вас на коктейле.

 

11 Нью-Йорк

Лили пела, Стефани предавалась размышлениям. Даже Уальдо, что редко с ним случалось, помалкивал, когда звучал великолепный голос Лили Шнайдер. Как будто из динамика выпустили какое-то трепетное живое существо, и теперь оно свободно парило, наполняя комнату самой сутью вокальной красоты.

Стефани и сама не знала, почему она вставила именно этот диск в лазерный проигрыватель, но еще никогда ария «Er weidet seine Herde» из «Мессии» Генделя не звучала так чисто и возвышенно, так одухотворенно.

К сожалению, душу Стефани эта ария не возвысила, ее дух не подняла. Ничто не могло это сделать — после похорон деда. И словно для того, чтобы к боли потери добавить яд оскорбления, — ее использовал Джонни Стоун. Да, именно использовал — буквально ездил на ней верхом — оттрахал просто как кусок женской плоти, чтобы дать возможность какому-то жалкому журналистишке, не брезгующему ничем, поиметь ее в своем интервью. Сукин сын!

В ней поднялось отвращение ко всему вообще — к нему, к себе, к смерти и жизни. Она поднялась и выключила музыку. Внезапная тишина в гостиной казалась неестественной.

Может, поваляться в ванне? Может, станет полегче? Она подумала о целительных свойствах горячей, расслабляющей ванны, о холодном напитке в высоком запотевшем бокале.

Ее размышления нарушил телефонный звонок.

— Вот черт!

Она взглянула на нахальный аппарат. Затем, вздохнув, направилась к нему, но звонки прекратились, и ее собственный голос произнес:

— Алло? Да… Угу…

Несмотря на свое траурное настроение, она не могла удержать улыбку, возвращаясь к дивану. На этот раз она почти купилась: Уальдо так точно имитировал звонки микроволновой печки, телефонов и ее собственный голос, что порой становилось жутковато.

— Проклятая птица, — с чувством выругалась Стефани.

Уальдо прогуливался по своей клетке, заливаясь счастливым хохотом. Телефон опять затрезвонил — и на этот раз это был не Уальдо. Звонили по-настоящему. Стефани выжидательно посмотрела на аппарат. Наверняка этот мерзавец Джонни Стоун — звонит принести гаденькое извинение — думает, наверное, что она опять в него влюбилась. На четвертом звонке она сняла трубку. Но это был не Джонни. Звонил Тед Уарвик, ее продюсер.

— Ну как ты, держишься? — спросил он.

— Все в порядке, — ответила Стефани. — Не беспокойся обо мне, Тед, правда.

Щелкнула вторая линия — кто-то еще звонил. Может быть, это Джонни?

— Подожди минутку, Тед, ладно? — она переключилась на другую линию. — Алло?

И опять это оказался не Джонни. Звонил какой-то незнакомый мужчина.

— Мисс Мерлин?

— Д-да? — в голосе ее появилась осторожность. — Кто говорит? — Меньше всего ей сейчас нужны назойливые журналисты. Или сумасшедшие.

— Надеюсь, я не побеспокоил вас своим звонком, мисс Мерлин, — говорил незнакомец. — Вы не знаете меня, но я был знаком с вашим дедушкой. Меня зовут Алан Пепперберг.

Стефани, наморщив лоб, на ускоренном просмотре промчалась через свои мысленные файлы, но это имя ей ни о чем не говорило.

— Вы не могли бы подождать, — попросила она. — Я сейчас говорю по другой линии.

Она опять переключилась к Теду, сообщила ему, что не может больше говорить, затем переключилась обратно.

— Мистер Пепперберг? — спросила она. — Не могли бы вы еще полминутки подождать?

— Хорошо, — ответил тот.

Положив трубку на стол, она помчалась в кабинет деда. Старый, разбухший Ролодекс лежал на столе, поверх высящейся стопки справочников. Она быстро просмотрела все фамилии на странице «П». Пепперберга не было.

Она сняла трубку параллельного телефона в кабинете деда.

— Извините, мистер Пепперберг. Я не нашла вашего имени и номера в книжке деда.

— Это неудивительно, — ответил он. — Мы с ним недавно пересеклись — вообще-то мы только по телефону и беседовали: мы договорились, что я ему перезвоню. А потом я прочитал о его смерти.

Она ждала объяснений.

— Причина, по которой я первоначально вышел на него, — это имеющаяся у меня запись Лили Шнайдер. Он сказал, что хотел бы прослушать ее.

— Мистер Пепперберг, — сказала Стефани устало. — Насколько я знаю, в его коллекции были все существующие записи Лили Шнайдер. Почему вдруг он захотел прослушать копию записи, которая у него уже есть?

— Запись, о которой идет речь, не является копией, мисс Мерлин. И она никогда не публиковалась. Это пиратская запись.

Стефани поймала взглядом свое бледное отражение в висящем напротив зеркале.

— По-моему, я не совсем вас поняла.

— Я с удовольствием вам объясню. Можно ли нам поговорить об этом при личной встрече? Может быть, за обедом?

Она подавила вздох.

— Мистер Пепперберг, — она старалась сохранять терпение. — Биография Лили Шнайдер умерла вместе с моим дедом.

— Мисс Мерлин, — мягко возразил Пепперберг, — вы знали, что ваш дедушка стоял на пороге величайшего из всех своих открытий?

У Стефани закружилась голова. Мгновенно вернулись все ее подозрения насчет рассерженных и потревоженных источников информации.

— Мисс Мерлин? Вы слушаете?

Она вцепилась в трубку с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Да, — выдавила она.

— И еще одна вещь. — Он явно колебался.

— Что именно?

— Мне все равно, что пишут в газетах. У вашего дедушки не было никаких оснований для самоубийства, мисс Мерлин. Никаких вообще. Учитывая то, что я для него приготовил.

— А если мой дед не совершал самоубийства? — Она прошептала эти слова. — Тогда как это называется, то, что произошло с ним?

Его голос стал тише.

— Думаю, вы уже знаете ответ на ваш вопрос, мисс Мерлин.

Стефани глубоко вздохнула. Не она ли сама выразила это мнение в полиции всего три дня назад? Но теперь, когда человек, которого она слышит впервые в жизни, облекает ее подозрения в слова, она испытывала такое чувство, как будто у нее в ране поворачивали нож.

Она быстро прикинула. С утра ей надо заехать в свою квартиру, оставить там Уальдо и разобрать почту.

— Давайте договоримся так, мистер Пепперберг. Мне с утра надо быть в центре, там есть такое бистро, называется «На уголке». Это в треугольнике, где соединяются Восьмая авеню, Западная Четвертая и Джейн-стрит. Вы сможете его найти?

Она выбрала это место инстинктивно. «Я встречусь с ним на нейтральной территории, — думала она. — В окружении людей. Береженого Бог бережет…»

— Бистро «На уголке», — повторил он. — Я буду вас там ждать, мисс Мерлин.

— Ну, допустим, около полудня?

— То есть около двенадцати.

Стефани медленно повесила трубку. Несколько минут она стояла на месте, обхватив себя руками, наморщив в задумчивости лоб. Действительно ли Алан Пепперберг знал что-то, чего не знала она?

«Преследование дикого гуся, — предупредила она саму себя. — Скорее всего, этим все и ограничится. Лучше ни на что особенно не надеяться. Насколько я понимаю, он может и вообще не прийти».

 

12 Нью-Йорк

Широкая, оживленная Парк-авеню напоминала о Парижских бульварах. По обеим сторонам ее расположились самые дорогие жилые дома в мире, гнездо богатейших, старейших и влиятельнейших семей Нью-Йорка. И конечно, не случайно здесь разместились и самые старые, престижные и респектабельные клубы. Основанный сто пятьдесят четыре года назад, очень спокойный, неброский, очень консервативный и ужасно, ужасно снобистский Юнион-клуб является их дедушкой.

В тот вечер без четверти шесть Томас Эндрю Честерфилд Третий находился в доступной отнюдь не для всех посетителей клуба Южной комнате, где он принимал Теодора Халлингби, президента одной из крупнейших телекомпаний, которую он пытался заполучить в клиенты «Хатауэй, Муни, Бухсаум, Честерфилд и Гардини». Чтобы подмаслить процесс, Честерфилд вскрыл бутылку столетнего арманьяка из своего личного отделения в клубном погребе.

Он собственноручно разлил его по огромным бокалам, не доверяя официанту восьмисотдолларовый сосуд.

— Я хранил образец этого разлива долгие годы, — улыбаясь, сказал он Халлингби. — По-моему, сейчас самое время посмотреть, насколько эта жидкость выдержана, а?

Халлингби исполнил ритуал взбалтывания, нюханья и отхлебывания. Затем он откинулся назад. Его лицо было розовым. Он явно сумел оценить достоинства напитка.

— О, — пробормотал он с одобрением, — превосходно, превосходно.

— Старше меня, — ухмыльнулся Честерфилд. Халлингби с легкой завистью огляделся.

— Вы знаете, мне вроде здесь нравится. — Он старался придать своему голосу безразличие. — И долго нужно ожидать своей очереди, чтобы быть принятым в члены этого клуба?

Честерфилд поднял на него глаза.

— Ну в общем, очередь — не такая уж большая проблема. Если, — добавил он мягко, — если вы правильно выберете члена клуба, который даст вам рекомендацию.

Ну вот. Соблазняющая приманка насажена.

— Неужели? — спросил Халлингби, поднимая свой бокал к свету, чтобы посмотреть на янтарную жидкость.

Честерфилд кивнул.

— Если вам интересно осмотреть клуб, можем совершить небольшую экскурсию.

— Гм… — произнес Халлингби неопределенно, не желая обнаруживать своего интереса. Он сделал еще глоток и вдохнул аромат, поднимавшийся из узкого отверстия бокала, наполнивший его чувством приобщенности к миру избранных. — Когда-нибудь воспользуюсь вашим предложением. Вполне возможно.

Им обоим можно было уже не делать никаких усилий. Оба все прекрасно понимали. Честерфилд рекомендует Халлингби в члены клуба, а Халлингби отваливает Честерфилду ведение дел своей компании.

Официант подошел к столу и тихонько кашлянул.

— Мистер Честерфилд, сэр?

Честерфилд поднял глаза.

— Вас просят к телефону. Там говорят, что это срочно.

«Черт! — подумал Честерфилд. — Меня прерывают в тот момент, когда одно из самых важных дел, которые я когда-либо перехватывал, уже почти в кармане». Но он постарался ничем не выдать своих эмоций.

— Отлично, — бросил он. — Я поговорю здесь. Дождавшись, пока официант уйдет, он нажал кнопку «разговор».

— Честерфилд слушает, — произнес он ровным тоном.

Сначала было молчание, а затем раздался этот бесполый шепот, вселявший в него ужас.

— Я только что еще раз просматривал тот фильм, в котором главную роль играет ваш сын, мистер Честерфилд, — начал голос. — Должен вам сказать, качество записи просто превосходное.

Внутри у Честерфилда все похолодело. На какое-то мгновение сердце остановилось. Потом, когда оно бешено запрыгало в груди, он поборол желание вытереть мгновенно вспотевший лоб. И только недоуменный взгляд Халлингби заставил его руку застыть в воздухе.

Честерфилд жестом показал, что звонок не был особо важным, и вяло улыбнулся. Но он почувствовал не только шок, он почувствовал ярость — и бессилие, как будто над ним совершали насилие.

— Мистер Честерфилд, — шипел голос. — Похоже, что нам опять потребуются услуги нашего друга Духа.

Честерфилд почувствовал, как сжались его внутренности:

— Так вот, — продолжал голос, — причем на этот раз нам необходимо, чтобы он оказал эти услуги немедленно. Вы понимаете, мистер Честерфилд?

Честерфилд сидел, не произнося ни звука. Он видел, что Халлингби наблюдает за ним со все возрастающим недоумением.

— Да! — хрипло прошептал он.

— Тогда я предлагаю вам идти, даже если вы еще не допили то, что налито в ваш бокал. Идите! Найдите Духа! Прямо сейчас!

Честерфилд побледнел. Он уже не замечал, что Халлингби хмурился все сильнее. Единственное, что он видел с ужасающей отчетливостью, — это обрывки этого проклятого фильма, крутящиеся у него перед глазами. При этом воспоминании пальцы Честерфилда с силой сжали бокал. Раздался треск, и стекло рассыпалось у него в руке. Полетели осколки, пролился драгоценный арманьяк. Халлингби откинулся, чтобы уклониться от брызг, но Честерфилд, похоже, не видел ничего. Он даже не заметил, как из пореза на его руке закапала кровь.

— Кто? — прошептал он жалобно. — Кто на этот раз?

— Ее зовут Винетт Джонс, она остановилась в «Гранд Хайатт». Черная. Не волнуйся, ее никто не хватится.

Трубка зашлась резким смехом, и Честерфилд бросил ее на аппарат, по-прежнему не замечая, что порезался до крови. Он резко, отрывисто дышал. Официант, которого подозвал Халлингби, принес льняную салфетку и полотенце.

— Я сейчас принесу бинт, мистер Честерфилд, — предложил услужливо официант, но Честерфилд покачал головой.

— Не надо, со мной все в порядке.

Он поднял кровоточившую руку и уставился на нее в каком-то сонном удивлении, а затем, словно рывком, вышел из него.

— Боже! — воскликнул он с отвращением. Он схватил салфетку, принесенную официантом, и обмотал ее вокруг ладони.

— Пожалуй, мне лучше пойти заняться рукой, — он вымученно улыбнулся. Гладко полилась ложь. — Очень жаль, старина. Некоторые семейные проблемы, всего-навсего. Мне надо ехать. Ужасно не хочется вас оставлять…

— Я довезу вас, — предложил Халлингби.

— Нет-нет. Оставайтесь. Со мной все в порядке. Абсолютно.

С этими словами он выбежал из кабинета. Все было не в порядке. И самое худшее состояло в осознании того, что, каждый раз, послушно связываясь с Духом, он лишь покупает себе время.

 

13 Нью-Йорк — Уолнат-Крик, Калифорния — Ситто-да-Вейга, Бразилия

Аарон Кляйнфелдер был в своей стихии: компьютер, с помощью которого надо было решить поставленную задачу, радио, настроенное на его любимую джазовую станцию, два ящика письменного стола, заполненные орешками и печеньем, автомат с газировкой в холле — для полного счастья ему больше не требовалось ничего. Все сотрудники уже разошлись, и кроме него в пустынном здании оставались только уборщицы. Никто не мешал ему полностью отдаться работе. Чтобы уж наверняка оградить себя от нежелательных посещений, он повесил на двери табличку «Просьба не беспокоить» — маленький сувенир, который он захватил из гостиницы «Цезарь палас», где останавливался во время прошлогоднего компьютерного семинара в Лас-Вегасе.

Грызя орешки, он задумчиво смотрел на экран монитора. Затем напечатал:

ОКРУГ КОЛУМБИЯ = ПД ПРИЮТ МЕНЮ

Нажав клавишу «Поиск», он стал просматривать зеленые надписи, заполнявшие экран. Впечатав нужный код, он протянул руку за очередной порцией орешков, одновременно наблюдая за перемещением надписей на экране.

1,010 РОДИТЕЛИ ЛИЦ, СОДЕРЖАЩИХСЯ В ПРИЮТАХ ПД

001 МАТЬ

002 ОТЕЦ

ВЫБЕРИТЕ НУЖНОЕ

— Ну вот, мэм, — сказал он негромко и впечатал слово. Он опять просмотрел новую информацию, появившуюся на экране, и решил попробовать ввести номер страховки Винетт. Он впечатал данные, которые она оставила перед уходом. На экране появилось:

ОТСЫЛКА В ФАЙЛ ПД ПРИЮТ ТС 10 НА СД 748300099440001.

Он набрал название указанного файла.

А потом, Боже мой! Экран опять замигал:

ВХОД ЗАКОДИРОВАН ВВЕДИТЕ НОМЕР ОПУСА

Опять! Опять этот проклятый НОМЕР ОПУСА — да что за черт? И что теперь?

— Вот новенькое дело! — воскликнул Бобби, оператор компьютера в Уолнат-Крик в Калифорнии. — Вы только посмотрите! Опять кто-то хочет влезть! Наверное, тот же хакер.

— Мы скоро это узнаем, — твердо заверила его начальница.

Экран на мониторе Бобби мигал со скоростью пулеметных очередей. Затем вдруг одна из цифр осталась на месте, хотя все остальные цифры и буквы продолжали меняться.

— Ага! — воскликнул он. — Вот мы к нему и приближаемся! Еще минута — и мы его поймаем.

Он еще не закончил фразу, как рядом с первой цифрой появилась вторая.

Удивление Аарона Кляйнфелдера возрастало с каждой минутой. Поскольку попытка обнаружить информацию по номеру страховки Винетт Джонс окончилась неудачей, он впечатал ее имя. И на экране высветилась та же надпись — конечно же, ну что еще могло там быть?

ОТСЫЛКА В ФАЙЛ ПД ПРИЮТ ТС 10 НА СД 748300099440001.

Затем он попытался использовать для поиска имя отца Джованды, Вернона Мерилла Уэста. И он был бы очень удивлен, если бы на экране и на этот раз не появилась уже знакомая строка:

ОТСЫЛКА В ФАЙЛ ПД ПРИЮТ ТС 10 НА СД 748300099440001.

И он удивился бы еще больше, если бы за этим указанием не последовала еще одна знакомая строка:

ВХОД ЗАКОДИРОВАН ВВЕДИТЕ НОМЕР ОПУСА

— Н-да, — мрачно пробормотал Аарон, — определенно, что-то темное творится в Датском королевстве.

Единственная проблема состояла в том, что он не знал, что же именно, не знал даже, с чего начать поиск. Невозможно. Невозможно без этого чертова НОМЕРА ОПУСА.

Помещение компьютерного центра в «Сайнтифик косметикалс» огласилось криком Бобби.

— Попался! — Он негромко присвистнул. — Черт возьми! Это тот же парень.

Его начальница, наклонившись поближе к экрану, вчитывалась в надпись, наморщив лоб.

— «Поможем детям»? Не понимаю. Разве это не…

— …некоммерческая группа, одна из программ которой — поиск приемных родителей, — закончил за нее Бобби. Он повернулся на своем вращающемся кресле и уставился на нее в изумлении. — Не понимаю, почему кто-то там пытается войти в наши файлы здесь.

— Не знаю, — ответила его начальница. — Распечатай информацию и занеси мне в кабинет. — На ее лице не отразилось никаких эмоций. — А я пока что доложу о случившемся.

Постукивая высокими каблуками по кафельному полу, она поспешно вернулась в свой стеклянный кабинет, сняла трубку и нажала кнопку — аппарат начал набирать внесенный в его память номер. Щелчки соединений, тишина, опять несколько щелчков — такое впечатление, что звонок переводят с линии на линию. Наконец после нескольких чередований щелчков и пауз она услышала тихие далекие сигналы. Затем отрывистый мужской голос ответил:

— Служба безопасности.

— Говорит Шарон Уолкер из Уолнат-Крик. Кто-то второй раз пытается войти в файлы ОПУС.

— Вы выследили его?

— Да.

— И?

Она выглянула из своей стеклянной будки. Бобби радостно потрясал кулаком в воздухе. Она быстро пробежалась по клавишам своего компьютера.

— Да, отслеживание закончено. Объект — терминал сто тридцать два в Нью-Йоркской штаб-квартире «Поможем детям». Непонятно. Они ведь с нами никак не связаны.

— Забудьте об этом, — велели ей. — Скорее всего, это просто какой-нибудь компьютерный хулиган. Но вы правильно сделали, что позвонили. Если это еще раз повторится, следуйте инструкциям, как вы сделали в этот раз.

— Хорошо, — заверила она.

— Кто еще, кроме вас, — спросил отрывистый голос, — знает о попытке вторжения?

— Роберт Лаббок. — Она взглянула через стеклянную стену кабинета на Бобби, занятого распечаткой информации.

— Хвалю вас обоих. Ваше усердие не останется незамеченным. Чтобы сделать соответствующие записи в ваших личных делах, мне нужно написание ваших имен.

Она продиктовала ему по буквам имя Бобби и свое.

— Вы хорошо работаете, — еще раз повторил он.

— Мы просто выполняли свои обязанности. — Она пыталась не выдать своего удовольствия от похвалы.

Но ее уже никто не слушал — человек на другом конце провода повесил трубку.

Далеко в тропических лесах Бразилии в Ситто-да-Вейга полковник запаса армии США Валерио включил свой компьютер. На экране появилась надпись:

ТЕРМИНАЛ ПД 132

КЛЯЙНФЕЛДЕР ААРОН М.

За этой надписью шла биография Аарона. Информация о работе, информация о личной жизни. Домашний адрес, телефон, не зарегистрированный в телефонном справочнике, состояние банковского счета, послужной список.

«Я Большой Брат, — думал Валерио с удовлетворением, — и я пристально за всем наблюдаю».

 

14 Нью-Йорк

— Зачем пожаловал на этот раз, шалунишка? Шенел намеренно сделала особенно глубокую затяжку, и машина наполнилась сигаретным дымом.

Томас Эндрю Честерфилд Третий смотрел прямо перед собой сквозь лобовое стекло, наблюдая за машиной, медленно ползущей по Тридцать восьмой улице. Еще один охотник за телом вышел поразвлечься.

— Мне опять нужно выйти на Духа, — сказал он тихо.

Неожиданно Шенел рассмеялась.

— Ну, мужик, — она хлопнула себя по голой ляжке, — у тебя, должно быть, полно врагов. На твоих заказах Дух скоро разбогатеет. — Она еще раз затянулась. Честерфилд по-прежнему пялился в стекло.

— На этот раз его услуги мне нужны немедленно, — заявил он.

Она повозилась с кнопками на дверной панели, нашла ту, что опускает окно. Стекло с тихим урчанием поехало вниз, и она щелчком кинула окурок в темноту ночи, наблюдая за разлетевшимися искрами.

— Что значит «немедленно»? — Она опять повернулась к нему.

Он почти шептал.

— Мне нужно, чтобы он сделал работу сегодня вечером. Самое позднее — завтра утром.

Шенел пошарила в сумочке в поисках еще одной сигареты. Найдя ее, щелкнула зажигалкой. Пламя бросало мягкий рембрандтовский отблеск на ее черты.

— Ты знаешь условия: деньги вперед. — Она опять глубоко затянулась и медленно выдохнула дым двумя струйками из ноздрей. — Вперед и налом.

— Но мой банк не откроется до девяти утра! К тому времени уже может быть поздно.

Какое-то время она молча обдумывала его слова.

— Ну что ж, это не мои проблемы. Это дело Духа. Откуда я знаю? Может быть, я и не найду его сегодня.

— Пожалуйста! — Он схватил и сильно сжал ее руку. — Ты должна попытаться найти его!

— Эй! Мне больно! Смотри, поаккуратней, слышишь?

Он выпустил ее руку.

— Извини. Не знаю, что на меня нашло. Но мне нужна твоя помощь!

— Хорошо, — заговорила она примирительно. — Хорошо, ты только спокойней. Но имей в виду, я ничего не обещаю.

Он кивнул. Она продолжала:

— Когда ты отсюда отчалишь, поезжай в бар, как всегда, и жди. Если я с ним свяжусь, он тебе позвонит. Если нет… — Она пожала плечами.

— Понимаю. Но если ты все-таки свяжешься с ним, скажи, что работу надо сделать либо сегодня вечером, либо — самое позднее — завтра рано утром. Скажи, что я в долгу не останусь.

Она взглянула на него со странным выражением.

— Дух, он за этим присмотрит. Ты только не доставляй ему ненужных хлопот, и все. Потому что, детка, скажу тебе одну вещь. Дух — он кру-у-у-у-той мужик. Он знает, как дела делать.

— Что ты имеешь в виду? — Честерфилд забеспокоился.

— Он знает, например, где ты живешь, где твой офис. — Она перешла на устрашающий шепот. — Понимаешь? Дух — невидим. Ты его можешь не видеть, а он рядышком. И он всегда хочет знать, на кого работает. Это как — ну, ты понимаешь — как получить страховой полис.

Внутренности Честерфилда снова болезненно сжались. Голос его задрожал.

— Ты хочешь сказать, он выслеживал меня?

— Да какого черта я знаю? — Шенел нервно затянулась, пепел на кончике сигареты оранжево засветился. Она быстро выдохнула. — Хотя меня бы это не удивило. С Духом всего можно ожидать. — Она быстро взглянула на него краешком глаза. — Так что ты поосторожнее, ладно?

Дом Ансония, на Бродвее, между Семьдесят третьей и Семьдесят четвертой улицами, походил на огромный, пышный свадебный торт. Снаружи — изобилие башенок, балконов, мансардных крыш и луковичных куполов. Внутри — когда-то своеобразные, ни на что не похожие квартиры, ныне безжалостно разделенные и перестроенные несколькими поколениями жильцов.

Квартира Сэмми Кафки на четырнадцатом этаже с угловой башенкой была одним из немногих исключений. Единственный арендатор, проживавший здесь до него, не внес никаких изменений в планировку. В квартире была овальная прихожая, круглая гостиная с тремя высокими французскими дверями, выходившими на балкон, огромная, старомодная кухня и еще шесть больших комнат. Сэмми жил здесь уже сорок лет и клялся, что отсюда его вынесут только вперед ногами.

Сейчас он стоял около французских дверей. Вопли сирены, вечная музыка Нью-Йорка, на какое-то время заглушили все остальные звуки города, поднимавшиеся снизу. Он смотрел на Джонни, неуклюже привалившегося к подушкам бледно-зеленого дивана, уставившись в свой пустой бокал. Сэмми вздохнул.

— Разглядывание пустого бокала, мой мальчик, тебе не поможет, — мягко заметил он.

Вздрогнув, Джонни поднял голову и посмотрел на старика.

Как всегда, этот денди, не имеющий возраста, выглядел безукоризненно. На нем была старомодная домашняя куртка с отделкой цвета бургундского, канареечный широкий галстук с красным узором флер-де-ле, черные вельветовые брюки и элегантные красные шлепанцы с серебряной и золотой вышивкой. Сэмми указал на бокал.

— Еще?

Джонни вздохнул.

— Конечно. Что за черт!

Передав бокал Сэмми, он смотрел, как тот подошел к внушительных размеров буфету в египетском стиле. На нем стоял серебряный поднос с графинами, хрустальными бокалами, кувшином с водой и серебряным ведерком для льда. Пальцы Сэмми были такими же проворными, как и его походка. Он ловко выудил серебряными щипцами кубики льда из запотевшего ведерка. Затем он взял серебряный сосуд с надписью «Бурбон» вокруг горлышка, открыл его, щедро плеснул содержимого в бокал и снова закрыл. Стеклянной палочкой он энергично помешал напиток, прихватил Салфетку и с возгласом «вуаля!» поднес все это Джонни.

Поблагодарив его кивком головы, Джонни принялся за свой уже третий бокал. Откинувшись на подушки, он размышлял. Он уже начал сомневаться, стоило ли вообще приходить сюда. Он чувствовал себя оскорбленным, он впал в депрессию, и ему было очень жаль себя. Может, правильнее было бы зализывать раны в одиночестве? Но сейчас поздно раздумывать. Он уже здесь и уже успел излить душу. И ничего в этом не было зазорного. Ничего такого. У него были все основания для обиды — разве он не спешил, не тащился шесть тысяч миль — ну, что-то около того? И для чего? Чтобы ему, доброму самаритянину, фигурально выражаясь, дали пинка под зад?

Он сердито отхлебнул из бокала.

— До того как вы примете какое-нибудь поспешное, необдуманное решение, почему бы вам не выждать пару деньков, пока вы оба слегка не охладите свой пыл? — предложил Сэмми.

Джонни уставился на него.

— Зачем? — спросил он агрессивно. — Чтобы доставить ей удовольствие еще раз дать мне пинка?

— У нее сейчас трудное время, — вздохнул Сэмми. — И ты это знаешь.

— Да, — с лающим смехом согласился Джонни. — Сначала жизнь — сплошное дерьмо, а потом мы умираем. Я одно могу сказать. С меня довольно.

Жестом каратиста он поднес руку к горлу и опять откинулся на спинку дивана, уставившись в бокал.

Сэмми посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Затем, снова подойдя к французским дверям, отодвинул кружево занавески, чтобы взглянуть на тротуар на противоположной стороне улицы.

— Ты только посмотри на них!

Сердитый и в то же время мечтательный голос Сэмми заставил Джонни поднять глаза.

— Носятся туда-сюда, как будто весь мир горит! Никогда не остановятся, чтобы почувствовать жизнь. Сорок два года назад, когда я сюда переехал, люди прогуливались. Вон на тех скамейках сидели влюбленные. Они украдкой целовались, смотрели друг на друга застенчиво, как будто хотели, чтобы никто не узнал об их любви. А теперь? Сплошная гонка, гонка и еще раз гонка. Жалеют времени даже шляпу приподнять, когда здороваются. В автобусах никто женщине места не уступит. Никто не общается. — Сэмми отпустил занавеску и повернулся к Джонни. — Никто не слушает.

— Зачем вы мне это говорите? — мрачно улыбнулся Джонни. — Я пытался общаться. Черт возьми, я перся сюда из этого проклятого Ливана, именно чтобы общаться!

— А ты слушал? Я имею в виду, по-настоящему слушал? — Сэмми с сомнением покачал головой. — Не знаю.

Джонни взорвался.

— Слушал ли я! Да будь все проклято! Я же только что вам рассказал, что она не слушала! Она даже не дала мне объяснить, черт возьми! — С отвращением посмотрев на свой бокал, он со всего размаха запустил им в стенку.

Ударившись, бокал взорвался мелкими осколками, полетели кубики льда.

Сэмми даже бровью не повел.

— Это была ошибка, черт подери! — распаляясь, кричал Джонни, вскакивая на ноги. — Боже мой! Я вовсе не просил Ирва Рубина звонить. Неужели вы думаете, что я бы сказал ему, где меня можно найти, если бы знал, что он попросит интервью? — Он замолчал. На шее от напряжения набухли вены. — Ну что? Вы как думаете?

Сэмми подошел к нему вплотную.

— Мальчик, мальчик, — умиротворяюще произнес он, мягко подталкивая Джонни обратно на диван. — Я знаю, что не сказал бы.

Джонни, не в силах справиться с переполнявшими его чувствами, уткнулся лицом в ладони, качая в отчаянии головой.

Сэмми уселся рядом с ним.

— Может быть, — начал он мягко, — я смогу чем-то помочь. То есть если ты, конечно, пожелаешь выслушать совет от того, кто старше и, возможно, умнее тебя.

Джонни медленно опустил руки.

— Видишь ли, Джонни, — продолжал Сэмми, — ты очень похож на меня в молодости. Ты знаешь об этом? Конечно нет, откуда тебе это знать. Но ты такой же дурак, каким был я. Большой эгоистичный дурак. Каковыми, насколько я понимаю, являются все мужчины вообще.

Джонни молчал.

— Насколько я понял, в последний раз, после вашей ссоры со Стефани, ты просто сдался. Решив, что на этом все кончено, так? — Он поднял седую бровь.

— Так это и было кончено! — упрямо ответил Джонни.

Сэмми хитро улыбнулся.

— Нет, мой мальчик. Нет.

— Но она…

— Да. Ты слушал ушами, вместо того чтобы слушать сердцем. Я именно это имел в виду, когда сказал, что никто больше не слушает.

Джонни глубоко вздохнул.

— Я просто не понимаю этого! — Он расстроенно махнул рукой. — Если кто-то говорит, что больше не хочет видеть, а на самом деле хочет, то зачем он говорит, что не хочет?

— Это одна из восхитительнейших тайн, окутывающих женщину. — Сэмми улыбнулся. — Видишь ли, Джонни, женщины и любовь — это как война. За них нужно сражаться и побеждать в сражении. И это касается вообще всего, чего-либо стоящего в этой жизни. — Он опять улыбнулся. — Я знаю, ты любишь Стефани. Я знаю, что Стефани кроме тебя никогда никого не любила.

— Но тогда у нее странная манера проявлять свою любовь, — запальчиво ответил Джонни.

— Да нет же. Как ты думаешь, почему она одинока? Вовсе не из-за недостатка поклонников, уверяю тебя. — Он нежно похлопал Джонни по коленке. — Дурак ты зеленый! Ты никогда об этом не задумывался?

— О чем?

— Что все это время — сколько уже? Пять лет? — она ждала тебя!

Джонни онемел.

Сэмми кивнул.

— Послушай моего совета. Возвращайся в свой отель, поживи там несколько дней. Походи по музеям, выставкам. Дай Стефани время немного прийти в себя. — Его внезапно увлажнившиеся глаза смотрели вдаль. — Ей нужно время, Джонни. Время разобраться в себе.

— У нее было достаточно времени для этого, — с горячностью возразил Джонни.

— Молодой человек, — по голосу Сэмми было понятно, что он рассердился, — проснитесь и услышьте музыку! В жизни приходится учиться наклоняться в направлении ветра. Неужели ты не понимаешь, что, если сейчас сдашься, ты упустишь свой единственный и последний шанс на настоящую любовь и счастье?

Джонни ухмыльнулся.

— Настоящая любовь! Это только в романах и душещипательных фильмах бывает. Сэмми схватил его за руку.

— Ты хороший парень, Джонни Стоун, — проговорил он тихо. — Немного ненормальный, но хороший. Но пора тебе уже повзрослеть! — Глаза старика полыхнули огнем. — Не бросайся своим счастьем — слишком горько будешь об этом сожалеть потом!

 

15 Нью-Йорк

Винетт Джонс заложила страницу в Откровении Святого Иоанна красной атласной ленточкой. Затем она закрыла Библию в красном виниловом переплете — самое ценное из принадлежащего ей на этой земле (после Джованды, разумеется), — которая всегда была при ней. Положив книгу на журнальный столик, она поднялась с кресла и подошла к окну гостиной своего номера в отеле. Занавеси были открыты, и помимо живописного вида, открывавшегося с тридцать четвертого этажа, она заметила в оконном стекле свое собственное отражение, как будто она, Винетт, чудесным образом была вписана в этот сверкающий город.

Винетт только покачала головой в удивлении, любуясь ночной панорамой распростершихся во все стороны кварталов.

А эти апартаменты!

Она обернулась, широко открытыми глазами обводя гостиную. Такая большая! По-настоящему роскошная!

«Это слишком шикарно для меня, — подумала она. Но потом она улыбнулась, и лицо ее озарилось внутренним светом. — Но не для Джованды! Боже, нет. Для нее не может быть ничего «слишком», для моей любимой девочки».

Мысль о Джованде наполнила ее глаза слезами. Всхлипывая, она отошла от окна и подошла к дивану, на котором лежала ее сумочка. Раскрыв ее, она пошарила в поисках носового платка, чтобы вытереть слезы.

Рука ее нащупала плотную визитную карточку, что дал ей симпатичный старый джентльмен в Вашингтоне, тот самый, которого попросили удалиться из здания ПД. Разве он не говорил ей, что готов помочь, если ей понадобится его помощь… что он кое-что искал, и это могло быть как-то связано с исчезновением ее Джованды.

Тень сомнения легла на лицо Винетт. «Прилично ли позвонить ему сейчас?» — подумала она.

Поразмышляв немного, она приняла решение. Это не будет неприличным. Напротив. Неприлично было бы не позвонить ему. Да. Она позвонит ему и скажет, как благодарна за предложенную помощь, хотя она в ней и не нуждается, хвала Господу! И она поделится с ним радостью, что ПД серьезно взялась за розыски Джованды… что это только вопрос времени… что скоро они с доченькой встретятся, чтобы больше уже не разлучаться.

Подойдя к телефону, она сняла трубку, набрала код междугородной связи и перевела взгляд на номер, указанный на визитной карточке.

Телефон на тумбочке затрезвонил, прорываясь сквозь толщу сна. Еще не проснувшись окончательно, Стефани автоматически потянулась к трубке.

— Алло! — пробормотала она.

В трубке послышался женский голос.

— Можно поговорить с мистером Мерлином?

Гадая, кто может так жестоко шутить, Стефани уже хотела было ответить, что в гробу телефонов не бывает — во всяком случае, если вы не Мэри Бейкер Эдди. Но в последний момент что-то удержало ее от этого жесткого ответа. Может быть, та застенчивость, с которой говорила женщина? Или торжественность ее тона? Или какая-то особая вежливость? Как бы то ни было, она вдруг услышала свой голос:

— С кем я говорю?

— Меня зовут Винетт Джонс, — ответила с достоинством женщина. — Я приехала сюда на день-два. Мы с мистером Мерлином познакомились недавно в отделении ПД в Вашингтоне.

— В отделении чего? — переспросила Стефани, нахмурившись, и подумала: «Боже, о чем толкует эта женщина?»

— Ну разве вы не знаете? Организация «Поможем детям».

— А-а.

— В общем, мистер Мерлин там занимался каким-то расследованием, — начала объяснять Винетт, — а я пыталась разыскать свою дочку, которую ПД, видимо, потеряла. И мы там встретились. Не могли бы вы ему сказать об этом, я уверена, что он меня вспомнит.

Стефани протерла глаза, делая попытку собраться с мыслями.

— Мисс Джонс, — произнесла она медленно. — Вы случайно не знаете, что он делал в вашингтонском отделении ПД?

— Нет, — ответила Винетт, — боюсь, что не знаю. На мой вопрос он ответил, что работает над проектом, связанным с ПД. Это все, что он сказал.

— Понятно. — Стефани пыталась сосредоточиться. Она знала, что ей было необходимо выспаться. Долгий сон, не прерываемый ничем и никем, освежающий сон помог бы ей очистить сознание, восстановил бы способность размышлять. Сон, которого не было у нее уже давно. — Позвольте мне задать вам прямой вопрос, мисс Джонс, — продолжала Стефани. — Вы сказали, что были в ПД, потому что они… потеряли… вашего ребенка?

— Да! — в голосе Винетт послышалось негодование. — И ни меня, ни мистера Мерлина никто не хотел принимать, поэтому мы и разговорились. Знаете, как это бывает в супермаркетах, когда там работает копуша-кассир? Или где-нибудь в учреждениях, когда приходится ждать часами.

Стефани ответила, что знает.

— Ну в общем, мы и разговорились. И мистер Мерлин, он был так добр, он дал мне свою карточку. Он сказал: «Если вы не выясните свой вопрос, может, я смогу вам помочь или познакомлю с тем, кто сможет это сделать». Я его поблагодарила, а он добавил: «Звоните, не стесняйтесь».

— И это все, что он вам сказал? — спросила Стефани, зажигая лампу на тумбочке и щурясь от неожиданно яркого света.

— Дайте-ка мне вспомнить. Мы поговорили о беготне, которой нам обоим пришлось заниматься, о том, что дождь лил как из ведра, что округ Колумбия гибнет от наркотиков. Он принес мне чашку кофе… А, да. Я вспомнила, — продолжала Винетт задумчиво, — он упомянул, что его расследование и то, что они потеряли моего ребенка, может быть, каким-то образом связаны.

Стефани почувствовала, что пульс ее учащается.

— Он не сказал случайно, как эти вещи могут быть связаны?

— Нет, не сказал. Видите ли, мне и в голову не пришло спросить, потому что я тогда была такая расстроенная, из-за того что они потеряли моего ребенка.

Остатки сна мгновенно улетучились. Прежде всего Стефани была журналисткой. Ее профессия обязывала ее быть постоянно начеку. Она не могла сказать, что именно насторожило ее. Скорее всего, это была интуиция, инстинкт журналиста — но у нее появилось отчетливое ощущение, что за всем этим стоит нечто большее, чем могло показаться с первого взгляда. Это было то самое ощущение, которому она научилась доверять больше, чем доводам разума, и очень часто именно этому чутью она была обязана своими самыми крупными удачами.

Однако на этот раз ее привлекала не возможность очередной журналистской сенсации. Это было нечто значительно более важное: потребность узнать, что же на самом деле случилось с дедушкой.

Почему его расследование привело его в ПД? Он же не занимается — не занимался, поправила она себя, теперь ей приходилось думать о нем в прошедшем времени, — расследовательской журналистикой. Нет. Ее дед был биографом. В частности, он работал над жизнеописанием Лили Шнайдер.

И здесь возникал вопрос вопросов. Что общего может быть между давно умершей певицей и организацией типа «Поможем детям»?

Винетт нервно наматывала телефонный шнур на указательный палец.

— Я звоню, — объясняла она Стефани, — чтобы поблагодарить мистера Мерлина за предложенную мне помощь, хотя она мне сейчас и не нужна, хвала Господу. Сейчас ПД разыскивает Джованду с помощью компьютера. Вы представляете! — Затем она добавила: — Может быть, я звоню в неудобное для мистера Мерлина время?

— Уверяю вас, что нет, — в голосе Стефани отчетливо послышалась сухая ирония.

Винетт не поняла этого.

— О, я так рада, — проговорила она с явным облегчением. — Извините, что я спрашиваю, вы не миссис Мерлин?

— Нет, я его внучка. Стефани.

С теплотой в голосе Винетт заметила:

— С вами очень приятно беседовать, мисс Мер… — она оборвала фразу на полуслове, наклонив голову.

— Мисс Джонс? — спросила Стефани. Винетт оглянулась на дверь. Затем сказала:

— Извините, не могли бы вы подождать минутку? По-моему, кто-то стучит. Я пойду проверю, кто это.

Может быть, это что-то насчет моей девочки.

— Конечно, — согласилась Стефани.

Винетт положила трубку на столик, поправила платье и поспешила к двери. Стук повторился, на этот раз громче.

«Кто это может быть, — думала она. — Может, мистер Кляйнфелдер? Или… Боже! — Сердце бешено запрыгало. — Может быть, это ко мне привели мою дорогую Джованду! Мой ребенок у кого-то на руках ждет меня за дверью!»

Она быстро отперла дверь и распахнула ее.

Радость сменилась разочарованием. Это не был мистер Кляйнфелдер, и это не была Джованда. Прислуга в форме сотрудников отеля. Рядом стоял столик с откидными крыльями. На белой скатерти были расставлены приборы для ужина на одну персону.

— Д-да? — растерявшись, спросила Винетт.

— Ваш ужин, мадам.

— Это какая-то ошибка. Я не заказывала.

— Это подарок отеля, мадам.

— О! — Винетт, смешавшись, отступила в сторону. — Простите. Пожалуйста. Входите.

— Спасибо, мадам, — ответил Дух.

 

16 Нью-Йорк

Дух осторожно вкатил столик в апартаменты и незаметно запер дверь, чтобы у Винетт не возникло никаких подозрений.

— Мадам, я поставлю столик прямо здесь, у дивана. Вы не возражаете?

Вздрогнув, Винетт обернулась и втянула голову в плечи.

— Очень хорошо, — ответила она.

Она стояла в стороне. Ей было неловко видеть, как кто-то другой суетится и хлопочет, подавая ей ужин — ей казалось, что это она должна бы накрывать на стол!

Раскладывая стол, Дух заметил, как Винетт бросила взгляд на телефонную трубку, лежавшую на столике у дивана. Очевидно, на том конце провода кто-то ждал продолжения разговора.

Свидетели — Дух бежал от них как от чумы. Но поделиться радостью убийства с кем-то, кто не видел всего происходящего, — это придавало особую пикантность всей истории.

— Я закончу через минуту, мадам, — заверил Дух. Ему вовсе не нужно было, чтобы Винетт продолжала разговор. — Надеюсь, вы любите blanquette de veau? — Приподняв бровь, Дух вопросительно смотрел на нее, положив руку на куполообразную металлическую крышку одного из блюд.

— О да, конечно! — ответила Винетт.

— Пожалуйста, мадам. Вы взгляните, и тогда я уйду.

Винетт подошла к столу, и тогда с быстротой молнии Дух вытащил из-под крышки «магнум» сорок четвертого калибра с глушителем и приставил его к виску Винетт.

Винетт удивленно вскрикнула, как при виде фокусника, достающего кролика из-под цилиндра.

— Спокойно, милочка. Спа-а-акойненько… Удивление на лице Винетт сменилось ужасом.

— Надеюсь, ты не будешь делать глупостей, дорогуша. Я вовсе не собираюсь нажимать эту штучку, если ты меня, конечно, не вынудишь это сделать. Зачем нам лишний беспорядок. Видишь ли, эта штука способна разнести вдрызг мотор грузовика. Или твою башку — она разлетится как арбуз.

Улыбка на лице Духа стала еще шире, обнажив ряд безупречно ровных зубов.

Стефани ожидала у телефона. До нее доносились приглушенные обрывки разговора, но звук был слишком тихий, поэтому она не могла понять, о чем шла речь. Потом ей показалось, что она услышала…

Что это было? Вскрик? Всхлипывание?

Стефани нахмурилась.

— Мисс Джонс? — спросила она на всякий случай.

Ответа не было.

Сжимая трубку рукой, она повторила громче:

— Мисс Джонс? Вы меня слышите? У вас все в порядке?

Ответом ей была тишина.

— Ч-что?

На какое-то время сознание Винетт отключилось. Комната, город, вся Вселенная вдруг сжались до нескольких кубических футов — пространства, занимаемого ими двумя. Она воспринимала только то, что происходило вот здесь, сейчас: пистолет, человек, который ей угрожает, и холодная сталь, вжавшаяся ей в голову. Она вдруг осознала, как легко у человека отобрать жизнь.

По телу струился холодный пот. Она слышала запах своего страха и скорее чувствовала, чем видела, что делает Дух свободной рукой.

Она опустила глаза, следуя за движением руки Духа. Наблюдала. Ждала. Не дыша следила за тем, как Дух поднял купольную крышку второго блюда.

Она пронзительно вскрикнула.

На тарелке, расположенные с хирургической тщательностью, лежали все аксессуары… наркомана!

Резиновый жгут, ложка, потемневшая от пламени, шприц, спички, маленький пакетик из фольги.

От охватившего ее страха она забыла все на свете. Она даже не чувствовала, как намокли ее трусики, как жидкость струится по бедрам. Она тихо молилась — беззвучно, но яростно, умоляя Бога оградить ее от этого зла, от всякого зла — и все время в ее сознании бешено бился один и тот же вопрос: Почему?.. Ну почему? Почему?

Стефани напряженно прислушивалась.

Она слышала звук собственного дыхания, возвращаемый микрофоном. И потом вдруг по всему телу — рукам, спине, бедрам — побежали мурашки.

Что-то было не так. Она чувствовала это. Она не могла разобрать ни слова из того, что говорила Винетт, но у нее было ощущение, что мерзкая змея опасности ползет прямо по телефонному проводу. Она шипела и высовывала свой гадкий язык.

— Мисс Джонс? — закричала Стефани в трубку. — Если вы меня слышите, скажите, где вы находитесь. Пожалуйста! Я вызову помощь!

Но в трубке гудела зловещая тишина.

Дух стоял позади нее, не обращая внимания на звуки, долетавшие из телефонной трубки.

Винетт сидела на стуле с высокой прямой спинкой, принесенном из спальни. Левый рукав был закатан, а трясущаяся рука лежала на столике в положении, хорошо известном всем наркоманам.

Всхлипывая, пытаясь сквозь пелену слез разглядеть, что делает, она возилась со жгутом, один конец которого был зажат между зубами, а другой находился в правой руке. Она затягивала жгут вокруг левого запястья. Пыталась найти вену на кисти, потому что вены предплечья были изувечены за время ее многолетнего «сидения на игле» — до того как она обрела Господа.

— Ну? — свистящим шепотом спрашивал Дух, стоявший позади нее. — Ну что ты возишься? — Она почувствовала, как глушитель пистолета ткнулся ей в затылок. — Ждешь, пока я тебе башку на куски разнесу? Такой смерти хочешь?

Винетт с отчаянием помотала головой. Она заторопилась, еще туже затягивая жгут, останавливая кровообращение.

На кисти рельефно обозначились вены.

Капли пота и слез, скатываясь с лица, падали на ее руку. Это было самое трудное из того, что ей приходилось делать за всю свою жизнь. Это было даже труднее, чем ломка. Потому что когда она соскочила с наркотиков, она поклялась Господу, что больше никогда не притронется к ним.

«Но сейчас у меня нет другого выхода, — говорила она себе. — Если Господь смотрит сейчас сюда и видит этот пистолет, приставленный к моей голове, он поймет. Я знаю, что поймет. У меня нет выбора…»

— Теперь бери иглу!

Винетт сглотнула. Она протянула руку, как будто ее заставляли дотронуться до змеи, и трясущимися пальцами взяла шприц. Длинная тонкая игла поблескивала в электрическом свете. Пластиковая трубочка шприца была наполнена… лучше и не спрашивать, она не желала знать, что там, в этой трубочке.

Она вдруг услышала звуки, доносившиеся с другого конца комнаты, и повернулась в ту сторону. Трубка все еще лежала на столике! Винетт совсем забыла о ней. Если бы сейчас…

— Забудь об этом. Давай-ка, милашка, уколись, сразу воспаришь. Ты знаешь, что я хочу сказать.

Винетт заставляла себя сжимать и разжимать кулак на левой руке, чтобы вены выступили сильнее.

— Давай, колись.

— П-пожалуйста, — Винетт обернулась и подняла глаза, в них была мольба. — Я не употребляю наркотиков!

Дух ухмыльнулся.

— По твоим рукам этого не скажешь.

— Это было давно! Я завязала!

Из телефонной трубки опять донесся шум.

— Теперь давай. Пора, — спокойно сказал Дух.

Глядя в безжалостные, без тени сострадания глаза Духа, Винетт колебалась. Прикусив губу, она снова взглянула на свою руку и нерешительно направила в свою сторону иглу. А что если… если… использовать шприц как оружие? Краем глаза она взглянула на Духа.

— Даже и не думай об этом, милашка!

И тогда Винетт сдалась. Она закрыла глаза, мысленно вознося молитвы Господу. Когда она открыла их, в них появилось выражение спокойной силы. Наклонив голову, она тихо сказала:

— Прости меня, Господи.

Перед глазами встал образ Джованды.

— Я люблю тебя, Джованда, дорогая, — прошептала она.

С достоинством выпрямившись, Винетт воткнула иглу в вену и нажала на поршень.

Эффект был мгновенным. Винетт показалось, что ей еще никогда не было так хорошо-оооо… Она облегченно вздохнула, внезапно почувствовав, как на нее наваливается сон… все сильнее и сильнее… она даже не может вытащить иглу. Дыхание ее замедлилось, игла так и осталась в руке. Винетт медленно огляделась по сторонам и упала со стула.

Она лежала на ковре. С открытыми глазами. С закрытым ртом. С начинающими синеть губами.

Во время падения игла сломалась, и теперь только половинка ее торчала из вены.

— Сладких тебе снов, милочка. — Дух наклонился, проверяя пульс на шее Винетт.

Винетт была мертва.

Из телефонной трубки по-прежнему доносились крики.

Выпрямившись, Дух подошел к телефону и взял трубку. Послушав несколько мгновений крики Стефани, он улыбнулся и положил трубку на аппарат. Вытащив красную розу из вазочки на столе, он вложил ее в руку Винетт.

«Так, пора сматываться».

В доме Осборна Стефани держала в руках онемевшую телефонную трубку.

 

17 Нью-Йорк

На следующий день Стефани с Уальдо вернулись на Горацио-стрит. Стефани захлопнула за собой входную дверь, сильно толкнув ее ягодицами, и с огромной клеткой в руках проследовала в гостиную. Там она поставила клетку на столик около винтовой лестницы и сдернула с нее покрывало.

— Ну вот мы и дома! — провозгласила она.

Уальдо наклонил голову вбок и уставился на нее одним глазом.

— Уальдо! — проскрипел он, разгуливая по деревянной жердочке. — Уальдо хочет крекер!

— Ага, прибыл недостающий ингредиент для изысканнейшего блюда, — раздался сверху знакомый голос. — Его хорошо подавать с великолепным гарниром из стеблей лотоса, грибов и особым рыбным соусом!

Закинув голову, Стефани посмотрела вверх.

— Фам! Что ты здесь делаешь? — удивленно спросила она. — Тебе надо заниматься! Я думала, у тебя завтра экзамен на гражданство.

С видом оскорбленного достоинства Фам спускался по винтовой лестнице.

— Я делаю то же, что всегда делал в этот день недели. Пытаюсь приспособить вашу квартиру для жилья. Ой, пыль! — Проведя указательным пальцем по перилам, Фам поднес его к глазам.

— Ты же знаешь, что сегодня тебе вовсе не обязательно этим заниматься, — заметила Стефани. — Иди домой и готовься к экзамену.

— Я и так готовлюсь, — Фам вытащил из кармана пачку карточек и протянул Стефани. — Вот. Задавайте любой вопрос.

Стефани взяла карточки, перемешала их и выбрала одну.

— Хорошо. Кто был двадцать восьмым президентом США?

Ответ последовал незамедлительно.

— Вуди Вильсон.

Она рассмеялась — впервые за эти дни. Он покраснел.

— Фам ответил неправильно? — спросил он смущенно.

— Нет-нет, — быстро ответила Стефани. — «Вуди» — уменьшительная форма от «Вудро».

— И что тут смешного?

— Это трудно объяснить. — Неожиданно Стефани нахмурилась. — Ты не знаешь, сколько времени? Я проспала и так торопилась, что забыла надеть часы.

Фам взглянул на свои часы, которые он носил на внутренней стороне запястья.

— Без одной минуты двенадцать.

— Двенадцать! — воскликнула Стефани. — Я опаздываю!

Обед с Аланом Пеппербергом был назначен на… ну, не двенадцать ровно, но… около полудня. Если она не поспешит, то заставит его ждать.

— Мне надо бежать, Фам! — проговорила она быстро. — Слушай, сделай одолжение, наполни водой поилку Уальдо.

Фам с подозрением воззрился на клетку.

— Вы знаете, эта птица меня не любит. Она все время клюет мне пальцы, если я протягиваю руку.

— Пожалуйста! Мне действительно надо бежать.

— Ладно, налью ей воды, — с неохотой пообещал Фам.

— Ты просто ангел, — Стефани поцеловала Фама в щеку. — Ладно, я помчалась. Пока. И давай, занимайся.

Через десять минут она вбежала в бистро «На уголке». Остановившись в дверях, осмотрела зал. За столиками, расставленными вдоль окон в длинном зале, сидели по двое, по трое и четверо. Ни за одним она не заметила мужчины, сидевшего в одиночестве. Она перевела взгляд на затылки мужчин, расположившихся у стойки бара.

Ее заметил бармен и махнул ей рукой.

— Стеф, вас кто-то ждет в задней комнате, — проскрипел он, указывая на дверь. — Последний столик слева.

Она улыбнулась.

— Спасибо, Джер.

Стефани направилась во второй зал. Очевидно, Алан Пепперберг считал, что осмотрительность является важнейшей составляющей доблести. Либо он пришел задолго до назначенного времени, либо применил какую-нибудь хитрость, чтобы заполучить самое уединенное место во всем бистро.

Он сидел за столиком, отгороженным от остального помещения перегородкой из черной крашеной фанеры, отвернувшись от зала и глядя в давно не мытое окно, выходившее на Джейн-стрит. Рядом с ним стоял стакан с каким-то напитком.

— Мистер Пепперберг? — спросила Стефани, подходя к нему сзади.

Вздрогнув, он обернулся. Затем, не выпуская из пальцев сигарету и опершись руками о стол, он неловко привстал.

Стефани, с ее наметанным журналистским глазом, было достаточно одной секунды, чтобы оценить его. Он был значительно моложе, чем она ожидала, — двадцать с небольшим. Худой, с чуть безумным взглядом пронзительных голубых глаз, с большим адамовым яблоком. Типичный житель центра. Шесть золотых бусинок в ушах плюс в левом ухе серьга в виде меча. Но одет он был прилично, одежда не выглядела потрепанной. Да, она ожидала увидеть совершенно другого человека. В нем определенно чувствовалась творческая жилка — это ей было абсолютно ясно, как и то, что этот вид панка был результатом целенаправленных усилий.

Она протянула руку.

— Привет. Я Стефани Мерлин.

— Я знаю. — Он осторожно положил сигарету в переполненную пепельницу — доказательство того, что уже давно держал этот столик. У него оказалось неожиданно твердое рукопожатие. — Я видел вас по телевизору, — застенчиво добавил он.

Она улыбнулась, чтобы снять напряжение.

— Надеюсь, вам не пришлось ждать слишком долго, мистер Пепперберг?

— Алан. Зовите меня Алан.

— Хорошо, Алан. А я — Стефани.

Она положила сумку на стул напротив него, уселась, поставив локти на столешницу, покрытую десятилетним слоем имен, дат, инициалов, сердечек, а также многократно повторяемым словом из трех букв, врезанным в израненную поверхность.

Как только она села, он тоже опустился на стул, взял из пепельницы недокуренную сигарету и нервно затянулся.

— Не возражаете? — спросил он, отворачиваясь в сторону, чтобы выдохнуть дым.

Она покачала головой.

— Нет, пожалуйста.

Алан благодарно улыбнулся. Он сделал еще одну затяжку и стал играть стаканом, в котором позвякивали кубики льда.

— Я рад, что вы согласились на эту встречу, — начал он, глядя в стакан. — Тем более что я позвонил, можно сказать, из ниоткуда. — Он поднял глаза и невесело усмехнулся. — Я боялся, вы подумаете, что это какой-то сумасшедший звонит. Но оперные фаны вообще странные люди. Во всяком случае, они отличаются от других людей.

Стефани не могла скрыть своего удивления.

— Вы фан оперной музыки?

Он обезоруживающе улыбнулся.

— Скорее коллекционер. Коллекционирую оперные записи. — Он поднял на нее глаза. — Некоторые коллекционируют живопись, кто-то — ложки, кто-то — этикетки.

Стефани ободряюще кивнула.

— У меня коллекция — ох! — около пятнадцати тысяч старых пластинок — сорокапятки, семьдесят восьмые, тридцать третьи… около четырех тысяч бобин… и примерно шесть тысяч кассет, а уж компактным дискам я и счет потерял.

Удивление Стефани росло.

— Где же вы живете? В музыкальной башне?

Он усмехнулся.

— В мансарде. Но она больше напоминает магазин звукозаписей, чем жилье. Ну да ладно. В прошлом месяце, — его голос понизился до шепота, — мне удалось заполучить оригинал записи Каллас, ее выступления в Мехико-Сити. Вы представляете! — Его глаза вспыхнули диким огнем. — Это была пиратская запись, ну, вы понимаете, у кого-то из сидящих в зале был магнитофон. Вообще-то, качество записи ужасное. — Он улыбнулся. — Но мне надо было ее заиметь в коллекции. Надо! — Он сжал кулак. — Отстегнул за нее десять штук.

Стефани была поражена.

— Десять тысяч? Вы имеете в виду долларов?

Он махнул рукой.

— Да это пустяки. За эту жемчужину в моей коллекции! За нее и сто тысяч не жалко отдать. Вы представляете, насколько редки подобные записи?

— Ну, уж во всяком случае, одно ясно, — сухо заметила Стефани. — Вы не принадлежите к категории голодающих служителей искусства.

— Н-нет… — Было заметно, что ему неловко. — Мой…э…дед. Видите ли, он оставил мне небольшой трастовый фонд.

Внезапно у Стефани в памяти вспыхнула лампочка.

— «Пепперберг гаранти траст Пеппербергс»! — воскликнула она. — Так вы из тех Пеппербергов?

Алан поморщился.

— Виноват. — На лице появилась извиняющаяся улыбка. — Я белая ворона в своей семье. Не пошел в банковское дело.

Неудивительно, что он с легкостью мог отстегнуть десять тысяч за какую-то некачественную запись! Имя Пеппербергов стояло в ряду таких имен, как Анненберги, Рокфеллеры, Меллоны.

— Скажите мне вот что, Стефани, — попросил он, резко меняя тему разговора. — Вы слышали о Борисе Губерове?

— Конечно! — Стефани засмеялась. — Любой школьник о нем слышал.

— Он был — а для меня таким и остается — величайшим пианистом мира! — В подкрепление своих слов он потряс кулаком. — Величайшим!

Она позволила себе легкую улыбку.

— Даже в сравнении с Горовицем, Рубинштейном, Фельцманом?

Он насмешливо фыркнул и сделал рукой такое движение, будто отгонял мух.

— До того как он заболел артритом, он их всех мог переиграть! Думаю, что и сейчас может. Его называли пианистом пианистов. Вы понимаете, что это значит?

— Алан, — сказала Стефани. — Давайте перейдем к делу. Я пришла сюда вовсе не для того, чтобы говорить об искусстве фортепьянной игры.

— Я знаю. Я просто пытаюсь показать вам, что мне можно верить. Я кое-что понимаю в классической музыке. Я не хочу, чтобы у вас сложилось неправильное представление обо мне.

Она выглядела озадаченной.

— Но почему у меня должно сложиться неправильное представление о вас?

— Потому что я собираюсь вам сообщить нечто настолько дикое и невероятное, что вы можете заподозрить, что у меня крыша поехала.

Она молча ждала продолжения.

— Вы можете без предвзятости отнестись к тому, что я вам сообщу? — спросил он мягко.

В его голосе было что-то такое, что заставило ее утвердительно кивнуть.

— Хорошо, Алан. Что бы вы мне ни рассказали, я оставляю все сомнения вам. Но это все, что я могу обещать.

Похоже, этот ответ его удовлетворил.

— Ладно.

Он допил то, что оставалось у него в стакане, затем оглянулся по сторонам, как бы желая удостовериться, что их не подслушивают, и наклонился к ней через стол.

— Вы знаете, над чем работал ваш дедушка? — спросил он вполголоса.

Стефани пожала плечами.

— Он собирался писать биографию Лили Шнайдер… — Она нахмурилась. — А что?

Он ответил вопросом на вопрос.

— Но вам знаком ее голос?

Стефани кивнула.

— Конечно.

— В таком случае, — Алан улыбнулся, — у меня есть кое-что послушать.

Со стоящего рядом стула он взял маленький магнитофон «Сони» с наушниками и положил его на стол.

— Вот. — Он пододвинул магнитофон поближе к ней. — Наденьте наушники.

Пока она надевала наушники, он достал две кассеты. Посмотрев надписи на них, он выбрал одну, вставил в магнитофон и нажал кнопку.

Зазвучало знакомое, кристально чистое сопрано, в сопровождении фортепиано. Это был сладкий и нежный — и в то же время сильный, мощный голос — его невозможно было спутать ни с каким другим. Стефани почувствовала, как по телу поползли мурашки. Она была так захвачена этим голосом, что не замечала ни плохого качества записи, ни шумов и хрипов, ни приглушенного разговора, проходившего фоном.

Только песня Шуберта звучала в ушах:

Was ist Silvia, saget an, Dass sie die weite Flur preist? Schön und zart seh'ich sie nah'n, Auf Himmels Gunst und Spur weist, Dass ihr alles Untertan… [3]

Алан выключил магнитофон.

Стефани открыла глаза и сняла наушники.

— Чудесно! — прошептала она.

Он улыбнулся, но глаза оставались серьезными.

— Стефани, вы можете определить, когда была сделана эта запись?

Она покачала головой.

— Нет. Как я могу это определить?

— Ну что ж, я тоже не мог. Но у меня есть друг, он работает инженером по звуку на студии звукозаписи. И в качестве личного одолжения мне он использовал студийное оборудование, чтобы поработать с этой пленкой. Так вот, кассета, которую я сейчас поставлю, — та же самая, которую вы только что прослушали… та же самая! Единственная разница в том, что пение было приглушено, а фоновый разговор, наоборот, усилен.

— Хорошо, — она кивнула.

Он поменял кассету.

— Я хочу, чтобы вы внимательно прослушали именно разговор.

Она снова надела наушники, и Алан снова нажал кнопку «Пуск».

Сначала она слышала только громкие хрипы, шипение, шум. А потом вдруг — снова то же пение и тот же аккомпанемент, но, приглушенные, они доносились словно откуда-то издалека.

А потом появился второй голос, настолько громкий и необычный, что она чуть не подпрыгнула. Было такое впечатление, что человек говорит через старомодный усилитель. Хрипы, шумы, шипение — и перекрывающий звук пения мужской голос, говорящий по-английски, с легким иностранным акцентом. Похоже, голос принадлежал образованному человеку. Он отвергал какой-то совет. До нее доносились слова «совместное предприятие», «открытие офиса», «организация сети». Но человек говорил один… может быть, по телефону? Это было единственным объяснением односторонних реплик.

Стефани наморщила лоб от напряжения, пытаясь уловить суть разговора, сложить в целое отдельные слова и фразы: «общее соглашение», «воссоединение открывает новые рынки», «граница капитализма».

Алан курил, напряженно следя за реакцией Стефани, ожидая ее вопросов.

Она закрыла глаза, чтобы полностью сосредоточиться на том, что слушала, не отвлекаясь ни на что.

На несколько мгновений звук вдруг очистился от посторонних шумов. Голос стал яснее, четче: «Привнесение западных ноу-хау… обучение и контроль качества… сто миллионов… триста, четыреста филиалов… Дрезден…»

Затем опять появились шумы, стало труднее различать слова. Пение заглушало говорящего.

Этот звенящий хрустальный голос, взлетавший и падавший в водовороте мелодии. Он перемежался с обрывками разговора. Теперь Стефани было трудно уловить реплики, перекрывающиеся ангельским пением. Но вот мужской голос опять стал четче: «финансирование…переговоры…быстро…Штатсбанк…» Она прижала наушники руками, стараясь не упустить ни слова, ни слога. «…Выборы доказывают… я и без аналитиков это знаю… вы слушаете?.. глупость, глупость…» Голос приказывал. Да, скорее всего, это был телефонный разговор. «Дрезден». Голос опять стал четким, как будто — да! — как будто говорящий ходил по комнате, то приближаясь к микрофону, то удаляясь от него. Звуки шагов гасли в толстом ковре. «…Головной офис всего… нет-нет… не Лейпциг… скажи им Дрезден, или ничего вообще не будет…»

Лили все пела под аккомпанемент фортепиано, и ее песня медленно приближалась к концу.

Darum Silvia tön, О Sang, Der holoten Silvia Ehren; Jeden Reiz besiegt sie lang. Den Erde kann gewähr. [4]

И вдруг мужской голос, заглушая пение, обратился к кому-то — видимо, телефонную трубку прикрыли рукой: «Дорогая! Дело сделано!» Пианист, словно по инерции, взял еще несколько аккордов, прежде чем музыка прекратилась. «Миллиард немецких марок обеспечит нам контроль над всеми фармацевтическими концернами бывшей ГДР. Удалось! Ты слышишь? Дело сделано! И…» Пауза. «…Корпорация, ее головной офис, будет находиться — нет. Ты должна догадаться где!» Голос был очень четким, видимо, говорящий перестал расхаживать по комнате. Стефани представила, как он стоит около микрофона, еще не остыв от возбуждения, еще в напряжении после разговора. А затем зазвучал ее голос. Он был тихим, но его невозможно было спутать ни с чьим другим: «Я даже не представляю, Эрнесто!» Лили Шнайдер… «Пожалуйста, Эрнесто! Bitte, mein Schatz! Не мучай меня!» Мужчина ответил: «Тогда мне придется тебе сказать, Liebchen, ты же знаешь, я не могу переносить твоих мучений!» Последовала драматическая пауза, затем прозвучало одно слово: «Дрезден!». И вдруг резкий звук — кто-то хлопнул в ладоши? «Эрнесто! Эрнесто! Неужели это возможно? После стольких лет! Дрезден! Там были лучшие мои концерты!»

Кассета закончилась. Стефани, не в силах произнести ни слова, уставилась на Алана. Тот выключил магнитофон. Стефани медленно опустила руки, прикрывавшие наушники. Обрывки разговора все еще звучали у нее в ушах.

Ее разум заметался в поисках разгадки. Что это было? Что она услышала только что? Пение Лили Шнайдер. И некто, человек по имени Эрнесто, говорил о каких-то делах, связанных с фармацевтикой в… Дрездене? В Восточной Германии? Нет. Невозможно. Невозможно! Никто не мог заниматься бизнесом в Восточной Германии в то время, когда Лили была жива, — русские позаботились об этом. А за пять лет до смерти Лили — еще до прихода русских, до капитуляции Германии, Восточной Германии не было в природе. Существовала единая Германия, Рейх. Да и валюты такой не было — немецких марок, тогда были рейхсмарки!

Стефани заерзала на стуле. Но ведь она уловила слово «воссоединение». Она слышала его. Это означало… это должно означать, что запись была сделана в 1990 или 1991 году — но это невозможно! Лили Шнайдер умерла несколько десятилетий назад!

— Алан?

Голос ее дрожал. Она почувствовала тошноту, как будто через наушники из кассеты ей в уши влился яд. В зале стало вдруг очень душно, тесно.

Здравый смысл подсказывал ей, что об этом надо забыть. Подняться и уйти.

Но она подчинялась не здравому смыслу, а профессиональному инстинкту. Он учуял сенсацию — хотя разум отвергал все это как вымысел, утку, журналистскую чепуху, высокотехничную подделку.

— Когда? — спросила она хрипло, а сама подумала: «Если это вымысел, тогда почему мне так трудно говорить?» — Алан! Эта пленка. Она?.. Она… настоящая? Вы должны мне сказать…

— Вы имеете в виду, не подделка ли это? — Его глаза и голос поддразнивали ее. — Нет, Стефани. Она настоящая.

— Но… она… — Стефани запиналась. — Этого не может быть! Алан! Лили Шнайдер умерла сорок три года назад!

Он улыбнулся с тем выражением терпения, которое появляется обычно при общении либо с очень маленькими детьми, либо с очень старыми взрослыми.

— Тогда как вы объясните пение? — спросил он. — А?

— Это старая запись, — она быстро кивнула, как будто чтобы добавить убедительности своим словам. — Иначе быть не может.

Он покачал головой.

— Нет, Стефани. В таком случае как объяснить разговор? И то, что пение и аккомпанемент оборвались еще до конца арии?

— Кто-то смонтировал эту запись! Записали пение на пленку… и в нужный момент выключили магнитофон! А потом… потом вмонтировали несколько аккордов! И добавили разго…

— Вы натягиваете объяснение, — сказал он мягко.

— Да, черт побери! — чуть ли не прокричала она. — Я натягиваю, потому что вынуждена это делать. Иначе невозможно объяснить…

Он перебил ее.

— Почему же невозможно? Видите ли, Стефани, эта пленка — вовсе не фокусы звуковой инженерии.

— Тогда что же это? — В ее глазах был вызов. Его голос стал напряженным.

— Вы обещали, что отнесетесь к тому, что услышите, без предвзятости.

— Я так и делаю! Но… воскресение из мертвых? — недоверчиво произнесла она. — Ну Алан, в самом деле! — Стефани с сомнением покачала головой.

— А что, если она и не умирала? — тихо спросил Алан.

— Но она умерла! Боже мой! О ее похоронах говорил весь мир!

— Ее тело пострадало в огне так, что его невозможно было опознать. Очень ловко, вы не находите?

— Теперь вы натягиваете.

— Может быть, но как вы объясните аккомпанемент?

Она нахмурилась.

— Я… я не совсем понимаю.

— Стефани, у каждого пианиста своя манера исполнения. Она так же индивидуальна, как ваша подпись, как отпечатки пальцев.

— И что? — Взгляд ее был выжидательно-настороженным.

— Что?! Вы разве не поняли, кто ей аккомпанировал?

Она отрицательно покачала головой.

— Борис Губеров.

— И что это доказывает? Он ведь еще жив, не так ли? Он играет с… какого времени? С тридцатых? Сороковых?

— Стефани, — Алан вздохнул. — Тот, кто хорошо знаком с его манерой исполнения, сразу заметит, что он играл слишком медленно. И неуклюже. Он не мог взять некоторых нот, потому что у него артрит, черт возьми! Ему приходилось заменять их другими! А обострение артрита у него было только два года назад!

Стефани глубоко вздохнула, у нее закружилась голова.

— Алан, — спросила она дрожащим голосом, — что вы мне пытаетесь доказать?

Она боялась признаться себе, что уже знала ответ.

— Вы сами не понимаете, Стефани? — голос Алана звенел от волнения. — Вы только что прослушали арию в исполнении Лили Шнайдер. Ей аккомпанировал Борис Губеров. Уже после того, как он перестал играть два года назад! После того, как у него настолько обострился артрит, что он уже не смог больше выступать и делать записи.

Стефани стало страшно. Как ей хотелось, чтобы этого разговора вообще не было! Или хотя бы ей дали какое-то более правдоподобное объяснение!

— Стефани! — Алан перегнулся через стол, чтобы быть к ней как можно ближе. Он перешел на чуть слышный шепот. — После того как я заполучил эту пленку и понял, что держу в руках, я, естественно, прочитал статью вашего дедушки о Лили Шнайдер в журнале «Опера сегодня». — Он помолчал. — Вы читали ее?

Она отрицательно покачала головой.

— Я знаю этот журнал, но это не моя тематика.

— Ну, неважно. Короче говоря, в этой статье не было ничего сногсшибательного, хотя он и намекнул, что в книге о Лили Шнайдер, работа над которой скоро будет закончена, он сообщит читателям кое-что интересное. И я позвонил ему! Я позвонил и сообщил об этой пленке! И знаете, что он сказал?

Стефани только покачала головой, говорить она уже была не в силах.

— Он сказал — я цитирую: «Если эта запись подлинная, она может оказаться как раз тем ключом, который я ищу». — Алан пристально глядел на Стефани. — Очевидно, ваш дедушка имел в виду, что кое-что он уже обнаружил, но у него не было доказательств!

— И что же он, по-вашему, обнаружил?

— Вы прекрасно это знаете! — прошептал Алан. — Он обнаружил, что Лили Шнайдер жива и здорова!

Стефани сидела не шевелясь, не отрывая глаз от Алана.

— Подумайте об этом, Стефани! — добавил он мягко. — Что может быть более сильным мотивом убийства, чем нежелание мертвых, чтобы их заставили воскреснуть?

 

18 Нью-Йорк

— Откуда?

Вопрос повис в воздухе, подобно грозовой туче. Казалось, все посетители бистро исчезли, словно унесенные каким-то волшебным самолетом, их голоса отдалились, превратившись в едва слышный шепот. Сейчас Алан и Стефани были похожи на революционеров-заговорщиков накануне решающего выступления.

Горло Стефани пересохло, но она не прикоснулась ни к шнапсу, заказанному для нее Аланом, ни к содовой, которую она заказала себе сама. Они стояли перед ней, как предметы театрального реквизита. Алан залпом осушил свой бокал.

— Откуда? — повторила она настойчиво. — Алан, мне нужно знать, откуда взялась эта запись! — Она впилась глазами в своего собеседника. — Мне кажется, вы знаете не только, откуда она взялась, но и кто ее сделал.

Он громко, с шумом выдохнул. Затем медленно кивнул.

— Да, — ответил он настороженно. — Но я хочу получить от вас заверения, что ни единая душа — и я это подчеркиваю: ни единая — не узнает, откуда у вас эта информация.

— Ну! — Стефани развела руки и обезоруживающе улыбнулась. — Неужели вы не знаете, что журналисты никогда не раскрывают свои источники?

Алан посмотрел на нее холодно.

— Ради вас самой — и ради меня, надеюсь, что вы их и на этот раз не раскроете. Особенно учитывая то, что случилось с вашим дедушкой.

Для Стефани это прозвучало как удар. Она ощутила резкий озноб и приступ омерзения, словно какое-то гадкое существо ползло по ее телу.

Алан опять закурил, помолчал немного, потом сказал:

— Хорошо.

Он пробежал пальцами по своим колючим платиновым волосам, оглянулся.

— Она попала мне в руки в прошлом месяце. Я получил ее от того самого человека, который продал мне запись Каллас.

— Пиратская запись в Мехико?

— Да, — Алан кивнул. — Именно она.

Стефани достала из сумочки блокнот и ручку.

— Мне необходимо имя этого человека. — Она открыла блокнот. — А также, как с ним или с ней связаться.

— Гм… — Он отрывисто рассмеялся. — Никак невозможно.

— Почему? Я просто хочу с ним поговорить.

— С ним хотят поговорить очень многие: например, владельцы авторских прав, которые он нарушает.

— Алан, я же вам сказала. Я никогда не раскрываю свои источники.

— Стефани, вы не понимаете. Никто из пиратского бизнеса не желает привлекать к себе внимания. Даже торговцы наркотиками не так засекречены. Вы можете поверить, что подобных ему дилеров, работающих в пиратском бизнесе, очень мало даже во всем мире?

— Я этого не знала.

— Теперь знаете. И можете поверить, их имена не значатся в телефонных справочниках.

— Тогда представьте меня ему, Алан, пожалуйста, — быстро предложила Стефани.

— Невозможно, — Алан был непреклонен. — Как только они узнают, кто вы такая, меня внесут в черный список, все — начиная отсюда и до Макао. Никто из них больше не захочет со мной иметь дело.

Стефани наклонилась к нему поближе.

— Тогда просто скажите мне имя. Я прошу вас об одном: укажите мне направление поисков.

Он взглянул на нее сквозь облако дыма.

— Стефани, даже если бы я мог это сделать, я не уверен, что имя, известное мне, является настоящим, а не вымышленным. Этот парень очень умный, очень изворотливый. Я не знаю его адреса, у меня нет его телефона, нет номера абонементного ящика. Ничего. — Он помолчал. — Когда у него появляются записи, которые, на его взгляд, могут меня заинтересовать, он звонит сам. Обычно мы встречаемся в каком-нибудь отеле.

Стефани задумчиво барабанила пальцами по столу.

— Ну хорошо. Раз это тупиковый вариант, попробуем по-другому. Как у вас появилась эта пленка? Насколько я понимаю, вам о ней сообщил этот ваш дилер?

— Он позвонил мне насчет пленки Каллас, и я, естественно, сразу напрягся, потому что давно уже схожу по Каллас с ума. И каким бы плохим ни было качество записи, я просто должен был заполучить эту пленку! — Он улыбнулся. — Короче, я сказал ему, что десять штук — многовато, и тогда он ответил, что приложит еще последнюю запись Губерова, чтобы подсластить сделку.

Алан стряхнул пепел с сигареты.

— Какое-то время у меня руки не доходили до этой пленки. Потом, недели две назад, я наконец прослушал ее. И можете себе представить мое потрясение, когда…

— …вы узнали голос Лили Шнайдер! — закончила Стефани.

— Именно, — Алан кивнул. — Его невозможно спутать.

— А ваш дилер? Вы хотите сказать, что он даже не знал, что он вам отдает? — На ее лице читалось недоверие.

— Видимо, нет. И потом, откуда ему знать? Послушайте, Лили Шнайдер считается умершей уже — сколько десятилетий? — Внезапно он задумался, наморщив лоб. — Сейчас, когда я думаю о нашем разговоре, — добавил он, потирая подбородок, — я вспоминаю, что он упомянул о том, как попала к нему пленка. Видимо, ему не надо было это скрывать, иначе он не проронил бы ни слова.

Стефани напряженно ждала.

— Хотя он не назвал мне имени этого человека, он сказал, что получил ее от кого-то, кто был на борту «Хризалиды». Похоже, Борис Губеров был в круизе в районе полуострова Юкатан, и, когда он играл, его кто-то тайно записал.

— «Хризалида»? — Стефани припоминала. — Это что, новый корабль?

Алан засмеялся. — Вполне может сойти за корабль, во всяком случае по размерам. Но вообще-то это яхта. Большая яхта. Или, еще точнее, яхта де Вейги. Мой дилер не сообщил, кто сделал запись, кто-то из команды или из гостей. Стефани нахмурилась.

— Де Вейга… де Вейга… — повторила она несколько раз. — Где я могла слышать это имя?

— Эрнесто де Вейга, — подсказал Алан, — бразильский мультимиллиардер. Один из самых богатых — если не самый богатый — людей в мире. Олово, стройматериалы, фармацевтическая промышленность. Что ни возьмите — он всюду запустил свои руки.

Она медленно кивнула. Должно быть, он и есть тот самый Эрнесто, имя которого звучало на пленке!

Алан выпустил струю дыма.

— Так что видите, я указал вам направление поисков. — Их глаза встретились. — У вас теперь есть две точки, с которых можно начать.

Она кивнула.

— Губеров и де Вейга.

— И помните! Вы меня не знаете. Вы никогда даже не слышали о моем существовании.

Она смотрела, как Алан вытащил кассету из магнитофона и толкнул по столу в ее направлении. Сверху он положил кассету с необработанной записью.

— Это копии, — сообщил он. — Оригиналы у меня.

Она вопросительно уставилась на кассеты, затем опять перевела взгляд на Алана.

— Они ваши. Можете с ними делать все, что хотите.

Это удивило Стефани.

— Спасибо! Я перед вами в долгу.

Он молча затянулся.

Стефани порылась в сумочке в поисках визитной карточки, достала ее и приписала свой домашний телефон.

— Если вам что-либо понадобится — что бы то ни было — вы найдете меня по этому номеру. Если будет включен автоответчик, запишите сообщение. Я сразу с вами свяжусь.

Алан кивнул и загасил сигарету.

— Только помните, — опять предупредил он. — Я рискую повториться, но все-таки: вы никогда обо мне не слышали. И кстати, надеюсь, вы не обидитесь, если я позволю себе дать вам совет.

— Хорошо, давайте.

— Если вы решили поиграть в детектива, будьте предельно осторожны. Не афишируйте это. А самое главное, не повторите ошибки своего деда, не объявляйте, что узнали сенсационную новость о Лили Шнайдер. Его статья в «Опера сегодня» вполне могла стать причиной его смерти.

Стефани кивнула.

— Буду иметь это в виду, — пообещала она. Вытащив кошелек, Стефани собралась расплатиться с официантом, но Алан остановил ее.

— Об этом я позабочусь сам.

Выйдя на залитую солнцем улицу, они попрощались.

— Я хочу поймать такси, — сказала Стефани. — Может, вас подвезти?

Он отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо. Мне недалеко, к тому же я люблю ходить пешком.

Они пожали друг другу руки. Стефани осталась стоять на углу, наблюдая, как удалялся Алан, поблескивая кожей и металлическими заклепками. На спине его куртки была надпись из металлических бляшек: «Очисти или умри». Стефани не смогла сдержать улыбку. Определенно экологически настроенный панк, Алан Пепперберг.

Заметив такси, Стефани подняла руку. Потом раздумала. Нет. Она тоже пойдет пешком. Ей надо подышать воздухом. Да и не так уж далеко отсюда до Осборна. Сорок три квартала. Если идти быстрым шагом, ей понадобится сорок пять минут, считая время на ожидание у светофоров.

Она насладится свежим воздухом, ярким солнцем, энергичной ходьбой. Кроме того, когда она ходила пешком, ей всегда лучше думалось. Кроме того, она зайдет в первый же магазин электроники. И купит там «уокмэн». Чтобы по дороге еще раз прослушать обе кассеты.

 

19 Нью-Йорк

Джонни Стоун шагал по тротуару, не замечая потока пешеходов. Как ни пытался, он не мог забыть Стефани. Он шел с упрямой решимостью, выдвинув вперед сильную нижнюю челюсть, правда, небритую. Он не отводил взгляда от дома Осборна. В который раз он собирался было перейти дорогу, чтобы подняться к Стефани, но у него в памяти всплывали слова Сэмми, заставлявшие его поворачивать обратно: «Дай Стефани время… время разобраться в себе…»

Но этот совет не мог заставить его уйти совсем. Двигаясь вдоль тротуара вместе с толпой, он поворачивался и шел назад. Он уже прошелся по тротуару туда и обратно, наверное, сотню раз, не отрывая глаз от окон угловой квартиры на пятом этаже.

Джонни раздумывал, не пренебречь ли ему советом Сэмми и не встретиться ли со Стефани прямо сейчас, вместо того чтобы торчать под окнами?

Окна были безжизненными, ничто в них не выдавало присутствия в квартире людей. Только один раз он заметил — а может, почудилось? — как кто-то слегка отодвинул занавеску, словно бы для того, чтобы незаметно посмотреть на улицу. Впрочем, Джонни не был уверен, что занавеска на самом деле отодвинулась. Может, игра воображения — в ответ на его желание увидеть ее? Никто не открывал окон. Казалось, сама квартира надела на себя черный траур. Он представлял Стефани, как она бродит в одиночестве по полутемным комнатам, со. своими тяжелыми воспоминаниями, в компании болтающего попугая.

Наблюдение за окнами настолько поглотило его, что он даже не увидел Стефани, пролетевшую по Пятой улице и теперь пересекавшую в толпе других пешеходов Пятьдесят седьмую.

Стефани, в свою очередь, была настолько поглощена прослушиванием кассеты, что не заметила Джонни, хотя и прошла в десяти футах от него; не заметила даже тогда, когда толпа вдруг рассеялась, на мгновение очистив небольшое пространство, в котором и стоял Джонни.

В просторном прохладном подъезде Стефани увидела Фама, с карточками в руках ожидавшего лифта.

— Конгресс принял Декларацию независимости в тысяча семьсот семьдесят шестом году, — бормотал он. — Проект Декларации был подготовлен комиссией во главе с Томасом Джефферсоном…

Услышав стук каблуков, он обернулся. В мгновение ока выражение сосредоточенности на его лице чудесным образом сменилось радостью.

— Мисс Стефани! — воскликнул он. Затем, вспомнив о часах, проведенных в квартире Стефани, он еще больше просиял. — Ваша квартира блестит и светится, как вы. Аккуратная, как новенькая. Теперь вы можете принимать гостей и развлекаться. Боги дома счастливы.

Двери лифта открылись. Фам вежливо пропустил Стефани, зашел следом за ней и нажал кнопку пятого этажа, а затем кнопку «Ход». Когда двери лифта закрылись, он продолжал:

— Здешняя квартира будет тихой и спокойной. Никаких птичьих воплей. Приятная перемена после центра города.

Стефани сдержала улыбку.

— Потому я и оставила Уальдо дома, — сказала она с шутливой торжественностью. — Чтобы не вводить тебя в соблазн приготовить из него какое-нибудь блюдо — ты ведь все время мечтаешь это сделать.

— Попугай — большой деликатес.

Двери лифта разъехались в стороны. Оба вышли, повернули направо и оказались около двери квартиры.

Стефани покопалась в сумочке в поисках ключей. Вставив ключ в один из многочисленных замков, она вопросительно взглянула на Фама.

— Ты себе, наверно, уже пальцы до крови стер, пока прибирал мою квартиру. А теперь ты хочешь то же самое делать здесь. Слушай, Фам. Эту квартиру больше ни к чему прибирать. — Голос у нее перехватило, и она хрипло добавила: — Здесь больше никто не живет. Фам распрямился.

— Если мистер Мерлин умер, это не значит, что все должно грязью зарасти, — заявил он, негодующе тряхнув головой. От этого движения его черные шелковистые волосы взметнулись вверх, словно отвлекая внимание от слез, набежавших ему на глаза.

Стефани открыла последний замок и толкнула дверь.

— Тогда я тебе вот что скажу. — Она повернулась и встала в дверях, уперевшись руками в косяки и загораживая ему дорогу. — Как ты отнесешься к тому, что мы с тобой заключим сделку?

— Сделку? — спросил Фам с подозрением.

— Это очень просто. Я пойду, заберу свои часы из комнаты, а потом пойду домой. — Она улыбнулась. — Но я пойду только в том случае, если ты больше не будешь сегодня работать и тоже пойдешь домой.

Глаза Фама сузились.

— Может быть, вы подождете здесь, мисс Стефани, а я сам пойду возьму ваши часы. А иначе вы можете захлопнуть за собой дверь и оставить меня на лестнице, а сами начнете здесь прибирать.

Стефани стояла на своем.

— Не-а, — она потрясла головой, — если я останусь здесь, тогда ты можешь запереться. Я, может быть, часто проявляю свое упрямство, но ты хитер, как лиса, Фам. Так что я пойду за своими часами, — сказала она непререкаемо, а ты будешь ждать здесь. Кроме того, — добавила Стефани, — это мои часы.

Фам поднял руки вверх, сдаваясь. Он знал, что спорить бесполезно, и, оставшись в вестибюле, стал наблюдать, как Стефани повернулась, вошла в прихожую и повернула налево, чтобы через большой холл пройти в свою старую спальню, расположенную в самом конце холла. Она не заметила свежую красную розу на длинном стебле, лежавшую на полу.

Джонни стоял на углу Пятьдесят седьмой и Седьмой улиц. Он уже прекратил свое хождение туда-обратно и теперь не отрываясь смотрел на эркер с тремя окнами и на два обычных окна огромной гостиной квартиры Мерлина.

— Стефани! — выдохнул он, когда одна из занавесок отодвинулась. Сердце учащенно забилось. Сейчас она распахнет окна, и тогда он увидит…

Поток прохожих толкал и крутил его, норовя увлечь с собой. В какой-то момент он почувствовал, что поток вот-вот унесет его, и тогда он прочно установил ноги на асфальте и снова вперился в окна, вынуждая прохожих огибать его, как огибает островок стайка рыб.

Он увидел, что еще одна занавеска в гостиной была отдернута. Он напряженно ждал, боясь пропустить ее появление. В сознании шла напряженная борьба. Может, подняться? Или последовать совету Сэмми и дать ей еще время?

Так он стоял, споря сам с собой, когда неожиданная вспышка осветила окна квартиры Мерлина.

За вспышкой раздался взрыв. Стекла посыпались на мостовую, окатывая асфальт острым дождем, заставив прохожих в испуге разбежаться. Из дыр, образовавшихся на месте окон, рвались оранжевые языки пламени, превращаясь в гигантские огненные хризантемы.

Даже стоя на противоположной стороне улицы, Джонни почувствовал, как ударило его тепловой волной, как осколок стекла, пройдя сквозь рукав кожаной куртки, впился в его тело.

В ту же секунду он рванул через Пятьдесят седьмую улицу, огибая гневно гудящие машины, прыгая по капотам тех, которые загораживали ему путь.

 

2 °Cитто-да-Вейга, Бразилия — Нью-Йорк

Центр исследований по генной инженерии и фармацевтике сеньора де Вейги расположился в дебрях амазонских лесов. Это был маленький городок, с автономной системой жизнеобеспечения, и назывался он Ситто-да-Вейга. Солнцезащитные стекла основного корпуса — десятиэтажного здания в форме пирамиды, — отражая в ясный день экваториальное солнце, посылали в небо луч света. Центральный корпус окружали здания меньшего размера разнообразных геометрических форм. В них располагались исследовательские отделения, лаборатории, склады, производственные цеха, жилые помещения для работающих в Центре химиков, биохимиков, патологоанатомов, паразитологов. В городке имелись также электростанция, больница, школа, спортзал и даже небольшой торговый центр. Все здания соединялись между собой щупальцами закрытых переходов — с кондиционерами и тонированными стеклами. Единственная асфальтированная дорога длиной в милю вела к частному аэродрому, на котором имелась взлетно-посадочная полоса, достаточная для разбега тяжелых реактивных самолетов.

На много миль вокруг городка не было ничего, кроме непроходимых джунглей.

Несмотря на отдаленность и труднодоступность, Ситто-да-Вейга своей системой безопасности напоминал военную базу. Было учтено и предусмотрено все. Территорию города окружали два ряда сетчатого забора под электротоком, между ними прогуливался патруль со сторожевыми собаками.

Охранники и собаки размещались в самом удаленном от центра здании. Командовал постоянным гарнизоном в сорок восемь человек полковник Валерио. Кабинет полковника, несмотря на высокое положение его хозяина — Валерио занимал пост вице-президента, курировавшего вопросы безопасности всей империи де Вейги, — был обставлен по-спартански, как, впрочем, и его кабинет на Ильха-да-Борболета. Ослепительная чистота и безукоризненный порядок в кабинете, равно как и сама внешность Валерио — накрахмаленный костюм цвета хаки, тяжелые ботинки, короткая стрижка, выправка и стать, — все это говорило о его военном прошлом. Кондиционер — единственная роскошь, которую позволял себе полковник, — был включен на полную мощность, потому каждый входящий в этот кабинет испытывал легкий озноб.

Заложив руки за спину, Валерио смотрел сквозь стеклянную стену своего кабинета на гигантскую зеркальную пирамиду, возвышавшуюся над окружавшими ее зданиями. Заходивший на посадку четырехмоторный реактивный самолет не привлек внимания полковника. Он знал, что это был обычный грузовой рейс — самолеты с грузами прилетали сюда трижды в день.

Мысли полковника были заняты другими, более важными делами.

Некий Аарон Кляйнфелдер, вице-президент «Поможем детям», отвечавший за Управление информации, по-прежнему настойчиво пытался войти в файл «Опус».

Полковник Валерио раздумывал, следует ли ему немедленно доложить об этой настойчивости Эрнесто де Вейге или лучше повременить.

Валерио взглянул на часы.

Придется подождать. Было около трех, и еще в течение получаса он не мог беспокоить босса. Сейчас он тоже принимал процедуры, предписанные ему и Заре Бойм доктором Васильчиковой, и тревожить его в это время разрешалось только в связи с событиями чрезвычайной важности. Данное же происшествие тянуло, по шкале де Вейги, не более чем на четыре с половиной балла. Неприятное, конечно, происшествие, но уж точно не вопрос жизни и смерти. Кроме того, пока что ситуация была под контролем: достаточно организовать сбой в компьютерной системе ПД. Это на какое-то время остановит мистера Кляйнфелдера и его маленькие шустрые пальчики.

Глаза полковника Валерио сузились. Аарон Кляйнфелдер. У этого человека были все данные, чтобы стать достойным противником. Жаль, что в этой игре достойные противники не ценятся. Наоборот. Слишком многое поставлено на карту.

Валерио подошел к письменному столу и снял телефонную трубку. Пора задействовать Духа. Снова.

В нью-йоркской штаб-квартире ПД Лиза Осборн повесила трубку и направилась в кабинет начальника.

— Шеф, — сообщила она. — Вы не поверите.

Аарон, хмыкнув, взглянул на нее, оторвавшись от экрана компьютера.

— Чему?

Лиза закрыла дверь.

— Только что звонили из полиции, — она сделала паузу. — Они меня вызывают.

— Тебя? — Аарон выпрямился. — И о чем же они хотят с тобой поговорить? — Пристально посмотрев на свою помощницу, он добавил: — Ты же ничего такого не делала, не так ли?

— Нет. Я вчера привела в отель Винетт Джонс, — тихо ответила Лиза. — Помните?

— А, да. Мисс Джонс. Ты уже с ней говорила сегодня?

Лиза, обхватив себя руками, медленно подошла к столу.

— Она умерла, Аарон. Умерла, — голос Лизы стал хриплым.

Аарон резко вздохнул, как будто ему не хватало воздуха.

— Что случилось?

Лиза пожала плечами.

— Полиция говорит, наркотическое отравление.

— Нет, — Аарон покачал головой. — Не может быть. Она производит впечатление религиозной, богобоязненной женщины.

— Похоже, полицейские думают по-другому. Тот, с которым я говорила, сказал, что у нее все вены на руках свернулись из-за уколов.

— Да ты что!

Лиза вздохнула.

— Ну ладно, я, наверное, смотаюсь. Если мне придется участвовать в опознании, я сегодня не вернусь.

Аарон кивнул.

— На сегодня ты свободна.

— Спасибо. До завтра.

Лиза направилась к двери.

Аарон, развернувшись на кресле, уставился в окно.

«Значит ли это, что мне можно прекратить поиски ребенка? — Он отрицательно покачал головой. — Это делает загадку еще более интригующей. Я готов даже заняться этим в свое свободное время».

Аарон снова крутанулся на кресле.

— Черт возьми! — пробормотал он.

Компьютер был отключен.

К четырем часам дня компьютеры были по-прежнему вырублены, и Аарон решил на этом закончить работу. Он пошел домой пешком — хотя до Восемьдесят первой улицы и Риверсайд-драйв, где находилась его квартира, путь был неблизкий. Но это и к лучшему погода была отличной, а ему не мешало немного размяться.

Дойдя до Риверсайд-драйв и Восемьдесят первой улицы, Аарон с удовольствием огляделся, наслаждаясь тишиной и покоем. Толпа, заполонившая центральную часть города, рассосалась. Это было тихое место, где поют птицы, белки прыгают с ветки на ветку и можно слышать свои собственные мысли. Если немного напрячь воображение, нетрудно представить, что эта зеленая улица, похожая на парк, находится в каком-то другом, тихом и спокойном городе.

На светофоре горел красный. На противоположной стороне улицы ожидала зеленого света молодая, красиво одетая женщина с коляской. Рядом с Аароном пожилая чета высказывала свое недовольство по поводу цен на бакалейные товары — у обоих в руках были пластиковые пакеты, видимо, они шли из магазина. Зажегся зеленый свет, и все двинулись на противоположную сторону улицы.

Аарон уже дошел до середины перехода, когда вдруг услышал рядом шум мотора. Он остановился и посмотрел направо. На полной скорости на него несся коричневый микроавтобус.

Когда он понял, что происходит, было уже поздно. Лобовое стекло и решетка радиатора, приближаясь, становились все больше и больше. Он слышал, как закричала женщина с коляской, и еще успел поднять руку, чтобы закрыть лицо, до того как на него со всей силой обрушился гигантский металлический кулак. Потом все потемнело и исчезло.

Красная роза, выпавшая из окна микроавтобуса, упала на мостовую рядом с ним.

 

21 Нью-Йорк — Ситто-да-Вейга, Бразилия

Томас Эндрю Честерфилд Третий у себя в кабинете опустил телефонную трубку. Новость его ошеломила. Меньше всего он ожидал услышать это от таинственного шептальщика, вселявшего в него ужас.

— Вы очень нам помогли, мистер Честерфилд, — похвалил его голос. — Вы хорошо поработали. Выполните нашу последнюю просьбу — и на этом наше общение закончится. Вы получите оригинал фильма и все существующие копии.

Честерфилд не мог поверить. Ему казалось, что все это ему снится.

— Так вот, мистер Честерфилд, — продолжал голос. — Я сообщу вам номер телефона. Пожалуйста, запомните его и передайте Духу. Скажите ему, что клиент выражает желание нанять его напрямую и что за это на любой указанный им счет в Швейцарии будет переведен миллион долларов. Кроме того, за каждую услугу клиент будет выплачивать дополнительно сто тысяч долларов. Авансом. Дух будет работать с нами без посредничества, напрямую.

— Я попробую передать это Духу сегодня же вечером.

— Хорошо. И еще одно, мистер Честерфилд. Советую вам забыть этот номер телефона, как только вы сообщите его Духу. Пожалуйста. Окажите такую любезность самому себе. И не будьте любопытным.

— И… все? — Голос Честерфилда дрожал.

— Да, мистер Честерфилд. Все. После этого вы сходите со сцены.

«Неужели это правда? — удивлялся Честерфилд. — Остается выполнить эту последнюю просьбу — и его снимут с крючка? Навсегда?»

Честерфилд смотрел на телефон, ожидая, что он вот-вот зазвонит снова и шепчущий голос скажет, что все это было ошибкой…

Но телефон молчал.

И впервые за долгое время Честерфилд с нетерпением ожидал наступления темноты.

Когда наконец стемнело, он выехал в последнее путешествие на Девятую авеню.

На углу он заметил стайку проституток. Вот она! На этот раз на ней был золотой топ, узкие золотые брюки и туфли на шестидюймовой шпильке. Увидев его машину, она направилась к нему, одной рукой раскручивая на ходу маленькую золотую сумочку, вращавшуюся в воздухе, как пропеллер.

— Опять ты. — Она просунула голову в окно машины.

Он кивнул.

Она медленно провела кончиком розового языка по верхней губе.

Девушки на углу захихикали, потом затихли. Внизу, на Тридцать восьмой улице, из гаража выезжала пожарная машина, сверкая проблесковыми маячками.

— Ты скучал по мне? — спросила она.

Он кивнул. Говорить что-либо было бессмысленно: к вою сирены добавилось оглушающее гудение клаксонов, затем мимо них прогромыхал грузовик, и какофония постепенно затихла.

— Ну что? — спросила она. — Ты меня пригласишь сесть?

Он опять кивнул. Дернув за ручку запертой двери, она ожидала, пока он ее откроет.

— Вперед, — скомандовала она, садясь в машину. — Дорогу знаешь.

Осторожно съехав с обочины и влившись в поток транспорта, он повернул направо, а потом еще раз направо — к знакомой уже стоянке.

— Сколько?

— За передачу сообщения сто пятьдесят, — ответила Шенел.

Он дал ей деньги. Пересчитав их, Шенел расстегнула сумочку и, запихнув в нее бумажки, снова ее застегнула.

— Ну, что там надо передать на этот раз?

Он рассказал ей, что с Духом хотят связываться напрямую, минуя его, и что, если Духа заинтересует это предложение, он готов сообщить тому номер телефона.

— И сколько же они собираются платить? — спросила она. — Просто интересно.

Он ответил. Она пожала плечами: ответ не удивил ее нисколько.

— Я позвоню, скажу ему. Но ты лучше запиши телефон на бумажке. У меня с цифрами плохо. Как я ни пытаюсь их запомнить, они все равно вылетают из головы.

Достав из бардачка блокнот и ручку, он записал номер телефона, выдрал страницу из блокнота и передал ей.

Она запихнула листок в сумочку.

Он высадил ее на углу, как обычно, — в последний раз.

Клиенты Шенел вряд ли узнали бы ее без обычного прикида проститутки. В неброской бело-коричневой полосатой блузке с двумя верхними расстегнутыми пуговичками, в шелковом шарфе, свободно повязанном на шее, желтой жилетке и коричневых слаксах она выглядела шикарно. Наряд дополняли дорогие коричневые сапоги, расстегнутый коричневый плащ «Лондонский туман» и сумка «вуиттон» через плечо.

Закрыв зонтик и стряхнув с него капли воды, она вошла в офис трансагентства напротив Центральной станции и, оглядевшись, поднялась на эскалаторе на второй этаж к телефонным автоматам.

Подойдя к самому дальнему автомату — народу здесь почти не было, — она поставила свою сумку и стала в ней рыться. Салфетки, пудреница, кошелек… и вот наконец — бумажка с телефонным номером, который дал ей этот белый. Она продолжала копаться в сумке. Помада, тампоны, опять помада — нашла! Телефонная карточка фирмы «Эм-си-ай», которую она вытащила у одного мерзкого типа, пока он трахал ее в рот. Взглянув на карточку, она улыбнулась: разговор за его счет доставит ей особое наслаждение.

Хмыкнув, она сняла трубку и прочитала инструкции на обратной стороне карточки. После цифр 950-1022 — выход на линию «Эм-си-ай» — последовал гудок. Она набрала «0» и записанный на бумажке номер в Лос-Анджелесе. После очередного гудка ей пришлось еще набрать напечатанный на лицевой стороне четырнадцатизначный код владельца карточки. Пока она продиралась сквозь все эти номера и коды, ей казалось, что она звонит куда-то в далекий космос.

Она стала ждать.

Скачала из трубки доносились щелчки соединений, перемежавшиеся паузами, как будто звонок переводили на другую линию. Опять щелчки и паузы — опять перевод на другую линию связи. И наконец она услышала гудки.

— Да?

— Меня попросили передать вам кое-что от Духа, — сказала Шенел.

— Я слушаю, — ответили ей.

Она набрала побольше воздуха в легкие.

— Ну, Дух говорит… Сейчас, минутку, я посмотрю… что-то насчет того, что он принимает деловое предложение, переданное через вашего человека. Дух еще сказал, что, как только деньги будут переведены на его счет, он будет работать только на вас. — Она помолчала и неуверенно добавила: — Вам дать номер счета и все остальное?

— Пожалуйста, — сухо ответил голос из трубки. Зажав телефонную трубку плечом, она порылась в сумке.

— Вот он! — Шенел продиктовала номер счета. Голос на другом конце линии повторил номер и добавил:

— Мне нужен номер телефона, по которому можно связаться с Духом в любое время.

— Сейчас, минуту…

Ей пришлось опять покопаться в сумке, чтобы найти бумажку с номером. Продиктовав его, она пояснила:

— Это автоответчик. Вы можете звонить круглосуточно, в любой день. Дух каждый день считывает информацию. Если от вас что-то будет, он позвонит, пойдет?

— Да. Передайте ему, что деньги, включая гонорар за первое задание, будут переведены в течение часа.

Шенел быстро оглянулась.

— У вас уже есть для него задание?

— Передайте ему то, что вам сказали. В трубке послышались частые гудки.

Вечером следующего дня Томас Эндрю Честерфилд Третий, бодро насвистывая, пружинящей походкой спускался по ступеням станции метро Фултон-стрит. Он только что закончил работу в офисе и, как истинный преуспевающий обитатель Ист-Сайда, решил воспользоваться метро исключительно потому, что это был скорейший и простейший способ выбраться из центра в час пик.

Боже, как ему было хорошо! Впервые за многие годы. Потому, что все неожиданно изменилось. Жизнь снова стала безоблачной. Час назад посыльный принес ему огромную сумку с биркой «Лично».

Как ему и было обещано, в ней находились восемь видеокассет. Запретив секретарю впускать кого-либо в кабинет, заперев дверь, Честерфилд уселся за стол и, чувствуя, как скачет в груди сердце, с помощью ножниц раскрыл кассеты. Размотав пленку, он принялся яростно разрезать ее на куски.

Когда с пленкой было покончено, он с удовлетворением сгреб плоды своего труда в мусорную корзину и улыбнулся. Все. Теперь его никто не сможет шантажировать. Пленки превратились в мелкие безопасные обрезки.

Наконец можно было вздохнуть с облегчением. С шантажом покончено. И шепчущий голос больше никогда не побеспокоит его.

Опустив приготовленный жетон, он протиснулся через турникет и, весело размахивая портфелем, спустился вниз. Устроившись поближе к краю платформы, он достал «Уолл-стрит джорнал», развернул его наполовину и погрузился в чтение.

Вскоре послышался грохот выезжающего из пасти тоннеля поезда, и рельсы отразили огни прожектора, сверкающего, как глаз Циклопа. Сложив газету, Честерфилд зажал ее под мышкой, поджидая приближающийся поезд. Он не заметил, как кто-то вложил в газету красную розу.

По мере приближения поезда грохот переходил в гром, и как раз в тот момент, когда завизжали перед остановкой тормоза, кто-то сзади сильно толкнул Честерфилда.

Раскинув руки, он летел вниз, на рельсы. Ему хотелось крикнуть, что все не так, что это какая-то ошибка! Но не успел издать ни звука. Тысячевольтовый разряд пронзил его тело, как только оно коснулось третьего рельса. И тут же, как будто этого разряда было недостаточно, чтобы предать его смерти, подоспевший поезд подмял под себя уже бездыханного Честерфилда.

Воспользовавшись паникой, Дух, никем не замеченный, спокойно отошел от платформы. «С такими гонорарами я смогу отойти от дел уже через год. Если, конечно, заказы будут поступать регулярно».

Свет в помещении был выключен, и в люминесцентном свечении телемониторов и компьютерных дисплеев фигура доктора Васильчиковой походила на странную зеленоватую тень из научно-фантастического фильма. За консолями, расположенными под углом друг к другу, сидели молодые помощники доктора, юноша и девушка. Они могли быть ее внуками, каковыми, впрочем, не являлись. На обоих лежал тот же зловещий зеленоватый отблеск. Доктор прохаживалась перед ними вперед и назад, как светящееся зеленое привидение.

— Температура тела Объекта номер один, — голос доктора был отрывистым, с сильным славянским акцентом.

— 97.152 по Фаренгейту, — четко ответила девушка.

— Объект номер два?

— 97.380, — отрапортовал юноша.

— Так-так, очень хорошо, — в бормотании доктора Васильчиковой слышалось крайнее возбуждение. Она даже позволила себе улыбнуться, что случалось довольно редко. Возбуждение, подобно ароматному крепкому вину, бродило в ней, но сейчас было не время почивать на лаврах. Уже достаточно того, что ее теория получила подтверждение, что ее попытки понизить температуру тела Эрнесто де Вейги и Зары Бойм на долю градуса увенчались успехом. И что еще более важно, эта температура держалась на том же уровне вот уже несколько недель. Недель! И еще никогда два ее объекта не чувствовали себя так хорошо.

Внезапно губы ее сжались, к радости успеха примешивалась горечь. Как мучило ее это — невозможность опубликовать результаты своих исследований, рассказать о своих многотрудных достижениях миру! Как омрачало это радость открытия!

Только подумать! Ей всегда казалось, что она была выше этой маленькой человеческой слабости — тщеславия. Годами она работала только для удовлетворения исследовательского интереса, ею двигала любовь к науке, наслаждение самим процессом исследования. Но сейчас…

Сейчас, когда ей уже за восемьдесят и отпущенное ей время истекает, она обнаружила в себе эту жажду, это стремление к тем сладким, осязаемым, реальным плодам, которые должны были бы вызреть в изобилии на древе ее трудов, — получение причитающегося от равных ей, воздаяние ей должного теми, кто способен оценить ее успехи, — может быть, даже выдвижение на Нобелевскую премию. А самое главное, сознание, что другие ученые всегда будут пользоваться ее открытиями, ссылаться на ее труды, развивая то, что было начато ею, таким образом занося ее имя в книгу вечности, своими ссылками и примечаниями обеспечивая ей истинное, единственно возможное бессмертие!

Но довольно. К чему мечтать о невозможном? Она никогда не сможет опубликовать свои исследования, и на то есть множество причин.

Во-первых, имена Объектов должны были оставаться в абсолютной тайне; во-вторых, исследование проводилось с привлечением спорной методологии; кроме того, приходилось принимать во внимание и тот немаловажный факт, что большинство людей мыслит очень консервативно.

Но злость и презрение по отношению к человечеству вспыхнули и разгорелись язвящим огнем. И к ним — как будто только этих причин было недостаточно — прибавлялось ее прошлое…

Теперь ей казалось, что сама комната, напичканная до предела современнейшим оборудованием, издевалась над ней: сверхчувствительные микрофоны, усиливавшие звук ровного дыхания, доносившегося из процедурной, насмешливо фыркнули, выпустив из динамиков скрежещущий звук. Все — соединенные с датчиками на теле обоих Объектов дисплеи, обеспечивавшие постоянную информацию о температуре тела, артериальном давлении, пульсе и ЭКГ, десятки компьютерных экранов, на которые можно было вызвать ошеломительную медицинскую и биологическую информацию, по объему сопоставимую с многотомными энциклопедиями, — все это вдруг стало мелким и несущественным, потеряло свое значение.

Потому что какое значение могло иметь все это, если никто никогда не узнает о ее работе?

Она ощущала иронию ситуации. Она, раскрывшая тайну источника молодости, стареет, дряхлеет, ссыхается, как чернослив, и скоро умрет, умрет от старости. Она, повернувшая время вспять, заставившая жизненные часы своих благотворителей вращаться в обратную сторону.

Тем временем Заре казалось, что она, освобожденная от земного веса, парит во мраке. Во мраке, в который ежедневно, в одно и то же время, она с жадностью возвращалась.

Лежа с закрытыми глазами, не шевелясь, она представляла себе, что провода датчиков, опутавшие ее обнаженное тело, — это восхитительно сексуальные воспроизводящие органы каких-то неземных существ, обнимавших ее своими нитевидными щупальцами.

Она испытывала почти непристойное наслаждение, и для этого было несколько причин.

Из надетых наушников с лазерного диска доносилось пение Лили Шнайдер «Dov'è l'Indiana bruna?», наполняя ее слух неземными звуками «Лакме» Делиба, записанной на несовершенном оборудовании еще в 1946 году, но безупречно чистой теперь, после реставрации. Боже, как чисто, как совершенно!

Через пластиковую трубку капельницы, к которой она была присоединена, втекал в ее кровь эликсир молодости — гормоны, клетки, измененные протеины ДНК, в дополнение к гормонам роста, которые она получала три раза в неделю.

Кроме этого, ее наслаждение проистекало от сознания того, что она красива, молода, что у нее нет морщин, что тело ее совершенно, что оно останется совершенным навсегда.

В процедурной, где лежали Зара и Эрнесто, не было окон. Помещение не имело ничего общего с прохладной стерильностью клиники. Напротив, в нем царила спокойная роскошь. Мягкие толстые ковры, направленный на картины Пикассо в позолоченных рамах свет, отражаемый бордовыми стенами. Не было в помине больничных кроватей: она и Эрнесто лежали на серых кожаных кушетках, специально изготовленных для них по размерам их тел.

Именно в этой простой и в то же время изощренной комнате, где воздух контролировался компьютерами, которые поддерживали не только температуру, но сам состав воздуха, постоянно обогащая его кислородом, Зара чувствовала абсолютный покой. Отсюда мир казался совершенным во всех отношениях.

Ничто не ускоряло ее пульс, ничто не поднимало давление. Ощущение чистого блаженства. Казалось, ее телесная оболочка прекратила свое существование. Она была в своем собственном, безопасном, лелеющем, питающем коконе.

Эрнесто казалось, что он плавает. Его тело было независимо от разума, освобожденного от всех земных забот, существовавшего отдельно от его телесной оболочки, получив способность в тысячную долю секунды достичь иных миров, свободно и праздно парить, подобно ленивой бабочке в безветренный день, едва приподнявшейся над остатками кокона, из которого она только что освободилась.

Какая ирония заключалась в том, что именно в этот дневной час, будучи прикованным к капельнице, он ощущал самую полную свободу. Ничто — ни путешествия по всему миру, пересечение границ со всеми подобающими его положению привилегиями особо важной персоны, ни его захватывающее дух миллиардное состояние, эскадрильи самолетов, парк лимузинов, имевшихся в его распоряжении, — ничто не давало ему такого чувства полного, ничем не омраченного освобождения.

Потому что только здесь, с незримыми видеокамерами, наведенными на него, электронными датчиками, присоединенными к его телу, так что каждый вздох, биение его сердца находились под постоянным контролем, мог он отдохнуть душой и погрузиться в полеты фантазии, к которым он так стремился.

Ему вовсе не казалось странным, что лучшие идеи осеняли его именно тогда, когда он без движения лежал под капельницей, из которой в его кровь медленно втекал эликсир юности — клетки, гормоны.

Постепенно свет в комнате становился ярче. Эрнесто вздохнул. Сосуды, из которых втекала в его кровь живительная влага, были пусты. Час прошел. Действительность снова вступала в свои права.

С шипением раздвинулись пневматические двери, и в комнату быстрым шагом вошла доктор Васильчикова. В беспощадном свете ее сморщенная кожа походила на чернослив. Она ловко вытащила иглы из запястий Зары и Эрнесто и повесила их на капельницы. Тотчас же обе капельницы беззвучно поднялись и исчезли в отверстии на потолке.

— Я сейчас сниму датчики, — говорила она, не прекращая движения. — Когда вы оба оденетесь, я хочу устроить вам небольшую экскурсию. Вы сможете увидеть своими глазами результаты наших последних исследований. Думаю, что вас обоих порадуют наши достижения.

 

22 Ситто-да-Вейга, Бразилия

— Генно-вегетативное размножение, замещение гормонами роста плюс диета, ограничивающая калорийность, — говорила доктор Васильчикова, загибая пальцы.

Они втроем, доктор Васильчикова между Объектами, шли по стеклянному переходу, соединявшему десятиэтажный главный корпус с биохимической лабораторией, помещавшейся в отдельном четырехэтажном здании кубической формы.

— Подумать только! Мы совершили огромный рывок со времен примитивной имплантации плаценты и клеточных инъекций. Рывок, сопоставимый с тысячелетием! Но… — доктор Васильчикова позволила себе улыбнуться, — уж вам-то мне не надо об этом рассказывать, не так ли?

Они остановились перед двумя стальными дверями, на которых не было ни ручек, ни кнопок, ни замков. На каждой из них была желтая табличка с черными буквами. Надпись на левой двери гласила: «Предупреждение! Биологическая угроза! Посторонним вход воспрещен!» Вторая надпись предупреждала: «Опасно! Используются канцерогенные и тератогенические вещества и радиоактивные изотопы».

Достав пластиковую карточку, доктор Васильчикова вставила ее в щель, загорелся зеленый огонек, и двери раздвинулись.

Они вошли, и двери за ними сомкнулись. Это был один из трех боксов, которые изолировали лабораторию от остальных помещений на случай утечки вредных веществ. Еще две двери открыла доктор Васильчикова с помощью карточки, прежде чем они оказались в биохимической лаборатории.

Ярко светили флуоресцентные лампы, кондиционеры охлаждали воздух. Роскошное оборудование, самое новое, самое совершенное, только усугубляло неприветливо-холодную, неприятно-стерильную атмосферу.

Вдоль стен расположились лабораторные места со сложными приборами, разнообразными панелями, хитросплетениями трубок и электрических проводов, с компьютерными терминалами, мониторами, капюшонами вытяжных рукавов из нержавеющей стали. За каждым колдовали лаборанты в белых халатах.

Заре эта комната без окон, с намеренно обнаженными голубыми анодированными балками и красными стойками, показалась самой уродливой из всех, которые когда-либо существовали на Земле.

Эрнесто, напротив, был очарован лабораторией. Ничто не вызывало у него ни неприязни, ни отвращения. Он хотел знать все, он разглядывал каждый прибор, просил объяснить все, что было неясно. К четырем новым суперкомпьютерам МР2Е, которые управляли всей лабораторией, он отнесся с таким трепетом, какой, наверное, вызвала бы у другого только чаша святого Грааля.

Зара уже начала проявлять нетерпение, но доктор Васильчикова продолжала удовлетворять жажду знаний Эрнесто — отчасти потому, что знала, какая из сторон бутерброда намазана маслом, отчасти потому, что ей нравился детский восторг Эрнесто.

Так они продвигались вперед, пока не достигли дальнего конца комнаты, где находились шесть дверей, ведущих в другие, специализированные лаборатории. Доктор Васильчикова направилась к левой двери, надпись на которой гласила: «Сверхсекретное помещение. Опасно. Радиоактивная зона. Соблюдайте правила безопасности».

Для начала доктор Васильчикова достала из проволочной корзинки, прикрепленной к стене, счетчики радиоактивности. Только после того как они прикрепили их к нагрудным карманам, она открыла дверь.

Теперь они шли по застекленному переходу, который вел к внешнему периметру лабораторных зданий. Еще одна стальная дверь. И еще одна. И еще одна. Три воздушных изолятора защищали основное помещение от возможных утечек вредных веществ.

Наконец они оказались в первой из нескольких небольших сверхсекретных лабораторий, каждая из которых требовала более высокого уровня доступа, чем предшествующая.

В лаборатории, наполненной зеленым светом, было невыносимо жарко и влажно. Не обращая внимания на посетителей, лаборанты в белых халатах сосредоточенно делали свою работу: вынимали лотки с агар-агаром из инкубаторов, пинцетами переносили образцы тканей на стекла, рассматривали их в микроскопы.

— Вот кое-что из того, что я хотела вам показать, — заявила доктор Васильчикова с нескрываемой гордостью. Она подошла к одному из лабораторных столов.

— Можно? — спросила она у женщины средних лет.

— Конечно, доктор. — Женщина поднялась с вращающегося кресла и отошла в сторону.

Доктор Васильчикова, приподнявшись на цыпочки, склонилась над микроскопом.

— Потрясающе, — пробормотала она. Обернувшись к Эрнесто и Заре, она пояснила: — Когда вы заглянете в микроскоп, в самом центре вы увидите одну — я подчеркиваю: одну! — прозрачную нить человеческой ДНК в стотысячекратном увеличении! Другие нити, окружающие ее, — это саморепродуцированные клоны!

Она жестом пригласила Эрнесто взглянуть в микроскоп, что он с живостью и сделал.

— Данный образец ткани, — объясняла доктор, — должен был потерять способность репродуцирования несколько недель назад! Но, как вы сами можете убедиться, он продолжает деление, производя безупречные копии самого себя!

Доктор оглянулась, затем отвела их в сторону, чтобы никто не мог их услышать.

— Мы на пороге еще одного биохимического открытия! — прошептала она. — Скоро нам уже не понадобятся наши жертвенные ангелочки! У нас будет возможность производить ваше лекарство прямо здесь, в лаборатории! Вы только представьте себе, насколько это будет безопаснее! А когда мы доведем наш метод до совершенства, подумайте, какие ослепительные возможности откроются перед нами! Вследствие простого самоделения одна-единственная нитка одной из молекул ДНК обеспечит нам запас свежего лекарства на несколько веков!

Эрнесто приглушенно произнес:

— Боже мой! Это действительно открытие! И когда, по вашему мнению, этот метод будет доработан?

Васильчикова пожала плечами.

— Увы, — вздохнула она, — это трудно предсказать. Но по крайней мере мы знаем теперь, что это вопрос не принципиальной возможности, а времени. Ну ладно. Если вы последуете за мной, я покажу вам кое-что еще. Я уверена, что результаты ограничительной диеты поразят вас не меньше!

Доктор подошла к дверям, на которых было написано: «Живые образцы», и достала свою электронную карточку. Они опять вошли в изолятор. Дверь позади них закрылась, и только тогда раздвинулись двери впереди.

Они оказались в темном извилистом коридоре, напоминавшем проход для посетителей серпентария или аквариума в зоопарке. Но в ярко освещенных клетках, защищенных армированным стеклом, находились не рыбы и змеи, а представители всей иерархии животного мира — от простейших одноклеточных до крыс, кошек, собак и обезьян.

— Помните наш ковчег? — спросила Васильчикова, жестом обводя помещение.

— Конечно, здесь каждой твари по паре, — ответил с улыбкой Эрнесто.

Зара, не присоединяясь к ним, оставалась около входа. Достав платок, она держала его перед лицом. Она ненавидела этот смешанный запах животных, мочи и фекалий. Она испытывала отвращение ко всему, что ползало, пресмыкалось, сокращалось, переваливалось, летало — за исключением бабочек, разумеется. Их она любила.

Оставив ее у двери, доктор Васильчикова подошла к Эрнесто, стоящему у первой витрины. За стеклом находились два микроскопа, каждый из которых был присоединен к особой телекамере. Она нажала на кнопку под окном, и мгновенно вспыхнули два цветных видеоэкрана с высоким разрешением.

На каждом из них было изображение протозоа, простейшего одноклеточного организма, в стотысячекратном увеличении. Организмы были идентичны, имея между собой только одно различие.

— Как вы видите, — объясняла доктор Васильчикова, — организм справа не двигается: он мертв. Его кормили обычной пищей, которую употребляют протозоа. Он прожил четырнадцать дней, на один день меньше обычного жизненного цикла. Это было неделю назад. Здоровому организму слева, — она постучала по стеклу кончиками пальцев, — была предписана низкокалорийная диета. Он получал минимум протеина, но достаточно витаминов и минеральных солей, чтобы избежать истощения. Он здравствует вот уже двадцать один день. Иными словами…

— Продолжительность жизни почти удвоилась! — воскликнул Эрнесто.

Они перешли к следующему окну, за которым тоже находились камеры, подсоединенные к двум видеоэкранам.

— Водяная блоха, — объясняла Васильчикова, включая экран. — Той, которая справа, давалась обычная пища. Она умерла тогда, когда ей и было предписано природой, — их жизненный цикл составляет обычно сорок два дня. Левая же, которая появилась на свет в тот же самый момент, что и первая, живет на низкокалорийной диете. Судя по результатам тестов, ей предстоит насладиться приблизительно шестьдесят одним днем в этом мире.

— Замечательно, — пробормотал Эрнесто, — поистине замечательно.

— А теперь переходим к крысам. Первая жила на обычной диете тридцать месяцев. Обратите внимание, как поседела ее белая шкурка. Ежедневные наблюдения показывают, что она страдает несколькими болезнями: слабость сердечной мышцы, почечная недостаточность, диабет, катаракта, общее ослабление иммунной системы. И если ее не прикончит одна из этих болезней, то это сделает рак.

Эрнесто уставился на крысу в левой части клетки.

— Эта еще вся белая! — изумленно воскликнул он.

— Да, — довольно ответила доктор Васильчикова. — И здорова как лошадь — как в поговорке. Интересно, что каждая серия экспериментов давала одни и те же результаты. Образцы, содержавшиеся на низкокалорийной диете, почти не подвержены заболеваниям сердца и почек. И хотя у некоторых из них в конце концов возникали раковые опухоли, продолжительность их жизни составляла до пятидесяти месяцев — на одну треть дольше, чем обычный жизненный цикл, — и все потому, что прием пищи был ограничен!

Эрнесто потер подбородок.

— Таким образом, у вас нет сомнений, что ограничительная диета ведет к долгожительству?

— Абсолютно никаких сомнений. Но слишком обольщаться нельзя — мы должны помнить, речь идет только о простейших существах, с относительно короткой продолжительностью жизни. Вполне может быть, что долгожительство в них было запущено врожденным механизмом, который продлевает детородный возраст в целях продолжения рода.

— Но как все эти многообразные исследования связаны со мной и Зарой? Чем они полезны для нас? Они действительно необходимы? Я думал, что мы находимся в состоянии гериатрической задержки.

— И вы будете находиться в этом состоянии, пока получаете ежедневные процедуры, — доктор Васильчикова посмотрела Эрнесто прямо в глаза. — Нет сомнения, что без открытий, которые принесли, например, исследования Мафусаиловой ДНК, вы бы оба были в своем реальном возрасте, а не в том, в котором находитесь сейчас.

— Я осознаю это. И хотя я ощущаю результаты процедур, они все-таки кажутся мне почти избыточными.

Доктор Васильчикова улыбнулась и направилась ко входу, где их ожидала Зара, прижимая к носу платок.

— Опять же, кто знает? — сказала Васильчикова негромко. — Может быть, победа даже в небольшой битве помогает выиграть войну. Вы с Зарой находитесь на низкокалорийной диете вот уже несколько лет. И я рассчитываю, что эта диета поможет как минимум снизить вероятность образования опухолей или других форм рака.

Эрнесто медленно кивнул.

— А гормоны роста?

— Они помогают вам избавляться от жира, превращая его частично в более здоровую тканевую массу. Кроме того, гормоны роста стимулируют образование вашим организмом фактора роста, который является исключительно сильным инсулиноподобным протеином. Он поддерживает общее здоровье организма, подстегивает рост тканей. Заключительные тесты показали, что шесть месяцев гормонотерапии задерживают возрастные изменения, адекватные двум десятилетиям. Кроме того, вы не должны забывать, что старение затрагивает сердце, почки, желудочно-кишечный тракт и даже позвоночник. К счастью, фактор роста помогает справиться и с этими изменениями. — Доктор Васильчикова продолжала смотреть Эрнесто прямо в глаза. — Ведь это было бы нелепо, если бы Мафусаилова ДНК подарила бы вам вечную жизнь при разрушающихся жизненно важных органах?

— Насколько я понимаю, вы ведете исследования по всем возможным направлениям, — сказал Эрнесто, когда они уже подходили к Заре.

— Хотелось бы так думать, — вздохнула Васильчикова. Она взглянула сначала на него, потом на Зару, потом опять перевела глаза на Эрнесто.

— Но есть одна вещь, о которой никто из нас не должен забывать, — предупредила она.

— И что же это? — негромко спросил Эрнесто. Доктор набрала в грудь побольше воздуху.

— В любой игре есть черная карта.

— Черная карта? — переспросила Зара, отводя платок от лица.

— Таких черных карт много, — стала объяснять Васильчикова. — Несчастные случаи. Опухоли. Инфекции. Штормы. Кирпич, неожиданно падающий на голову. Отказавшие тормоза…

Зара была потрясена.

— К черту! — прошептала она по-немецки. — Не надо! Вы меня пугаете!

Доктор Васильчикова негромко продолжала:

— Черная карта, или акт Божьей воли, если хотите, — это реальность нашей жизни. Нужно научиться помнить о ней все время, жить с этим. Независимо от того, насколько успешно мы боремся со старением, кто может гарантировать, что не случится ничего такого, что находится вне нашего контроля?

Зара поежилась.

— Я не хочу ничего об этом слышать!

Она дышала учащенно, как маленький испуганный зверек, попавший в западню. Всхлипнув, она кинулась в объятия Эрнесто, спрятав лицо у него на груди.

— Я никогда не смогу привыкнуть к мысли о смерти!

— Тсс, — успокаивал Эрнесто, гладя ее по волосам, слегка похлопывая по плечам, целуя в голову. — Не надо бояться, не надо. — Он наслаждался ее беспомощностью, ее слабостью. — Ну ладно, ладно. Никто не позволит тебе умереть… никто не даст тебе постареть…

— Извините, — пробормотала Зара. — Кажется, я все время чего-то боюсь. Иногда это страх смерти, иногда — страх вечной жизни: видеть, как все вокруг тебя умирают… Мне кажется, я никогда не смогу к этому привыкнуть!

Доктор Васильчикова молча наблюдала за Зарой. Сейчас она мягко улыбнулась.

— Зара, Зара, — мягко укорила она, поцокав языком. — Ну сколько раз вам повторять? Конечно же, вы привыкнете к этому! — Протянув руку, она провела пальцами по нежному лицу почти с любовью. — Потому что, если вы будете осторожны, в вашем распоряжении будет вечность, чтобы привыкнуть. Вечность, Зара, вы слышите меня? Вечность.

 

23 Нью-Йорк

Панихида проходила в Таун-холле. Все места были заняты. Сцену украшали букеты бледно-розовых пионов и тяжелые ветки сирени.

Все сотрудники программы «Полчаса», так же как и представители двухсот независимых телестанций, транслировавших программу, пришли, чтобы почтить память Стефани. Тед Уарвик, продюсер программы, сидел в первом ряду. Слева от него находился Джонни Стоун, справа — красивая рыжеволосая Кристи Мейсон из Канзаса. Она явно нервничала, и у нее для этого были все основания: ей будет не так-то просто выступать вместо Стефани в роли ведущей.

Сэмми Кафка был на сцене. Он казался ниже ростом из-за огромных букетов, окружавших его. Его подбородок едва доставал до кафедры полированного дуба. Он смотрел на мрачное море обращенных к нему лиц. Какими словами он мог рассказать о том свете, которым освещала Стефани его жизнь? Или о духе борьбы, который был неотъемлемой частью ее характера и которым он так восхищался? Или о любви, связывавшей их, такой нежной, что о ней не надо было говорить, о любви, которая убедила его, что он действительно ее дядя, а она, Стефани, — его любимая племянница?

Нет в мире таких слов, которые могли бы выразить все это. Но их нужно было произнести, эти слова, зал ждал. Он откашлялся, поправил галстук-бабочку и попробовал вспомнить свой любимый анекдот, пытаясь таким образом вызвать, оживить в памяти свою любимую детку.

Утирая платком слезы, он говорил:

— … Вся жизнь простиралась перед ней. Только Бог знает, что еще ей суждено было совершить. Какое счастье она могла обрести. Какой любящей матерью могла стать… — голос его надломился, он замолчал.

Сидящий в первом ряду Джонни больше не в состоянии был слушать. Он резко вскочил с места и, пошатываясь, слепо побрел к выходу. Ему хотелось завыть вслух, при всех, так невыносима была его боль.

Снаружи, на тротуаре, он, сжимая зубы, бесцельно бродил, описывая круги, как пьяный. Но он был абсолютно трезв, кажущееся опьянение было вызвано первобытным отчаянием, охватившим его.

Если бы он только последовал тогда своему внутреннему голосу, а не совету Сэмми, пусть и данному из самых лучших побуждений, если бы только он поднялся, чтобы увидеть Стефани, а не бродил нерешительно под ее окнами, тогда бы ее могло не быть в квартире в момент взрыва — этого ужасного взрыва, уничтожившего все, даже ее останки.

Кто-то из многих неизвестных, присутствовавших на панихиде, воспользовался случаем, чтобы незаметно выскользнуть из зала…

Держа в руках красную розу, Дух с удовлетворением думал:

«Некоторые считают, что очень легко убивать мастерски. Но я знаю, что это не так. У ангела смерти должен быть особый талант…»

 

КНИГА ВТОРАЯ Жизнь

 

1 Вблизи Западного Корнуолла, штат Коннектикут — Нью-Йорк

Машин на дороге было немного, они едва двигались. Небо впереди прорезала кривая молния. Лобовое стекло «линкольна» заливал непрекращающийся дождь, и выгнувшиеся дворники, мерно поднимаясь и опускаясь, едва справлялись с потоком воды.

Машина с включенными фарами шла в правом крайнем ряду дороги И-684. В Брустере, штат Нью-Йорк, она свернула на И-84 и пересекла границу штата Коннектикут. После Данбери она взяла курс на север, выехав на маленькую извилистую сельскую дорогу. Из-за пелены дождя казалось, что «линкольн» двигался в каком-то мрачном собственном мире. Мелькали причудливые городишки с англиканскими названиями — Нью-Милфорд, Воурдманс-бридж, Кент, Корнуолл-бридж.

Перед Западным Корнуоллом машина свернула влево на еще более узкую дорогу и, неторопливо проехав две мили, замедлила ход и резко свернула налево, на мощенную гравием дорогу, по обеим сторонам которой тянулись луга, покрытые полевыми цветами, поникшими под дождем. Дорога вела к постройке, совершенно неуместной в этом поселке, — вилле в греческом стиле.

Водитель, обернувшись, бодро произнес:

— Ну вот мы и приехали.

Сэмми Кафка, сидевший на заднем сиденье, обитом серым велюром, прищурился.

— С каких это пор мне надо сообщать, что мы прибыли туда, куда я просил меня доставить, а? У меня у самого глаза есть.

— Это уж точно, — улыбнулся молодой кудрявый водитель. Он вышел из машины и, выщелкнув перед собой огромный купол зонтика, поспешил к задней дверце. Но вплотную к ней не подошел, прекрасно зная, когда именно старику понадобится его помощь.

Сэмми встал со своего сиденья и, предусмотрительно ухватившись за дверцу машины, проверил, твердо ли держат его ноги. Они немного затекли после долгого сидения, но были достаточно надежны. Затем он вытащил из машины свой собственный зонт с ручкой из слоновой кости и неторопливо раскрыл его. Водитель тем временем доставал вещи из багажника. После этого Сэмми с ностальгическими вздохами стал обозревать деревенский дом Карлтона Мерлина.

Вид виллы с закрытыми ставнями вызвал у него мощный поток воспоминаний. Комок подступил к горлу. Этот прекрасный архитектурный каприз выглядел здесь так необычно, и Сэмми любил его уже только за это. Дом был сложен из оштукатуренного кирпича. Безупречная симметрия радовала глаз: два одинаковых крыла с пилястрами и высокими французскими окнами простирались в обе стороны от фронтона центральной галереи. Ряд величественных каменных урн протянулся вдоль карниза на крыше, за ними виднелись две трубы.

Дом был в прекрасном состоянии, но неуловимая аура одиночества окутывала его, как это обычно бывает с покинутыми домами. Зеленые ставни были закрыты; одна из них, болтаясь на петлях, хлопала на ветру. Печальным был для Сэмми этот звук: казалось, дом, словно живое существо, взывает к людям: придите, распахните мои окна и двери, вдохните в меня жизнь.

Скорбно покачав головой, Сэмми поднялся по широким ступеням галереи, закрыл зонтик, стряхнул капли дождя. Его глаза застилали слезы. Он открыл двойные двери и отключил сигнализацию. Войдя в фойе, он с тяжелым вздохом поставил зонтик в стойку рядом с дверью и включил свет. Затем, ожидая, пока шофер принесет его чемоданы из машины, он огляделся.

Это было почти страшно. Абсолютно ничего не изменилось в доме со времени смерти его лучшего друга, как и всегда, все в вестибюле было безупречного вкуса и выдавало слабость хозяина к роскоши. Обстановка этого довольно пространного помещения удивляла глаз богатым соединением стилей: эпохи английского регентства, российской империи, неоклассицизм и даже странный мазок стиля эпохи Наполеона Третьего. Казалось, портреты знатных персон в позолоченных рамах, повешенные один над другим, возносили четырнадцатифутовый потолок еще выше.

— Ну вот, все. — Шофер внес пятый чемодан Сэмми. Этот, последний, был из крокодиловой кожи. — Куда их отнести?

— Оставь их здесь, Мендель, — ответил Сэмми. — Я сам с ними разберусь. Когда ты мне понадобишься, я тебе позвоню. Скорее всего, дня через два.

Сэмми подождал, пока машина скрылась из виду, и, явно довольный тем, что наконец остался один, закрыл и запер входные двери. Достав из стойки свой зонтик, он быстро прошел в гостиную, щелкнув на ходу выключателем.

Гигантская лампа над столом в центре комнаты вспыхнула, лучи, пройдя сквозь порфировую урну, наводнили комнату светом. Но Сэмми не задержался здесь, чтобы полюбоваться ею или другим произведением искусства в этой очень красивой овальной гостиной. Мрамор, зеркала, ковры, живопись — сейчас это его не интересовало. Обходя антикварные стулья и столы с драгоценной инкрустацией, он спешил к одной из трех французских дверей на противоположной стороне.

Привычным движением он отодвинул щеколды темно-зеленых ставень, широко распахнул их, затем отдернул парчовые занавеси, открыл дверные защелки сверху и снизу, распахнул двери и вышел в дождь, раскрывая на ходу зонтик. В слабом свете серого дня он пытался разглядеть конечный пункт своего путешествия.

Вот он, в сотне ярдов вверх по холму. Окутанный туманом, бледный, загадочный, как будто исчезающий в струях дождя.

Когда-то он был радостью и гордостью Карлтона Мерлина — дом из одной комнаты — библиотеки, которая одновременно служила и комнатой для гостей. Это была увеличенная копия Сокровищницы афинян в Дельфах, с цоколем, дорическими колоннами и триглифом.

Сэмми прокладывал себе путь сквозь высокую мокрую траву. Это было короткое, но довольно крутое восхождение, которое заставило Сэмми, при всей его бодрости, ощутить тяжесть своих семидесяти семи лет.

Когда он подходил к Сокровищнице, его сшитые на заказ туфли, шелковые носки и брючины промокли насквозь. Он медленно поднялся по трем ступенькам и уже под навесом потопал ногами и яростно потряс зонтиком, пытаясь стряхнуть с него воду.

Едва он повернулся к двери, как она беззвучно приотворилась и сквозь трехдюймовую щель на него настороженно уставился кобальтово-синий глаз.

— Твой шофер уже уехал? — спросили его шепотом. — Ты один?

Сэмми кивнул. Дверь закрылась, звякнула предохранительная цепочка, и снова дверь отворилась, на этот раз широко.

Сэмми молчал, потрясенный.

— В чем дело? — спросила темноволосая молодая женщина. — Ты уже третий раз так на меня реагируешь, третий раз!

— Потому что, детка, — сказал Сэмми, протягивая руку и нежно гладя женщину по щеке кончиками пальцев, — я все никак не могу привыкнуть к тебе в этом новом обличье. Вот только голос…

— А что голос?

Он печально вздохнул.

— Я мог бы пройти мимо тебя на улице, так и не узнав.

— Ну и прекрасно, — ответила Стефани Мерлин. Голос ее был настолько жесткий и ровный, а улыбка такой бледной и вялой, что Сэмми почувствовал внутреннюю дрожь. — Разве не в этом и заключается весь фокус?

Она схватила его за руку и втянула внутрь.

— Скорее заходи, — прошипела она. — У нас полно дел, а ты опоздал.

В этот момент раздались крики и щелканье Уальдо, и все встало на свои места.

Голос Стефани смягчился, и она стала похожа на самое себя.

— Прежде всего тебе надо переодеться, ты промок насквозь, дядя Сэмми. — Стефани наклонилась и чмокнула его в макушку. — Скорее, а то подхватишь простуду.

— С вас доллар тридцать. — Официантка подала пластиковую чашку кофе и пирожное, завернутое в бумагу.

— Вот. Сдачу оставьте себе. — Дух положил на прилавок пару долларов, взял кофе, подул на него и обернулся к окну. Из свинцовых облаков лился дождь, мерно постукивая по стеклу, искривляя неоновые вывески «Бурлеск» и «Девочки» на противоположной стороне Восьмой авеню. Брызги залетали внутрь вместе с каждым вошедшим посетителем.

Отвернувшись от окна, Дух поставил на стол чашку и развернул «Нью-Йорк пост».

Как обычно, эта бульварная газетка не разочаровала. «Убийство миллионера. Взрыв бомбы в районе базы НАТО в Турции. Попытка самоубийства телезвезды. Углубление кризиса в связи с дефицитом бюджета. Повышение городских налогов неизбежно» — кричали заголовки.

«Дуракам надо поучиться, как работать с налом, — самодовольно подумал Дух. — Тогда и налогов никаких платить не надо».

«Полицейский участвовал в ограблении в Бруклине. Опознан сбитый машиной, находящийся в коматозном состоянии. Подробности на восемнадцатой странице».

Дух быстро перевернул страницы.

«Вчера полиция установила личность пострадавшего в дорожно-транспортном происшествии в прошлый четверг. Это Аарон Кляйнфелдер, проживающий на Риверсайд-драйв, 49.

По свидетельству очевидцев, компьютерный программист пересекал перекресток Риверсайд-драйв и Восемьдесят первой улицы в полпятого вечера, когда он был сбит угнанным мини-автобусом.

Кляйнфелдер был помещен в больницу Святого Луки. Вчера вечером врач сообщил, что он по-прежнему находится в коме, но отказался делать прогнозы относительно возможности полного выздоровления».

Дух закрыл газету и уставился в пространство. «Проклятье! Что стоило прочитать газету за прошлую пятницу или позвонить в больницу? Очень мило узнать неделю спустя после дела, что парень все еще жив. Боже».

Дух думал, что получит выволочку, но клиент отреагировал неожиданно. Не было ни угроз, ни проклятий. Решительный голос властно произнес:

— Вы правильно сделали, что поставили нас в известность.

— И как мне разобраться с этим делом, по-вашему? Я могу прикончить его в больнице или подождать, пока он сам сдохнет. Оставляю это на ваше усмотрение.

После паузы голос ответил:

— Пока ничего не делайте, только следите за его состоянием. Кто знает? Он может выходить из комы и семь дней, и семь лет. Вполне возможно, что он так и умрет в бессознательном состоянии. Но, если он выйдет из комы, немедленно принимайте меры. С другой стороны, пока он без сознания, я не вижу оснований для привлечения ненужного внимания.

— Я буду справляться в больнице ежедневно, и у нас больше не будет неприятных неожиданностей.

— Отлично, и не забывайте держать меня в курсе. На этих словах клиент дал отбой.

Дух опустил еще одну монетку, набрал номер справочной и узнал телефон больницы Святого Луки.

 

2 Вблизи Западного Корнуолла, штат Коннектикут

Стефани поджидала Сэмми с огромным бокалом бренди. Он вышел из ванной в позаимствованном у нее белом махровом халате, перекинув через руку тщательно сложенный пиджак.

Стефани протянула бокал с торжественностью священнодействия.

— Вот. Выпей.

Приняв бокал из ее рук, Сэмми сделал пробный глоток и тут же шумно чмокнул. Лицо его сияло, да и весь он, казалось, светился.

— Бррре-нди. — Он наслаждался звуками этого слова. — Эликсир муз! Он согревает…

— Уальдо! — скрежещущий звук, донесшийся из медной клетки, оборвал его на полуслове. — Уальдо хочет крекер!

— Как ты думаешь, детка, — с надеждой произнес Сэмми, — если плеснуть ему в воду бренди, может, он притихнет?

Стефани напряглась.

— Ты не сделаешь ничего подобного. Ну ладно. Нам нужно много чего обсудить. Ты их принес? — Стефани вопросительно посмотрела на Сэмми.

— Да, они здесь, детка, — он указал на пиджак.

— Отлично. Почему бы нам не устроиться поудобней вон там?

Она указывала дорогу, прокладывая путь среди многочисленной мебели.

Огромная комната, с высокими потолками, со встроенными книжными полками, не будь в ней мебели, походила бы, вероятно, на склеп. Но, к счастью, эклектический набор предметов мебели и всяческих безделушек, которые Карлтон привозил из своих многочисленных путешествий, делал комнату, при всей ее экстравагантной беспорядочности, очень удобной и исключительно приятной для глаза.

Обилие вещиц давало пищу воображению.

Тысячи книг в кожаных переплетах, многие из них — первые издания, теснились на переполненных книжных полках. Дивный турецкий ковер рдел, как алые витражи в старинном соборе. Голубые с золотом тяжелые шелковые гардины с массивными кистями, в восемнадцатом веке украшавшие дворец Габсбургов, закрывали высокие окна. И наконец, в комнате стояли две огромные кровати, застеленные старинными покрывалами желтого шелка.

Стефани устроилась на одной из них и жестом пригласила Сэмми воспользоваться другой.

Медные лампы на низком столике между кроватями проливали озерца света на высокие стопки бумаг — сотни страниц ксерокопий, связанных тонкими резинками. Было видно, что все они прочитаны и тщательно рассортированы: рукописи, расшифровки интервью, копии статей, документы и много чего еще.

Сэмми в изумлении посмотрел на Стефани.

— Только не говори мне, детка, что ты разобрала все.

Она кивнула, при этом ее черный парик слегка съехал набок.

— Разобралась, рассортировала, изучила и все такое прочее.

Кинув парик в сторону, она встряхнула своими соломенными волосами и взлохматила их кончиками пальцев.

— И все это за одну неделю? — Сэмми смотрел на нее с недоверием.

— Ну что тебе сказать? Я быстро работаю.

Сэмми наблюдал, как она сняла сначала одну синюю линзу, потом вторую и положила их в пластиковый футляр. Теперь и глаза ее приобрели свой обычный, топазовый оттенок.

— Да и чем тут еще заняться? Наблюдать, как растет трава? А я нашла дело и для рук, и для ума. Так что теперь ты видишь перед собой эксперта-шнайдероведа.

Сэмми опять перевел глаза на кипы бумаг.

— Ты знаешь, — сказал он тихо, печально покачивая головой, — страшно подумать, что столько лет труда, здесь заключенного, так легко могли быть уничтожены.

— Да, и почти были уничтожены. Слава Богу, у деда был почти патологический страх, что его бумаги могут затеряться или сгореть. Иначе бы ему никогда не пришло в голову хранить здесь все копии.

Глаза Стефани затуманились, голос сделался хриплым.

— Ирония судьбы, а, дядя Сэмми? В конце концов оказалось, что страхи дедушки были оправданны. Как будто… как будто он предчувствовал.

— Ну что ж, я очень надеюсь, что ты будешь еще более осторожной, чем он.

— Во всяком случае, намереваюсь. — Стефани посмотрела Сэмми прямо в глаза. — Как ты думаешь, почему я хочу, чтобы меня считали погибшей? Уж во всяком случае, не ради розыгрыша, поверь мне. Можно мне взглянуть на паспорта?

Вытащив из кармана пиджака пакет, Сэмми протянул его Стефани.

— Ты все сделал, как я тебя просила?

— В точности. Все имена принадлежат девочкам, родившимся примерно в те же годы, что и ты, и умершим через неделю или около того после рождения. Я нашел их в местных газетах того периода, получил копии их свидетельств о рождении из соответствующих магистратов и представил эти документы и твои фотографии вместе с заявлением на получение паспорта.

— Отлично.

Она распечатала пакет, достала абсолютно новые паспорта и веером, как игральные карты, разложила их на кровати. Взяв наугад один из них, она раскрыла его и стала пристально рассматривать. Затем так же внимательно изучила остальные. Стефани — темная шатенка. Стефани — рыжая. Черная. Блондинка. На рыжей были очки в тонкой металлической оправе. На длинноволосой блондинке — очки «Нана Москури».

Стефани удовлетворенно кивнула. Ни одна из фотографий даже отдаленно не напоминала ту, живую Стефани.

«И очень хорошо, — подумала она. — Потому что Стефани Мерлин умерла. И пока она мертва, у меня есть надежда оставаться живой».

— Можно тебя кое о чем спросить, детка?

— Давай.

— Я спросил себя: «Сэмми, почему моей дорогой Стефани понадобилось четыре паспорта?» Я долго искал ответ на этот вопрос. Я напряг мозги. И отгадай, к какому выводу я пришел! — Сэмми наклонился к ней. — Что с четырьмя паспортами ты не будешь просто где-то тихо отсиживаться. Тебе нужно четыре документа, чтобы поучаствовать в какой-то игре. — Сэмми сильно понизил голос. — Пожалуйста, ради всего святого, скажи, что это не так.

Она пожала плечами — жест, который не говорил ничего и в то же время подтверждал все.

Ощущая слабость, какой он уже давно не чувствовал, Сэмми поднялся и сел рядом с ней. Взяв руку Стефани, он прижал ее к губам.

— Пожалуйста, детка. Я умоляю тебя. Пусть этим занимаются официальные инстанции.

— Официальные инстанции! — фыркнула Стефани, отдергивая руку. — Смотри на вещи реально! Если они до сих пор ничего не предприняли, теперь-то они наверняка не станут этим заниматься.

Ее внезапная ярость смутила Сэмми, он покраснел.

— Ну, имея рукопись Карлтона… и… эти записи… — запинаясь, говорил он, — все эти свидетельства…

— Да перестань, дядя Сэмми. Пора уже прекратить обманывать самого себя. Ты сам мне сказал, что пожарное управление объяснило взрыв утечкой газа, помнишь? — Она тихо, горько рассмеялась. — Эта бомба — а это, дядя Сэмми, и не могло быть ничем иным — предназначалась либо для дедушкиных бумаг, либо для меня. А скорее всего, и для того и для другого: уничтожить и его работу, и меня. — Глаза Стефани наполнились слезами. — Но вместо того, чтобы уничтожить меня, — всхлипывая, сказала она, — бомба унесла жизнь Фама!

— Детка… — Сэмми накрыл ее руку своей.

— Я знаю, дядя Сэмми, я знаю! — Стефани смахнула слезы. — Ты сейчас скажешь, что я не должна себя винить. Но Фам зашел туда из-за меня! Потому что я забыла там свои часы! — Слезы продолжали прокладывать две мокрые дорожки на щеках. — Боже мой! Ну почему он был таким упрямым? Я уже пошла было сама, но провод моего «уокмена» зацепился за дверную ручку, и тогда он проскользнул мимо меня, крикнув, чтобы я подождала его в вестибюле.

— Ну сколько раз тебе говорить, детка? — мягко сказал Сэмми. — В том, что случилось с Фамом, нет твоей вины.

Но она как будто не слышала.

— Это было ужасно, дядя Сэмми. Ужасно! Я была в вестибюле, когда… когда все это произошло! — Внезапно она, закинув руки ему за шею, прижалась к нему всем телом.

Обнимая ее, он впервые ощущал себя беспомощным, не находя слов утешения. Тело ее тряслось от всхлипываний, он чувствовал, как ее слезы льются ему на шею.

— Все нормально, — успокаивал ее Сэмми, поглаживая по вздрагивавшей спине. — Ну ладно, ладно, детка.

— Это было… как огромный шар огня! Он вылетел прямо в холл по направлению к тому месту, где я стояла! Если бы я не выскочила в вестибюль… — Голос Стефани сорвался.

— Не надо об этом вспоминать, дорогая, — он гладил ее по волосам. — Самое важное, что ты осталась невредима.

Стефани отстранилась от него.

— Но Фам! — выкрикнула она.

— Да, Фам погиб, — тихо проговорил Сэмми.

Глаза Стефани округлились.

— Я найду этих подонков, которые убили дедушку и Фама! — прошептала она. — Я найду этих убийц!

— Дорогая, дорогая… — Наклонив голову, Сэмми горестно смотрел на Стефани. — Ну почему ты так упорно считаешь, что это была бомба? Вполне возможно, что это просто несчастный случай. Да, несчастный случай…

Она покачала головой.

— Говорю тебе, никакой это не несчастный случай!

— Но почему ты так уверена?

Стефани глубоко вздохнула.

— Потому что дедушка сообщил мне, почему его убили.

— Что? — уставился на нее Сэмми.

Она кивнула.

— Он сообщил мне мотив убийства, — твердо повторила Стефани. — Его записки. Когда я их прочитала…

— Да? И что же ты там обнаружила?

— Ну, они… они многое объяснили, дядя Сэмми. Понимаешь, он уже почти закончил собирать материал к биографии и дописывал второй вариант книги, когда понял, что рассказал только половину.

Сэмми задумчиво нахмурился.

— Ты знаешь, детка… Я вот сейчас вспоминаю, что во время нашего последнего разговора он… он действительно сказал, что что-то обнаружил. И не стал отрицать, когда я предположил, что это было что-то умопомрачительное.

— Так и есть. Потому что, видишь ли, дядя Сэмми, он обнаружил, что Лили Шнайдер жива.

— Ты не имеешь в виду…

— Я именно это имею в виду! Именно это! Лили Шнайдер живет и здравствует!

— Но… похороны! Тело! Если в этой могиле похоронена не Лили, то кто же?

— Это одна из многих тайн, которые мне предстоит раскрыть, — твердо ответила Стефани.

— И где же ты будешь проводить свое расследование?

— Везде, где это может понадобиться. Я начну с самого начала и буду двигаться вперед. — В ее голосе зазвенела сталь. — И пусть лучше никто не пытается остановить меня на этом пути. Когда я говорю никто, я и имею в виду именно это: никто.

 

3 Вблизи Западного Корнуолла, штат Коннектикут

Уже давно наступила ночь, но они все еще не спали. Стефани разогрела две замороженные пиццы с оливковым маслом, кольцами красного лука, копченым лососем, сметаной и икрой. Еще она открыла бутылку превосходного вина.

— Дядя Сэмми, ты поверишь, сейчас я знаю о Лили Шнайдер больше, чем о тебе, — говорила Стефани, отрезая себе пиццы.

— В таком случае, почему бы тебе не просветить меня на этот предмет? А?

— Хорошо. — Стефани отпила немного вина. — Лили Тереза Билфелд родилась двадцать второго мая тысяча девятьсот десятого года в Нойнкирхене, маленьком городке Австро-Венгрии, который сейчас принадлежит Австрии. У нее было две сестры. Старшая, Луизетт Эржбет Билфелд, родилась за десять месяцев до Лили. Младшая, Лизелотт Элизабет Билфелд, родилась через год после Лили. Их отец, Герхард Франц Билфелд, был инженером-путейцем. Их мать, Валери, родом из Будапешта, была пианисткой-любительницей и домашней хозяйкой.

Стефани замолчала, как бы раздумывая, стоит ли продолжать.

— Рассказывай дальше, — попросил Сэмми.

— Ладно. Эти три рождения принесли с собой и счастье, и трагедию. Трагедия состояла в том, что Лизелотт была тяжко больна.

— А что за болезнь?

— Героморфизм. Это ужасное заболевание, когда, едва родившись, человек начинает стареть. В пять лет Лизелотт выглядела как зрелая женщина, в пятнадцать лет она была уже старухой. Ты можешь себе представить, каково это — наблюдать, как твоя младшая сестра превращается в старуху?

— Нет, не могу. А в чем было счастье?

— Счастье — это талант Лили. Уже в пять лет она училась пению — хотя учителя музыки в Нойнкирхене были не бог весть какие. Эти уроки продолжались два года, и столько же времени родители регулярно возили Лизелотт в Вену и Будапешт к различным специалистам, хотя толку от них не было никакого. И по сей день не найдено средство лечения героморфизма. Когда девочкам было пять, шесть и семь лет, их отец умер после операции язвы желудка. Чтобы свести концы с концами, рояль пришлось продать, и уроки прекратились. Лизелотту тоже больше не возили к специалистам. В конце концов, когда дела пошли совсем плохо, Валери решила переехать в свой родной Будапешт, где их приняла к себе семья ее брата, которая жила вшестером в пятикомнатной квартире без горячей воды. Это было умное решение — переехать в Будапешт. Здесь было изрядное количество докторов и санаториев, но главное — именно брат понял, что голос Лили — это исключительный дар судьбы. Он взял вторую работу специально для того, чтобы оплачивать уроки лучшего вокалиста, которого можно было найти в Будапеште.

Будапешт был одним из двух главных культурных центров Австро-Венгрии, неудивительно поэтому, что учила Лили вокалу не кто иная, как всемирно известная мадам Милена Зекели. Плата за уроки соответствовала ее известности. Дядя выбивался из сил: ни доктора, ни мадам Зекели отнюдь не славились своей благотворительностью. «Если вам действительно нужны мои уроки, вы как-нибудь наскребете денег, чтобы их оплатить», — это было ее правило. Деньги с грехом пополам действительно наскребали, и мадам Зекели — воплощение требовательности и профессионализма — оказала огромное влияние на юную Лили.

Сэмми медленно кивнул, приглашая Стефани к продолжению рассказа.

— Шло время, Лизелотт совсем одряхлела, в то время как Лили и Луизетт превратились в настоящих красавиц. Где бы они ни появлялись, к ним было неизменно приковано внимание мужчин. Красота Луизетт была классической, но Господь совсем не дал ей музыкального слуха.

Стефани взглянула на Сэмми.

— Ты действительно хочешь знать, что было дальше?

— Очень.

— В таком случае, — Стефани отодвинула стул и поднялась, — я хочу выпить чего-нибудь, только не вина. Этот рассказ меня выматывает. А поскольку я провела всю неделю в одиночестве, мои голосовые связки не в лучшем виде. Раз уж я встала, может, тебе принести чего-нибудь?

— Может быть, еще немного этого превосходного вина?

— Сейчас.

Она быстро вернулась, неся в одной руке бутылку и штопор, в другой — стакан с содовой. Раздался хлопок — Сэмми откупорил бутылку.

— Ох, — воскликнул он, поводя вновь наполненным бокалом перед носом. — Амброзия. — Он отпил глоток. — Ну ладно, — Сэмми поставил бокал на столик. — Почему бы тебе не продолжить рассказ о Лили?

— Да. В общем, примерно в двадцать пятом году мадам Зекели пришла к выводу, что у ее талантливой ученицы есть все, чтобы стать оперной дивой мирового класса. Она решила, что Лили должна посвятить себя музыке — «принести себя в жертву», как, вероятно, выразился этот дракон в юбке. Она нажала на соответствующие педали, и Лили приняли в Будапештскую Академию Ференца Листа — одно из лучших и по тому времени наиболее престижных учебных заведений в мире.

— И? — нетерпеливо спросил Сэмми.

— Там она несколько лет занималась у разных преподавателей, не оставляя и мадам Зекели, та, в свою очередь, не могла расстаться с ученицей, приносившей ей постоянный доход. Затем, примерно в двадцать седьмом году, нашей Лили, похоже, надоело все время чувствовать у себя за спиной этого дракона мадам Зекели. В обход своей благодетельницы она подала заявление и была принята в хор Государственной оперы Будапешта. Мадам чуть не хватил удар. Она кричала Лили, что та слишком торопится, что надо еще готовиться, и все такое прочее. Но Лили сделала по-своему. Она уже вкусила свободы и не собиралась ее терять. Учительница и ученица расстались не самым лучшим образом. Через год Лили уже исполняла вторые партии, ее выделяли среди стажеров, она становилась восходящей звездой.

Стефани помолчала, нахмурившись.

— А вот дальше ничего не ясно. Я несколько раз прочитала оба варианта рукописи, пересмотрела все подготовительные записи и наброски, но никакой общей картины не вырисовывается. Несмотря на все мои старания.

— Тогда просто расскажи, что знаешь, без общей картины, — попросил Сэмми.

— Хорошо, но это только отдельные эпизоды, обрывки, — предупредила Стефани. — Буду петь с листа. Мне кажется, Лили была слишком талантлива, а может быть, слишком агрессивна и амбициозна. Она могла представлять угрозу примадонне. Кто знает? Все может быть. — Стефани пожала плечами. — Здесь возможно бесчисленное количество вариантов. Я хочу сказать, примадонна не зря так называется — прима-донна, не так ли?

Сэмми согласился.

— Единственное, что я могу сказать, — продолжала Стефани, — я изучила все досконально и не нашла абсолютно ничего, то есть ничего вообще, что бы хоть как-то прояснило то, что произошло. Но это должно быть что-то очень неприятное. Иначе почему многообещающая стажерка внезапно оказалась персоной нон грата и была выставлена из оперы?

— И это все, что тебе известно об этом периоде?

— Да, все. А что? — Стефани наклонила голову. — Может быть, ты знаешь что-то, чего не знаю я?

— Я потом расскажу тебе, что я знаю. А пока продолжай, детка. Мне очень интересно. — Сэмми улыбнулся. — Правда.

— Ну раз так, я продолжу. — Стефани покосилась на Сэмми и отрезала себе еще кусочек пиццы. — То, что произошло всего неделю спустя, подтверждается многочисленными документами. Мать Лили, больная сестра Лизелотт, дядя и его семья — все погибли в железнодорожной катастрофе. Поезд, в котором они ехали, сошел с рельсов и упал в Дунай.

— Трагедия, — произнес Сэмми, покачав головой. — Хотя для бедной Лизелотт это было благом — окончились ее страдания.

— Да. К счастью для Лили и Луизетт, ни той ни другой не было в поезде. Луизетт лежала с гриппом, и Лили твердо заявила, что останется с нею. Конечно, повезло, но дядя, их опора в жизни, погиб. Они остались одни, без работы и без единого родственника. Лили понимала, что у нее было очень мало шансов снова попасть в оперу. Они с Луизетт без промедления собрали чемоданы и отбыли в Вену.

— Где, скорее всего, репутация Лили была уже известна, поскольку Венская государственная опера и опера Будапешта всегда были тесно связаны, — сказал Сэмми.

Стефани время от времени отправляла в рот кусочки пиццы, запивая ее содовой.

— Короче, оттуда сестры Билфелд отчалили в Берлин, где их также ждала нелегкая жизнь. У Лили не было ни рекомендательных писем, ни покровителей, она не могла прорваться даже на прослушивание в Берлинскую оперу. Занятия вокалом требовали немало денег. Так что обе девушки стали жить «у тети» и работать на нее же.

— Тетя? Но ведь у них не осталось родственников!

— Дядя Сэмми, «тетя» — значит «мадам», а «работа» — значит «проституция».

— Проституция? Лили? Детка, скажи честно, — он испытующе смотрел на Стефани, — ты абсолютно уверена?

— Да, абсолютно. — Стефани кивнула. — У меня есть копия старой групповой фотографии девушек этого борделя. Оригинал погиб во время взрыва, но даже на фотокопии легко узнать и Лили и Луизетт. Хочешь взглянуть?

— Потом. Продолжай, пожалуйста! Честно говоря, я услышал много нового. Просто потрясающая история!

Стефани довольно улыбнулась.

— По-моему, тоже. Так на чем я остановилась? — Стефани поддела вилкой еще кусочек пиццы.

— Берлин, — подсказал Сэмми.

— Да, Берлин. В конце концов, работа у «мадам» позволяла Лили брать уроки вокала. Жертва была оправданна. Ее новый преподаватель помог ей попасть на прослушивание в оперу, и она была принята сразу же. После этого события разворачивались по голливудскому сценарию — трогательная история со счастливым концом, типичная мелодрама. Через несколько месяцев — удача! Ей дали ведущую партию в оперетте «Кавалер роз». В день премьеры выясняется, что примадонна не может выступать, поскольку с ней произошел несчастный случай. Ее заменяют дублершей, то есть Лили. Стоит ли говорить, что она покорила всех, зал устроил ей овацию на полчаса — и новая звезда родилась!

Сэмми открыл было рот, собираясь что-то сказать, но потом передумал и вместо этого отхлебнул вина.

Стефани не сводила с него глаз. Она не могла догадаться, о чем именно он думает, но не сомневалась, что ему известно что-то, чего она не знает.

— Ладно, дядя Сэмми, — сказала она наконец. — Выкладывай. Сейчас не время загадки загадывать.

Сэмми отодвинул стул.

— Почему бы нам не переместиться со своими стаканами на диван? — спросил он, взявшись за бутылку вина. — Мой рассказ может оказаться долгим, давай-ка расположимся поудобней.

— Давай, — согласилась Стефани, быстро приканчивая последний кусок пиццы.

— Вернемся в Будапешт, — начал Сэмми.

— В Будапешт? — повторила Стефани. Она расположилась на диване, упершись локтем в подушку. — Будапешт… Будапешт… И что? Ну конечно! — Стефани резко выпрямилась. — Причина, по которой ее уволили из оперы!

Сэмми засмеялся.

— Как и в Берлине, это случилось в день премьеры, прямо на сцене. На том месте, где должна была стоять примадонна, внезапно раскрылся люк.

— Боже мой! Ты шутишь!

— Какие шутки, детка! Если бы эта близорукая леди встала точно на то место, которое было указано режиссером, она, вне всякого сомнения, получила бы серьезные травмы. Может быть, даже погибла. Уж во всяком случае, она бы больше не смогла принимать участие в спектакле.

— Коварная Лили, — пробормотала Стефани.

— Да уж, — согласился Сэмми. — Она не из тех, кто полагается на случай. Но это был для нее хороший урок. Видишь ли, ее поймали, что называется, за руку, которая была все еще на рычаге, открывавшем люк. Трое свидетелей видели это. Скорее всего, она бормотала что-нибудь вроде: «Ой! Я только слегка оперлась на рычаг! Надеюсь, ничего серьезного не произошло?»

— Это ужасно!

— Похоже, ей дьявольски везло: она сравнительно легко отделалась. Ее всего-навсего уволили, — а могли и возбудить уголовное дело!

— Скажи мне, раз ты все это знал, почему ты не рассказывал об этом дедушке? Он ничего не упоминает об этой истории ни в рукописи, ни в своих записях.

— Почему? — фыркнул Сэмми. — По той простой причине, что Карлтон никогда не спрашивал меня об этом, вот почему. Он держал свои исследования в строжайшем секрете, можно подумать, он золото искал. Видишь ли, детка, так как он не рассказывал мне о том, что ему удалось раскопать, как я мог знать, чего ему не удалось? — Он сухо добавил: — Я многое могу, но я не экстрасенс.

— Ну конечно, нет, никто и не требует этого от тебя… Ну ладно. Берлин. Насколько я понимаю, Лили надоело стоять в кулисах? И она решила еще раз проделать свой старый фокус?

— Да. Но она извлекла неплохой урок из того, что случилось в Будапеште. И соответственно этот «несчастный случай» произошел далеко от здания оперы, а она обеспечила себе алиби — у нее была встреча с директором театра.

— Но как ей все это удалось?

— Очень просто. Она попросила кое-кого из друзей позаботиться обо всем, чтобы оставить свои собственные ручки чистыми.

— Попросила друзей?

— Коричневорубашечников. Видишь ли, она очень сдружилась с несколькими из них. Во всяком случае, в Берлине им прекрасно удалось то, что не получилось у нее в Будапеште. Всю эту историю преподнесли широкой публике как нелепую случайность — якобы австрийскую католичку по ошибке приняли за еврейку.

Стефани заметила, как задрожал бокал в руке Сэмми.

— В это невозможно поверить, — сказала она хрипло. — Избить до потери сознания женщину только из-за того, что ее посчитали еврейкой?

Стефани передернулась. Она легко представила себе эту сцену… группа молодчиков… ни в чем не повинная, беззащитная женщина — на нее нападают, ее бьют и пинают. И никого это не волнует, скорее всего, наоборот, в то время это одобряли.

Ужасно! Мир сошел с ума. Ужасно было и то, что певица с таким огромным талантом вынуждена была прибегать к подобным мерам, чтобы проложить себе дорогу.

— Продолжай свой рассказ, детка. Может быть, я помогу тебе восполнить некоторые пробелы.

Стефани с благодарностью кивнула. Допив остатки воды, она отставила стакан и уселась поудобней, поджав под себя ноги.

— В те годы Берлинской оперой руководил Детлеф фон Олендорф…

— Этот нацист, который так никогда и не раскаялся! — со злостью заметил Сэмми.

— Он ведь еще жив, не так ли?

— Да, и даже пользуется популярностью, — с горечью ответил Сэмми. — Ему, должно быть, уже за восемьдесят, и тем не менее его принимают везде с распростертыми объятиями — он едва успевает добраться из одной оперы в другую на своем собственном самолете — сегодня он дирижирует в Штутгартской филармонии, завтра — в опере Мельбурна. Уму непостижимо, ему полностью простили его прошлое.

— Если верить рукописи деда, Лили и Олендорф были вот так. — Стефани подняла руку, скрестив при этом два пальца.

— Абсолютно верно.

— Он также пишет, что они были как Фред Астер и Джинджер Роджерс — подпитывали друг друга своим творчеством.

— И это правда. Вне зависимости от того, что лично я презираю его, факт остается фактом: в совместном творчестве они достигли потрясающих результатов. Все началось с первой совместной постановки. Публика была околдована «Фиделио».

— После чего, — добавила Стефани, — их «Cosi Fan Tutte» тоже вошло в историю оперного искусства, а потом они с таким же успехом сделали «Риенци» Вагнера.

— Ты прекрасно справилась со своим домашним заданием, детка, — заметил Сэмми, явно впечатленный знаниями Стефани.

— Неудивительно, что вскоре последовало приглашение посетить Гитлера. Именно тогда Гитлер признался Лили, что он был ее поклонником. Естественно, министр пропаганды Геббельс сделал свое дело, и все газеты быстро разнесли эту новость, после чего Лили могла уже делать что хотела. Да, и еще одно. Именно Олендорф, а не Геббельс, вопреки распространенному мнению, подал идею о ежедневных выступлениях Лили по радио.

— И это сделало Лили сопрано номер один в третьем рейхе, — пробормотал Сэмми.

— И самой популярной на радио — после Гитлера, разумеется. — Стефани помолчала. — Мне все-таки непонятно. В чем причина? Хрустально-чистый голос? Невероятный диапазон? Или ее обширный репертуар — от легких оперетт до тяжелого для восприятия Вагнера?

— Вероятнее всего, — сухо ответил Сэмми, — она взяла верный тевтонский аккорд, близкий германской нации того времени.

— Да, это больше похоже на правду. Так или иначе, вся страна стояла перед ней на коленях. Германию охватила лихорадка «Лили». Каждое воскресенье миллионы немцев и австрийцев настраивали свои приемники на соответствующую волну и слушали пение Лили. Дядя Сэмми, тебе известно, что только в течение одной недели — одной! — более четырехсот новорожденных девочек были названы Лили! И что главные улицы буквально во всех основных городах были названы в ее честь!

— Я не знал об этом, но не вижу здесь ничего удивительного.

— А что случилось потом? Все эти вывески «улица Билфелд» пришлось в одночасье менять.

— Из-за Фридриха Вильгельма Шнайдера.

— Правильно, — кивнула Стефани. — Группенфюрер CA, правая рука начальника штаба CA Эрнста Рема. Он был прирожденный убийца, известный гомосексуалист и страстный любитель оперной музыки — все в одном лице. Его внешность идеально соответствовала всем стандартам истинного арийца: голубоглазый блондин, бледная нордическая кожа, веснушки. Прибавь к этому достаточно смазливую морду и мускулистое тело.

Дедушка пишет, что Шнайдер был любимым партнером Рема в его любовных забавах.

— Об этом я тоже слышал, — подтвердил Сэмми.

— И тут мы подходим к следующему важному событию в жизни Лили, — продолжала Стефани. — В мае тридцать третьего года она вышла замуж за группенфюрера Шнайдера. Торжественная церемония проходила, конечно же, в здании Берлинской государственной оперы — где же еще? — и транслировалась — иначе и быть не могло — на всю Германию. Играл оркестр Берлинской филармонии, пел оперный хор. Был выставлен почетный караул CA и СС. На церемонии присутствовали Гитлер, Гиммлер, Геринг — и много кто еще. Заметь, это была гражданская церемония, но поставлена Альбертом Шпеером со всей помпой вагнеровской коронации. И знаешь, чего я еще никак не пойму?

— Чего же, дорогая?

— Почему они поженились. Учитывая карьеру обоих — я уж не говорю о его сексуальных наклонностях, — вряд ли можно было сказать, что этот брак свершился на небесах.

— Нет, — ответил Сэмми. — Это был вполне земной брак, устроенный на нашей грешной земле.

— Но зачем?

— Правильнее было бы спросить, кто именно устроил этот брак.

— В таком случае, кто же?

— Номер один.

— Уж не хочешь ли ты сказать…

— Правильно, детка, именно это я и имею в виду. Сам Шикльгрубер.

Стефани была потрясена.

— Гитлер! — прошептала она, уставившись на Сэмми. — Но зачем?

— Потому что, моя дорогая, фюрер, хотя и питал отвращение к нездоровым сексуальным наклонностям Шнайдера, тем не менее очень тепло относился к нему. Они прошли вместе долгий путь — начиная с окопов первой мировой войны.

Стефани молча переваривала только что услышанное.

— Понятно, — медленно произнесла она через какое-то время. — Чтобы его направить на путь истинный.

— Точно! А поскольку группенфюрер был тонким ценителем оперы, Гитлер использовал Лили как приманку. Но женитьба никак не повлияла на его сексуальное поведение, равно как и не устранила слухи о его продолжающейся связи с Ремом и его мальчиками. Скорее наоборот, сплетни становились все громче, поскольку слава Лили не оставляла в тени и бедного Фридриха.

Немного помолчав, Стефани воскликнула:

— Да, дядя Сэмми, да! Теперь, когда ты сказал, что не кто иной, как Гитлер устроил этот брак, все становится на свои места. Боже мой! Теперь, например, ясно, почему Лили затеяла бракоразводный процесс, когда…

— Июнь тридцать четвертого? — подсказал Сэмми.

— Точно! Когда шайка Рема получила свое в Тегернзе, они все, включая группенфюрера Шнайдера, были казнены за так называемую измену! — Стефани ошеломленно покачала головой. — А я-то была готова поклясться на стопке библий, что Лили была либо провидцем, либо обладала сверхъестественным чувством самосохранения!

— Она действительно им обладала, детка. Не сомневайся.

— Поверь, я и не сомневаюсь. Но в данном случае ее инстинкт самосохранения был ни при чем. Дядя Сэмми! Разве ты не видишь? — Стефани выпрямилась, глаза ее блестели, возбуждение пронизывало ее, как электрические разряды. — Она наверняка была предупреждена о том, что готовится! Боже мой! Ты только вдумайся, что из этого следует! Скорее всего, ей было сказано… или даже приказано… отдалиться от мужа… может быть, самим фюрером? — После паузы Стефани добавила: — Теперь понятно, почему она смогла, как шарик, наполненный гелием, вылететь из этой вонючей истории.

— И при этом сохранить благоухание розы, — добавил Сэмми, кривя губы в иронии.

Стефани кивнула.

— Потом они с Олендорфом уехали в мировое турне. Первые гастроли были в Парижской опере. Лили свела всех с ума. Следующая остановка — в Лондоне. На каждом представлении в «Ковент-Гардене» публика закидывала ее цветами. Затем «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке, где и Лили, и Олендорфу были предложены контракты на астрономические суммы. Но, будучи добропорядочными нацистами, они снисходительно их отклонили. Затем Мехико, Буэнос-Айрес, Монтевидео, Рио — и опять назад, через Атлантический океан. Их слава обгоняла их, и естественно, на всех спектаклях был аншлаг. Лисабон, Мадрид, миланский «Ла Скала» — Лили завоевывала публику везде. А затем — гвоздь турне: по просьбе папы она пела в Риме, в соборе Святого Петра.

— Вообще-то, детка, я все это помню — я был тогда совсем молодым. Не было газеты, которая не опубликовала бы фотографию коленопреклоненной Лили, целующей кольцо на руке Его святейшества.

— Какая жестокая шутка! Лили была — и, вероятно, есть, поскольку я абсолютно убеждена, что она живет и здравствует, — в высшей степени безжалостной, охочей до власти сучкой. Этому есть все доказательства. Что она делает после возвращения в Берлин? Укрепляет свою власть с помощью серии романов с высокопоставленными нацистами, причем каждый последующий более высокопоставленный, чем предыдущий. А когда завоевывать больше было некого, она поступила очень просто. Она устроила так, что маэстро Олендорф стал во главе Венской оперы, и спокойно переехала к нему в Вену. Эта парочка заправляла всей культурной жизнью Вены, при этом Лили тихо занималась домашним хозяйством, проживая с главным местным нацистом.

— Ее можно было бы назвать последней великой куртизанкой.

Стефани рассвирепела.

— Вот уж поистине, куртизанка! — фыркнула она. — Дядя Сэмми, куртизанки не ведут себя так, как это делала Лили. Сначала любовница нескольких высокопоставленных нацистов в Берлине, потом одного, но тоже высокопоставленного, нациста в Вене. А после этого, во время оккупации Австрии войсками союзников, что она делала, а? Если память мне не изменяет, она соблазнила командующего советскими частями в Вене.

— Н-да… — Сэмми кивнул.

— Но вот неожиданность! — Стефани исходила сарказмом. — Фрау Шнайдер вдруг обнаружила, что приходится расплачиваться по счетам. Расплачиваться за то, что все это время была одним из самых известных — и музыкально одаренных — членов партии. Внезапно вся ее карьера пошла псу под хвост, поскольку союзники не давали ей возможности ни выступать — будь то на сцене или по радио — ни записываться.

Стефани подалась вперед, почти привстав на кровати.

— Но разве это ее остановило? Нет, черт побери, нет! Наша фрау Шнайдер, переспавшая, наверное, со всеми мужиками от Берлина до Вены, мало-мальски обладавшими властью, нанимает себе дуэнью — дуэнью! — и бегает по Лондону, как какая-то беспомощная, одинокая, несчастная девочка.

— Да, — тихо подтвердил Сэмми. — Но, детка, ты должна признать, что этот номер сработал, не так ли? Ей удалось поймать сэра Кеннета Хью-Коукса.

— Который совершенно случайно оказался председателем «Хевенли рекордс» и самым влиятельным продюсером классических записей в мире! Он сделал ее не только леди Хью-Коукс, но одновременно и гражданкой Великобритании, что сразу разрешало все ее проблемы с союзниками и давало право выступать где угодно, в том числе в Германии и Австрии! — Стефани откинулась назад и перевела дух. — И вот мы опять возвращаемся в тот же квадрат… — Стефани нахмурилась и замолчала.

— И что же это за квадрат, дорогая? — тихонько подтолкнул ее Сэмми.

— На этом этапе Лили имела все, я подчеркиваю: все. Огромное состояние. Мировую известность. Значительную власть. Даже титул, черт его побери!

— И что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать: почему она разыграла свою смерть и исчезла? Подумай, дядя Сэмми. — Голос Стефани понизился до шепота. — Что могло ей принести это исчезновение? То, что не могут принести ни деньги, ни власть.

 

4 В пути

— Извини, дядя Сэмми, — сказала Стефани. — Ответ остается прежним: нет.

Они устроились на заднем сиденье длинного темно-синего лимузина. Тонированные стекла скрывали их от посторонних глаз.

На Стефани были очки, темный длинный парик, темные контактные линзы. Она была одета вызывающе: ярко-желтая юбка-брюки поверх черных колготок, желтые в черную полоску туфли на среднем каблуке, свободного покроя рубашка, тоже с черными и желтыми полосами, объемный желтый блейзер с вышитым на кармашке гербом.

Ее было видно за версту — в этом и состоял фокус.

— Этот наряд слишком бросается в глаза, чтобы предположить, что я скрываюсь.

— Да уж, лучше всего прятаться там, где тебя меньше всего ожидают найти, — согласился Сэмми.

Стефани раскрыла свою — тоже желтую! — сумку, висевшую у нее на плече, чтобы проверить, все ли она взяла. Соответствующий паспорт и виза. Косметичка. Носовые платки. Бумажник. Дорожные чеки.

— И все-таки мне бы хотелось, чтобы ты изменила свое решение, детка, — упрямо твердил Сэмми.

— Я же уже объяснила тебе. — Стефани раскрыла пудреницу и, передвигая ее, стала придирчиво рассматривать себя в зеркало. — Значительно безопаснее действовать одной. — Привычно сдув лишнюю пудру с пуховки, Стефани стала припудривать темной бронзовой пудрой и без того смуглые от грима щеки. При этом она успела кинуть неодобрительный взгляд в сторону Сэмми.

— Но я могу оказаться полезным, ты же знаешь. — Сэмми закинул ногу на ногу и обхватил руками коленку. — Может быть, ты забыла, дорогая, что классическая музыка — это то, в чем я неплохо разбираюсь. Я знаю оперы, музыкантов, композиторов, певцов вдоль и поперек.

Он подождал ответа, но Стефани была занята подкрашиванием губ.

— Не говоря уже о том, — продолжал Сэмми, — что я отлично говорю по-итальянски, неплохо по-немецки, сносно по-венгерски, по-французски… по-французски я говорю как иностранец. Я действительно могу пригодиться в Европе. Особенно, — лукаво добавил он, — в Восточной Европе.

— Отличная попытка, но мимо. — Стефани убрала губную помаду. Она с громким щелчком захлопнула пудреницу, как бы подтверждая, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Сэмми откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди.

— Вот так и оставайся, — сказала Стефани беззаботно. Она щелкнула замком сумки, не забыв бросить в нее пудреницу. После этого она, опершись на подлокотник, уставилась в окно. Улица была забита машинами, и они тащились со скоростью черепахи.

Стефани не сводила глаз со ржавого дребезжащего автобуса на соседней полосе, до отказа наполненного счастливыми подростками. На крыше погромыхивали доски для серфинга.

Довольно долго в лимузине царило молчание. Наконец, почувствовав, что пауза затягивается, Стефани повернулась к Сэмми, который глядел в противоположное окно.

Она тихонько похлопала его по плечу.

— Ну ладно, дядя Сэмми. Попытайся понять. Я не хочу, чтобы ты ехал со мной, только из-за твоей славы. Ты слишком известен, а это привлечет ненужное внимание. Ты же сам это знаешь! — Стефани немного подождала. — Ну что, так вот и будем молчать и молча расстанемся?

Сэмми смотрел обиженно, но вдруг весело хмыкнул.

— На этот раз я тебя почти поймал.

— Ты знаешь, да. Но ты больше не сердишься?

Взяв ее руку, он переплел свои пальцы с ее.

— Ну как я могу сердиться? Ведь ты же моя детка! — сказал он почти торжественно.

— А ты мой дядя Сэмми! — Улыбнувшись, Стефани звонко поцеловала его в щеку.

— Ну ладно. Остался еще один пустяк.

— Я знаю. — Стефани глубоко вздохнула. — Джонни.

— Да, Джонни. — Сэмми кивнул. — Ты знаешь, что он все еще в городе. И дня не проходит, чтобы он не позвонил или не заглянул. Он совершенно убит, детка. Эта твоя «смерть» перевернула всю его жизнь.

Стефани опять глубоко вздохнула. Жизнерадостные подростки в автобусе раскачивались на своих сиденьях под звуки рок-н-ролла конца пятидесятых. На какое-то мгновение она закрыла глаза. Потом опять повернулась к Сэмми.

— Для меня сейчас главное — найти тех, кто убил дедушку и Фама.

— А Джонни? Ты не думаешь о том, что все это касается и его? Он просто пропадает. Ведь он видел этот взрыв своими глазами и в твоей «смерти» он винит себя.

Стефани кивнула.

— Я считаю, что это несправедливо — оставлять его с этими муками. Нет, детка, совершенно несправедливо.

— Я знаю, — ответила Стефани с несчастным видом. Затем покачала головой. — Нет, дядя Сэмми, нет, — медленно произнесла она. — Для нас троих будет безопасней, если он ничего не узнает обо мне.

Сэмми печально посмотрел на Стефани, но настаивать не стал. До самого аэропорта Кеннеди он держал ее руку в своей.

Остановившись под знаком «Стоянка запрещена», водитель вышел, открыл заднюю дверь и пошел к багажнику.

— Лучше бы тебе со мной в аэропорт не входить, — заметила Стефани.

— Я понимаю. Но мысленно я буду все время с тобой. Всюду.

— Я знаю.

Они крепко обнялись.

— Ты обещаешь заботиться об Уальдо?

— Не волнуйся, детка, не волнуйся. При всей моей неприязни к нему я буду о нем заботиться.

Она опять его обняла.

— А я буду регулярно давать о себе знать. Не волнуйся, ладно?

Она посмотрела на свои новые часы.

— Мне пора. Будет глупо, если я опоздаю на самолет.

Она дотронулась кончиками пальцев сначала до своих губ, затем до его.

— До свидания, дядя Сэмми.

— До свидания, детка. Надеюсь, до скорого.

Носильщик подхватил все три ее чемодана. Несколько шагов, постукивание каблучков — и автоматические двери сомкнулись за ней.

 

5 Вблизи Западного Корнуолла, Коннектикут — Будапешт, Венгрия

Он упорно пробирался вперед, ведомый, скорее, инстинктом, нежели зрением. Водолазка, брюки, перчатки, ботинки на толстой резиновой подошве — все на нем было черное. В руках он нес черную матерчатую сумку с инструментами.

Он двигался по лесу беззвучно, неразличимый, ныряя под ветки и легко устраняя препятствия на своем пути. Его союзником была ночь. Хотя этот союзник мог в любой момент стать смертельным врагом.

Свою машину, замаскированную ветками, он оставил в полумиле отсюда, на заброшенной грунтовой дороге. Вдруг до его слуха донесся звук приближающегося мотора. Опустив голову и прикрыв глаза, чтобы свет, отраженный лицом и глазами, не выдал его, он замер на месте, слившись с одной из многочисленных лесных теней.

Вскоре темноту прорезал луч света. Он становился все ярче и ярче — и наконец целый поток слепящих лучей окутал его, как бы демонстрируя его уязвимость.

Он скорее почувствовал, чем увидел, еще один прожектор, установленный на крыше машины. Через мгновение подтвердились его худшие предположения: до него донеслись голоса полицейских, переговаривавшихся по рации.

«Пресвятая Матерь божья! — подумал он. — Патруль!» Сердце бешено колотилось, он задержал дыхание и мысленно начал считать секунды. Полицейская машина проехала мимо, не снижая скорости, звуки рации затихли, и красные габаритные огни исчезли за поворотом.

Он перевел дух, но решил выждать еще несколько минут, чтобы удостовериться, что его присутствие не было обнаружено полицейскими, и дать время его прибору ночного видения приспособиться к темноте. Только после этого он продолжил свой маршрут.

Лес кончился так внезапно, что он выскочил из спасительной тени деревьев прежде, чем успел осознать это. Он быстро отступил и стал оглядывать открывшуюся перед ним местность.

Он находился на краю поля, в пятидесяти футах от дома. За ним, левее, был виден греческий храм, который, скорее всего, и был домиком для гостей. Справа тянулась лента пустынной дороги.

В доме огней не было видно. В греческом храме тоже было темно. Никаких звуков, если не считать криков ночных обитателей леса.

Пригибаясь как можно ниже, он стал пробираться поближе к дому. Достигнув своей цели, распластался по стене и замер. И опять — не слышно ни звука.

Но все-таки лучше знать наверняка. Подойдя к центральному входу, он несколько раз нажал звонок и, отступив в тень, стал ждать.

Никто не вышел открыть дверь. Так он и думал: в доме никого не было.

Он миновал вход и подошел к французским дверям. Табличка на стекле предупреждала, что двери защищены электронной охранной системой. Нашли чем испугать!

Он достал из сумки маленький фонарик и обследовал раму. Ага. Вот оно — небольшой квадратик, вот еще один — на стекле. Сенсор, распознающий вибрацию. Защита от взлома.

Он усмехнулся: дело мастера боится. Вооружившись кусачками и небольшим обрывком проволоки с зажимами на конце, ухватив зубами фонарик, он орудовал быстро и умело. Всего несколько минут понадобилось, чтобы справиться с системой сигнализации и открыть дверь.

Ну вот, никакой сирены. Только тишина. Очень приятная, сладкая тишина.

Сложив орудия труда в сумку, он задернул молнию и шагнул внутрь, раздвигая голубые шторы. Фонарик выхватывал то часть столика с драгоценной инкрустацией, то причудливую ручку старинного кресла. Зеркала в золоченых рамах множили золотой лучик.

Он быстро переходил из комнаты в комнату, не давая себе труда тщательно осмотреть их. Он знал, что на это не стоит тратить время: он ничего не обнаружит. Чувствовалось, что в доме давно уже никто не жил: об этом говорил запах застоявшегося, непроветриваемого помещения — отличительная особенность заброшенного жилья.

Вернувшись в гостиную, он вышел через французскую дверь, не забыв закрыть ее за собой, и стал всматриваться в призрачно мерцающий, как бы парящий в воздухе греческий храм.

Затем он неторопливо пошел по холму, делая крюк, чтобы держаться в тени деревьев, приблизился к домику сзади и, нагнувшись, подошел к окну. Поставив сумку на землю, он уцепился за подоконник и подтянулся, чтобы заглянуть внутрь.

Внутри было темно, и без света фонарика он не мог определить, есть ли там кто-нибудь.

Прижимаясь к стене, он двигался вдоль нее, время от времени останавливаясь, чтобы заглянуть в окно.

Не было ничего, свидетельствующего о том, что дом обитаем. Однако ничто не говорило и об обратном. В деревне люди ложатся рано, так что вполне могло быть, что обитатели дома уже спали.

Поднявшись по ступеням, он громко постучал в дверь. Подождал. Опять постучал. И снова подождал.

Так он и думал. Никого. В свете фонарика он осмотрел массивную дверь. Она была сделана из цельного дуба и снабжена надежными замками.

«Ну что ж, не мытьем, так катаньем», — подумал он и, направившись к боковому окну, стал его осматривать.

Как и французские двери основного дома, окна были оборудованы системой сигнализации, этого он и ожидал. Замки оказались детской забавой, что также не было неожиданностью.

Он покачал головой, удивляясь наивности домовладельцев. Все делают одну и ту же ошибку. Считают, что будут в безопасности, если спрячутся за огромными тяжелыми дверьми с массивными замками, при этом забывая об окнах.

Он принялся за работу. Через три минуты окно было открыто, и он, поигрывая лучом фонарика, проник внутрь библиотеки-гостиной.

— Так-так, — сказал он сам себе. — И кто бы мог подумать…

В комнате никого не было, но чувствовалось, что ее покинули только недавно. Запах пищи и духов еще висел в воздухе.

На сей раз он решил рискнуть и включить свет. Удостоверившись, что занавески плотно задернуты, он нащупал выключатель, и комната наполнилась светом.

Поставив сумку на пол, он оглядел комнату и в изумлении присвистнул. Все вещи, включая кровати и даже маленькую этажерку, выглядели как музейные экспонаты.

«Здесь целое состояние, — подумал он. — К счастью для владельцев, я не вор. Я просто иду по следам кое-кого, кто считается умершим…»

В Будапеште отчетливо ощущается какой-то парижский дух. До 1872 года город составляли три независимые общины — Буда и Обуда на западном берегу Дуная и Пешт на восточном.

В этот день на небе не было ни облачка, но сквозь задымленный воздух невозможно было различить горизонт. Величественные здания, монументы, бульвары, мосты — все было завешено сероватой пеленой.

Около двух такси доставило Стефани к входу элегантного жилого дома начала века в стиле рококо в той части города, которая когда-то называлась Буда. Некогда изящный, сейчас дом выглядел больным и печальным, этакое угрюмое напоминание о великом и чудесном прошлом.

Стоя на коврике перед дверью на втором этаже, Стефани повернула старомодный медный звонок. Раздался звук, напоминавший бренчание старого велосипедного сигнала. Послышались медленные шаги, затем возня за дверью, и Стефани почувствовала, что ее разглядывают через дверной глазок.

Сделав шаг назад, она улыбнулась, чтобы дать понять хозяевам, что она явилась с добрыми намерениями. Через несколько секунд щелкнули замки, и дверь слегка приотворилась.

— Igen? — спросила очень старая женщина, подозрительно глядя на Стефани.

Стефани глубоко вздохнула.

— Beszél angolul? — спросила она.

Женщина нахмурилась.

— Sajnâlom. Nem ertem. — С этими словами она начала закрывать дверь.

— Подождите-подождите, — воскликнула Стефани по-английски и медленно произнесла: — Бае… сейл… он гау… лул?

Теперь в глазах женщины появилось понимание.

— Ah! Beszél angolul! — Женщина рассмеялась и шире открыла дверь. Конечно, — ответила она с гордостью. — Конечно, я говорю по-английски.

«Так мне и надо, — думала Стефани. — Вместо того чтобы валять дурака, пытаясь выговорить несколько простейших слов по-венгерски, надо было сразу говорить на родном языке».

Протянув руку, она представилась:

— Меня зовут Аманда Смит. Я приехала из Соединенных Штатов, чтобы встретиться с мадам Балац.

— Я и есть мадам Балац.

Женщина отступила в сторону, жестом приглашая Стефани войти.

— Сюда, пожалуйста.

Опираясь на палку, маленькая старушка прошла через довольно обширный холл — в нем было жарко, темно и душно и витал тот особый запах, который безошибочно свидетельствует о присутствии в доме очень старого человека.

Открыв стеклянную дверь в конце холла, мадам Балац жестом пригласила Стефани в гостиную.

— Устраивайтесь поудобнее. Я сейчас вернусь.

Оставшись одна, Стефани огляделась. Похоже, этой комнатой не пользовались уже несколько лет. На обоях, некогда голубых, оставили следы многочисленные потеки. Покрытый сетью трещин потолок с лепниной напоминал географическую карту. На огромном рояле были расставлены фотографии в эмалированных и посеребренных рамках. Одна привлекла внимание Стефани. Она взяла ее с рояля и ладонью стерла со стекла густой слой пыли.

Поднеся эту бледную, потрескавшуюся фотографию к свету, Стефани стала ее рассматривать. На ней были запечатлены две молодые женщины в театральных костюмах: длинные платья с пышными нижними юбками, длинные перчатки, веера, тонны бижутерии, огромные седые парики.

Одну из женщин Стефани никогда раньше не видела. Другая была не кто иная, как очень-очень молодая и очень-очень красивая Лили Шнайдер.

— Гм… — в дверях громко кашлянули. Вздрогнув, Стефани поставила фотографию на место и виновато обернулась. Опираясь на свою палку, на нее смотрела старушка.

— Итак, — сказала она, — что вас ко мне привело?

 

6 Будапешт, Венгрия

Мадам Балац была самой необычной женщиной из всех виденных когда-либо Стефани. Маленького роста, худенькая, эксцентричная — хотя это слишком слабо сказано — она изо всех сил старалась скрыть свои восемьдесят три года. На ней было модное ярко-красное платье, расшитое золотом, украшенное пуговицами, черные колготки, красные туфли и ярко-красные лайковые перчатки, скрывавшие морщинистые руки. На расстоянии и в неярком освещении ей можно было дать не более сорока лет. Глаза ее выглядели лучистыми, поскольку на верхние и нижние веки были наклеены густо намазанные искусственные ресницы, а шикарные темные волосы были, естественно, париком, кстати, вполне откровенно закрепленным на голове толстой черной резинкой, проходившей под подбородком. Резинка выполняла двойную функцию: придерживая парик, она одновременно чуть подтягивала дряблую морщинистую кожу.

Сидя на балконе на проржавевших стульях, какие можно часто увидеть в уличных бистро, они смотрели на Дунай, потягивая вино. Толстая, черная, пушистая кошка с сонными глазами-щелками тихонько урчала на коленях у мадам: вторая кошка, усевшись у ее ног, занималась собственным туалетом.

— Кошки, — говорила мадам Балац, — это такие удивительные создания! Такие изящные, преданные, и в то же время такие независимые, гордые. Вот, например, Аида. — Мадам явно отдавала предпочтение кошке, расположившейся у нее на коленях. — Она похожа на принцессу, правда? Неудивительно, что египтяне поклонялись кошкам. — Мадам внимательно разглядывала Стефани. — Считается, что у них девять жизней и что их убивает любопытство. Но любопытство может погубить кого угодно, вы так не считаете?

«Уж не скрытое ли это предупреждение мне, — подумала Стефани, — намек на мои занятия?» Но откуда мадам могла знать о том, чем занималась Стефани? Стефани решила, что это просто часть репертуара мадам — так сказать, легкая разминка перед основным выступлением. Мадам вот уже три часа рассказывала Стефани различные истории, засыпав ее подробностями, деталями, мелкими случаями. Сейчас шел рассказ о том, как она ужинала в одиночестве в ресторане и какой-то совершенно незнакомый человек, встав из-за соседнего столика, вдруг укусил ее в шею.

Он был маленького роста, противный, по глазам видно, что помешанный. Можете себе представить? Этот коротышка вдруг вскакивает, бросается ко мне, кусает меня в шею и убегает!

— Может быть, он воображал себя вампиром? — предположила Стефани.

Обдумав это объяснение, старушка задумчиво кивнула головой.

— Возможно, вы правы. Трансильвания не так уж далеко отсюда, вы знаете.

Стефани не совсем понимала, при чем здесь Трансильвания, но благоразумно решила промолчать.

— Ладно, — сказала старушка, поглаживая пушистый урчащий клубок на коленях, — вернемся к основной теме нашего разговора. Вас интересует Лили.

Стефани улыбнулась.

— Только не говорите мне, что она была вампиром.

Но мадам не улыбнулась в ответ на эту шутку.

— Вы знаете, Лили завораживали истории о вампирах.

— Правда? Почему?

Мадам Балац вздохнула.

— Ее сводила с ума одна только мысль о старении и смерти. Видите ли, мисс Смит, это была ее мечта — вечная жизнь.

— Правда? — голос Стефани внезапно стал хриплым. — Она что же, искала источник вечной молодости?

Мадам, выпрямившись, откинулась на спинку стула.

— А разве каждый из нас не мечтает об этом?

Стефани покачала головой.

— У Лили было больше причин, чем у кого-либо, стремиться к вечной жизни. Вы только подумайте, как трагично складывались обстоятельства ее молодости. Ее окружали смерть и старение.

— Я знаю, — кивнула Стефани. — Сначала, когда она была еще маленькой, умер ее отец, потом ее сестра Лизелотт, страдавшая героморфизмом.

— Это была трагедия! Кровь стынет в жилах. Я была знакома с бедняжкой Лизелотт. Нельзя было поверить, что это родная сестра Лили и Луизетт. Ее можно было принять за их бабушку! А ведь она была совсем молоденькая! — Мадам передернулась при этом воспоминании, как от внезапного озноба. Лежавшая на ее коленях кошка открыла глаза и жалобно мяукнула. — Тихо, тихо, моя милая, — успокоила ее старушка.

— Видимо, то, что сестра дряхлела у нее на глазах, сильно повлияло на Лили, — задумчиво сказала Стефани.

— Разумеется, — старушка сочувственно качала головой. — И за этой трагедией последовала еще большая!

— Вы имеете в виду крушение поезда?

— Это случилось к северу отсюда, на изгибе Дуная. — Мадам, кивнув, поцокала языком. — Это доказывает, что не следует недооценивать цыганское проклятие.

— Что? — Стефани вперилась в свою собеседницу. — Разве на семье Билфелдов лежало проклятие?

— Кто знает? Но незадолго до смерти Лизелотт Лили водила ее к цыганке, про которую говорили, что она лечит руками. Ну вы понимаете, это было уже после того, как от Лизелотт отказались все врачи. Они попросили меня пойти вместе с ними, и я согласилась. Луизетт оставалась дома. Она всегда была немного суеверна и боялась цыганок. Кроме того, Луизетт была не из тех, кто любит заглядывать в будущее. Еще немного вина?

— Нет, спасибо, у меня еще есть.

— Вам когда-нибудь предсказывали будущее?

— Я как-то собиралась сходить к гадалке, да так и не пошла.

Мадам прищурилась. Этот прищур напоминал пауков, сцепившихся лапами.

— Может быть, правильно сделали. Избыток знаний может оказаться опасным, впрочем, как и их недостаток. Так вот, об этой цыганке-целительнице. Это была румынская цыганка, все настоящие цыгане — румыны. Очень милая женщина, красивая. Я сразу поняла, что она провидит будущее. «Ты останешься вдвоем с той, которой здесь нет», — сказала она Лили. Она именно так и сказала: «Ты останешься вдвоем…» А потом она обратилась к Лизелотт: «Я не могу тебя вылечить, и никто другой не сможет этого сделать. Но не расстраивайся, дитя мое. Скоро твои страдания кончатся. Ты уйдешь в другой мир, где все прекрасны». — Глаза мадам Балац мрачно блестели. — И она оказалась права, не так ли?

Стефани моргнула.

— Железнодорожная катастрофа! — прошипела мадам. — Разве вы не понимаете? Это произошло на следующей же неделе!

— Ах, да… конечно. Я понимаю. — Стефани охватило непонятное беспокойство. Все эти разговоры о вампирах, героморфах, предсказаниях и проклятиях вдруг перестали быть забавными. Волшебный вид Дуная, удлинившиеся вечерние тени и то обстоятельство, что она находилась в Восточной Европе, в этом краю мифов и легенд… Как будто она увязла в каком-то сне, который уже не волновал ее, а она все никак не могла проснуться.

— А теперь самое удивительное. Вы знаете, кто больше всех привлек внимание цыганки?

— Кто же? — Стефани решила, что было бы невежливо не спросить.

— Вовсе не бедняжка Лизелотт, ради которой мы, собственно, и пришли к цыганке. Нет. Именно Лили притягивала ее внимание. Я помню ее слова, обращенные к Лили: «Я знаю, что ты ищешь вечной жизни». Вы представляете? Она ведь до этого Лили и в глаза не видела! И никого из нас. Это было так страшно. Я хотела убежать, но осталась помимо своей воли, была словно приворожена к месту. А потом я услышала, как она сказала Лили: «Тайна, к которой ты стремишься, существует. И если кому-либо суждено ее найти, то это будешь ты. И тогда долгие годы ты будешь цвести красотой вечной молодости. Но будь осторожна, дитя мое! Будь осторожна! Всему живому суждено обрести вечный покой!» Какие загадочные слова! Я долго не понимала, что они означают. Но много лет спустя я поняла. Видите ли, мои собственные глаза не могли меня обмануть.

— Простите меня, пожалуйста, — перебила ее Стефани, — я немного запуталась.

— Я объясню.

На соседний балкон, громко чирикая, сел воробей.

Аида открыла сонные желтые глаза, но с поистине королевским достоинством продолжала лежать на коленях своей хозяйки.

— О! Вы только послушайте! — Старушка склонила голову набок, прислушиваясь. — Какое чудесное пение! Как радостно это — чувствовать жизнь!

— Да, очень красиво.

— Эта птичка напомнила мне, что мы с Лили занимались у одного и того же педагога, хотя уроки проходили раздельно. Вы знаете об этом?

— Вы говорите о мадам Зекели?

— Правильно. Кроме того, мы вместе учились в Академии Листа. Мне особенно запомнился один день. Мадам Зекели сделала так, что мы с Лили должны были петь вместе. Вы знаете «Россиньоль»? «Соловей» Делиба?

Стефани утвердительно кивнула.

— Жаль, что его сейчас так редко исполняют. Он очень красив, до боли, его почти невозможно петь. Видите ли, там всего три исполнителя: флейта, фортепиано и меццо-сопрано. Все три партии требуют виртуозного мастерства: такова партитура. У нас было только фортепиано: так решила мадам Зекели. Я исполняла вокальную партию, а Лили — партию флейты — без слов, разумеется. Это было потрясающе! Потрясающе!

Мадам пропела несколько тактов. Ее голос был на удивление сильным. Он взлетал, и дрожал, и трепетал. И Стефани вдруг осознала, что голос — это тоже музыкальный инструмент. Мадам Балац замолчала, улыбаясь каким-то своим воспоминаниям.

— Вы собирались рассказать, что имела в виду цыганка, когда она произнесла эту загадочную фразу, — напомнила Стефани.

— Да, хорошо, — вздохнула мадам Балац, явно недовольная тем, что ее так бесцеремонно вернули в настоящее. — Лили уехала из Будапешта, и мы встретились с ней только через несколько лет. Я тогда имела контракт в опере Будапешта, а у нее уже была мировая слава. Я помню ее возвращение — Будапешт был последним пунктом ее мирового турне. Она должна была петь в «Тоске», «Мадам Баттерфляй», «Кавалере роз»… Кроме того, ожидалось несколько ее сольных выступлений. Поскольку мы с нею были — ну если не старыми друзьями, то уж во всяком случае добрыми знакомыми, она настояла на том, чтобы в каждой опере я исполняла вторую партию. Я очень обрадовалась, но, как потом оказалось, напрасно. Лили в Будапеште ни разу не вышла на публику. Мне кажется, это была ее месть городу за неудачное начало ее здешней карьеры. Но это отдельная история. Так что я хочу сказать, мисс Смит. Я знала Лили. Вы понимаете? Знала хорошо. Мы с нею одного возраста, и ни одна из нас не выглядела моложе или старше другой. — Старушка замолчала и пытливо взглянула на Стефани. — Вы меня понимаете?

— Думаю, да, — ответила Стефани, хотя она совершенно не понимала, к чему же клонит мадам.

— У меня есть фотография того времени. Она там, на рояле.

— Это та, большая, — спросила Стефани, — где вы обе в напудренных париках?

— Значит, вы видели ее. Фотография была сделана во время генеральной репетиции, перед тем как Лили отменила все выступления и уехала.

Мадам Балац продолжала гладить свернувшуюся на коленях кошку, ритмично поднимая и опуская руку. Может быть, она так отсчитывала прожитые годы.

— Через много лет наши пути вновь пересеклись. Это была наша последняя встреча — во время моего приезда в Лондон, незадолго до ее гибели. По-моему, это было в сорок девятом. Точно. Сорок девятый год. Она уже была леди Хью-Коукс. Она устроила в мою честь небольшой ужин, на котором присутствовал и ее муж. Пришла Мария Каллас со своим мужем, итальянцем. Он был врачом.

— Менегини…

— Точно. Доктор Менегини. Пойдите в комнату. На рояле, позади других, стоит фотография в маленькой рамке работы Фаберже. Вы ее сразу увидите: эмалевая малиновая рамка. Принесите ее сюда.

Поставив свой стакан с вином на столик, Стефани пошла к роялю и взяла фотографию там, где указала старушка. Смахнув с нее толстый слой пыли, она вернулась на балкон и подала фотографию мадам Балац.

Та покачала головой.

— Нет. Я-то ее хорошо знаю. Вы. Вы ее внимательно посмотрите.

Что-то в ее тоне насторожило Стефани.

— Ну? — нетерпеливо спрашивала старушка. — Чего вы ждете? Смотрите же. Смотрите!

Стефани повернула фотографию к свету. Черно-белое фото, выцветшее и потрескавшееся. Большие накладные плечи на костюмах указывали на время, когда она была сделана. Слева стояла мадам Балац в возрасте примерно сорока лет. А рядом с ней — Стефани не верила своим глазам — прекрасная молодая Лили Шнайдер, выглядевшая не более чем на тридцать лет.

— Ну что? — продолжала настойчиво шипеть мадам Балац. — Вы видели ее?

— Да. Но разные люди по-разному стареют.

— Вы просто не хотите подумать, — мадам Балац сокрушенно вздохнула. — Поймите, мы с Лили родились в один год. Она — Близнецы, я — Козерог. Да, мисс Смит. — Старушка наклонилась вперед, ее глаза блестели, как животы двух огромных черных пауков. — Мы обе были в одном и том же возрасте, когда была сделана эта фотография. Нам обеим было по тридцать девять!

— Но… может быть, косметика… грим… тщательный уход за кожей… у всех же это по-разному происходит…

— Не ищите объяснений. Я лично не вижу причин. Скажите, мисс Смит, ведь я на этой фотографии выгляжу на свои тридцать девять?

— Д-да, — осторожно согласилась Стефани.

— А Лили? Сколько лет ей можно дать здесь?

— Двадцать девять… не больше тридцати.

— Правильно! — Старушка смотрела на Стефани не мигая. — Вы видите, мисс Смит, что цыганка оказалась права, не так ли? Лили удалось найти источник молодости. Как иначе можно объяснить эту фотографию? Почему в тот день до приезда гостей, приглашенных на ужин, Лили просто умоляла меня никому не рассказывать, что мы родились с нею в один год? А? Конечно, вы знаете почему. Даже если вы не хотите допустить эту мысль. Она боялась, что люди узнают о ее секрете и заставят поделиться им с ними!

Стефани смотрела на неторопливо бегущий Дунай, по которому так же неторопливо и беззвучно двигался белый экскурсионный пароходик. Она прикрыла глаза. Самая обычная сцена, но все совершенно, совершенно необычно. Именно это пыталась доказать старушка. Но должно же существовать какое-то простое, логичное объяснение этой фотографии. Да. Косметическая хирургия — хотя в те времена она была еще в зачаточном состоянии. Может быть, какие-нибудь омолаживающие инъекции, что-нибудь в этом роде. Да.

Потому что тот факт, что Лили Шнайдер еще жива — может быть, хорошо сохранившаяся, но все-таки очень старая, да! старая! — легко объясним: в ее доме мог сгореть кто-то другой, а не она сама, и этот кто-то был похоронен вместо нее. Но что Лили может оставаться красивой молодой женщиной даже сегодня, в возрасте восьмидесяти трех? Нет! Источника вечной молодости не существует. Это сказка, легенда, замок на песке.

Но где-то в глубине сознания зудело другое: а что, если такой источник существует?

Выпрямившись, Стефани обратилась к мадам Балац:

— Скажите, — тихо спросила она, — встречались ли вы с Лили после той вашей поездки в Лондон?

Мадам Балац отрицательно покачала головой.

— Нет. В следующем году произошел ужасный пожар. Страшная трагедия!

— А вы уверены, что Лили погибла в том пожаре?

— Конечно, она погибла! Она была всего-навсего живое существо. А почему вы спрашиваете? — накладные ресницы быстро сомкнулись.

Стефани нахмурилась.

— Значит, вы не допускаете вероятность, пусть малую, того, что она все же жива?

— Лили? Конечно нет! Это невозможно!

— Ну, допустим, ее не было в доме во время пожара? — предположила Стефани.

— Она должна была быть в доме. Да, ее похоронили в закрытом гробу, но это не значит, что она не умерла. Ее останки были опознаны по зубам. А похороны? Ее хоронило полмира!

— Интересно… — пробормотала Стефани.

— Но что вы хотите сказать? — голос старушки дрожал. — Что Лили тогда не сгорела?

— Я не знаю, — медленно ответила Стефани. — Конечно, тогда кто-то погиб. Но коль скоро Лили боялась, что о ее секрете узнают, — если, конечно, он на самом деле существовал…

— Существовал! — настойчиво подтвердила мадам Балац. — Я видела его действие своими собственными глазами!

— Тогда она должна была понимать, что, раз она не стареет так, как ее сверстники, молва о ее вечной молодости рано или поздно разнесется по миру. Подумайте об этом. Если она действительно стремилась сохранить свою тайну, не решила ли внезапно исчезнуть, чтобы спрятаться от всего мира?

— Немедленно перестаньте! — мадам Балац почти визжала. — Вы меня пугаете! Лили мертва! Ее похоронили. Вы слышите? Похоронили…

— Но мертва ли она? — прошептала Стефани.

— Почему вы не оставите ее в покое? Ее жизнь была трагической, зачем вы будите ее тень? А теперь — пожалуйста. Вы уже достаточно долго у меня пробыли. Уходите, мисс Смит. Уходите и не возвращайтесь. Оставьте Лили в покое! Оставьте меня в покое! Уходите. Уходите!

Стефани не шевелилась.

— Но если Лили действительно умерла, — тихо спросила она, — что стало с ее тайной?

Вся вежливость внезапно слетела с мадам Балац, и вся ее ненависть к Лили прорвалась наружу.

— Эта стерва унесла ее с собой в могилу! — выплюнула она, брызгая слюной. — Что же еще могло стать с этой тайной!

Стефани, не ожидавшая Такой ярости от мадам, отпрянула.

— А… вы уверены? — спросила она после паузы.

— Конечно, я уверена! — глаза-пауки сузились. — Боже, как я ее умоляла поделиться со мной этой тайной — во имя старой дружбы ли, за деньги ли — я готова была предложить ей все, что бы она ни попросила. Все! А она? Нет-нет! Она отказалась! Отказалась! Она хотела быть единственной хранительницей тайны, эта старая нацистская шлюха! Взгляните на меня! Кто я? Развалина! Реликт!

Всхлипывая, мадам сорвала со своих рук красные перчатки и бросила их в сторону. Слезы струились по ее щекам. Она отстегнула резинку и сняла парик. Кожа на лице и шее обвисла безобразными складками. На голове было лишь несколько жидких прядок старческих ломких волос.

Она подняла свои морщинистые руки.

— Взгляните на меня! — простонала она. — Смотрите! Смотрите! Я ужасна! Стара! На пороге смерти! И только подумать: ведь я могла бы быть всегда молодой! Если бы Лили поделилась со мной своей тайной, какая жизнь простиралась бы сейчас передо мной!

Стефани завороженно смотрела на старуху. Это внезапное перевоплощение было страшно — но одновременно и чем-то притягивало. Весь ее шик, агрессивный, показной лоск исчезли: теперь перед ней сидела самая обычная старуха со смешными и неуместными, густо намазанными, как у клоуна, ресницами.

До мадам Балац наконец дошло, что Стефани во все глаза смотрела на нее. Она подняла голову, напрягла тело: гадюка перед броском.

— Вон! — завизжала она резко и пронзительно. Аиду как ветром сдуло у нее с колен. Обе кошки влетели в комнату, пытаясь найти там убежище от внезапной ярости хозяйки.

Стефани поднялась. Она хотела было что-то сказать, но передумала. И, резко повернувшись на каблуках, быстро вошла в комнату. Она собиралась поставить фотографию на рояль, но вместо этого проворно сунула ее себе в сумку. «Я вовсе ее не краду, — подумала про себя Стефани. — Я беру ее на врет. Кто знает? Она может мне пригодиться». Стефани оглянулась.

Оставшись одна на балконе, мадам Балац снова запела «Соловья». Только теперь в ее голосе не было веселых трелей и свободных взлетов. Теперь в нем были щемящая печаль и тоскливая скорбь. Руки женщины были сложены на коленях, и она слегка раскачивалась из стороны в сторону, в такт мелодии.

Это была просто очень-очень старая женщина. Даже голос ее казался теперь слабым. Древним, дребезжащим, надломленным.

Прежде чем окончательно удалиться, Стефани еще раз обернулась. Чтобы посмотреть на тихо умирающего соловья…

Мадам ничего не знала, это было ясно.

«Одного вычеркиваем из списка», — подумала Стефани.

 

7 Зальцбург, Австрия — Будапешт, Венгрия

Когда Холли Фишер прибыла в аэропорт Зальцбурга, ее уже поджидала присланная отелем машина, синий «мерседес». За рулем сидел молодой человек со светлыми волосами. Он положил ее вещи в багажник, и они отправились.

По дороге Рольф — так звали шофера — объяснил, почему он не сможет подвезти ее прямо ко входу отеля.

— «Голднер Херш» расположен в старой части города, — говорил он голосом Арнольда Шварценеггера. — В пешеходной зоне. Движение транспортных средств там строго запрещено. Нам придется поставить машину в гараж и идти пешком.

— Отлично, — ответила Холли Фишер. Сквозь тонированные окна машины она любовалась пурпурными горами, видами города, расположенного у подножия холма, на вершине которого находилась древняя крепость, рекой Зальц с перекинутыми через нее мостами, соборами и шпилями церквей в стиле барокко. Зальцбург. Город, где родился Моцарт. Город, где возвышается известный всему миру Глокеншпиль. Город, где проводится еще более известный музыкальный фестиваль.

Светлые волосы Холли Фишер были стянуты в тугой узел. На ней было жаккардовое платье цвета ржавчины и шляпка в тон ему — все от Кристиана Лакруа, на ногах — красно-ржавые туфли от Феррагамо на скошенных каблуках. Разглядывая ее в зеркальце, Рольф прикинул, что на ней было надето тысяч двенадцать долларов; сумка «вуиттон» и три чемодана той же фирмы тянули тысячи на четыре, а уж сколько драгоценностей и шмотья было в чемоданах — трудно даже представить.

Припарковав машину в гараже, он вытащил из багажника чемоданы и двинулся к отелю.

«Голднер Херш» существует не меньше восьмисот лет. Он расположен в идеальном месте. По одну сторону от него идет Гетрайдегассе — улица, где родился Моцарт, ныне — пешеходная зона с причудливо расположенными домиками, в которых разместились дорогие бутики, о чем свидетельствовали многочисленные составленные из золоченых полированных букв вывески над входами. По другую его сторону — тот самый «Фестиваль-холл», в котором проводится знаменитый Зальцбургский фестиваль.

— Если во время вашего пребывания здесь вам понадобится машина с водителем, я в вашем распоряжении, — сказал шофер, передав багаж носильщику отеля. — Просто спросите Рольфа. — Стрельнув глазами по сторонам, он понизил голос: — А если… э… вообще если вам что-нибудь… э… понадобится… — Он так и не договорил фразу.

— Спасибо, буду иметь в виду, — бросила Холли, холодно улыбнувшись.

Когда Холли вошла в отель, ей показалось, что она приехала сюда не на «мерседесе», а на машине времени. Или очутилась в декорациях для моцартовской оперы. Служащие отеля тоже были одеты в костюмы той давней эпохи. Впрочем, общая атмосфера была очень милой, не ощущалось ни приторности, ни провинциальности.

Служащий за стойкой, едва взглянув на нее, подался вперед — воплощенная услужливость. Через несколько минут Стефани уже была в своих апартаментах.

Сбросив шляпку и туфли, распаковав чемоданы, она позвонила по телефону. После этого она набрала номер дежурного.

— Это мисс Фишер. Мой номер…

— Да, фрейлейн, — ответил голос портье, — надеюсь, все в порядке?

— Да-да, — уверила его Стефани. — Не могли бы вы мне помочь? Завтра мне понадобится машина с водителем. Я поеду в Сант-Вольфганг. — И добавила: — Мне нужно повидаться с господином Детлефом фон Олендорфом.

После паузы, вызванной, видимо, благоговейным трепетом, голос забулькал:

— Конечно, фрейлейн! Дело нашей чести помочь всем, кто собирается посетить нашего дорогого маэстро!

— У вас есть великолепный водитель, который встречал меня в аэропорту сегодня. По-моему, его зовут Рольф.

— Да, Рольф. Вы хотите, чтобы прислали его?

— Э… нет, — помедлив, ответила Стефани.

— Вам что-то не понравилось?

— Нет, наоборот. Он очень мне понравился. Просто… просто я приехала ненадолго, и мне бы хотелось познакомиться с разными людьми.

— Очень мудро. Я понимаю, фрейлейн. Когда вам понадобится машина?

— Извините, сэр, — ответил помощник управляющего в будапештском отеле «Геллерт». — Наши правила запрещают давать ту информацию, о которой вы просите. Наши гости настаивают на строгой конфиденциальности.

— Но у меня особые обстоятельства! — настаивал новый приезжий.

— Мне очень жаль. Но я не могу делать никаких исключений. — Помощник опять уткнулся в свои бумаги.

— В таком случае, — настаивал молодой человек, — мне бы хотелось поговорить с управляющим.

Эти слова были сказаны тихим, спокойным тоном, но в них сквозила явная угроза.

Помощник вздохнул и захлопнул регистрационную книгу.

— Ну, если вы так хотите, — с этими словами он пожал плечами и удалился.

Человек ожидал у стойки. Только подрагивание век выдавало его нетерпение. Через несколько минут появился помощник в сопровождении человека постарше, венгра средних лет, уже начинающего лысеть, полного чувства собственной важности.

— Я управляющий директор, — представился он почтительно, но отнюдь не подобострастно. — Чем могу быть полезным?

— Я должен был встретиться здесь со своей знакомой, но мне сказали, что она уже выехала.

— Угу. А как зовут вашу знакомую?

— Мисс Смит. Аманда Смит.

— Очаровательная леди.

— Значит, вы помните ее?

— Такие красивые и приятные постояльцы всегда запоминаются, — важно ответил директор. — Мы почли бы за честь иметь ее в списке постоянных гостей.

— Отлично. Тогда, может быть, вы сможете мне помочь?

Директор осторожно рассматривал посетителя.

— Это, сэр, — сказал он наконец уклончиво, — будет зависеть от… э… того, какого рода помощь вам требуется.

— Мне бы хотелось знать, куда направилась мисс Смит после того, как она выехала из отеля. Видите ли, мы договорились, что она будет ждать меня здесь. Она наверняка оставила мне записку или письмо.

— К сожалению, она ничего не оставляла. Может, она забыла?

— В таком случае я просто должен разыскать ее.

Директор вздохнул.

— К сожалению, правила отеля не позволяют нам разглашать информацию такого рода.

— Но послушайте, это очень важно. Мне просто необходимо разыскать ее.

— Насколько я понимаю, это вопрос жизни и смерти? — чуть улыбнувшись, спросил директор.

— Да, именно так. Ее отец очень болен, а я не хочу сообщать ей об этом ни по телефону, ни телеграммой. Улыбка исчезла с лица директора. Он втянул щеки.

— Понятно. В таком случае, сэр, мне кажется, я могу сделать исключение. Но я не уверен, окажется ли полезным то, что я смогу вам сообщить.

— Я буду благодарен за любые сведения.

— Очень хорошо. Она сказала, что выезжает из отеля и будет жить в Будапеште у кого-то из своих друзей.

— У друзей? Здесь? Она так сказала? У кого именно?

Директор отрицательно покачал лысеющей головой.

— К сожалению нет, сэр. Но она попросила нас заказать билет на самолет для еще какой-то своей подруги.

— Да? — произнес посетитель, подумав про себя: «Похоже, у Аманды Смит бесчисленное количество друзей». — Вы случайно не помните имя этой подруги? Может быть, я у нее смогу узнать…

— По-моему, мисс Холли Фишер.

— Холли… Холли… А, ну конечно, Холли. Это ее школьная подруга. А куда же мисс… Холли собиралась лететь?

— В Зальцбург, сэр, надеюсь, эта информация хоть немного поможет вам?

— Несомненно. Я не могу выразить, как я вам благодарен.

Через два с половиной часа он уже был на борту самолета, направлявшегося в Вену, где собирался пересесть на рейс до Зальцбурга.

Неудивительно, что у него было необычайно хорошее настроение. «А почему бы и нет? — спрашивал он себя. — Несмотря на все усилия, она оставляет за собой такой хвост, что даже слепой смог бы его разглядеть».

А именно так он и хотел следить за ней. Легко и просто…

 

8 АвстрияЗальцбург — Сант-Вольфганг, Зальцкаммергут

Зазвонившие одновременно телефон и маленький дорожный будильник вырвали ее из сна. Утихомирив будильник, она нащупала телефонную трубку.

— Алло?

— Послушай, детка, — в трубке был голос Сэмми Кафки, — это единственное, что я могу сделать, чтобы успевать следить за твоими перемещениями.

— Дядя Сэмми! Ты знаешь, который час?

— Девять часов по среднеевропейскому времени, три утра по восточному. — Сэмми хихикнул. — Петушок пропел давно, фрейлейн Фишер!

— Ну как можно чувствовать себя бодро в такую рань? — простонала Стефани.

— Если хочешь, я перезвоню позже. Тебе, наверное, надо заказать завтрак?

— Нет-нет, — вздохнула Стефани. — Фрейлейн уже проснулась. — Она отбросила подушку и села в постели.

— Ну, расскажи, детка, как там дела, на Восточном фронте?

Стефани поведала ему о визите к мадам Балац, о кошках и о странном разговоре на балконе с видом на Дунай.

— Ты можешь в это поверить?

— Гм… Ну, в общем, да.

— Но вот в чем вся штука, дядя Сэмми. Предположим, что Лили Шнайдер действительно жива. Тогда, если верить мадам Балац, нам, возможно, — я подчеркиваю, возможно, — надо искать вовсе не старушку.

— Не понял, повтори-ка еще раз.

— По словам этой свихнувшейся леди, Лили обнаружила источник молодости еще в середине сороковых.

Трубка молчала.

— Кроме того, — продолжала Стефани, — Балац страстно ненавидит Лили за то, что та не поделилась с ней секретом вечной молодости. — Помолчав, Стефани тихо добавила: — Ты знаешь, она почти убедила меня, что этот секрет существует.

— Выжди немного, пусть у тебя в голове все встанет на свои места, — посоветовал Сэмми. — И не отвергай никаких предположений.

— Именно это я и пытаюсь делать.

— Кстати, ты ведь знаешь, что я никогда не дочитываю газеты до конца и, когда наконец добираюсь до них, мне приходится читать новости прошлой недели — или даже позапрошлой.

— Д-да? — насторожилась Стефани.

— Помнишь, ты мне рассказывала о звонке некой Винетт Джонс?

— И что?

— Если это та самая Винетт Джонс, то она умерла в тот самый вечер, когда звонила тебе.

— Что? — Стефани вскочила. — Что случилось?

— Смерть наступила в результате передозировки наркотиков.

— Боже. Мне она показалась абсолютно нормальной.

— Я говорю тебе, так напечатано в газете. Я позвонил в полицию, и они сказали то же самое.

Стефани почувствовала, как по спине поползли мурашки страха. Голос ее задрожал.

— Дядя Сэмми! Как ты думаешь, может быть, кто-то уколол ее? Специально! Чтобы убить!

Сэмми не отвечал.

— Я помню… пока я ждала… она — она кричала! А потом, еще до того как повесили трубку, клянусь, ее взял кто-то другой! Дыхание… это было не ее дыхание!

Сэмми вздохнул.

— Кто знает, детка, кто знает? Одно могу сказать: будь осторожна. Предельно осторожна!

— Ты знаешь, дядя Сэмми, Винетт сказала, что познакомилась с дедушкой в вашингтонском отделении ПД — «Поможем детям». Знаешь эту организацию? Она еще занимается подыскиванием приемных детей?

— Да, и что?

— Ну, она мне тогда сказала, что, по словам деда, его привело туда расследование, а ее — розыски дочки. А в дедушкиной рукописи нет никакого упоминания о ПД, и в записях его тоже ничего об этом не говорится. Поверь мне, я бы обратила на это внимание, если бы что-то было. Но если расследование и привело его туда, то в рукописи об этом ничего нет.

— Возможно, — предположил Сэмми, — этот его визит не был связан с биографией Шнайдер.

— Скорее всего связан. Ты знаешь, какой он был дотошный. — Стефани помолчала. — Мисс Джонс упомянула какого-то человека, сотрудника нью-йоркского отделения ПД. Как же его имя? Похоже на название той новой оперы.

— Клингхоффер?

— Да, Кляйнфелдер. Ты не мог бы ему позвонить и узнать, что ему известно о Винетт?

— С удовольствием, детка. Твой Шерлок Холмс займется этим прямо сейчас, — пообещал Сэмми.

— Ладно. Мне пора вставать и начинать шевелиться. На двенадцать назначена моя встреча с музыкальным фюрером третьего рейха.

Трехэтажный коттедж с островерхой крышей расположился на вершине холма, возвышаясь над живописным поселком Сант-Вольфганг. По соседству, у подножия холма, плескалось Вольфгангское море — так называли здесь это глубокое альпийское озеро. Казалось, место для коттеджа намеренно выбирали так, чтобы он парил над местностью, недосягаемый для простых смертных.

На подъездной дороге стояли четыре машины — два темно-синих «мерседеса», черный «БМВ» и белый «опель»-фургон.

Увидев дом вблизи, Стефани сильно удивилась: он показался ей слишком скромным для человека, чьи пластинки расходились миллионными тиражами и чей доход от записей и концертов составлял от шести до семи миллионов долларов в год. Она ожидала увидеть что-то куда более величественное. Однако она должна была признать, что скромный коттедж Детлефа фон Олендорфа, с геранью на окнах, с двумя рядами деревянных балконов, был необычайно красив какой-то причудливой красотой.

— Вот это да, — говорила себе Стефани, подходя по обсаженной геранью дорожке к двери.

Стефани выглядела эффектно и броско. Она специально подобрала одежду, подобающую преуспевающей элегантно-деловой журналистке. Яркий костюм из букле с широкими лацканами, шелковая блузка. На кончике носа примостились дорогие очки-половинки. На голове она соорудила подобие баварской прически — дань местным традициям. В руках был строгий портфель из коричневой кожи, блокнот и поблескивающая золотая ручка.

Дверь открыла неулыбчивая женщина с длинным лицом и жестким, немигающим взглядом голубых глаз. Светлые пряди завитых волос, тщательно уложенные вокруг головы, напоминали сосиски или — того хуже — откормленных змей. Из бородавки на выдававшемся вперед подбородке торчал длинный волос.

Вздыбленная красным корсажем грудь возвышалась двумя внушительными холмами.

Она не просто смотрела, она в упор рассматривала Стефани, и та, не смущаясь, ответила ей тем же.

— Меня зовут Холли Фишер, — представилась по-английски Стефани. — У меня назначено интервью с господином Олендорфом.

— А, фрейлейн Фишер. Мы разговаривали с вами по телефону. Меня зовут фрау Людвига, — сказала женщина по-английски — довольно бегло, хотя и с сильным акцентом. Улыбка была хмурой и нерасполагающей. Она открыла дверь шире и пригласила Стефани в дом.

— Пожалуйста, проходите. Маэстро ждет вас. Фрау Людвига быстро провела Стефани через холл, отделанный сосновыми панелями, и остановилась перед застекленной дверью. Взявшись за дверную ручку, она обернулась к Стефани.

— Напоминаю вам, что маэстро — очень занятой человек. Он может уделить вам полчаса, не больше.

Фрау Людвига открыла дверь, и они вышли на огромную, выложенную камнем террасу. У Стефани захватило дух от потрясающего вида — внизу лежала маленькая деревня и сапфирно синело озеро в окружении уходящих в небо гор, поросших соснами. На террасе под желтыми зонтиками были расставлены белые столы и стулья.

— Вот маэстро, — сказала фрау Людвига, хотя в этом указании не было никакой нужды.

На всех фотографиях фон Олендорф неизменно выглядел худым, высоким, поджарым, с высокими скулами и светлыми волосами. Все фотографии неизменно передавали властный дух, исходивший от него. В жизни он оказался значительно ниже ростом, чем казался на фотографиях, — всего пять футов восемь дюймов. В нем присутствовало нечто, делающее его моложе, — он вовсе не выглядел на свои восемьдесят три года. Его лицо было по-прежнему красиво, осанка прямая, как у юноши, и весь он был окутан особой аурой, которую создают только богатство и власть.

— А! — воскликнул он, делая шаг навстречу Стефани. — Вы, должно быть, фрейлейн Фишер! — Он взял руку Стефани и галантно поднес ее к губам. При этом его глаза смотрели на нее откровенно оценивающе.

— Спасибо, что вы нашли время встретиться со мной, маэстро, — пробормотала Стефани.

— Ну что вы, для меня это удовольствие. Не каждый день встречаешь таких красивых женщин!

Попытка флирта была абсолютно откровенной. Он все еще продолжал держать ее руку в своей, и Стефани чувствовала, как мысленно он беззастенчиво ее раздевает. После неловкого замешательства она, кашлянув, сделала шаг назад.

— Пожалуйста. — Он выпустил ее руку. — Давайте сядем.

Взяв Стефани под локоть, он подвел ее к ближайшему столику с той знаменитой элегантностью, с которой он управлял самыми известными оркестрами мира. Стефани опустилась на любезно подвинутый стул. Маэстро сел напротив.

Она слишком поздно осознала, что ее провели. Он усадил ее так, что солнце било прямо в глаза. Ей уже не удастся следить за его реакцией, уловить тончайшие оттенки выражения на его лице. Еще раз ей пришлось напомнить себе: будь бдительна!

— Позвольте предложить вам кофе? — спросил маэстро.

— Да, спасибо. — Стефани отчаянно пыталась не щуриться.

Он обернулся к фрау Людвиге.

— Два кофе, фрау Людвига.

— Да, маэстро, сейчас.

Фрау Людвига тотчас же направилась в дом. Детлеф фон Олендорф медленно положил ногу на ногу.

— Итак, фрейлейн? — произнес он тихо.

Кофе, приготовленный из свежесмолотых зерен, был крепким и ароматным. Стефани отметила про себя, что это скорее кофе по-турецки, нежели по-венски. Поставив на стол тончайшую чашечку китайского фарфора, Стефани промокнула губы льняной салфеткой. Ни она, ни маэстро, который все еще допивал свой кофе, не притронулись к пирожным, которые подала фрау Людвига. Сладкоежка, впрочем, нашлась — оказавшуюся тут муху явно привлекла густая глазурь пирожных.

— Последний раз я видел Лили в сорок девятом году. — Его чашка наконец звякнула о блюдце.

— Вы точно помните?

— Разумеется. К тому времени Лили уже стала леди Хью-Коукс, и ее муж был очень влиятельным человеком. Видите ли, фрейлейн Фишер, после войны союзники некоторое время запрещали мне выступать. Именно сэр Кеннет уладил все это дело и организовал мне работу — первую после войны. Это было в сорок седьмом. — Олендорф помолчал. — Я отчетливо помню все, что связано с Лили и сэром Кеннетом. Я обязан им всем, чем обладаю сегодня. Власть. Известность. Богатство. — Он повел рукой. — Всем этим я целиком обязан им.

— Достаточно обязан, чтобы помочь Лили исчезнуть? — тихо спросила Стефани.

— Простите? Боюсь, я не совсем вас понял, фрейлейн.

— Значит, вы не верите, что она все еще жива, что ее смерть была инсценирована?

Он подался вперед.

— Что вы хотите сказать, фрейлейн?

— Я ничего не хочу сказать. Я просто спрашиваю, не встречались ли вы с Лили Шнайдер после сорок девятого года?

Олендорф сложил руки на столе. Она слышала его дыхание, которое вдруг стало частым и тяжелым.

— Не хотите ли вы сказать… нет, это невозможно. Лили умерла. Я присутствовал на ее похоронах. Что дает вам основания намекать, что она жива?

— Потому что у меня есть некоторые доказательства…

— Доказательства! — перебил Олендорф, воздев руки к небу. — Боже мой! Неужели вы не понимаете, что, будь она жива, я бы первый знал об этом? Разве вам не известно, что мы были самыми близкими друзьями? Музыка сблизила нас больше, чем любовников. — Он откинулся назад, не отводя от Стефани глаз. — Никто из нас и шагу не ступал, не получив согласия другого. И вы говорите о доказательствах?

Стефани не отвечала. Положив ручку и блокнот, она потянулась за портфелем. Взяв его на колени, она достала оттуда портативный магнитофон.

— Пожалуйста, фрейлейн, — Олендорф махнул рукой в сторону магнитофона. — Надеюсь, вам сообщили, что интервью не может быть записано на пленку.

— Конечно, маэстро, — успокоила его Стефани. — Я только хочу продемонстрировать вам свое доказательство.

— Очень хорошо, — кивнул маэстро.

Стефани вспыхнула, почувствовав его снисходительную улыбку, и резко нажала на кнопку «пуск».

Сначала была тишина, потом послышалось шипение. За ним последовали неотчетливые голоса, а затем тихие звуки фортепиано. Через шесть секунд Стефани выключила магнитофон.

— Вы узнаете пианиста, маэстро?

— Да-да, — ответил раздраженно Олендорф. — Губеров. Скорее всего, он: это его манера. Знающий человек сразу определит, что у него ограниченная подвижность пальцев, вызванная артритом.

— Браво, маэстро! — прошептала Стефани.

— Фрейлейн, для чего все это?

— Через минуту вы поймете, обещаю.

Снова раздались звуки фортепиано. И внезапно звенящий хрусталем голос, чистый, как только что выпавший снег, запел:

Was ist Silvia, saget an, Dass sie die weite Flur preist?

— Лили? — хрипло прошептал Олендорф. — Не может быть.

Стефани не отрывала от него глаз. Он сидел совершенно неподвижно. Она видела, как краска уходит с его лица, она почти ощущала пронзившую его физическую боль. Но она никак не ожидала того, что случилось потом.

Внезапно его рука вылетела вперед. Магнитофон, сбитый ударом его кулака, полетел на пол. Она попыталась поймать его, но не успела. Магнитофон упал на каменный пол, однако продолжал свое:

— Dass ihr alles Untertan. Ist sie schön und gut dazu? Reiz labt wie milde Kindheit… [6]

Олендорф вскочил так резко, что его стул, отлетев, опрокинулся.

— Остановите! — прошептал он. — Боже мой! Остановите, перестаньте, прекратите. — Он зажал ладонями уши.

Стефани не сводила с него пристального взгляда.

— Это она? Это Лили?

— Остановите эту чертову машину! — закричал Олендорф.

Стефани откинулась на спинку стула. Теперь, когда он передвинулся со своего места, ей хорошо было видно его лицо — искаженное, вновь красное от ярости, оно было страшным.

— Вы сумасшедшая! — закричал он и яростно пнул магнитофон. «Сони» отлетел в сторону, как футбольный мяч, но по-прежнему не замолкал, словно дразня маэстро.

— Она мертва! — Жилы выступили на его шее. — Зачем вы притащили сюда эту фальшивку? Отвечайте! Разве я недостаточно настрадался? Зачем вы будите мертвых? Это часть…

Внезапно из его горла вылетел сдавленный крик. Как марионетка с отпущенными вдруг нитями, он сделал неуверенный шаг назад, потом еще, и еще. Бледные аристократические руки потянулись к горлу, пытаясь ослабить воротник, плотно стянутый на шее.

— Маэстро! — Стефани вскочила.

А из магнитофона неслись сладкие, дразняще-прекрасные звуки, безразличные к тому, что происходило на террасе.

Фон Олендорф пошатнулся, и Стефани едва успела подхватить его. Она опустила маэстро на прохладный каменный пол. Его лицо было сведено судорогой.

Боже! Он умирает!

— Фрау Людвига! — закричала Стефани. Затем, наклонившись к маэстро, стала приговаривать: — Все нормально, с вами будет все в порядке. — Она расстегнула воротник рубашки. — Ну вот, так лучше, правда?

Щелкнула дверь, послышался быстрый стук каблуков.

— Маэстро! — закричала фрау Людвига. — Боже мой! Она опустилась на колени возле лежащего хозяина.

— Не иначе, это его грудная жаба опять дала себя знать. Лекарство! Быстро! Оно в одном из его карманов!

Обследовав пиджак, Стефани наконец обнаружила во внутреннем нагрудном кармане колбочку с нитроглицерином.

— Это?

Выхватив колбочку, фрау Людвига достала маленькую таблетку и положила Олендорфу под язык.

— Все хорошо, маэстро, — приговаривала она, баюкая его голову в руках, как маленького ребенка, которого надо успокоить.

«Боже, он может умереть! — думала Стефани. — Я никогда себе этого не прощу!»

— Смотрите, ему уже лучше. — Фрау Людвига с облегчением вздохнула и быстро перекрестилась. — Слава Богу!

Затем, загородив лицо маэстро рукой, она снова обратилась к Стефани:

— Что могло его так расстроить? О чем вы говорили?

Стефани почувствовала, как ее лицо вспыхнуло.

— Я… мы… мы просто говорили…

— У него слабое сердце.

— Я… я не знала.

— Вы не знали? — Теперь, когда маэстро стало лучше, волнение фрау Людвиги перешло в ярость. — Вы его чуть не убили! — прошипела она сквозь зубы.

— Мы… Мы просто говорили о прошлом, — оправдывалась Стефани. — А потом я включила запись…

Но фрау Людвига уже вынесла приговор.

— От вас хорошего не жди! — торжественно объявила она. — Я это сразу поняла, как только вас увидела. — Лицо фрау стало малиновым. — Ну что ж, вы свое дело сделали, теперь можете идти. Оставьте бедного маэстро в покое!

Стефани понимала, что с этой фурией спорить бесполезно. Она смотрела, как та нежно положила голову Олендорфа к себе на колени.

— Чего вы ждете? — Фрау Людвига была настроена решительно. — Уходите же!

Стефани поднялась с колен.

— Что бы вы ни говорили, — произнесла она с достоинством, — я вовсе не собиралась делать ничего плохого.

— Да ну? И при этом чуть не доконали его!

Сказав это, фрау Людвига забыла о существовании Стефани и вся переключилась на маэстро, пользуясь возможностью проявить всю силу своей невостребованной любви.

— Все хорошо, все будет хорошо, — приговаривала она тихонько, как над колыбелью ребенка. — Все хорошо. Она уже уходит.

Стефани, взяв портфель и блокнот, подошла к все еще шипевшему магнитофону, нажала кнопку «стоп», вытащила кассету и перед тем, как уйти, обернулась, чтобы последний раз взглянуть на маэстро. Он и фрау Людвига были в тех же позах, воплощая собой страдание и любовь.

«Вычеркиваем из списка второго», — подумала она.

 

9 Зальцбург, Австрия

Ей принесли кофейник, два рогалика, масло, джем и самое главное — свежий номер «Интернэшнл геральд трибюн». Стефани раздвинула шторы. Бледное утреннее солнце разогнало остатки все еще царившего в комнате ночного сумрака.

Прихлебывая горячий кофе, она пыталась сосредоточиться на чтении новостей.

Однако сконцентрироваться не удавалось. Стефани задумчиво хмурилась, глядя в пространство. Ей не давал покоя вчерашний телефонный разговор с Сэмми.

Логики не было. Сэмми сказал, что Винетт умерла от передозировки наркотиков. «Но женщина, говорившая со мной по телефону, совершенно не производила впечатление накачанной наркотиками», — думала Стефани.

Стефани нетерпеливо вскочила и начала вышагивать по комнате. Вытянув перед собой руки, она стала играть в старую детскую игру: «Сорока-воровка, кашку варила, деток кормила…»

Деток!

Стефани хлопнула в ладоши.

Ну конечно! Дети!

Но только не просто дети.

Пропавшие дети!

Она еще быстрее зашагала по комнате. Мысли кружились, словно в шаманском танце.

Винетт Джонс разыскивала своего ребенка — ребенка, «утерянного» вашингтонским отделением ПД.

Стефани чувствовала, как прыгало сердце, как яростно бился пульс. Теперь она уже металась по комнате, как тигрица в клетке.

Винетт Джонс разыскивала своего ребенка.

Винетт Джонс убили. Ее не просто убили. Ее заставили замолчать!

— Боже мой! — воскликнула Стефани, внезапно резко остановившись.

Но почему надо было заставить Винетт Джонс замолчать? Из-за пропавшего ребенка?

Стефани снова зашагала по комнате. Журналистское чутье говорило ей, что она не ошибается и смерть Винетт как-то связана с ПД.

Но нужны были доказательства. Да, это будет труднее. Не говоря уж о еще двух задачках, которые ей предстояло разрешить.

Во-первых, что привело в ПД ее деда?

Этот вопрос неотступно мучил после разговора с Винетт, и ей до сих пор так и не удалось найти мало-мальски приемлемого объяснения. В записках деда ПД не упоминалась. Уж не потому ли, что его привела туда абсолютно новая информация, полученная в последние дни, и он просто не успел ничего записать?

Может быть, и его убили, как Винетт Джонс, чтобы заставить замолчать? Чтобы он не предал гласности… что? Что Лили Шнайдер жива? Или что-то связанное с ПД?

И здесь возникал второй вопрос, на который она не находила ответа. Какая существует связь между Лили Шнайдер и ПД?

А такая связь должна быть. Стефани прекрасно знала привычки своего деда; он всегда занимался только одной темой, с настойчивостью ищейки выискивая все к ней относящееся.

Но какая связь между этой оперной дивой и некоммерческим агентством ПД?

При звуке телефонного звонка Стефани вздрогнула.

— Ну как поживает моя детка? — спросил Сэмми.

— Честно говоря, уже давно проснулась. Взяв телефон, она уселась в кресло поудобнее.

— Кстати, в настоящий момент я кое о чем размышляю.

— Винетт Джонс?

— Да. Почему-то я не верю в «передозировку наркотиков».

— Я тоже не верю, детка.

— Так что, по-моему, ее убили… или заставили замолчать, называй как хочешь, — потому что она поднимала слишком много шума по поводу своего пропавшего ребенка.

— Возможно, — осторожно ответил Сэмми. Стефани взяла телефон и переместилась к окну.

Вдалеке, за оранжевыми крышами, сияли на солнце церковные купола, освещая отраженным светом стены окружающих домов. На маленькой улице внизу туристы, вооруженные фотоаппаратами и видеокамерами, уже приступили к своим обычным занятиям.

— И если хочешь знать мое мнение, — продолжала Стефани, — в случае с Винетт наркотики значительно лучше убивают, чем пули. Не просто убить, а еще и так запутать полицию, чтобы никому в голову не пришло разыскивать убийцу. — Стефани помолчала. — Ну, что скажешь?

Сэмми тоже помолчал и ответил:

— Мне очень неприятно это говорить, детка, но, по-моему, в твоих рассуждениях есть доля истины.

— Да, — вздохнула Стефани. — Но беда в том, что, как я ни стараюсь, я не могу найти связи между Лили Шнайдер, дедушкой, ПД, Винетт и ее пропавшим ребенком. Но она должна быть, эта связь! Должна! — Стефани понизила голос: — Я думаю, дядя Сэмми…

— Да, дорогая?

Высоко поднявшееся солнце било ей прямо в глаза, и Стефани вернулась в кресло.

— Было бы неплохо, если бы ты поговорил с этим мистером Кляйнфелдером. Помнишь, Винетт Джонс о нем упоминала.

— Ты совсем плохо обо мне думаешь, детка.

— Ты хочешь сказать, что уже встречался с ним?

— Нет, не встречался. Я звонил ему вчера в офис. Мне сказали, что его нет и они не думают, что в ближайшее время он появится.

— Нет! — Стефани глубоко вздохнула. — Боже, нет! Дядя Сэмми, он…

— Нет, детка, — успокоил ее Сэмми. — Он не умер. Но он в критическом состоянии. В больнице Святого Луки.

Стефани почувствовала облегчение.

— Значит, он поправится?

— Врач сказал, что об этом пока слишком рано говорить.

— Что случилось?

— Бедняга без сознания, и вполне возможно, что никогда в него не придет. Он стал жертвой странного дорожно-транспортного происшествия.

Стефани почувствовала себя так, как будто получила удар под дых.

— О, черт! — Помолчав, добавила устало: — Ты мог бы мне прямо сказать.

— Тебе это не понравится, — предупредил Сэмми.

— Говори.

— Ладно, — ответил Сэмми, набирая побольше воздуху, — но это не очень приятное известие. По словам полиции, это произошло на перекрестке Риверсайд-драйв и Западной Восемьдесят первой улицы. Мистер Кляйнфелдер, пересекая улицу на зеленый свет, дошел до середины пути. Все свидетели указывают на то, что водитель не случайно наехал на него, а специально нажал на газ. Кляйнфелдер, заметив фургон, успел поднять руку, чтобы прикрыть голову. Конечно, это было бесполезно. Его отбросило футов на двадцать. Фургон завернул за угол и скрылся из виду.

— Водителя нашли? — спросила Стефани, зная, впрочем, ответ наперед.

— Нет. Хотя фургон обнаружили сразу. Он был оставлен через два квартала, прямо под знаком «Стоянка запрещена». Фургон числился в розыске как угнанный. Если хочешь знать мое мнение, все было выполнено в высшей степени профессионально.

Стефани чувствовала физическую боль. Еще одна жертва. Еще одного заставили замолчать. И опять нити тянутся к ПД: там работал Кляйнфелдер. Но что такое мог он раскопать, чтобы понадобилось его убрать?

— Насколько я понимаю, — с горечью сказала она Сэмми, — пока Кляйнфелдер не выйдет из комы, мы ничего не узнаем.

Сэмми вздохнул, как бы с неохотой соглашаясь.

— Боюсь, что так, дорогая. — И добавил после паузы: — Да, вот еще кое-что, пока не забыл. Я видел в газете — не помню в какой — сообщение. Яхта де Вейги. По-моему, «Хризалида»? На которой якобы была сделана та пиратская запись.

— И что яхта?

— Она прибыла в Марбеллу с самим де Вейгой и его женой на борту. Сегодня-завтра к ним присоединится их сын, Эдуардо.

— Гм… Интересно, трудно ли расколоть эту компанию?

— Детка, даже не думай!

— Дядя Сэмми, ты ведь меня знаешь! Конечно, буду пытаться!

 

10 Рим, Италия — Зальцбург, Австрия — Милан, Италия

Едва самолет подтянулся к месту стоянки в аэропорту Рима, Стефани нетерпеливо вскочила со своего кресла в первом ряду. Быстро проскользнув мимо кабинки стюардессы, она торопливо пошла по рукаву перехода, на ходу расстегивая сумку. Дойдя до стойки паспортного контроля, она положила на нее паспорт на имя Холли Фишер.

Взяв паспорт; человек за стойкой хмуро сравнивал бесстрастную фотографию на паспорте с яркой красавицей, застывшей перед ним. Продолжая хмуриться, он перелистал чистые страницы. Затем, положив раскрытый паспорт на стойку, разрешил Стефани пройти.

Сопровождаемая носильщиком, она стала разыскивать камеру хранения багажа. Найдя ее, она сунула носильщику положенную мзду и опустила монетки в щель автомата. Затем заложила чемоданы в камеру, заперла дверцу и опустила ключи в карман.

Теперь у нее оставалась самая легкая, хотя и самая громоздкая из трех сумок. Стефани с помощью указателей добралась до женского туалета, по дороге останавливаясь перед экранами, на которых высвечивалась информация о вылетах. Ближайший самолет в Милан должен был вылететь меньше чем через час. Если она поторопится и ей повезет с билетом, она как раз успеет.

Ускоряя шаги, она добралась до цели и заперлась в кабинке. Кабинка оставалась занятой двадцать минут. Если бы кому-нибудь пришло в голову следить за ней, этот человек решил бы, что Стефани просто растворилась в воздухе. Потому как Стефани Мерлин, вошедшая в кабину, была ошеломительно красивой голубоглазой блондинкой, с ярким макияжем. Из кабинки вышла всего лишь деловая женщина привлекательной внешности, с рыжими вьющимися волосами и зелеными глазами — цветные контактные линзы и парик сделали свое дело. На ней был минимум косметики, и вся она, собранная, спешащая, была сама деловитость.

На ней были круглые очки в тонкой золоченой оправе и строгий серый шелковый костюм. Звали женщину Вирджиния Уэссон.

Забрав чемоданы из камеры хранения, она энергично прошла к ближайшей кассе, купила билет, сдала в багаж свои чемоданы и поспешила к выходу на посадку.

Через пятнадцать минут аэробус А-320 оторвался от взлетной полосы и резко взмыл вверх, унося Вирджинию-Стефани на север, в Милан, где она должна была встретиться с ничего об этой встрече не подозревавшим пианистом Борисом Губеровым.

Его звали Манфред Лебл. Это был величавый, полный чувства собственного достоинства человек. Выдвинув перед собой ухоженные руки, он с сожалением покачивал головой, глядя на человека, стоявшего перед ним.

— Это очень необычная просьба, сэр. Пожалуйста, поймите нас, — говорил он. — Конфиденциальность — это основное в нашей работе. Этого ожидают от нас — фактически, требуют — наши клиенты. Как управляющий директор «Голднер Херш», я обязан соблюдать в точности традиции нашего отеля.

Человек с черным портфелем молчал.

— Конечно, если бы фрейлейн Фишер сообщила нам, что мы можем давать информацию о ее поездках… — Херр Лебл беспомощно развел руками и вздохнул. — К сожалению, она этого не сделала. Из этого я заключаю, что она хотела бы, чтобы ее маршрут оставался в тайне. Несмотря на мое величайшее желание помочь вам, я не могу нарушить наши правила. — После паузы он спросил: — Вы упомянули, что вы адвокат фрейлейн Фишер?

— Нет, — слегка улыбнувшись, ответил молодой человек. — Я один из помощников ее адвоката. — Он поправил галстук и смущенно потупился. — Я даже не знаю, что мне делать. — Он поднял глаза на Лебла. — Как я уже сказал, я должен подписать некоторые бумаги у мисс Фишер. Последний срок — полночь завтрашнего дня. Если подписи не будет… — молодой человек понизил голос. — Я не должен вам об этом рассказывать, господин…

— Лебл.

— …господин Лебл. Если эти бумаги не будут подписаны вовремя, буду виноват я, а мисс Фишер может потерять миллионы. Миллионы! — повторил он с несчастным видом.

Господин Лебл задумался.

— Гм… Ну что ж, мы здравомыслящие люди. Наверное, учитывая данные чрезвычайные обстоятельства, мы сможем пойти вам навстречу.

— Я буду рад любой помощи с вашей стороны, господин Лебл. Любой. Вполне возможно, что благодаря вам я не потеряю работу, а наша самая главная клиентка не потеряет свои миллионы.

— Мы всегда стараемся быть полезными нашим клиентам! — расплылся директор. — Пожалуйста, садитесь. Посмотрю, что мы можем сделать.

С этими словами господин Лебл удалился, а человек, усевшись в кресло и положив свой портфель на колени, занялся созерцанием спокойно-оживленной суеты в фойе отеля.

Завидев возвращающегося Лебла, он вскочил и кинулся ему навстречу.

— Ну как, удалось что-нибудь узнать? — спросил он с волнением.

На это последовал спокойный ответ:

— Только то, что фрейлейн Фишер собиралась сегодня утром лететь в Рим. Портье заказывал для нее билеты и такси.

— Черт! — прошептал человек. — Извините, — добавил он сразу же. — Я чувствую, меня все-таки уволят!

— Ну, может, еще не все потеряно.

— То есть?

— Я попросил телефонистку дать мне список звонков фрейлейн Фишер. Вот они.

Лебл протянул компьютерную распечатку. Две строчки — одна вверху, другая внизу — были обведены чернилами.

— Как видите, фрейлейн Фишер звонила в Нью-Йорк. Номер, по которому она звонила, напечатан рядом с информацией о времени звонка, продолжительности разговора и стоимости. Нижняя строка — более короткий разговор. Она звонила в Милан. Номер там тоже указан.

— Я не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность. — Человек огляделся. — Вы не могли бы сказать мне, где тут у вас телефоны?

— Сюда, пожалуйста. — Господин Лебл указал на ряд телефонных будок. — Я могу быть еще чем-либо полезен?

Человек отрицательно покачал головой.

— Спасибо, нет. Я очень благодарен вам за помощь. Я знаю, что вы сделали значительно больше, чем обязывал к тому ваш долг.

Сняв трубку, человек подождал, пока господин Лебл отойдет подальше. После этого он набрал миланский номер.

— «Гранд Отель», добрый день, — профессионально-любезно отозвался женский голос.

Ага! Значит, она звонила в отель! Чтобы забронировать номер — для чего же еще?

— Соедините меня с мисс Фишер, пожалуйста.

— Одну минуту.

Придерживая трубку плечом, человек оглянулся.

— Извините, синьор, — раздался в трубке голос телефонистки, — в отделе регистрации мне сказали, что гостей под этим именем у нас нет.

Значит… значит, она опять поменяла имя! Неважно. Он знает, где она остановилась. Этого вполне достаточно.

Повесив трубку, он удовлетворенно улыбнулся.

«Гранд Отель», расположенный на виа Манзони, одной из центральных улиц Милана, весь пронизан каким-то особым очарованием. Стефани не раз бывала в Милане и выбрала этот отель прежде всего потому, что никогда в нем не останавливалась. Значит, никто из служащих не смог бы ее узнать.

Приняв душ и переодевшись — теперь на ней был просторный шелковый брючный костюм, — она решила пройтись по магазинам.

Выйдя из отеля, она перешла улицу и свернула налево, прошла мимо «Ла Скала», бесспорно, знаменитейшего оперного театра в мире, и остановилась полюбоваться кафедральным собором с ста тридцатью пятью шпилями. Возобновив свой путь, она миновала Галерею — возможно, старейший и уж наверняка красивейший торговый центр в мире — и пошла по улочкам исторической части города. Очень скоро она нашла именно то, что искала.

В магазине «Кашмирский шелк» она купила очень дорогой шелковый шарф, переливавшийся изысканными красками Византии.

В парфюмерном магазине неподалеку Стефани выбрала флакон духов с ароматом лаванды.

Вернувшись в гостиницу, она маникюрными ножницами отрезала от шарфа ярлык. Затем, брызнув на шарф духами, завернула в него фотографию, на которой были запечатлены Лили и мадам Балац, — ту самую, «взятую на время» в Будапеште.

Проделав это, она положила сверток на небольшой столик у двери и задумалась. Ну вот. Приманка готова. Поистине чудная приманка.

 

11 Милан, Италия

На следующее утро Стефани осматривала здание на противоположной стороне улицы, в которое ей предстояло войти.

Построенное почти век назад, трехэтажное, с фасадом из красного кирпича, украшено узкими двойными арочными окнами. Здание было значительно больше, чем казалось: два длинных боковых крыла ограничивали пространство внутреннего дворика.

Это был храм во славу знаменитого, любимого и самого одаренного сына Милана Джузеппе Верди.

Перед домом на островке зеленого газона стоял бронзовый памятник композитору. В прохладном сумрачном фойе отеля красовался еще один памятник ему. С многочисленных портретов на посетителей смотрел Верди, с роскошными усами и холеной бородой. Казалось, его дух обитает в этом месте.

Служащая с удивительно безобразным лицом остановила Стефани.

— Я приехала на встречу с синьором Губеровым, — сообщила ей Стефани по-английски.

Женщина кивнула.

— Пожалуйста, я провожу вас.

Она привела Стефани в помещение, которое, видимо, служило чем-то вроде приемной. Панели темного дерева, матовые стекла, стулья, обитые красной кожей, полированный паркет — да, скорее всего, здесь принимали визитеров.

— Присядьте, пожалуйста, — сказала женщина. — Я сообщу доктору Фелтринелли о том, что вы желаете нанести визит маэстро. Доктор Фелтринелли, — добавила она, понизив голос, — это наш многоуважаемый директор!

Стефани вежливо улыбнулась.

— Спасибо.

Женщина вышла, оставив дверь полуотворенной. Стефани положила свою сумку на один из стульев, сама уселась на другой и стала ждать.

Через некоторое время в комнату вошел небольшого роста седоволосый мужчина. Солнечный свет играл бликами на его очках в металлической оправе, расположившихся на выдающемся носу. На нем был прекрасно сшитый двубортный костюм и желтый шелковый галстук. Из нагрудного кармана выглядывал желтый платочек.

— Вы, должно быть, та самая англичанка, которая приехала повидаться с синьором Губеровым? — обратился он к Стефани.

Стефани встала.

— Американка, — уточнила она, протягивая ему руку. — Вирджиния Уэссон.

— Доктор Фелтринелли, директор Каза ди Рипозо. — Он пожал ей руку и вежливо осведомился: — Вы дружите с синьором?

Стефани покачала головой.

— К сожалению, нет. Я дружу с его другом. Мне надо передать ему подарок.

— Понятно. Я очень рад вашему приезду! К синьору Губерову не часто приходят гости, знаете ли. — Он добавил с теплотой в голосе: — Я сам провожу вас к нему в комнату.

— Почему? — спросила Стефани и виновато добавила: — Может быть, он болен?

— Нет-нет, — уверил ее директор, когда они, выйдя из гостиной, направились к лестнице. — Болен — это слишком сильно сказано. Здоровье синьора Губерова в целом очень неплохое. Конечно, артрит прогрессирует… — Он вздохнул и красноречиво развел руками. — В этом возрасте люди здоровее не становятся, не так ли?

Стефани кивнула.

— Жаль, что артрит перешел на руки.

— Да, это трагедия! У него божий дар. Впрочем, здесь все испытали на себе, что значит возраст. Он пагубно сказался на талантах, но не на настроении, к счастью. Вы только послушайте!

С этими словами доктор Фелтринелли остановился и наклонил голову, прислушиваясь. Стефани сделала то же самое.

Звучал тенор. Вскоре его заглушило мощное сопрано.

Поединок голосовых связок был в разгаре. Чем громче пела она, тем больше старался он. Чем выше взлетало сопрано, тем напряженнее и сильнее вел свою партию тенор.

А потом откуда-то раздались звуки фортепиано — журчащие, танцующие, вихрящиеся.

Доктор Фелтринелли улыбнулся.

— Превосходно! — прошептал он.

— Да, — тихо согласилась Стефани, — превосходно. И это всегда так?

— Всегда, — ответил доктор. Он перестал прислушиваться и снова пошел вперед. — Музыка — сам дух, сущность этого дома. — Он засмеялся. — Да. Наш Каза ди Рипозо — музыкальная клумба для осенних, увядающих цветов. — Он понизил голос. — Большинство из них, конечно, не были знаменитостями, пели в хоре. Но не дай Бог им это сказать.

Их каблуки стучали по мозаичному полу второго этажа. Справа шел длинный ряд окон, слева — двери в комнаты.

Несколько дверей были открыты. Комнаты, не очень опрятные, были заставлены символами прошедшей жизни, сокровищами, дорогими и любимыми, несущими на себе отблеск прожитых лет. Это не были комнаты дома отдыха, это были комнаты дома.

— Знаете ли вы, — продолжал доктор, — что Верди настолько любили и почитали, что, когда он, умирающий, лежал у себя в гостинице на виа Манзони, люди застелили соломой мостовую под его окнами, чтобы его не беспокоил шум проезжающих экипажей.

— Поразительно!

Едва Стефани успела произнести эти слова, как они остановились перед одной из дверей.

— Это комната синьора Губерова, — сказал доктор.

— Этот стул оставила мне Каллас, — заметил Борис Губеров. В голосе явно слышались нотки гордости. — Когда я бывал в ее парижской квартире, я всегда им восхищался. «Я завещаю его тебе», — сказала она мне как-то. И так и сделала. — Он помрачнел. — По-моему, ей подарил его Онассис.

Стул, о котором шла речь, походил, скорее, на трон, могучий, но ссохшийся, произведение эпохи Людовика Четвертого, орехового дерева, украшенный затейливой резьбой. Как и остальные вещи в этой не слишком тщательно прибранной комнате, он был покрыт толстым слоем пыли, которая при любом движении поднималась отовсюду маленькими облачками.

Пыль покрывала и застекленные фотографии, которыми были сплошь завешаны стены, она царила и на концертном рояле, и на безделушках, беспорядочно расставленных на его поверхности. Награды, подарки, фотографии: Губеров с дочерью Скрябина, с президентами, премьер-министрами, королями и королевами.

— Вы уверены, что я действительно могу на нем сидеть? — спросила Стефани, примостившись на самом краешке стула и не решаясь усесться на нем как следует. Ее удерживали протестующие скрипы этого почтенного предмета мебели. — Мне бы не хотелось его сломать.

Губеров, расположившись в глубоком викторианском кресле — своем обычном кресле, подумала Стефани, — пожал плечами. Сейчас он был поглощен одним. Его глаза были неотрывно прикованы к свертку, лежавшему у него на коленях. Кончиком пальца он водил по затейливым узорам на шелке.

Затаив дыхание, Стефани решилась наконец облокотиться на спинку стула — медленно и осторожно. Руки она положила на могучие резные подлокотники.

Пользуясь тем, что внимание хозяина было поглощено свертком, Стефани разглядывала его. На нем был старомодный серый костюм с широкими лацканами, яркая синяя жилетка, белая рубашка и большая красно-зеленая бабочка. Диковинным тропическим цветком выглядывал из нагрудного кармашка лиловый шелковый платок. К левому лацкану были прикреплены несколько маленьких медалей. Золотые запонки в форме миниатюрных роялей стягивали манжеты.

Он пробормотал:

— Что там может быть, в этом шарфе Лили? Что она могла мне прислать?

Борис Губеров, родившийся в Киеве в 1904 году, уехал из России, должно быть, году в 1926-м. Но сильный русский акцент отчетливо слышался в его речи: раскатистые «р», твердые согласные.

Внешность Губерова соответствовала его восьмидесяти девяти годам. В профиль этот худой старик походил на изнуренного беркута. Поредевшие седые волосы зачесаны назад, проплешина на макушке, челюсть неандертальца, водянистые глаза под тяжелыми нависшими веками, коричневое пятно на лбу. Руки и лицо были усыпаны старческими пигментными пятнами.

Как это часто бывает у людей его возраста, на лице застыло выражение постоянного удивления — возможно, тому, что он все еще жив и даже двигается.

— Скажите мне. — Его вопрошающий взгляд все не отрывался от шелка, пальцы не останавливаясь поглаживали нежную ткань. — Как Лили? С ней все в порядке?

Стефани казалось, что она подготовилась к такого рода вопросу, но теперь, когда он был задан, заранее отрепетированные фразы застряли у нее в горле, как будто рот был заполнен вязким липким сиропом. Она быстро откашлялась.

— Она… молода как никогда, — выдавила Стефани.

— Лили молода? — Он замолчал, и в наступившей тишине до Стефани донеслись звуки все еще продолжавшейся вокальной схватки. Губеров тихо рассмеялся. — Вы хотите сказать, она молодо выглядит. — Он вздохнул, голос его напрягся. — Да, Лили нашла запретное древо познания и вкусила его сладких плодов. Но это коварное познание. Я предостерегал ее.

Сердце Стефани учащенно забилось, мурашки поползли по всему телу.

Так, значит, Лили жива! Жива и молода!

Ее сложенные на коленях руки задрожали, мысли вихрились в бешеном танце. Это сенсация века! Вряд ли кому-то из журналистов — да и ей самой — посчастливится когда-либо расследовать нечто подобное.

— Вы предостерегали ее? — подсказала она старику, почти выжимая из себя слова. — А почему вы предостерегали? Чего же ей следует опасаться?

Но он молчал, поглощенный развертыванием шелкового шарфа. Медленно, аккуратно поднимал он легчайшую ткань, поглаживая ее ладонью. Его движения были настолько медленными, что Стефани едва удержалась, чтобы не помочь ему.

А потом — неожиданный возглас. Именно этой реакции ожидала Стефани.

Принесенный ею «подарок» — фотография Лили Шнайдер с мадам Балац, оправленная в изысканную рамку работы Фаберже, — купался в шелке шарфа, как бесценное сокровище.

Хлопнув от восторга в ладоши, старик зачарованно уставился на фотографию. Потом его глаза затуманились и из груди вырвались всхлипывания.

— Мне! — прошептал он. — Мне!

Стефани подалась вперед.

— На память… — договорила за него она.

— На память, — повторил он. — Да, на память.

— Лили хотела, чтобы эта фотография была у вас. — Стефани чувствовала, что голос опять отказывает ей. — Когда я сообщила ей, что еду в Милан, она сняла с себя шарф — вот этот самый, завернула в него фотографию и попросила меня передать это вам.

Она еще не успела договорить, как старик схватил шарф и поднес его к лицу. От быстрого движения краски шарфа вспыхнули волшебным светом. Уткнувшись лицом в шарф, старик вдыхал его аромат — слабый аромат лаванды.

— Лили! — шептал он. — Лили…

Стефани, неожиданно ставшая свидетельницей этой интимной сцены, сделала усилие, чтобы не отводить глаз. Реакция Губерова, его волнение заставили ее сильнее почувствовать свою вину. Ведь она проделала дешевую, омерзительную шутку. И все-таки… и все-таки она вынуждена играть на чувствах старика — у нее нет другого выхода. Только так она может пробиться сквозь все линии обороны — другого способа она не придумала.

И она добилась своего. Всего-то и понадобились шарф и несколько капель лаванды: она вычитала у деда, что Лили всегда предпочитала именно этот аромат.

Нравится это ей или нет, придется использовать любые средства, пусть даже жестокие и недостойные, чтобы получить информацию. Три человека уже лишены жизни, и ей не до того, чтобы щадить чьи-то чувства. Нет. Она сделала ему больно — что ж, ей очень жаль, это не входило в ее намерения. В данном случае цель оправдывала средства.

— Лаванда! — голос Губерова звучал приглушенно: он все еще прижимал шарф к лицу. — Я слышу запах лаванды.

Стефани почувствовала, как в ее крови заработал адреналин. Именно сейчас наступил подходящий момент, чтобы пройти в те двери, которые ей удалось открыть. Именно сейчас можно было вытянуть у него то, что ее интересовало.

— Лили сказала, — медленно начала Стефани. Она перевела глаза на свои руки, сложенные на коленях, затем опять на старика, — она сказала, что ей хотелось бы с вами скоро снова увидеться. Конечно, она упомянула, что ей не удается встречаться со старыми друзьями так часто, как ей бы хотелось.

— Что ж, она не вправе ожидать другого, не так ли?

Старик со вздохом уронил руку, сжимающую шарф, на колени. Его глаза, немигающие, как у ящерицы, были полны слез.

— Я с самого начала предупреждал ее: секрет вечной молодости требует дорогой цены… ей придется пожертвовать всем! И знаете, что она сделала? — Его голос задрожал. — Она рассмеялась мне в лицо! В лицо! Она сказала, что ей безразлична цена: карьера, друзья, слава, имя — она готова пожертвовать всем ради вечной молодости и жизни.

По его впалым пергаментным щекам струились слезы.

Стефани, измученной переживаниями старика, хотелось его ободрить. Она сказала как можно мягче:

— И все-таки вы один из тех людей, которым Лили доверяет. И вы знаете это. — Она сама была потрясена, как легко и гладко слетела с языка ложь.

— Лили и я… нас связывают многие годы. — Он опять всхлипнул. — Долгие годы.

— Вы влюблены в нее! — воскликнула Стефани.

— Нет! — крикнул Губеров. Он закрыл глаза, как будто пытался преодолеть приступ непереносимой боли. — Да! Боже, помоги мне! — прохрипел он. Руки его комкали шарф. — Но как могли мы любить друг друга земной любовью? Она, вечно юная, и я, превращавшийся в беспомощную развалину!

Он опустил голову, чтобы спрятать лицо. Стефани отвела глаза. Она смотрела на гордо развешанные концертные афишы с его портретами, на молодое, необычайно красивое лицо. Сейчас фотографии времен его давно ушедшей молодости как бы дразнили его, издеваясь над его старостью и немощностью.

— Лили рассказывала мне, как много для нее значило ваше искусство, — возобновила Стефани разговор. — Особенно когда вы ей аккомпанировали. «Сильвия». Ей это очень нравилось.

Глаза старика впились в Стефани, его лицо затуманили воспоминания.

— Да, но он-то об этом не думает! Нет! Бизнес, один только бизнес. Это единственное, о чем он думает, — бизнес и деньги. — Слово «деньги» он выплюнул с отвращением, как что-то омерзительное, гадкое. — Он не умолкнул на протяжении всего нашего маленького импровизированного концерта! Он даже не слушал нас! — старик произносил это с видом обиженного ребенка.

Стефани напряглась. Кто это «он»? Не «ему» ли принадлежал голос, на фоне которого звучало пение Лили? Эрнесто де Вейга? Должно быть, он! Но о чем он говорил? О чем? И вдруг она вспомнила.

— Но это было в то время, когда появилась возможность проникнуть на рынки Восточной Европы. Ему же надо было… — начала Стефани.

Его взгляд. Она видела, как заходили иссохшиеся желваки. А его глаза — их вдруг заволокла пелена. Он весь как-то вдруг отдалился от нее.

Тиканье часов в наступившей тишине вдруг стало особенно громким. Пауза затягивалась, и Стефани почувствовала неловкость.

Старик подался вперед.

— А откуда вы знаете, о чем он говорил? — прошептал он. — Вас ведь там не было!

— Вы имеете в виду, на «Хризалиде»? Конечно, меня там не было, — Стефани заставила себя улыбнуться. — Вы прекрасно это знаете.

Тогда… откуда? Откуда вам это известно?

— По-моему, Лили мне рассказывала об этом. Откуда же еще я могу об этом знать?

На лице старика мелькнула тень догадки.

— Но Лили не рассказывает! Лили никогда ни о чем не рассказывает!

Стефани, оглушенная столь стремительным поворотом в ходе разговора, молчала.

— Вы вовсе не ее подруга! — прошептал старик. — Лили не посылала вас сюда!

Ее мысли метались в поисках выхода: надо было спасать ситуацию. Старик медленно опустил голову и в ужасе уставился на вещи, лежавшие у него на коленях.

— Это… это не ее подарки!

Резким движением старик швырнул на пол фотографию и шарф.

— Кто вы? — спросил он высоким дребезжащим голосом.

— Я же сказала вам, я друг…

— Нет! Вы обманули меня, — простонал старик, — вы обманули меня, вам нужно было выведать все о ней!

По его лицу струились потоки слез.

Стефани смотрела, как он плакал, не в силах сдержать своих эмоций. Наконец он вытер слезы иссохшими руками. Затем, вынув из нагрудного кармашка шелковый платок, шумно в него высморкался. С достоинством, которое вызвало почти болезненное ощущение у Стефани, он поднял голову.

— Как вы можете оставаться здесь? — прошептал он. — У вас что, стыда нет! Уходите! Уходите!

Еще никогда в своей жизни Стефани не чувствовала себя так скверно. И все-таки она не уходила. Как будто она намертво приклеилась к этому хрупкому стулу, некогда принадлежавшему Марии Каллас.

Дрожащей рукой Губеров вытер верхнюю губу.

— Ради всего святого, уходите. Забудьте откровения сумасшедшего старика и уходите! — Он продолжал плакать.

Стефани поднялась со стула. Нагнувшись, она подняла с пола шарф и фотографию.

По какой-то счастливой случайности бесценная рамка работы Фаберже не разбилась. Она отошлет ее обратно в Будапешт. Это все равно не сможет усилить и без того непереносимое чувство вины, испытываемое ею. Завернув фотографию в шарф, она затолкала сверток в сумку, но все не уходила, что-то удерживало ее.

Она посмотрела на старика, но тот демонстративно отвернулся, не желая встречаться с нею глазами.

Решив воздержаться от прощальных реплик, она направилась к двери.

— Сука! — раздалось ей вслед.

Слово вонзилось ей в спину подобно ножу. И как от ножевого удара, почувствовала она резкую боль. Нажав на прохладную гладкую ручку, Стефани открыла дверь, вышла и тихо затворила ее за собой.

В коридоре она устало привалилась к колонне. Стыд и боль пронизывали ее. Она заслужила это. Слишком низко — играть на чувствах людей. Непростительно.

«Нет, простительно, — убеждала она сама себя. — У меня не было другого выхода. И я узнала, что хотела. Разве не так?»

Но Стефани не испытывала радости. Победа оказалась горькой.