#img_29.jpeg

— Стой! Кто едет! — грозно окликнул командир стрелкового отделения второго стрелкового батальона 159 СП В. П. Эктов, когда из леса южнее города Заславля показалось несколько подвод.

— Свои! Не видишь? — недовольно отозвался зычный голос.

— Говорю — стой!

Повозки остановились. Вперед вышел среднего роста человек в красноармейской форме. Впалые щеки и воспаленные глаза на его молодом, осунувшемся лице говорили о нелегком пути и бессонных ночах.

— Саперы мы! С ранеными едем! — объяснил он бдительному командиру отделения Эктову.

На завязавшийся разговор из траншеи вышли двое. Это были командир первой роты второго батальона лейтенант Белов и начальник штаба 159 СП 64-й стрелковой дивизии капитан Турта.

— Ваши документы, товарищ? — грозно потребовал капитан.

— Врач я. А это?.. — он устало взмахнул рукой в сторону остановившихся подвод. — Это раненые!

— Верю. И все-таки предъявите документы, — настойчиво потребовал Турта.

Врач молча потянулся в боковой карман.

— «Кургаев Филипп Федорович. Рождения 1914 года. Начальник санитарной службы 288-го саперного батальона Западного Особого военного округа», — прочитал начальник штаба полка. — Раненых мы поможем вам доставить в Минск. Что же касается вас, товарищ врач, то вам придется задержаться здесь, — категорически объявил он.

Отдав повозочным несколько указаний и пожелав им доброго пути, Филипп Федорович Кургаев зашагал рядом с капитаном в штаб. В неглубокой лощине у двух замаскированных блиндажей они остановились.

— Иванов! — позвал капитан.

Тут же, как из-под земли, перед ними вырос грузный старшина лет тридцати пяти.

— Накормить врача! — коротко приказал он и скрылся в блиндаже, откуда доносились позывные подразделений полка.

Кургаев ел жадно, почти не пережевывая куски. Еще бы! Ведь с начала боев в течение четырех суток он непрерывно находился в пути и на ногах. Минут через десять, из блиндажа показался капитан.

— Вот что, друг, — заговорил он, положив при этом на плечо врача свою широкую мягкую ладонь. — Второй день мы воюем без врача! Понимаешь? А насчет остального — не беспокойся! На передовой остался, не в тылу!

Так Филипп Федорович Кургаев, отходивший с боями почти от самой западной границы, оказался в составе 64-й стрелковой дивизии. А через час после этого разговора он на полковом медицинском пункте уже перевязывал раненых и руководил их эвакуацией в тыл, в город Минск.

* * *

На рассвете 27 июня бой снова развернулся уже на всем пятидесятикилометровом оборонительном рубеже дивизии. На этот раз главный удар враг наносил вдоль шоссейной дороги в направлении: Радошковичи — Острошицкий Городок — Минск. Гитлеровцы пытались любой ценой выйти в район Московского шоссе и с северо-востока ворваться в Минск. Ожесточенные бои шли и в районе Заславля.

В полдень 27 июня командир дивизии полковник С. И. Иовлев от соседа слева — 108-й стрелковой дивизии — получил сообщение:

— Танки Гудериана в районе станции Койданово!

С каждым часом положение частей и подразделений 64-й стрелковой дивизии усложнялось. В стрелковых подразделениях оставалось всего лишь половина личного состава. Но бойцы и командиры соединения, несмотря на острый недостаток в боеприпасах, продолжали сражаться с гитлеровскими захватчиками.

В 19.00 командир 30-го стрелкового полка телеграфировал:

«Перед фронтом полка действует больше сотни танков. Отбиваться нечем. Полк отходит на Семков Городок».

К исходу 27 июня были расходованы последние людские резервы и артиллерийские снаряды.

После упорных и кровопролитных боев был оставлен город Заславль.

В течение 28 июня тяжелые бои с переменным успехом развернулись на левом фланге дивизии, в районе деревни Старое Село. 108-я дивизия упорно обороняла станцию Фаниполь.

Южнее Острошицкого Городка с вражескими танками сражались бойцы 100-й стрелковой дивизии. Но силы были слишком неравные.

В середине дня танкам группы генерала Гота удалось прорвать оборону наших войск. Враг устремился к Минску. 30-й стрелковый полк из района Семкова Городка вместе с частями 100-й стрелковой дивизии начал отход на восток через Уручье на восточный берег реки Волмы. В течение 28 июня подразделения 159-го стрелкового полка стойко продолжали сдерживать натиск гитлеровцев в районе городского поселка Ратомка и деревни Старое Село.

К исходу 28 июня вражеским танкам удалось прорвать оборону наших войск у соседа слева в районе станции Фаниполь и ворваться в горящий Минск.

Пути эвакуации раненых и подвоза боеприпасов были отрезаны. Для наших войск северо-западнее и западнее Минска создалась тяжелая оперативно-тактическая обстановка.

Командир дивизии полковник Иовлев отдал приказ о круговой обороне в районе Ратомки и леса северо-восточнее Старого Села, Мудровки.

Находясь в условиях окружения, 159-й стрелковый полк 64-й стрелковой дивизии продолжал упорно и героически сражаться, нанося противнику тяжелые потери в людях и военной технике.

Прошло еще два боевых дня. Гул орудий, вспышки ракет, зарево пожарищ удалялись все дальше и дальше на восток. Надежды на помощь регулярных частей Красной Армии становилось все меньше.

30 июня на КП 64-й стрелковой дивизии, в районе Мудровских хуторов, состоялось совещание командиров соединений.

На совещании приняли решение: в ночь с 1 на 2 июля выходить из окружения. Других мнений, предложений не было. Пробиваться к своим, на восток, решили двумя колоннами: правой — в составе 108-й стрелковой дивизии и присоединившихся к ней частей и подразделений в направлении железнодорожной станции Фаниполь; левой колонной — в составе 64-й стрелковой дивизии в направлении разъезда Волковичи железной дороги Минск — Барановичи. После прорыва из окружения общее направление движения было определено на юго-восток. Предполагалось соединиться с действующими частями Красной Армии где-то северо-восточнее Гомеля.

— Товарищ командующий, — обратился к Кузнецову полковник Иовлев, — в районе хутора Васьки, КП дивизии, скопилось много раненых, среди которых значительное количество нетранспортабельных. Как быть?

— Легкораненых и тех, кто еще может двигаться, возьмем с собой. Нетранспортабельных придется оставить. Для лечения и ухода выделить врачей. Другого выхода у нас нет.

После совещания полковник С. И. Иовлев, обсудив вопрос о раненых с начальником штаба дивизии В. Ф. Белышевым, приказал: нетранспортабельных тяжелораненых на машинах доставить и разместить в помещении канцелярии колхоза «Красный пахарь» деревни Тарасово. Лечение и уход за ними поручить отличившемуся в боях на минских рубежах молодому врачу, выпускнику Башкирского государственного медицинского института имени 15-летия ВЛКСМ комсомольцу Филиппу Федоровичу Кургаеву и бывшему начальнику аптеки корпусного госпиталя 1-го стрелкового корпуса интенданту 2-го ранга Ефиму Владимировичу Саблеру.

* * *

Днем 1 июля на небольшую деревню Тарасово, находившуюся в расположении 64-й стрелковой дивизии, немецко-фашистские захватчики обрушили лавину артиллерийско-минометного огня. Разъяренные упорным сопротивлением наших воинов, гитлеровцы стремились стереть ее с лица земли. Горели колхозные постройки. Воздух был пропитан дымом и ядовитой гарью. Мычали недоенные коровы. По деревне бегали ошалелые и перепуганные овцы. По улице к передовой неслись повозки с ящиками боеприпасов. Поднимавшаяся следом в знойном июльском воздухе пыль, как дымовая завеса, надолго скрывала дорогу. Деревню то и дело прошивали огненные стрелы немецких трассирующих пуль.

Оставшиеся в деревне жители сидели в погребах, подвалах, крепко прижимая к себе перепуганных и плачущих детей.

К вечеру наступило затишье. К уцелевшему двухэтажному зданию канцелярии колхоза «Красный пахарь» деревни Тарасово осторожно, объезжая воронки от бомб и снарядов, подъехали полуторки.

Из цокольного этажа здания вышли две женщины. Это были колхозницы Ядвига Францевна Лапицкая и Мария Ивановна Пикулик.

— Здешние? — спросил шофер передней машины.

— Да.

— По приказанию командования оставляем вам раненых. К сожалению, другого выхода у нас нет.

— Не сомневайся, сынок! Свои они, выходим! — ответила Мария Ивановна Пикулик.

Вскоре обе машины оказались в тесном кольце женщин, детей и стариков.

Когда водители опустили борта машин, все увидели ряды тесно уставленных носилок с ранеными. Одни лежали безучастно, тихо, другие, увидев жителей деревни, еле слышно просили пить.

Тревожно всматриваясь в их бескровные лица, кое-кто из жителей деревни пытался среди раненых распознать своих односельчан. Потом все, как по команде, бросились готовить помещение для размещения раненых. Мигом из канцелярии на улицу вынесли все теперь уже ненужные столы, стулья, скамейки. Когда весь пол второго этажа канцелярии был устлан толстым слоем соломы и сена, местные жители приступили к разгрузке раненых.

В этот вечер машины с тяжелоранеными приходили несколько раз. С последним рейсом сюда, в деревню Тарасово, прибыли Ф. Ф. Кургаев и Е. В. Саблер.

Когда закончилась разгрузка раненых, к шоферу головной полуторки подошел военврач Кургаев.

Измотанный непрерывными боями, он еле держался на ногах. Свисавшая на левом боку санитарная сумка казалась для него непомерной тяжестью.

— Ну, кажется, все! — устало произнес он. — Теперь, друзья, вам пора.

— А как же вы, товарищ военврач?

— Как я? — спокойно повторил Кургаев. — Остаюсь здесь до выздоровления раненых. Это мой долг, брат.

Во время их разговора неожиданно послышался нарастающий гул вражеских бомбардировщиков. Самолеты шли низко в направлении Минска, удивительно похожие на больших хищных птиц.

— У, гады! — задрав голову вверх, злобно выругался шофер. — И когда только все это кончится!

— Кончится! Обязательно кончится! — глядя вслед удалявшимся вражеским самолетам, с твердой убежденностью произнес Кургаев.

Попрощавшись с водителями, он направился к зданию колхозной канцелярии.

* * *

Несмотря на давно спустившиеся сумерки, жители деревни не расходились. Небольшими группами стояли они у крыльца и взволнованно обсуждали события дня. Старушки, глядя на раненых, беззвучно плакали, вытирая слезы кончиками своих головных платков. Старики и пожилые мужчины молчаливо курили.

В помещение канцелярии односельчане несли буханки хлеба, молоко, сало, картошку.

Когда здесь появился военный врач Кургаев, кто-то из тарасовцев произнес:

— А вот и ихний доктор идет! — все повернули головы в сторону врача.

— Молоденький-то какой! — удивленно прошептала стоявшая у крыльца женщина. — Черненький, худенький, ну точь-в-точь, как мой Витька!

Кургаев, поздоровавшись с жителями, медленно поднялся по ступенькам крыльца канцелярии. Пройдя почти на ощупь небольшую площадку, он неожиданно попал в две большие смежные комнаты. При свете единственной керосиновой лампы Филипп Федорович увидел картину, никак не походившую на палаты больниц и госпиталей: все окна для светомаскировки были занавешены байковыми одеялами; на полу, вдоль стен, на ржаной соломе, сене, лежали только что выгруженные тяжелораненые воины. Около многих сидели местные жители: одни раненым под голову заботливо подкладывали вещмешки, солому, другие — поили их молоком, кормили картошкой, хлебом. Некоторые раненые, поудобнее накрывшись шинелью, уже спали. Забинтованные головы, руки, ноги в полумраке комнаты казались Филиппу Федоровичу фантастическими белыми пятнами. Ему стало как-то не по себе: перед ним лежало около ста изуродованных и искалеченных войной людей, которых надо было вылечить и спасти от врага. Да, было над чем призадуматься. В распоряжении врача не было ни лекарств, ни перевязочного материала, ни обслуживающего персонала.

— Доктор, голубчик! — услышал Кургаев слабый голос раненого.

Передвинув к краю стола керосиновую лампу, Филипп Федорович поспешил на помощь. В боях под Заславлем осколком артиллерийского снаряда солдату оторвало стопу. Теперь он лежал на полу и стонал.

— Что, друг, очень плохо? — участливо спросил подошедший Филипп Федорович.

— Да, доктор.

— А ты держись! На твоей свадьбе еще плясать будем! — старался врач хоть как-то подбодрить солдата и, повернув голову в сторону смежной комнаты, позвал: — Ефим Владимирович!

Из комнаты вышел плотный лет сорока мужчина. Теперь это был единственный его помощник… Большие черные глаза, густые усы и небольшая бородка на смуглом лице делали его внешне удивительно похожим на цыгана. «Цыган»… Впоследствии жители деревни Тарасово, станции Ратомки так и прозвали Саблера.

— Рана кровоточит!

— Вижу, доктор.

— Держите! — распорядился Филипп Федорович.

Саблер осторожно взял ногу раненого в свои руки. Проворно подтянув расслабившийся жгут, Кургаев, не снимая повязки, туго подбинтовал культю.

— Ну вот, пока все. Теперь тебе будет легче, — разгибаясь, проговорил Филипп Федорович.

— Ну, а как себя чувствует бог войны? — спросил Кургаев рядом лежавшего с петлицами артиллериста. Это был командир артиллерийского дивизиона 213-го гаубичного полка 86-й стрелковой дивизии старший лейтенант Иван Самуилович Туровец.

— Терпимо, — глуховато отозвался тот.

Филипп Федорович осмотрел его ногу. На задней поверхности голени зияла глубокая рваная рана. «Придется оперировать», — подумал про себя Кургаев.

В это время до его слуха донесся женский плач. Подняв голову, он заметил сгорбленную фигуру девушки у лежавшего на полу раненого. Все ее лицо было мокрым от слез.

«Видимо, что-то случилось», — решил Кургаев. Подойдя ближе, он увидел совсем молоденького солдата, раненного в живот. Запавшие глаза, заостренный нос и впалые щеки не предвещали ничего утешительного.

— Знакомый? — спросил врач девушку.

Та, вздрагивая плечами, отрицательно покачала головой.

Солдат, услышав около себя разговор, попросил пить…

Филипп Федорович разрешил дать раненому глоток воды.

В этот момент Кургаеву вспомнились слова командира 64-й стрелковой дивизии полковника Иовлева при расставании: «Мы доверяем вам жизни советских раненых воинов. Вам будет трудно, очень трудно, но мы уверены, что вы, как врач, как комсомолец, сделаете все, чтобы спасти их».

Отправляясь сюда, Кургаев надеялся через местных жителей Тарасова достать все необходимое для лечения раненых. Эту надежду подкрепляла в нем и близость города Минска.

После обхода он взглянул на часы: стрелки показывали полночь. «Скоро части дивизии пойдут на прорыв, и мы останемся здесь совсем одни, — невесело подумал Кургаев. — Возможно сегодня утром, днем здесь будет уже враг…»

Эта мысль заставила его по-другому оценить сложившуюся обстановку. Когда Саблер подошел к нему, он торопливо заговорил:

— Дорогой Ефим Владимирович, уже полночь! Времени до рассвета — считанные часы. Вам необходимо срочно заняться командирами. Снаряжение и обмундирование у них изъять! Для врага они все должны быть рядовыми или только что мобилизованными. Примите у всех раненых документы, партийные и комсомольские билеты. Постарайтесь все это спрятать в надежном месте. — Разговаривая с Саблером, Кургаев остановил свой взгляд на раненом капитане. Тот спал у стола, длинные пряди волос веером рассыпались на его потном лице. — И еще! — продолжал Кургаев. — Командиров всех обязательно постричь. Гитлеровцы могут легко распознать их по длинным волосам.

Отдав распоряжение, Кургаев устало присел на стул, закрыв глаза. Но в эту и последующую ночь ему так и не пришлось хоть сколько-нибудь поспать.

* * *

Здание колхозной канцелярии то и дело вздрагивало от взрывов бомб и снарядов. Где-то совсем близко были слышны пулеметные и автоматные очереди.

Ефим Владимирович поспешно обходил раненых и складывал в мешок их офицерское снаряжение, верхнее обмундирование, документы.

Комсомолки сестры Жизневские Галя и Вера проворно стригли машинкой головы раненых командиров.

— Спасибо, девчата… Спасибо за помощь! — подбадривал их Саблер.

Перед рассветом старшему лейтенанту Туровцу стало совсем плохо. Он то и дело впадал в забытье и в бреду подавал артиллерийские команды. Кургаев еще раз внимательно осмотрел его ногу. Вся левая голень была отечной и горячей. Спасти его могла только срочная операция. Медлить больше было нельзя. Филипп Федорович заметил небольшого роста худенькую женщину. Это была Ядвига Францевна Лапицкая, та самая, которая одной из первых встретила машины с ранеными. Она с семьей жила здесь же, в цокольном этаже колхозной канцелярии. Оставив дома троих малолетних детей, престарелую, больную мать, Ядвига Францевна вот уже несколько часов не отходила от раненых. К ней-то и обратился Кургаев:

— Прошу вас как можно быстрее достаньте примус и чистую кастрюлю. Будем оперировать.

Ядвига Францевна молча кивнула головой. Из санитарной сумки Филипп Федорович извлек пинцет, пузырек спирта, йод. На маленький клочок бумаги отсыпал, а потом бросил в банку с водой несколько бурых кристалликов марганцовокислого калия. Скальпеля не оказалось. Не было и обезболивающих средств.

Вскоре в комнате зашумел примус. В кастрюле кипятился перочинный нож и единственный из медицинского инструментария — пинцет. У тускло освещенного стола Филипп Федорович тщательно мыл руки. Когда все было готово, старшего лейтенанта перенесли на стол. Ядвига Францевна Лапицкая держала лампу. Вера и Леонида Жизневские обнажили раненую ногу. Кожные покровы вокруг раны Кургаев смазал сначала спиртом, а потом йодом, потом сделал разрез. Раненый вздрогнул, но не застонал! Только послышался скрежет стиснутых зубов да хруст сжатых пальцев. Рану мгновенно залила кровь! Мертвенно-бледными стояли женщины. Их руки дрожали. Вере Жизневской стало плохо. Ее место заняла молодая учительница, комсомолка Евгения Ефимовна Ильченко. Операция продолжалась…

Наконец-то Кургаеву удалось извлечь осколок. Корявый, с неровными краями, он, как клещ, цепко сидел в ране. На бледном лице Кургаева выступил пот, гимнастерка плотно пристала к спине. Расширив рану продольным разрезом, он обложил ее марлей, обильно смоченной раствором марганцовокислого калия. Прошло еще несколько долгих, томительных минут.

— Все, — наконец-то устало произнес Кургаев. Оперированного Туровца отнесли на прежнее место.

Кургаев вышел на крыльцо. Он жадно глотнул ночной воздух. С юго-запада донеслись удалявшиеся взрывы. Над лесом со стороны Раковского шоссе то и дело ярко вспыхивали разноцветные ракеты.

«Наверное, пошли на прорыв», — подумал Филипп Федорович, прислонившись щекой к холодной кирпичной стене.

* * *

В эту ночь никто из жителей деревни Тарасово не спал. Весть об уходе наших войск стремительно облетела всех. Тревога поселилась в каждом доме.

Но тарасовцы решили спасти колхозное имущество. Еще с вечера со скотного двора по домам разобрали всех лошадей, коров, овец. Всюду в огородах рыли ямы и делали надежные тайники. В них колхозники прятали зерно, муку, одежду, книги, документы. Вечером в дом председателя колхоза «Красный пахарь» Виктора Ивановича Лошицкого пришли кладовщик колхоза Ефим Артемьевич Ильченко, счетовод Демьян Алексеевич Жизневский. Первым заговорил Виктор Иванович:

— Хорошо, что пришли. Обстановку знаете?

— Да как не знать! Знаем и понимаем все, — рассудительно ответил Ильченко.

— Вы знаете о доставленных в деревню раненых. Помочь им — наше государственное дело и долг. За них в ответе не только те военные медики, но и мы, колхозники.

— Виктор Иванович, а как быть с их питанием? Раненых много — человек сто, не меньше, — озабоченно спросил Ильченко.

— Об этом мы и должны сейчас побеспокоиться. Возвращайтесь домой, берите лопаты, и прошу немедленно к колхозным амбарам! Да побыстрее! Мы еще успеем для них кое-что сделать.

* * *

Всю ночь в глубоком овраге В. И. Лошицкий, Е. А. Ильченко, Д. А. Жизневский рыли ямы. Их руки давно были покрыты огромными волдырями. Но сейчас никто на это не обращал внимания. Они торопились. С первыми проблесками зари по отлогому скату оврага из амбара спустили мешки с горохом, зерном, бочонок с медом. Все это поместили в приготовленные ямы и засыпали землей. Тайник тщательно укрыли кучей прошлогоднего хвороста.

Осунувшийся за ночь от тяжелой работы, Виктор Иванович Лошицкий вернулся домой, когда уже было совсем светло.

— Надо бы врачам переправить гражданскую одежду… Иначе беды им не миновать, — проговорил он жене, у порога снимая грязные сапоги. В считанные минуты узел с одеждой был готов. Виктор Иванович на цыпочках вошел в горницу, где спали дети. Разбудив старшую дочку Зину, он на ухо, чтобы никого не разбудить, прошептал:

— Доченька, выручай! Возьми вот этот узел и конверт и мигом, что есть духу, в колхозную канцелярию! Там, на втором этаже, все это передашь военному врачу Поняла?

Зина понимающе кивнула головой.

Быстро надев на себя сарафан и кое-как причесав растрепанные после сна волосы, она с узлом быстро побежала напрямик, через огороды, к колхозной канцелярии.

* * *

Из-за леса медленно поднималось солнце. Золотом покрывались верхушки деревьев, крыши домов. В лощине, у ручья, клубился белесоватый туман. Утренняя роса изумрудными каплями тяжело оседала на длинных и гибких стебельках трав.

Несмотря на ранний час, деревенские босоногие мальчишки во главе с Колькой Пикуликом были уже на ногах.

Быстро спустившись к ручью, ребята незаметно приблизились к Раковскому шоссе, откуда доносился непривычный нарастающий гул. Раздвинув придорожные кусты, мальчишки испуганно застыли: по дороге в направлении Минска двигались машины, колонны солдат, с засученными до локтей рукавами, в мундирах цвета болотной травы… Гитлеровцы торопились на восток.

— Вот бы сейчас сюда пушку или пулемет! — мечтательно, как только могут сказать одни мальчишки в двенадцать — четырнадцать лет, произнес Колька. Но тут же он вспомнил о раненых, размещенных в колхозной канцелярии. От волнения за их судьбу глаза его округлились. «Что будет с ними! — тревожно подумал он. — Надо скорее, скорее предупредить их…»

— Ребята, бежим обратно, в Тарасово! — первый бросился он в густую, стоявшую стеной, рожь. Но когда мальчишки поднялись на холм, они заметили столбы пыли по дороге, ведущей из Ратомки в деревню Тарасово. Сомнения не было — фашисты вот-вот войдут в их родную деревню.

Колька метнулся между амбарами и влетел в помещение колхозной канцелярии.

— Немцы! — выпалил он, с трудом переводя дух.

* * *

Первыми в деревню Тарасово ворвались гитлеровские мотоциклисты. В пятнистых плащ-палатках и защитных очках, точно какие-то чудовища, пронеслись они по опустевшей деревенской улице. За ними, ломая изгороди палисадников, во дворы въезжали бронетранспортеры, танки. Всюду слышалась гортанная чужая речь. Собаки, словно предчувствуя беду, заливались в яростном лае.

Вскоре по ступенькам колхозной канцелярии, на второй этаж, где были размещены тяжелораненые советские воины, поднялись гитлеровцы. Войдя в помещение, один из фашистских молодчиков гаркнул:

— Встать!

Тишина была достойным ответом.

От злости гитлеровский офицер побагровел.

Взглянув на переодетого в штатский костюм Кургаева, гитлеровец на ломаном русском языке, кивая в сторону раненых, спросил:

— Командиры?

— Нет! — твердо ответил Кургаев.

— Почему не в армии?

— Я — врач. Болен туберкулезом… — И как бы в подтверждение закашлял в поспешно поднесенный носовой платок.

Офицер брезгливо отвернулся. Потом, резко повернувшись к врачу, делая ударение на каждом слове, произнес:

— А ну, говори, сколько здесь евреев, командиров и комиссаров?

— Тут только одни русские и рядовые! — в тон ему смело ответил Кургаев.

— Ря-до-вые! — повторил гитлеровец. — Врешь, русская свинья! — И рукой, затянутой в черную лайковую перчатку, ударил врача по лицу. Было ясно, что гитлеровцы просто так отсюда не уйдут.

— Снять повязки! — яростно закричал гитлеровец. Раненые начали медленно разматывать пропитанные кровью бинты.

— Быстро, быстро! — не унимался гитлеровец. И не дожидаясь, когда красноармейцы выполнят только что отданную команду, подскочил к ближайшему из них. Им оказался оперированный ночью старший лейтенант И. С. Туровец. Резким ударом сапога он выбил подставку из-под его раненой левой ноги. Потом сильным рывком сорвал наложенную повязку. Острая боль насквозь пронзила Ивана Самуиловича. Он потерял сознание.

Не обращая внимания на состояние раненого, гитлеровец перешел к следующему. Им был оружейный мастер 284-го стрелкового полка 30-й стрелковой дивизии 10-й армии старшина Т. А. Максимов. С перебинтованной грудью Тимофей Андреевич лежал на носилках и тяжело дышал. Фашист, не задумываясь, рванул повязку на себя. Возобновившееся кровотечение мгновенно окрасило рану, грудь. От сильного рывка носилки накренились набок, потеряли равновесие и перевернулись. Максимов рухнул на пол.

Куражась над беззащитными, обессиленными тяжелоранеными, фашистские стервятники срывали повязки с раненых, подражая своему офицеру.

Вскоре очередь дошла и до еще живого молоденького солдата, раненного в живот. Он лежал тихо, безучастно, устремив взгляд прямо перед собой. Кургаев не выдержал и бросился на помощь:

— Его трогать нельзя!

— Это почему же? — с издевкой в голосе переспросил гитлеровский офицер.

— Он ранен в живот!

Тут же несколько сильных рук фашистских автоматчиков грубо оттолкнули Кургаева назад. Сорванная повязка с живота тяжелораненого солдата и сильный удар гитлеровского сапога завершили свое дело… Повернутый ничком, солдат уже больше не дышал.

В поисках оружия, документов гитлеровцы перетрясли до последнего пучка соломенную подстилку. Поднявшаяся пыль забивала нос, глаза. Трудно было дышать. А гитлеровцы в ярости все продолжали срывать окровавленные бинты. Несмотря на причиняемую врагом нестерпимую, острую боль, в помещении не было слышно ни стонов, ни криков. В этом мучительном поединке победили советские воины.

К концу «осмотра» вид помещения был страшным. На полу, на соломе, в разных позах лежали, тяжело дыша, красноармейцы с кровоточащими ранами. Гитлеровцы были уверены, что после такого «осмотра», без своевременной, высококвалифицированной хирургической помощи, медикаментозного лечения, хорошего ухода все советские воины обречены на мучительную, медленную смерть.

Перед уходом офицер, обращаясь к сопровождавшим его гитлеровцам, небрежно бросил:

— Всех взять на учет!

— Слушаюсь! — по-лакейски ответил один из них.

Почти весь день гитлеровская часть пробыла в деревне Тарасово. И весь день непрерывно дымились костры, военные кухни. Гитлеровские солдаты варили перебитых кур, поджаривали поросятину. Потом одни лениво нежились на июльском солнце, наигрывая на губных гармошках фашистские марши и песенки. Другие в тени развесистых ив, в бочках и корытах для стирки белья, принимали ванны…

Наконец-то к вечеру, оставив в деревне небольшое подразделение, фашистские войска ушли дальше. В придорожных кюветах постепенно оседала поднятая ими пыль. Деревня долго еще оставалась безлюдной.

* * *

Наступила первая короткая ночь на оккупированной земле.

На фоне зарева пожарищ у немецкой комендатуры виднелась фигура часового. Пугливо, подозрительно всматриваясь в темноту, он был готов в любой момент выпустить полный автоматный диск.

Но ничего подозрительного вокруг не было, и часовой продолжал размеренным шагом, как маятник, ходить взад и вперед.

Между тем тревога за раненых никому в деревне не давала покоя. Многие односельчане с наступлением темноты решили побывать у них. Но подойти к колхозной канцелярии, расположенной недалеко от охраняемой немецкой комендатуры, было непросто. И все-таки многим тарасовцам с риском для жизни удалось пробраться к раненым. И снова с собой они несли чистые простыни, наволочки, пузырьки с йодом, спиртом, хлеб, молоко, воду. Всю ночь поили и кормили раненых, помогали Кургаеву и Саблеру делать перевязки.

И всех, кто был в канцелярии, до глубины души тронул двенадцатилетний Колька Пикулик.

Подойдя к слабо освещенному столу, он молча стал выкладывать из-за пазухи листья подорожника. Когда на стол были выложены последние листья, Колька как-то застенчиво, с детской доверительной серьезностью произнес:

— Мне их мамка к пятке прикладывала. Помогает…

Забота этого маленького деревенского Гавроша о раненых взволновала Кургаева. Крепко прижав к себе голову Кольки, поцеловав его, Филипп Федорович растроганно произнес:

— Спасибо тебе, браток!

* * *

После тяжелой встречи с оккупантами Кургаев в каком-то оцепенении устало лежал на соломенной подстилке. Сон к нему не шел. Стон раненого бойца снова вернул Филиппа Федоровича в страшную действительность. Лежавший рядом Мамед Юсуфов метался в бреду, то и дело выкрикивая слова на своем родном, азербайджанском языке.

Кургаев встал, налил в помятую алюминиевую кружку воды и осторожно поднес ее к пересохшим губам Мамеда. Почувствовав прикосновение холодного, раненый открыл глаза. Судорожно обхватив руками кружку, он начал пить большими, жадными глотками. «Сквозное пулевое ранение правого легкого… Нужно оперативное лечение. Но такая помощь ему может быть оказана только в условиях клинической больницы», — подумал Кургаев. Глядя на Мамеда, он беспокоился еще и о другом: из-за явного недостатка перевязочного материала, медикаментов выздоровление раненых будет проходить медленно. У многих уже гноились раны, распространяя зловонный запах. Смерть подкатывалась то к одному, то к другому раненому. Было ясно: надо как можно скорее поставить бойцов на ноги. В противном случае всем им грозили концентрационный лагерь и медленная, голодная смерть.

В один из ближайших дней своими мыслями Филипп Федорович поделился с бывшим счетоводом колхоза «Красный пахарь» Д. А. Жизневским, дом которого находился рядом с колхозной канцелярией. В эти тяжелые для Родины дни все члены семьи Демьяна Алексеевича проявили себя настоящими советскими патриотами. Его жена Мария Мартыновна ежедневно в огромных чугунах варила суп, картошку. Приготовленную за день еду с наступлением темноты она вместе с мужем скрытно доставляла раненым. Их дочери — Галя, Вера, Леля — были надежными помощниками Кургаева и Саблера. После встречи с Жизневским Филипп Федорович получил записку:

«Сегодня в 23.00 встреча у колхозной бани. Демьян».

Весь день Филипп Федорович только и думал о полученной записке. Он надеялся, что Жизневский поможет ему связаться с местными патриотами, достать все необходимое для лечения раненых. За полчаса до назначенной встречи Филипп Федорович тихо вышел на высокое крыльцо канцелярии. Немецкий часовой, насвистывая что-то себе под нос, ходил у комендатуры. Дождавшись, когда тот направился к дальнему углу охраняемого дома, Филипп Федорович бесшумно спустился с крыльца и нырнул в кусты разросшейся сирени. Через несколько минут он был на условленном месте встречи.

От бревенчатой колхозной бани ему навстречу отделилась фигурка девушки. Это была молоденькая учительница Евгения Ефимовна Ильченко, которую в Тарасове звали просто Женя.

— Вы? — удивленно приглушенным голосом проговорил Филипп, узнав в ней свою помощницу.

— Да, доктор. Нам надо торопиться! Нас ждут.

Не оборачиваясь, она стала проворно пробираться по высокой траве к ручью. Филипп Федорович еле успевал за ней. У ручья Женя остановилась.

— Что случилось? — чуть слышно спросил Кургаев.

— Нам здесь не перейти! Кто-то сбросил кладку. Придется взять чуть правее.

Ручей с заболоченными краями сам по себе был неширок, но глубок. Он никогда не пересыхал даже в разгар самого засушливого лета. Утопая по пояс в густой и мокрой траве, они двигались в тумане, как призраки. Вскоре у развесистой вербы показались сляги березовой кладки. Слегка балансируя, Женя и врач благополучно перебрались на противоположную сторону.

— Теперь нам надо подняться к школе. Вон к тому зданию, — полушепотом объяснила Женя, указывая на высившийся в темноте силуэт продолговатого здания на пригорке. К школе подошли со стороны ручья. Плотно прижимаясь к бревенчатой стене, Женя постучала в боковое окно у крыльца.

Ответа долго ждать не пришлось. Вскоре послышался скрип двери. На крыльце показалась фигура директора школы Павла Моисеевича Бортника.

— Это мы, — прошептала Женя.

— Наконец-то! Проходите.

Все трое вошли в квартиру. Из-за дощатой перегородки показалась хозяйка. В руках у нее был чугунок с дымящейся картошкой.

— Прошу за стол. Не стесняйтесь, — просто, по-домашнему пригласила Стефанида Ивановна ночного гостя. Филипп Федорович сел на широкую, продолговатую скамью. От быстрой ходьбы, ежедневного недоедания у него кружилась голова.

— Кушайте, пожалуйста! — предложила гостеприимная хозяйка.

Тем временем, пока Филипп Федорович ел картошку, Женя и Павел Моисеевич через откидную крышку в полу спустились в глубокий и просторный подвал, где у включенного радиоприемника их ждал председатель колхоза «Красный пахарь» В. И. Лошицкий.

— Как добрались? — спросил Женю Виктор Иванович.

— Хорошо. Доктор ужинает у Стефаниды Ивановны.

В радиоприемнике после шума и коротких частых сигналов раздался голос московского диктора:

«Внимание, говорит Москва! Передаем сводку Совинформбюро. Сегодня советские войска после упорных и кровопролитных боев оставили…»

Далее перечислялись оставленные города.

— Да, невеселые дела! — сокрушенно произнес Бортник после прослушанной очередной сводки.

— Это война, брат! А здесь тоже бывает по-разному. Француз в 1812 году до самой Москвы допер. А что из этого получилось? Дали ему от ворот поворот. Успехи в первые дни войны — это еще не победа, — старался смягчить нерадостное сообщение московского радио Лошицкий. — Ты лучше скажи, как помочь раненым?

— Виктор Иванович, а что слышно о ратомской аптеке? — спросила Женя.

— Пока закрыта. Когда откроется — не знаю.

В подвал спустился доктор.

— Здравствуйте, — тихо поздоровался Филипп Федорович и, слегка кивнув головой в сторону радиоприемника, спросил: — Что нового?

— Отходим… Отходим на заранее подготовленные позиции… Бои за Оршу, — тяжело вздохнув, грустно сообщил Лошицкий. — Доктор, а как у вас обстоят дела?

— Раненых много. Умирают почти каждый день. На сегодня почти нет медикаментов и перевязочного материала. Как воздух, нужна ваша помощь.

— Да, положение сложное, но не катастрофическое, — оптимистически произнес Виктор Иванович. — Поможем, хоть это будет и не так просто. Для этого и собрались…

* * *

План поездки Кургаева в Минск с тяжелораненым Мамедом Юсуфовым был продуман совместно с Виктором Ивановичем Лошицким и Демьяном Алексеевичем Жизневским. На подготовку ушло два дня, хотя дорог был каждый час… В условиях оккупации нужно было продумать все до мелочей. Каждый неверный шаг мог стать последним.

Для выяснения обстановки в город сначала была направлена Женя Ильченко. После ее возвращения стало ясно, что все дороги, ведущие в Минск, перекрыты. В город можно было попасть только по специальным немецким пропускам с предъявлением паспорта с местной пропиской. Жизнь в городе была парализована. Улицы, площади — не узнать, все в руинах. В 1-й городской больнице (ныне 3-я клиническая городская больница имени Героя Советского Союза Е. В. Клумова) стало работать хирургическое отделение. Это сообщение Жени всех обрадовало, в особенности же военврача. Для поездки Кургаева с Мамедом в Минск В. И. Лошицкому через своих друзей в Ратомке удалось достать аусвайсы (немецкие пропуска).

До мельчайших деталей был продуман и момент самого отъезда из Тарасова, так как всем было известно, что под угрозой расстрела раненым покидать канцелярию не разрешалось.

После окончания комендантского часа сестры Жизневские, Вера и Леонида, взяв ведра, вышли из дома. Смеясь и рассказывая что-то веселое друг другу, они направились в сторону часового. Увидев веселых миловидных девушек, оккупант заулыбался. Отвлечь внимание гитлеровца на себя и было их задачей. В тот момент, когда Вера и Леонида, кокетничая с часовым, что-то пытались объяснить ему, Саблер на руках вынес Мамеда из канцелярии и спустился в лощину. Здесь раненого положили на специально подготовленную подводу. Кургаев заботливо укрыл его домашним стеганым одеялом. Демьян Алексеевич Жизневский, взяв лошадь под уздцы, быстро пересек тарасовскую лощину. Миновав заболоченный луг и ручей, поднялись по косогору вверх и благополучно выехали на Раковское шоссе. Несмотря на ранний час, по дороге тянулись беженцы. Слева и справа от дороги стояла дозревающая рожь, во многих местах перепаханная гусеницами гитлеровских танков. Среди уцелевших колосьев, под легким дуновением ветра, нет-нет да и проглядывали чудом уцелевшие мирные васильки. Шоссейная дорога была изрыта воронками бомб и снарядов. Чтобы избежать тряски, повозка с раненым ехала медленно, объезжая ухабы и неровности. В кюветах валялись разбитые и сожженные гитлеровские автомашины, бронетранспортеры, танки. Кое-где были видны неубранные трупы изуродованных людей и вздутые от жары туши убитых лошадей и коров. У городского кладбища Кальвария движение по дороге заметно замедлилось. Кургаев, спрыгнув с телеги и легко перескочив через придорожную канаву, ускоренным шагом прошелся вперед. В своих догадках он не ошибся. Подтверждался рассказ Жени. В метрах ста от их повозки стоял контрольный пост. Желавшие попасть в город разворачивали свои паспорта и аусвайсы.

— Проверка документов! — возвратившись, предупредил Кургаев Демьяна Алексеевича.

Когда повозка с раненым поравнялась с контрольным постом, долговязый, с прыщеватым лицом гитлеровец сквозь зубы процедил:

— Документы!

Повертев в руках предъявленные Жизневским и Кургаевым пропуска с паспортами, гитлеровец подозрительно взглянул на повозку.

— Зять, — объяснил Жизневский. — Понимаешь? Муж моей дочери! Ранен! Пах! Пах! Пах! — голосом и руками изобразил Жизневский налет гитлеровской авиации на деревню Тарасово. — Везем в город к доктору!

Гитлеровец непонимающе смотрел на Жизневского. Потом внимательно осмотрел повозку и даже рукой пошарил в соломенной подстилке. Не найдя ничего подозрительного, он наконец-то подал нужный знак. Повозка снова неторопливо загремела по разбитому булыжнику. Когда отъехали от гитлеровского контрольного поста, Кургаев и Жизневский облегченно вздохнули.

Было уже около десяти часов утра. Солнце освещала дымящиеся руины города. Всюду на Кургаева и Жизневского пустыми глазницами смотрели провалы окон разбитых и сожженных зданий.

— И что только наделали, ироды! — без конца сокрушенно повторял одно и то же Демьян Алексеевич, отлично знавший свой город до войны. Все увиденное казалось ему кошмарным сном. Заборы и стены домов сверху и донизу были увешаны приказами и распоряжениями вражеского командования. На одном из рекламных щитов по Советской улице Филипп Федорович с удивлением увидел сохранившуюся довоенную театральную афишу с известной всему миру «Чайкой». Известно, что война застала МХАТ во время гастролей в Минске. 24 июня во время очередного вражеского налета в здание театра угодила бомба. В огне погибли костюмы, декорации. Артисты во главе с М. И. Москвиным с трудом выбрались из горящего города на Московское шоссе. «Все это было», — с тоской подумал Кургаев. На его лице — строгий прищур больших карих глаз, сквозь смуглую кожу проступили желваки от сильно стиснутых челюстей. Густые вразлет черные брови решительно сомкнулись у переносицы. Пальцы рук сжались в кулаки. В эти минуты он испытывал только чувство гнева. Всем сердцем Филипп ненавидел фашистов. Оно, сердце, требовало мщения, расплаты за жизни погибших советских людей, разрушенные врагом деревни, села и города.

Не доезжая до Окружного Дома Красной Армии имени К. Е. Ворошилова, повозка круто повернула вправо. Потом она съехала вниз по узкой, мощенной булыжником улице и остановилась у ворот 1-й городской больницы. Здесь на массивных воротах висел приказ, отпечатанный на русском и белорусском языках. Кургаев и Жизневский, сойдя с повозки, прочли:

«Воззвание к жителям занятых областей!
Главнокомандующий областью».

Немедленно должны быть отданы всякого рода огнестрельное и холодное оружие, а также всякого рода амуниция и взрывчатые вещества, ручные гранаты, кинжалы, ножи.

Сдача этих вещей должна быть исполнена в течение 24-х часов. В случае если у кого-либо будет после этого срока обнаружено указанное оружие, то он будет на месте расстрелян.

Элементы, предпринимающие враждебные действия против германских властей, военных или гражданских, будут на месте расстреляны.

Рассеявшиеся бойцы Красной Армии обязаны в течение 24-х часов, со дня появления этого воззвания, явиться к ближайшим германским властям как военнопленные. Не явившиеся в этот срок бойцы рискуют быть расстрелянными как партизаны.

— Ну как, Демьян? — с иронией в голосе спросил Филипп.

— Уж больно много смертей, — в тон ответил Жизневский.

— Много хотят, — на ходу бросил Филипп и решительно скрылся за больничной оградой.

Прошло тридцать долгих минут, а Кургаева все не было. Наконец-то Демьян Алексеевич увидел врача.

— Договорился! — ликующе объявил Филипп Федорович. — Вот только поместить некуда после операции. Придется забирать с собой, домой.

— Только бы сделали все, что надо! А выходим сами, — одобрительно ответил Жизневский.

Вскоре Мамеда Юсуфова на носилках унесли в хирургическое отделение. Вместе с ними ушел и Филипп Федорович Кургаев.

Каким мужеством и хладнокровием должен был обладать хирург клиники, чтобы в условиях оккупации взять скальпель, встать к операционному столу и провести сложнейшую операцию тяжело раненному советскому воину. По существу, каждая такая операция — это настоящий врачебный и гражданский подвиг. К сожалению, имена этих бесстрашных героев — хирургов 1-й городской больницы Минска — пока установить не удалось. Но мы знаем, что среди них был замечательный патриот нашей Родины Евгений Владимирович Клумов. Его имя — символ высокого патриотизма, верности своему врачебному долгу, народу. В Минске он жил и работал с 1921 года. Здесь стал кандидатом медицинских наук, доцентом, профессором.

Несмотря на строгий оккупационный режим и контроль со стороны гитлеровских властей, он возвратил в строй сотни советских патриотов. Е. В. Клумов не дожил до светлых дней победы. В 1944 году, незадолго до освобождения Белоруссии, он вместе с женой был умерщвлен гитлеровцами в газовой камере и сожжен в Малом Тростенце. За совершенный подвиг по спасению наших советских людей Е. В. Клумову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. В настоящее время его именем названа 3-я клиническая больница Минска (бывшая 1-я городская больница).

* * *

Через два дня после поездки в Минск с Мамедом Юсуфовым из деревни Тарасово в город снова выехала подвода.

На ней сидела «больная» Софья Антоновна Василевская. Ее муж Герасим Ефимович объяснил своим соседям, что Софьюшке стало плохо и что он везет ее в город, к врачу.

В передок телеги положили мешок картошки, килограмм сала да, на всякий случай, литр самогона. После предъявления пропусков на контрольном пункте повозка направилась не в больницу, а к Юбилейному базару.

— Ты, Софьюшка, будь осторожна, — наказывал Герасим Ефимович жене. — Ценой не скупись. А то мы знаем вас, баб. Любите поторговаться. Главное — йоду достань, уж больно просил Виктор Иванович.

— Кто знает, как получится, — отвечала Софья Антоновна. — Раньше-то на этот йод и не смотрела. А сейчас, поди, на золото не сыщешь! Ну и жизнь настала.

Когда подвода подъехала к Юбилейной площади и остановилась под развесистыми тополями, базар был уже в полном разгаре. Прямо на булыжнике были разложены модельная обувь, домашняя утварь, горшки с цветами, музыкальные инструменты — гитары, цимбалы, мандолины, балалайки. Да только покупателя на все это найти было трудно. Толкаясь, люди носили на вешалках и предлагали свои лучшие выходные платья, костюмы. Они теперь им были ни к чему. В городе в цене были соль, хлеб, картофель. Уже около часа Софья Антоновна толкалась между этими несчастными людьми, ища лишь один только йод для раненых в Тарасове. Вдруг ее внимание привлекла женщина, в руках которой была марля. «Сколько бы вышло бинтов!» — невольно подумала она.

Еще не приняв окончательного решения, Софья Антоновна подошла к хозяйке столь ценного для тарасовцев товара.

— Продаешь? — спросила она.

— Продаю. Конечно, не тюль, но для теперешних времен занавески получатся отменные.

— Метров десять — пятнадцать?

— Все двадцать пять! Богом клянусь! Если с головой подумать, на все окна занавесок хватит, да еще и на накидки для подушек останется.

— Сколько просишь?

— Деньги, дорогая, мне ни к чему. Продаю только на обмен.

— Мешок картошки. — Тут же, не задумываясь, предложила Софья Антоновна.

— Согласна.

Так была приобретена марля, так нужная для перевязок раненых! Потолкавшись еще по базару, Софья Антоновна выменяла и пузырек йода. Задание Виктора Ивановича Лошицкого было выполнено. В ту же ночь покупки Василевских были переправлены Филиппу Федоровичу Кургаеву.

А дня через два на тот же Юбилейный базар за медикаментами отправились Ядвига Францевна Лапицкая и Мария Ивановна Пикулик.

Чтобы не привлекать внимания гитлеровцев на контрольном сторожевом посту, женщины взяли с собой своих маленьких детей. Их поход также был удачным.

Добытые марля и медикаменты очень пригодились в лечении раненых. Правда, все это не могло покрыть и сотой доли всей потребности в медикаментах и перевязочном материале. Однако в первые дни пребывания раненых на оккупированной территории эти покупки, несомненно, сыграли свою важную роль.

* * *

В то время можно было заметить, что в Тарасове почти в каждом доме печные трубы дымились дольше и чаще обычного. В русских печах в огромных чугунах кипятились бинты и белье раненых. После стирки, чтобы не привлекать внимания немецких властей, все это высушивалось здесь же, в избах или на чердаках.

Острая нехватка перевязочного материала вынуждала Кургаева не раз обращаться за помощью к местным жителям деревни Тарасово, поселка Ратомка.

Патриоты, возглавляемые В. И. Лошицким, организовывали сбор простыней, наволочек, марли. Все это разрезалось на узенькие полоски и использовалось для перевязки ран.

Почти каждую ночь узлы с грязным бельем от раненых приносили неутомимая Женя Ильченко, Вера и Леонида Жизневские, а от них белье для стирки жители разбирали по своим домам.

В лечении раненых применялись и народные средства — травы. Дефицитными стали листья лопуха, пастушья сумка, алоэ. Собранная трава тщательно промывалась сначала родниковой, а затем кипяченой водой. Потом трава, листья измельчались и толклись в деревянной ступе. Полученный жмых в ведрах доставлялся раненым. При перевязке из жмыха отжимался сок прямо на гноящиеся раны. Результаты лечения были просто поразительными! Раны быстро затягивались.

Именно в этот период, как никогда, пригодились фармацевтические знания Ефима Владимировича Саблера. Ежедневно, соблюдая необходимую осторожность, на огородах, в садах, прилегающих к деревне дорогах он разыскивал целебные травы. Найденные наиболее ценные образцы Ефим Владимирович показывал чаще Жене Ильченко, Демьяну Алексеевичу Жизневскому или Кольке Пикулику, а они эти травы показывали всем остальным односельчанам. Практически в сборе целебных трав участвовали все жители деревни Тарасово.

Так компенсировалась острая нехватка медикаментозных средств.

* * *

Собирая материал о пребывании раненых в Тарасове, я часто слышал от жителей деревни фразу: «Повозка по кругу». Вот что о ней рассказал бывший тяжелораненый воин, лечившийся в Тарасове, ныне живущий в Минске Тимофей Андреевич Максимов:

— Враги не давали нам ни крошки хлеба, ни капли воды. Только один раз в день, рано утром, разрешалось съездить за водой к деревенскому колодцу. Дорога за водой проходила почти через всю деревню. Расчет оккупантов был очень прост: ранний рейс исключал возможность контактов раненых с местными жителями. Мне самому лично много раз приходилось ездить на повозке за водой. Как правило, рейс от канцелярии до колодца мы совершали часов в пять-шесть утра. Но враги просчитались… Как только на повозке мы въезжали в деревню, тут же из домов к нам подбегали женщины, юноши, девушки и быстро передавали хлеб, картошку, молоко, лук, табак. Бывало, пока проедешь деревенской улицей до колодца и обратно, под сеном скапливалось большое количество продуктов для раненых.

Вот такая ежедневная утренняя поездка за водой вдоль всей улицы Тарасова была известна среди бывших раненых, местных жителей, как «повозка по кругу». Естественно, чтобы успеть быстро передать продукты, жителям деревни Тарасово приходилось готовить еду заранее, с вечера. К пяти часам утра они уже с нетерпением ждали появления нашей повозки.

* * *

Прошел месяц на оккупированной земле… Только один месяц, а сколько горя пришло на тарасовскую землю!

— До войны у нас в колхозе «Красный пахарь» был скотный двор, где насчитывалось свыше ста породистых дойных коров. Колхозная пасека, фруктовый сад, славившийся на всю округу. А о тарасовской кузнице и столярной мастерской знал каждый взрослый на сто верст вокруг! — вспоминал через тридцать лет чудом оставшийся в живых, бывший завхоз колхоза Ефим Артемович Ильченко. — Вы бы видели, какой у нас был колхозный клуб! Бывало, каждое воскресенье всей семьей ходили туда посмотреть кинокартину или послушать интересный доклад. А как жили? На трудодень получали по десять килограммов картофеля и по два килограмма зерна. Я уж не говорю о кормовых и всем остальном.

В первые же дни оккупации гитлеровцы собрали всех тарасовцев и объявили: «Вы теперь свободные. Находитесь под властью фюрера. Москве — капут!» На все эти хвастливые заявления в отношении Москвы люди только презрительно улыбались. Что же касается «свободы», то ее почувствовали сразу. Из деревни без ведома немецких властей выходить было нельзя. За непослушание — расстрел.

За оказание помощи бывшим советским воинам, евреям — расстрел. Было приказано сдать имеющиеся оружие и радиоприемники.

Еще в июле 1941 года оккупанты обобрали нас до нитки. В домах оставались только одни голые стены.

На территории бывшего колхоза «Красный пахарь» гитлеровцы устроили так называемый «маенток», где все жители деревни должны были работать на Германию, как рабы. Наш рабочий день на полях начинался с семи часов утра и длился до заката солнца. Работать должны были все. Ежедневно, с немецкой точностью, каждый дом в Тарасове получал наряд на дневную работу. Кто не выполнял наряда, того наказывали.

Никто из жителей Тарасова не хотел работать на Гитлера: делали все крайне медленно и плохо, за что оккупанты обзывали нас: «Руссишь швайн».

В деревню Тарасове часто заезжали гитлеровские солдаты на повозках. Мы их прозвали «обозниками». Они бесцеремонно заходили в хату и приказывали:

«Матка, яйка! Матка, шпэк!»

Конечно, на это мы тут же залпом отвечали:

«Никс яйка! Никс шпэк!»

Это им не нравилось. Тогда они сами начинали рыться в наших домах и хлевах.

В годы оккупации мы питались только тем, что удавалось спрятать или зарыть в землю от этих «цивилизованных» зверей.

* * *

Назначение оккупационными властями волостным старостой В. И. Лошицкого удивило всех жителей деревни Тарасово и поселка Ратомка.

— Надо же, а еще председателем колхоза был! — говорили одни.

— Да таких вешать мало! — горячась, утверждали другие.

— А на собраниях, до воины, только и слышали от него: «Да здравствует наша Советская Родина!» Одним словом, просмотрели врага, — возмущались третьи.

Действительно, то, что Виктор Иванович Лошицкий стал волостным старостой, для непосвященных было неожиданным и расценивалось как предательство. Немногим было известно, что Виктор Иванович дал согласие на эту должность с ведома патриотов. Иметь своего человека на этой должности в немецком учреждении, в условиях оккупации, многое значило. Секретарем старосты стала комсомолка Аня Бурчак.

Вступив в контакт с оккупационными властями, Лошицкий получил доступ ко многим документам. Главное же — к волостной печати и аусвайсам. Пользуясь своими правами, Виктор Иванович прежде всего определил на должность заведующего ратомской аптеки бывшего начальника аптеки корпусного госпиталя 1-го стрелкового корпуса Ефима Владимировича Саблера, а волостным врачом — бывшего начальника санитарной службы 288-го саперного батальона Филиппа Федоровича Кургаева. Теперь в Ратомке ему надо было подобрать и надежную квартиру. Выбор пал на дом Софьи Фадеевны Озанович. Ее муж погиб в гражданскую войну, и в доме она жила только с детьми.

В один из июльских дней Лошицкий вместе с Саблером зашли к хозяйке их будущей квартиры.

— Здравствуйте, Фадеевна! — с порога приветствовал Виктор Иванович на вид очень суровую и неприветливую Озанович.

— День добрый! — неторопливо и нехотя ответила Софья Фадеевна.

— Как живешь? — старался разговорить хозяйку В. И. Лошицкий.

— Как все.

— К тебе на постой привел хорошего человека. Что скажешь? [пропущены стр. 94—95]

Тарасова почти никто не умирал. Однако почти ежедневно, рано утром, сразу же после окончания комендантского часа, с высокого крыльца канцелярии на носилках выносили двоих-троих «умерших». Опустив голову, сзади носилок всегда следовал Кургаев.

«Похоронная» процессия двигалась медленно в сторону возникшего военного кладбища и обязательно мимо гитлеровского часового и комендатуры.

— Иван капут! — часто слышали они вслед возглас часового. Достигнув места захоронения, процессия останавливалась. Носилки ставились на землю. Потом молча рыли ямы. Завернутые в простыни, одеяла «трупы» спускали на дно неглубоких могил.

Возвратившись с «похорон», Кургаев направлял сведения об «умерших» в немецкую комендатуру с неизменной пометкой «умер от заражения крови». Таких могильных холмов и свидетельств о смерти им было написано немало. А между тем «похороненные» выздоровевшие воины, с фальшивыми паспортами, справками за подписью В. И. Лошицкого и его секретаря А. Бурчак, расселялись в местных деревнях под видом «племянников», «свояков», «дядей», «отцов».

Тех, кто себя чувствовал покрепче, местные патриоты переправляли на север Минщины или на Витебщину.

Бывший раненый командир артиллерийского дивизиона Иван Самуилович Туровец, проживающий ныне в Калининграде, вспоминал:

— После лечения у Кургаева я был помещен к жителю деревни Тарасово Александру Петровичу Исайчуку. Через Мамеда Юсуфова мне была передана справка следующего содержания:

«Выдана настоящая гражданину Туровцу Ивану Самуиловичу в том, что он действительно с 28 июня 1941 года проживал в деревне Тарасово Ратомской волости Минского района. Работал в деревне Тарасово. В чем и свидетельствуют староста Ратомской волостной управы — Лошицкий, писарь — А. Бурчак. 31 октября 1941 года».

Среди людей ходили слухи, что на севере Минщины, ближе к витебским лесам, уже активно действовали партизаны. В то время я был молод, отлично знал оружие и военное дело. Отсиживаться долго в деревне Тарасово не собирался. Вскоре мне стало известно, что у местного жителя Демьяка Алексеевича Жизневского недалеко от Логойска, в деревне Слобода, проживал родной брат. О моем заветном желании и мечте сражаться в партизанском отряде знал каш доктор — Филипп Федорович Кургаев. Через него у меня состоялась встреча с Жизневским. Произошел нужный разговор. Демьян Алексеевич согласился мне помочь. Через несколько дней после этого разговора в дом к Исайчуку зашел сам Жизневский и сообщил, что для проезда в Слободу получен пропуск. С отъездом не стали медлить ни одного дня. Имея в кармане нужные документы, подписанные волостным старостой Лошицким, мы тронулись в путь. Дорога была нелегкой. Во многих деревнях немецкая комендатура проверяла у нас документы, тщательно осматривала повозку. На второй день пути мы прибыли к его брату, а через две недели я был уже в партизанском отряде. Позднее в партизанском отряде имени Суворова, на Витебщине, исполнял должность начальника штаба.

Сразу же после освобождения Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков я посетил деревню Слобода. Уж больно мне хотелось отблагодарить Мефодия Алексеевича Жизневского за его помощь и доброту. Но, к сожалению, до дня Победы он не дожил. Весной 1944 года будучи партизаном одного из отрядов славный белорусский патриот героически погиб в бою с карателями.

В середине октября 1941 года к витебским партизанам из Тарасова ушел и выздоровевший военный врач Степанов. Продуктами и одеждой его снабдила семья Герасима Ефимовича Василевского. Со слов его жены, Софьи Антоновны, военный врач Степанов был родом из Ленинграда. До войны служил в городе Бресте.

В 1972 году бывший командир 64-й стрелковой дивизии генерал-майор в отставке С. И. Иовлев вспоминал:

— В мае 1954 года я ехал поездом из Ленинграда в Москву. Слышу, как один пассажир вспоминает о боях 64-й стрелковой дивизии под Минском. Это меня заинтересовало. Я подошел к рассказчику, который сразу же меня узнал. Разговорились. Он мне сообщил, что во время боев под Минском был ранен и лечился в Тарасове. Все годы оккупации Белоруссии был врачом одного из партизанских отрядов. После Победы возвратился к себе на родину, в Ленинград.

Сопоставляя данные, рассказанные Софьей Антоновной Василевской и Сергеем Ивановичем Иовлевым, хочется верить, что речь шла об одном и том же человеке, то есть, о военном враче Степанове.

После выздоровления поселился в семье Станиславы Александровны Чирской Иван Куцкий. По ее рассказам, Куцкий по специальности тоже был врач. Во время нахождения в бывшей колхозной канцелярии колхоза «Красный пахарь» он помогал Кургаеву лечить тяжелораненых, а после выздоровления охотно оказывал медицинскую помощь местному населению.

По архивным данным, Иван Куцкий в 1942 году стал почетным отцом ныне живущей в Тарасове Шарупо Любови Иосифовны.

Бывший командир Красной Армии лейтенант Иван Федорович Ткачев, 1920 года рождения, поселился у Марии Семеновны Садовской. С помощью Виктора Ивановича Лошицкого ему удалось устроиться подсобным рабочим на мельницу в поселке Ратомка. Своим новым друзьям Ткачев рассказывал, что до войны жил на берегу Черного моря.

— В нашем доме Ткачев прожил восемь месяцев. Собирал патроны, оружие, которые тщательно прятал в огороде, — вспоминала М. С. Садовская. — Два года назад, пересаживая кусты крыжовника, мы откопали глиняный горшок. Каково же было наше удивление, когда мы в нем обнаружили завернутый в холстину заряженный пистолет. Несомненно, он был спрятан в 1942 году Иваном Федоровичем Ткачевым.

Бывший красноармеец, теперь уже инвалид Великой Отечественной войны, Василий Царев нашел приют в семье у Ядвиги Францевны Предко. Во время лечения в колхозной канцелярии ему пришлось ампутировать ногу. Операция была произведена в бывшей 1-й клинической больнице Минска.

Вскоре в этой же семье поселился и выздоровевший воин Василий Михайлович Андронников. Тяжело раненный в ногу, он находился на лечении в Тарасове около трех месяцев.

Бывший раненый красноармеец И. А. Новоселов поселился у М. И. Фурс. До войны Иван Андреевич жил на Украине, в Днепропетровском районе, работал комбайнером. В первые же дни войны он был ранен в левое бедро. Длительное время находился в тяжелом состоянии. С помощью усилий Кургаева, Саблера и местных жителей-патриотов ему удалось спасти жизнь.

У пожилых тарасовцев Стефаниды Адамовны и Василия Максимовича Хмельницких под видом «родного сына» стал проживать Петр Иванович Холод. Тогда ему было двадцать два года. Высокий и стройный, он действительно очень напоминал их сына, сражавшегося с гитлеровцами в составе Красной Армии.

Младший сын Хмельницких — Леонид Васильевич — вспоминал:

— Петр был военным летчиком. Родился и вырос на Алтае.

Бывший раненный в голову красноармеец Владимир Павлович Киселев поселился у Соколовых.

Во время сбора материалов о судьбе воинов, оставленных в деревне Тарасово, мне довелось встретиться с Верой Ивановной Соколовой, которая рассказала:

— В. П. Киселев с 1916 года рождения. Был родом из местечка Щекино Тульской области. Часто вспоминал свою семью и колхоз.

У Станиславы Александровны Чирской длительное время проживал Г. Бойко, у В. Витковского — И. Куренков. Удалось установить, что Григорий Бойко был родом из Курской области.

Многие раненые, помимо деревни Тарасово, расселились и в близлежащих деревнях и поселке Ратомка.

В то время для тарасовцев немалой проблемой было обеспечение выздоравливающих красноармейцев гражданской одеждой. Ведь многие были только в одном нательном белье и в лучшем случае — в верхнем летнем обмундировании. В таком виде нигде нельзя было даже показаться.

Местный учитель Павел Моисеевич Бортник организовывал сбор одежды по домам. Жители охотно отдавали пиджаки, костюмы, сапоги своих братьев и отцов, сражавшихся в рядах Красной Армии.

Большую находчивость, выдумку в обеспечении гражданской одеждой советских солдат проявили в то время Мария Ивановна Фуре и Софья Ивановна Кучминская. В их домах при содействии подпольщиков была организована настоящая красильная и пошивочная мастерская. Здесь армейское обмундирование распарывалось на отдельные куски, которые окрашивались в черный цвет. Потом все перекраивалось, и заново шилась одежда. В ней раненые ничем не выделялись среди местных жителей.

* * *

Чтобы ограничить доступ к тяжелораненым, оккупанты вокруг здания бывшей колхозной канцелярии возвели забор из колючей проволоки. Подходить к зданию и забору местным жителям под угрозой расстрела было запрещено.

С ведома волостного управления и немецкой комендатуры бывать здесь было разрешено только одному волостному врачу — Кургаеву. Это разрешение Филипп Федорович получил только при содействии и ходатайстве Виктора Ивановича Лошицкого. Волостному старосте удалось убедить оккупационные власти в абсолютной благонадежности «больного туберкулезом» «цивильного» врача.

После приема больных в ратомской волостной больнице, здание которой сохранилось до наших дней, Филипп Федорович шел в Тарасово, чтобы сделать необходимые перевязки раненым. С каждым днем в бывшей колхозной канцелярии их становилось все меньше и меньше. Это радовало всех тарасовских и ратомских патриотов.

Боевое задание командования 64-й стрелковой дивизии успешно выполнялось.

* * *

В одну из январских ночей, на рассвете, в дом Ивана Александровича Машковича, жившего недалеко от ратомского железнодорожного переезда, осторожно постучали.

— «Кто-то из своих», — прислушиваясь к характеру стука в окно, подумал Иван Александрович. Быстро открыв дверь, он увидел на пороге молодую женщину в полушубке, закутанную в большой шерстяной платок.

— Здравствуй, Иван! — радостно воскликнула неожиданная гостья.

— Оля? — удивленно произнес Машкович, по голосу узнав жену своего друга Флора Алексеевича Барановского. — Здравствуй, Оленька! Да скорее заходи в дом. — Быстро закрыв на засов дверь, продолжал: — А у нас после вашего отъезда болтали такое, что якобы вас и в живых больше нет. Говорили, что ты и Федор попали под бомбежку. Слава богу, что оба живы! Раздевайся и отогревайся. А я сейчас поставлю самовар, и будем пить чай.

До войны Ольга Александровна Барановская учительствовала в Ратомской школе. Она хорошо знала здесь всех жителей поселка. А в местном сельсовете долгие годы председателем работал ее муж Ф. А. Барановский, член партии с 1927 года. Когда нашими войсками был оставлен город Заславль, они вместе с Флором Алексеевичем вынуждены были уйти в Минск, где поселились на окраине города у родственников мужа. Все эти долгие месяцы оккупации Флор Алексеевич Барановский жил очень напряженной жизнью подпольщика. Как правило, по ночам его не было дома. Часто Ольге Александровне приходилось прятать приносимые им обращения к населению города, листовки. Сейчас, рискуя жизнью, она пришла сюда, в Ратомку, чтобы встретиться с В. И. Лошицким и передать ему указание Минского городского партийного подполья.

— Виктора встречаешь? — спросила она Ивана Александровича, подходя к столу.

— Лошицкого? Да каждый день. Волостное-то управление — рукой подать, за переездом.

— Так вот, Иван, мне необходимо сегодня же с ним встретиться. Есть очень серьезный разговор.

— Хорошо, Оленька, постараюсь. А как Флор? — продолжал расспрашивать Машкович о своем друге.

— Он похудел. Сам знаешь, город в военное время, да к тому же в условиях оккупации, далеко не курорт, а тем более такой, как Минск. Почти каждый день облавы, обыски, аресты, расстрелы. Живем, как на вулкане.

За беседой незаметно настало утро. Встреча Барановской с Лошицким состоялась во второй половине дня на квартире Машковича. Она лично передала ему указание партийного подполья об организации партизанского отряда из бывших тяжелораненых советских воинов и местных патриотов.

* * *

После встречи с посланцем Минского городского партийного подполья Ольгой Александровной Барановской У Виктора Ивановича Лошицкого появилось множество новых забот и неотложных дел.

Чтобы лучше и быстрее решить все поставленные задачи, на квартире тарасовского учителя Павла Моисеевича Бортника собрались В. И. Лошицкий, Ф. Ф. Кургаев, П. М. Бортник.

— Дорогие друзья, — начал Виктор Иванович, — недавно я получил указание об организации партизанского отряда. За два месяца нам предстоит подготовить людей и заложить продовольственную базу для отряда в Старосельском лесу.

— Это же здорово! — горячо воскликнул Кургаев. — Думаю, что всех наших ребят можно смело зачислять в отряд!

— Ты прав, Филипп, все они хорошие хлопцы, а главное, обстреляны и грамотные в военном отношении, — горячо поддержал Кургаева учитель Павел Моисеевич Бортник.

— Среди них есть даже оружейный мастер, — добавил врач. — Это Максимов. Вы все его хорошо знаете. Он живет у Ильченко. Свое дело знает отменно. И еще. У многих из них есть даже оружие.

— Я уверен, что оружие найдется в каждом доме в Тарасове и Ратомке, — продолжал Лошицкий. — Посудите сами: еще летом, на месте боев в старых окопах, блиндажах сколько валялось винтовок. А где все это сейчас? Да народ все подобрал. И правильно сделал! Пригодится, да еще как! Филипп Федорович, а сколько у вас осталось раненых?

— Десять. В марте думаю «госпиталь» закрыть на бессрочный капитальный ремонт, — пошутил Кургаев.

— Это хорошо. Но вам вместе с Саблером надо хорошенько подумать о создании запаса медикаментов и перевязочного материала. Все это будет необходимо. Формирование отряда нам предложено закончить к середине марта. Так что, прямо скажем, времени у нас — в обрез.

* * *

Остаток февраля и первая половина марта у Кургаева прошли в больших хлопотах. Филипп Федорович, пользуясь положением волостного врача, наличием аусвайса, под видом оказания медицинской помощи местному населению обошел все соседние деревни, многие дома поселка Ратомка, где проживали выздоровевшие воины. И всюду, где бы он ни появлялся, бывшие раненые встречали его, как самого близкого и родного человека. Предложение Кургаева о вступлении в партизанский отряд они встречали с восторгом, как осуществление самой заветной мечты. И это понятно. Ведь теперь они — не беспомощно лежавшие на носилках и истекающие кровью люди, а будущие партизаны, с оружием в руках способные продолжать борьбу со смертельно ненавистным врагом — гитлеровскими оккупантами.

В эти же дни В. И. Лошицкий встретился и с железнодорожным мастером Ф. А. Третьяковым — человеком заметным и уважаемым во всей Ратомке. На протяжении ряда лет в дождь, зимнюю стужу, метель, летнюю жару жители постоянно видели его на работе по ремонту железнодорожного пути.

* * *

Федор Ануфриевич Третьяков родился и вырос в небольшой белорусской деревне Теалы Оршанского района Витебской области. После успешного окончания железнодорожного техникума был направлен железнодорожным мастером на станцию Колодищи.

Как-то в клубе Минского вагоноремонтного завода имени Мясникова на вечере ударников Федор Ануфриевич встретился с красивой и статной Настей Готовко. Девушка понравилась мастеру. Вскоре сыграли свадьбу. Молодожены зажили тихо и счастливо. Родились дети: сыновья — Федор, Николай — и дочь Нина.

В 1937 году Ф. А. Третьякова перевели работать на станцию Ратомка.

В первые же дни войны эта станция превратилась в выгрузочную станцию для прибывающих воинских частей и подразделений. Поэтому Ратомка часто подвергалась налетам фашистской авиации. Взрывы авиабомб нередко повреждали железнодорожные пути, нарушая этим график движения железнодорожного транспорта. Ремонтные рабочие, возглавляемые Ф. А. Третьяковым, работали день и ночь, устраняя повреждения и восстанавливая движение грузовых и пассажирских поездов.

Когда в Ратомку ворвались немецко-фашистские захватчики, Третьякова, как железнодорожного мастера, сразу же вызвали к новому начальнику станции.

— Ти должен карошо работать, — высокомерно произнес немец. — Будешь плёхо работать, ми будем тебя стрелять. Пах! Пах!

В тот день Федор Ануфриевич с тяжелым чувством возвращался к себе домой.

— Ти должен карошо работать», — сквозь стиснутые зубы передразнил он нового начальника станции. И повернувшись в сторону здания железнодорожного вокзала, энергично потряс кулаком: — А этого не хочешь?

С приходом гитлеровцев железнодорожная ремонтная бригада станции Ратомка сама по себе распалась. Третьякову пришлось ее создавать заново. Путевыми рабочими были оформлены не только некоторые местные жители, но и бывшие воины Красной Армии, оказавшиеся в окружении. Среди них были Иван Краснов, Куликов.

В конце августа 1941 года в бригаду были зачислены братья Иосиф и Федор Бурчаки, а также бежавший из концентрационного лагеря для военнопленных Альберт Иванович Вольский.

В сентябре месяце в ремонтную бригаду пришел брат жены Ф. А. Третьякова — С. И. Готовко. До войны Сергей Иванович заочно учился в Минском юридическом институте. Учебу сочетал с работой счетовода на станции Фаниполь. В первый же день войны был мобилизован. Попал в окружение. Бой с гитлеровцами вел до последнего патрона, снаряда. Был ранен. Потом — концентрационный лагерь для военнопленных. И наконец-то удачный побег.

В Ратомку, к сестре, добирался только ночью, избегая людных шоссейных дорог.

Все они в Ратомке за подписью волостного старосты В. И. Лошицкого и получили справки-подтверждения, что до войны работали на железной дороге в качестве сезонных рабочих. Заново сформированная Ф. А. Третьяковым ремонтная бригада на станции Ратомка состояла из верных и преданных Советской власти людей. Это позволило патриотам в суровые дни оккупации включиться в борьбу против немецко-фашистских захватчиков.

В метрах пятидесяти от здания железнодорожного вокзала станции Ратомка размещался гараж пожарной охраны. В период оккупации гитлеровцы превратили помещение гаража в оружейный трофейный склад. На массивных двустворчатых дверях склада висел огромный замок, ключ от которого хранился у самого начальника железнодорожной станции. Здание склада никем не охранялось, но и проникнуть туда незаметным было не так легко. Почти все подходы к гаражу были открыты и просматривались из окна служебного станционного помещения.

И все-таки группа Третьякова путем подкопа решила проникнуть в оружейный склад. Операцию блестяще выполнили С. И. Готовко.

* * *

В первых числах января 1942 года на станцию Ратомка прибыл большой гитлеровский эшелон с живой силой и техникой. Ввиду налета советской авиации на военные объекты Минска, эшелону было приказано задержаться на станции Ратомка. Состав поезда со второго пути перевели на запасный путь. Только под утро следующего дня эшелону было разрешено проследовать в Минск.

Сторожевой пост № 1, где в то время дежурным стрелочником был гитлеровец, подал сигнал: «Путь свободен». Состав тронулся и стал постепенно набирать скорость. Неожиданно в районе выходной стрелки запасного пути раздался взрыв.

При взрыве пострадали паровоз и выходная стрелка. Эшелон остановился. Из вагонов повыскакивали гитлеровские солдаты, панически озираясь, открыли беспорядочную стрельбу.

В результате смело проведенной диверсии отправка воинского эшелона в Минск была задержана еще более чем на двенадцать часов.

Это была очередная победа группы Федора Ануфриевича Третьякова.

* * *

В середине февраля 1942 года во время подбойки шпал в районе станции Крыжовка Сергей Готовко шепнул Гордейкину:

— Сегодня на чугунке сделаем фейерверк.

— Понял. Желаю успеха, Сережа.

Назавтра не только в Ратомке и Крыжовке, но и на всем участке перегона Вильнюс — Минск только и говорили о крупном крушении немецкого эшелона на железнодорожном перегоне Крыжовка — Ратомка. Вместе с боевой техникой под обломками искореженных и разбитых вагонов нашли свой бесславный конец многие гитлеровские солдаты и офицеры. Эту смелую диверсию с помощью партизан совершили рабочие ремонтной бригады станции Ратомка Сергей Иванович Готовко и бывшие военнослужащие Иван Краснов и Куликов.

О диверсионных действиях на железной дороге группы Ф. А. Третьякова хорошо было известно В. И. Лошицкому. Вот почему после встречи с посланцем из Минска Ольгой Александровной Барановской он постарался увидеться с железнодорожным мастером Ф. А. Третьяковым. В результате многие ремонтные рабочие изъявили горячее желание влиться в создаваемый партизанский отряд.

* * *

О феврале в народе говорят, что это время метелей и кривых дорог. Именно таким он был в 1942 году. Почти ежедневно гитлеровцы сгоняли жителей деревни Тарасове на расчистку от снега Раковского шоссе. Работали целыми днями. Тех, кто от усталости не мог держать лопату, оккупанты жестоко избивали.

Вместе с тарасовцами приходилось работать и выздоровевшим раненым — Ивану Ткачеву, Семену Касаткину, Мамеду Юсуфову и многим другим. Нередко вместе с ними работали Филипп Федорович Кургаев и Ефим Владимирович Саблер. По своему внешнему виду все они походили на местных жителей. Почти у каждого — густая борода, усы, длинные волосы.

В один из таких дней произошел случай, который взволновал всех тарасовских патриотов, жителей.

Как-то утром, следуя под конвоем оккупантов на работу для расчистки от снега Раковского шоссе, Константин Ракитский сообщил на ходу Холоду:

— Под большим секретом мне сообщили, что Хрущинский, из комендатуры, вчера вечером составлял списки. Среди перечисленных фамилий — все наши бывшие раненые, среди которых есть и твоя. Говорят, что этот ублюдок собирается сегодня их повезти в Минск.

— В Минск? — переспросил Холод. — Да только пусть попробует! Я из этого гада душу выверну наизнанку!

В этот день при выходе на Раковское шоссе гитлеровцы тарасовцев погнали не в сторону Минска, а в противоположную, в направлении Старого Села. Так что воспрепятствовать поездке Хрущинского в минское СД тарасовские патриоты уже не могли.

Весть о составлении списков бывших тяжелораненых советских воинов быстро разлетелась среди всех, работающих на шоссе.

Когда под вечер тарасовцы, наконец-то, возвратились с работы в деревню, Ракитский по поручению Кургаева тут же отправился в дом, где квартировал Хрущинский.

— Дома нет. Еще с утра ушел в Минск, — поджав тонкие губы, ответила хозяйка дома.

Об этом Холод и Ракитский незамедлительно сообщили Кургаеву. Внимательно выслушав взволнованное сообщение о поездке Хрущинского в Минск, Филипп Федорович, не задумываясь, твердо произнес:

— Собаке — собачья смерть! Медлить нельзя. Чем быстрее, тем лучше!

Когда над деревней Тарасово сгустились вечерние сумерки, к Раковскому шоссе направилось трое: Ракитский, Юсуфов, Холод.

Долго находиться в засаде им не пришлось. Вскоре на развилке Раковского шоссе остановилась крытая немецкая автомашина. Из кузова на шоссе вывалился изрядно подвыпивший Хрущинский.

— Данке! — по-лакейский поблагодарил он гитлеровского шофера.

Мотор снова заработал, и автомашина стремительно помчалась в направлении города Ракова.

Хрущинский, с минуту постояв на безлюдной дороге, весело посвистывая, по узкой проторенной тропе зашагал в Тарасово.

Он даже не заметил, как в лощине около кустарника перед ним спереди и сзади выросли три силуэта. В них он сразу узнал Ракитского, Холода, Юсуфова. Весь хмель разом вылетел из головы. Оценив опасность обстановки, Хрущинский бросился на колени и жалостно заголосил:

— Пощадите, братцы, богом клянусь, не виноват! Озолочу… жена… дети…

— Смотрите, эта мразь еще клянется! — брезгливо произнес Ракитский и руками, точно тисками, сдавил его шею.

…После казни Хрущинского тарасовцы жили напряженно, в ожидании чего-то страшного. Все понимали, что им все это просто так не пройдет.

* * *

В середине марта 1942 года Виктору Ивановичу Лошицкому с помощью своих людей удалось отправить в Старосельский лес подводу с мукой, картофелем, солью.

Эти продукты должны были составить продовольственную базу их будущего партизанского отряда.

В двадцатых числах марта Кургаев доложил Виктору Ивановичу, что все бывшие выздоровевшие советские воины, как один, готовы к выходу в лес.

Действительно, в бывшей колхозной канцелярии деревни Тарасово оставалось всего лишь пять раненых советских воинов, которые находились в состоянии выздоровления и, фактически, в активном врачебном лечении и наблюдении больше не нуждались. Можно считать, что свой врачебный долг по лечению оставленных тяжелораненых воинов Филипп Федорович Кургаев, техник 2-го ранга Ефим Владимирович Саблер, тарасовские и ратомские патриоты выполнили! Из ста оставленных нетранспортабельных тяжелораненых воинов свыше восьмидесяти были поставлены на ноги, многие из которых уже активно сражались в партизанских отрядах на севере Минщины и Витебщины.

* * *

— Кого я вижу? — воскликнул Виктор Иванович Лошицкий, встретив на одной из улиц Ратомки своего довоенного знакомого, бывшего военнослужащего.

— Он самый, оглянувшись по сторонам, негромко ответил осипшим голосом бородач.

— Работаешь? — продолжал расспрашивать Виктор Иванович.

— Работать у этих гадов? Никогда! Лучше с голоду сдохну, чем буду есть их поганый хлеб. А ты, я слышал, к ним подался?

— А здорово тогда весной 1941 года ваша часть помогла нашему колхозу в севе яровых да и в посадке картошки тоже, — старался еще больше прощупать старого знакомого Виктор Иванович.

— Да, брат, были дела… И прекрасные дела.

«Не изменился! — подумал о нем Лошицкий. — Значит — «свой».

— Слушай, приятель, — продолжал Виктор Иванович, — заходи ко мне, в управу, потолкуем.

Виктор Иванович, будучи до войны председателем колхоза, часто видел этого человека в одной из воинских частей. Действительно, он нередко приезжал с красноармейцами части в Тарасово, чтобы помочь колхозу «Красный пахарь» в проведении полевых работ, уборке урожая.

Не знал тогда Виктор Иванович, какие трагические последствия принесут встречи с этим человеком, который к этому времени был уже завербован минской СД.

* * *

Вечером 30 марта 1942 года ратомская аптека закрылась, как всегда, в установленный час. Заведующий аптекой Ефим Владимирович Саблер, не торопясь, захлопнул ставни. Войдя в помещение со служебного входа, он поспешно закрыл дверь на ключ. Взглянул на часы: стрелки показывали ровно девять. До выхода из Ратомки в Старосельский лес оставались считанные часы. Войдя в небольшую комнату, где хранились запасы медикаментов и перевязочного материала, Ефим Владимирович стал быстро открывать коробки и содержимое вываливать на стол.

Неожиданный стук заставил его вздрогнуть. На лбу мгновенно бисером выступила испарина. С волнением он подошел к двери.

— Кто? — почти не своим голосом спросил Ефим Владимирович.

— Свои, Ефим!

Узнав голос Кургаева, он облегченно вздохнул и быстро открыл дверь.

— Ну, Друг, напугал же ты меня! Хоть бы предупредил! — встречая доктора, дружески пожурил Саблер.

Закрыв дверь, оба подошли к столу, где лежали только что выложенные медикаменты, бинты, вата.

— Забираем все, что есть! В лесу, брат, все пригодится, — окинув все взглядом, проговорил Кургаев. — А хирургический инструментарий не забыл?

— Берлинского изготовления! — в ответ не без гордости воскликнул Саблер.

— Великолепно! — вполголоса похвалил Кургаев.

Потом они вместе все приготовленное медицинское имущество стали быстро складывать в рюкзаки.

Когда все было готово, Ефим Владимирович подошел к кассовой конторке, стоявшей на высоком столе. В выдвинутом ящике Кургаев увидел аккуратно сложенные советские деньги и оккупационные марки.

— Берем? — спросил Саблер.

— Спрашиваешь! Забирай все.

Ефим Владимирович, туго перевязав пачку денег бинтом, аккуратно сунул их в свой вместительный мешок. Когда сборы были закончены, погасили лампу и вышли на улицу.

Закрыв на ключ служебный ход, Саблер подошел к парадной двери аптеки и на видном месте приколол записку, в которой размашистым почерком было выведено:

«Уехал в Минск за медикаментами. Заведующий».

— Пускай подождут, пока рак свистнет! — весело проговорил Ефим Владимирович. Нагруженные, оба направились темным переулком к дому Озанович. Простившись с гостеприимной Софьей Фадеевной, они благополучно пересекли железнодорожное полотно выше переезда и пустырем вышли на дорогу Ратомка — Тарасово. От них немецкий сторожевой пост остался далеко вправо.

Через полчаса пути они достигли придорожной рощи — места условленного сбора группы.

— Стой, кто идет? — раздался строгий голос из темноты.

— Свои.

— Пароль?

— Курок!

— Отзыв?

— Кричев!

А через несколько минут Кургаев и Саблер попали в объятия своих друзей.

— Кого еще нет? — спросил Вольский.

— Знакомого Лошицкого, — за всех ответил железнодорожный мастер Третьяков.

— Без опоздания он не может! — с неприязнью в голосе проговорил Федор Бурчак.

— Придется посадить на губу! — пошутил Кургаев. В этот момент среди деревьев показался силуэт недостающего члена группы. Все успокоились.

До рассвета группа должна была успеть соединиться с тарасовцами и пересечь Раковское шоссе. Время терять не стали. Цепочкой зашагали в нужном направлении.

В пяти километрах от Старого Села в березовой роще произошло соединение Ратомской и Тарасовской групп. Старшим тарасовцев был Тимофей Андреевич Максимов. Сделали короткий привал. Несмотря на волнующий момент, все соблюдали маскировку: не курили и громко не разговаривали.

В составе организованного партизанского отряда насчитывалось сорок пять человек — лучшие советские патриоты деревни Тарасово, станции Ратомки и выздоровевшие воины Красной Армии. Правда, далеко не у всех было оружие и у многих не было патронов, но подпольщики не унывали и надеялись все это добыть в бою.

Первый этап задуманного плана передислокации отряда в Старосельский лес был выполнен. Оставался второй — перейти Раковское шоссе и прибыть в район подготовленной продовольственной базы. Место перехода шоссе было намечено в пяти километрах восточнее Старого Села. Уже перевалило далеко за полночь, надо было торопиться. Объединенная группа тарасово-ратомских подпольщиков снова двинулась в путь.

Когда группа выбралась из большой лощины к месту намеченного перехода, вдруг увидели необычную картину: по Раковскому шоссе непрерывно патрулировали гитлеровские солдаты, бронетранспортеры. Подходы к дороге со стороны леса, подступающих лощин непрерывно освещались вспышками белых ракет. Приближался рассвет. В прозрачном небе одна за другой гасли звезды. Было ясно, что группе здесь скрытно через шоссе не перейти. Отошли назад. Параллельно дороге в восточном направлении прошли еще около трех километров. Снова приблизились к шоссе. И опять осечка.

— Что за черт! — выругался Вольский. — Здесь что-то не так!

Наступило утро. О скрытном переходе дороги в дневное время не могло быть и речи. Решили переждать день в лесу.

В полдень погода испортилась. Все небо заволокло темными тучами, повалил мокрый снег. Одежда намокла. В сапогах хлюпала вода. Все дрожали от холода.

Каково же было удивление всех, когда и в следующую ночь обстановка на дороге не изменилась. Наоборот, охрана и патрулирование на шоссе, особенно в местах удобного перехода, еще более усилились. В ночном небе на протяжении многих километров дороги продолжали рассыпаться осветительные ракеты. Снова подпольщики сделали попытку пересечь Раковское шоссе и снова безуспешно. Обнаруженные, они с трудом оторвались от преследования.

— Здесь что-то не так, — угрюмо высказал свое мнение Альберт Иванович Вольский.

— А может быть, оккупантам о нас кто-нибудь донес? — поддержал догадку Федор Бурчак.

— Да не может этого быть! — возразил Саблер. — Наши-то все здесь. Да и кто мог пойти на такую подлость?

— Э, Ефим Владимирович, на войне еще не то бывает! — поправляя на спине тяжелый мешок с медикаментами и перевязочным материалом, произнес Филипп Федорович Кургаев.

— Надо вернуться и выяснить обстановку, — раздраженно и несколько манерно предложил знакомый Лошицкого.

— Нельзя нам обратно! При возвращении всем будет конец, — возразил Вольский.

— А может быть, и не похватают. Откуда гитлеровцам знать, где мы были? — в тон ему возразил все тот же голос. — Не оставаться же нам здесь в таком положении? Это просто глупо! Мы здесь пропадем от холода и голода, и оккупанты переловят нас всех, как зайцев.

Все угрюмо молчали. Потом взвесив все «за» и «против», решили для выяснения сложившейся обстановки на день-два возвратиться по домам, а потом снова попытаться перейти Раковское шоссе.

Никто не заметил, как ехидная улыбка промелькнула на лисьем лице знакомого Лошицкого. Он-то знал, что ожидало подпольщиков при их возвращении в Ратомку, Качено, Тарасово.

Забегая вперед, сообщу, что после освобождения Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков провокатор был пойман, опознан местным населением и осужден. Однако это возвращение стоило многим подпольщикам жизни.

* * *

На свинцовом небе — ни единого просвета. Все затянуло густой серой пеленой.

И снова целый день 2 апреля шел мокрый снег. Под давно разбитыми кирзовыми сапогами Кургаева чавкала грязь. После возвращения из леса Филипп Федорович шел по разбухшей весенней дороге из Ратомки в Тарасово. Наконец-то показалась деревня. На улице — ни души! На пригорке, слева, на краю деревни стоял гостеприимный дом Ефима Артемовича Ильченко.

«Зайти?» — промелькнуло у Кургаева и, более не задумываясь, решительно свернул с дороги.

Поднявшись на крыльцо дома, Филипп Федорович увидел дочь Ильченко Женю — и старшину Максимова.

«Любит она его, это хорошо», — подумал Филипп Федорович. И окинув их бодрым взглядом, поздоровался со старшиной и Женей.

— Здравствуйте, доктор! — счастливо отозвалась Женя. — Ой! Да у вас сапоги полны воды? Вы простудитесь! Скорее в дом…

На кухне Филипп Федорович с трудом стянул тяжелые мокрые сапоги. Действительно, портянки были — хоть выжимай. Что ж удивительного, ведь почти трое суток непрерывно он был на ногах в поле. Возвратившись в Ратомку после короткого отдыха, он направился в Тарасово, чтобы навестить раненых.

— Знаете, Женя, а у меня в Башкирии растет сын Сашка! Наверное, уже большой! — как-то неожиданно произнес Филипп Федорович.

— У вас сын? — удивленно переспросила Женя. — Это же прекрасно, доктор! Замечательно! Вот возвратитесь после войны домой, сын увидит вас и с гордостью скажет своим товарищам: «Смотрите, это мой папа!»

— Да, но до этого дня еще так далеко…

Тем временем хозяйка дома Мария Антоновна ухватом из печки достала большой чугун. В доме тут же распространился аппетитный запах. Выбрав побольше алюминиевую миску, она до краев налила Филиппу Федоровичу душистых щей.

— Кушай, сынок, — по-матерински ласково произнесла Мария Антоновна, ставя миску на стол.

— Щи! — как-то по-ребячьи мечтательно воскликнул Филипп Федорович. — Вот точно такие же щи варила и моя мама! Когда возвращусь в Башкирию после войны, обязательно, Мария Антоновна, расскажу о вас, как о своей белорусской маме.

— Спасибо, сынок.

— Хочу попросить вас и еще об одном, — продолжал Филипп Федорович. — Обязательно запишите мой адрес. Ведь должны же мы встретиться в Башкирии после войны!

Отец Жени Ефим Артемович с полки достал толстую тетрадь, где размашистым почерком и крупными буквами под диктовку Кургаева записал: г. Уфа, ул. Карла Маркса, дом 18, Кургаевой Александре Андреевне.

— Это моя тетя. Адрес надежный, — пояснил Кургаев.

Да, не знал тогда Филипп Федорович, что это была его последняя встреча с Ильченками. Потом, почти тридцать лет спустя, по этому адресу, когда-то продиктованному Кургаевым в апрельский день, я разыскал в Уфе его тетку Александру Андреевну Кургаеву и поведал ей героическую правду о ее племяннике — военном враче комсомольце Филиппе Федоровиче Кургаеве, считавшимся многие годы без вести пропавшим. Матери Филиппа Федоровича Кургаева к этому времени в живых уже не было.

* * *

В 22.00 2 апреля 1942 года начальник минской СД давал последние инструкции старшим карательных групп, направлявшимся для выполнения специального задания в Тарасово и Ратомку.

— Им нельзя давать ни одного дня отдыха, — отрывисто говорил он осипшим голосом. — Через сутки нам их не взять. Да смотрите же — не упустите волостного старосту Лошицкого. Никаких слабостей! Помните, что вы — солдаты фюрера и великой Германии!

А через несколько минут в направлении деревни Тарасово и поселка Ратомка уже мчались автомашины с сотрудниками минской СД, вооруженными до зубов. Карательные группы располагали списочным составом и адресами всех активных членов Тарасово-Ратомской подпольной патриотической группы. Расстояние от Минска до Тарасова — четырнадцать километров, или двадцать минут быстрой езды. И все-таки как ни торопились гитлеровцы, ехали они очень осторожно, пугливо озираясь на окружавшие их в дороге темные провалы городских руин.

Они-то знали, что, несмотря на установленный строгий оккупационный режим, каждое утро на улицах города Минска находили десятки трупов их солдат и офицеров, а на заборах и стенах домов и руин — сотни листовок, призывов партийного подполья.

Деревня Тарасово была погружена в ночной мрак. Нигде — ни огонька. Машины карателей резко затормозили у здания бывшей колхозной канцелярии. Из кабин и кузовов с автоматами в руках высыпали гитлеровцы. Оцепив дом, часть из них быстро поднялась на второй этаж, где находились еще не выздоровевшие пять тяжелораненых. Шестым был прибывший сюда, после неудачной попытки перейти Раковское шоссе, Филипп Федорович Кургаев.

В тот момент, когда гитлеровцы ввалились в полуосвещенное помещение, выздоравливающий Василий Ильинский, молниеносно оценив обстановку, выпрыгнул в окно. На улице раздались автоматные очереди. На остальных гитлеровцы наставили автоматы. Потом стали обыскивать каждого с головы до пят. Перевернули топчаны и снова, как когда-то в июле 1941 года, перетрясли всю соломенную подстилку. Но ничего подозрительного не обнаружили. Раненым и врачу скрутили руки… колючей проволокой! Ржавые шипы, как острые ножи, больно впились в кожу. Брызнула кровь. От нестерпимой боли нельзя было пошевелить даже пальцем! Начались допросы, истязания, пытки…

Первым допрашивали врача Кургаева.

— Ви есть военный врач! — начал допрос сухощавый гитлеровец в очках.

— Нет! Я — волостной врач. По болезни в армии никогда не служил, — старался спокойно отвечать Филипп Федорович.

— Ты есть партизан! — завопил гитлеровец и больно ударил Кургаева. Филипп Федорович упал. И тут же на врача обрушились удары немецких кованых сапог. Филипп Федорович потерял сознание. Его обдали холодной водой. Он пришел в себя. И снова вопросы! И снова удары! К концу допроса врача трудно было узнать… Допрашивали, истязали и остальных. Гитлеровцы требовали адреса выздоровевших раненых и местных патриотов.

На вопросы палачи не получили ни одного нужного ответа. Около трех часов длилось это страшное истязание. На скрученные колючей проволокой руки без содрогания нельзя было смотреть. С ладоней ручьями стекала кровь. Советские воины держались стойко и мужественно. Потом всех вывели из помещения на улицу и под усиленным конвоем погнали на юго-западную окраину деревни.

В эту ночь были схвачены и другие патриоты деревни Тарасово.

— Это было уже в одиннадцатом часу ночи. В нашем доме все уже спали. Вдруг слышим сильный стук в дверь и немецкую речь. Дверь открыла мама. В дом ворвались солдаты. «Комм, комм!» — кричали они. — Со слезами на глазах вспоминала старшая дочь Виктора Ивановича Лошицкого — Зинаида Викторовна. — Мне тогда шел четырнадцатый год. А у отца с матерью нас было трое, я — самая старшая. В то время мы, дети, лежали на печке и все слышали и видели. Когда гитлеровцы повели из дома родителей, мамочка успела крикнуть нам: «Прощайте, доченьки!» В доме мы остались одни. Всю ночь мы проплакали.

Группа гитлеровцев из минского СД ворвалась в дом Ефима Артемовича Ильченко. Увидев здесь бывшего тяжелораненого старшину Красной Армии Тимофея Андреевича Максимова, один из них спросил:

— Ви — Тимофей?

— Никс Тимофей! Меня зовут Николаем, Николаем Яишко, — уверенно ответил старшина Максимов. И в подтверждение предъявил паспорт. — А Тимофей живет на противоположном краю деревни. Там, там! — взмахом руки показал нужное направление.

— Здесь никакого Тимофея нет, — подтвердил хозяин дома Ефим Артемович Ильченко. — Здесь живут только одни православные! — и в подтверждение сказанного быстро обнажил свою грудь, на которой еще от матросской службы в первую империалистическую войну остался вытатуированный большой крест.

— Гут! — произнес старший группы гитлеровцев, возвращая Максимову паспорт. Но и после ухода гитлеровцев этой семье пришлось пережить очень много. Дело в том, что на противоположном краю деревни Тарасово никогда никакой Тимофей не проживал. Следовательно, при обнаружении обмана жизнью могла поплатиться вся семья.

Когда за оккупантами захлопнулась дверь и гитлеровцы спустились с крыльца, дочь Ефима Артемовича Женя бросилась к окну. На дороге она увидела идущих под конвоем Ф. Ф. Кургаева, Ю. Мамедова и еще троих советских воинов. С улицы то и дело доносились автоматные очереди и обрывки немецких команд.

В эту ночь многие тарасовцы видели, как по деревне в сторону Раковского шоссе проконвоировали Лошицких, Бортников, Жарковских. Были арестованы и некоторые выздоровевшие красноармейцы, проживающие в деревне Тарасово: П. И. Холод, И. Куцкий, Г. Бойко, В. П. Киселев. К шести часам утра гитлеровцы всех схваченных подпольщиков согнали в неглубокую лощину, прилегавшую к юго-западной окраине деревни Тарасово.

Было начало седьмого. Рождался новый день, увидеть который патриотам было уже не суждено. В лощине, точно на учебном стрельбище, один за другим раздавались зловещие выстрелы. Это каратели из минской СД одного за другим расстреливали патриотов.

— Из тарасовской лощины ветер доносил в деревню последние слова патриотов: «Да здравствует Родина!», «Смерть извергам!». Доносилось пение «Интернационала». Потом все смолкло, все погрузилось в мертвую тишину, — через тридцать лет после войны вспоминал Ефим Артемович Ильченко, дом которого стоял на юго-западной окраине деревни, около тарасовской лощины.

Когда настал рассвет, Женя, накинув платок, побежала к лощине в надежде хоть кого-нибудь застать в живых. От увиденного она едва не лишилась чувств: у деревянного моста лежали истерзанные и расстрелянные врач Филипп Федорович Кургаев, председатель тарасовского колхоза «Красный пахарь» Виктор Иванович Лошицкий, учитель Павел Моисеевич Бортник, Анна Дмитриевна Лошицкая, Степанида Ивановна Бортник, семья Жарковских — мать, сын, невестка и бойцы Красной Армии.

В стороне, в метрах ста, уткнувшись в землю, лежал Мамед Юсуфов.

Вскоре в лощине собралась вся деревня. Прибежали сюда и дети учителя Бортника, Жарковских, Лошицкого. Такого горя деревня еще не знала и не видела никогда. Когда жители деревни стали переносить убитых из лощины в деревню, один из расстрелянных застонал. Им оказался красноармеец, по национальности узбек. Он-то и рассказал жителям все подробности допроса и расстрела патриотов.

— Все героически приняли смерть, — рассказывал единственный свидетель. — Когда очередь дошла до Юсуфова, произошло непредвиденное. У него оказались свободными руки. «Получай, гад!» — крикнул Мамед и изо всех сил ударил подошедшего к нему палача. Тот пошатнулся, как куль, свалился на землю. Воспользовавшись замешательством, Мамед бросился бежать. Казалось, еще мгновение — и он скроется в тарасовском лесу. Но уйти смельчаку не удалось…

А перед расстрелом врач Кургаев успел плюнуть карателю в лицо и крикнуть: «Да здравствует Советская Родина!»

К вечеру 3 апреля местные жители всех казненных патриотов перевезли на кладбище и похоронили. Военного врача Ф. Ф. Кургаева и бывших тяжелораненых воинов Красной Армии похоронили вместе, в одной братской могиле.

* * *

В ходе поиска и сбора материалов о действиях Тарасово-Ратомской подпольной патриотической группы автору этих строк посчастливилось встретиться с Беллой Мятеж (по мужу Ядловская), которая поведала о дальнейшей судьбе Василия Ильинского, того самого, который при появлении гитлеровцев в колхозной канцелярии в ночь со 2 на 3 апреля сумел выпрыгнуть в окно.

— В ту самую ночь мамы дома не было. Она вместе соседкой по бараку ушла в Ратомку, чтобы обменять кое-какие вещи на продукты. Дома были только я, мне тогда шел восьмой год, братик семи месяцев и старшая девятилетняя сестренка. Маленький брат не спал, капризничал. Не спала и я. Помню, ночью вбегает в нашу квартиру дядя Вася из колхозной канцелярии с возгласом: «За мной немцы!» Наша квартира в бараке состояла всего лишь из одной комнаты. Половину помещения занимала русская печь. Я ему возьми да предложи:

— Дядя Вася, залезайте к нам на печь, авось немцы на найдут!

Не раздумывая, он быстро залез на печь и лег между стеной и матрацем. Я покрыла его старым одеялом и сверху на него положила семимесячного брата. Вскоре в комнату вбегают гитлеровцы:

— Рус, рус! — кричат.

Увидев карателей, я громко заревела, а вместе со мной заплакал и грудной братик. Проснулась старшая сестра. Она тоже с испуга подала голос. Гитлеровца заглянули в шкаф, под кровать и даже в печь! Видимо, решив, что здесь одни дети, пошли искать дядю Васю в других квартирах нашего барака. Мы же продолжали реветь еще громче!

Когда каратели ушли из барака, — продолжала рассказывать Белла, — дядя Вася вылез из своего убежища и через окно исчез в поле. Утром следующего дня из Ратомки возвратилась мама с продуктами. Мы все рассказали ей о дяде Васе. Выслушав наш рассказ, она сказала, что мы — молодцы и чтобы больше об этом никому не рассказывали. Но мы, дети, сдержаться не смогли! Конечно, под «секретом» обо всем рассказали своим подругам. Вскоре не только в бараке, да и все в Тарасове знали о нашем ночном приключении, — улыбаясь, закончила, свой рассказ Белла Мятеж.

Ее воспоминания о Василии Ильинском дополнила мать Эмилия Павловна Мятеж:

— Мои дети очень любили и хорошо знали многих раненых, размещенных в колхозной канцелярии. Особенно нравилось там бывать Белле. Несмотря на запрет оккупационных властей посещать раненых, она буквально под носом часовых, как мышка, свободно проникала к ним, зачастую пронося с собой хлеб, картошку, медикаменты. Больше всех дети любили врачей Кургаева и Саблера. Уж очень ласково они относились к детям! Особенно привязалась младшая дочь Белла к раненому командиру Василию Ильинскому, который мастерил для детей диковинные игрушки. Поэтому девочка в ту трагическую ночь, несмотря на поздний час, не испугалась Василия Ильинского, а помогла ему спрятаться от преследования карателей, и этим спасла ему жизнь. После той ночи Василия Ильинского мы больше не видели, — закончила свой рассказ Эмилия Павловна.

* * *

В глубокую полночь со 2 на 3 апреля 1942 года семья И. Ф. Бурчака в Ратомке проснулась от сильного стука в дверь. Стучали прикладами.

— Оккупанты! — тревожно проговорила Анна.

Грубый стук повторился. Анна встала с кровати и направилась к наружной двери. Но открывать ее ей не пришлось. Под сильными ударами прикладов дверь с шумом распахнулась. В маленькую квартиру с автоматами в руках ворвались гитлеровцы. На кровати они увидели Иосифа Федоровича Бурчака, а на широкой лавке, у окна, его младшего брата Федора.

— Ти есть партизан! — кричали гитлеровцы, срывая с них одеяла. — Комм, комм!

Братья стали одеваться.

— Шнель, шнель! — торопили гитлеровцы.

Потрясенная Анна босиком продолжала стоять у порога. И только тогда, когда Иосифа и Федора увели из дома, в ее сознании пронеслось: «Так это же провал!»

Она стала быстро одеваться. Кое-как накинув на плечи пальто и схватив в руки платок, выбежала на улицу. Поселок еще был погружен в предрассветную тишину. Над лесом в направлении деревни Тарасово взвилось несколько зеленых ракет. Не обращая внимания на условные сигналы карателей, Анна добралась до окраины поселка и через пустырь, напрямик, побежала в соседнюю деревню Качено. Там проживали многие выздоровевшие советские воины — члены организованного партизанского отряда, которых можно было еще предупредить и спасти. Временами ей казалось, что за ней кто-то спешит следом и пытается догнать. Это чувство только ускоряло ее бег. Предупредить каченцев ей все-таки удалось до прибытия сюда гитлеровцев. В ту ночь из 19 проживавших здесь патриотов оккупантам ни одного не удалось схватить.

В эту же ночь были схвачены железнодорожный мастер Ф. А. Третьяков и С. И. Готовко. Обоих долго били. Сергею Ивановичу перебили челюсть и левую руку. Большими ссадинами и кровоподтеками покрылось лицо и Федора Ануфриевича. Окровавленных, их вывели на улицу. У крыльца будки они увидели схваченных братьев Бурчаков, А. И. Вольского, начальника ратомской аптеки Е. В. Саблера. Всех под дулами автоматов повели через железнодорожную станцию к дороге, ведущей из Ратомки в деревню Тарасово.

Поселок еще спал. Под ногами подпольщиков, как битое стекло, звучно хрустел тонкий, весенний ледок. Дорога из поселка вела в неглубокую, продолговатую лощину. Здесь их остановили и всех снова зверски избили. Потом прозвучали автоматные очереди…

* * *

В мае 1942 года, когда оттаяла земля, жители деревни Тарасово и поселка Ратомка привели в порядок могилы расстрелянных патриотов. Посадили березы. Красивые и стройные, вот уже свыше 40 лет, точно бессменные часовые, оберегают они покой погибших патриотов.

* * *

Стояло прозрачное солнечное утро 5 июля 1970 года. Воздух опьянял запахом полевых цветов. Наступал очередной мирный трудовой день на советской земле. Для жителей деревни Тарасово и поселка Ратомка он был особенным и необычным.

С утра к южной окраине деревни Тарасово, что ближе к Раковскому шоссе, шли люди с цветами. Цветы несли дети, взрослые, старики. Все торопились к холму, где на вершине величественно возвышался монумент-памятник, задрапированный в белый холст. Широкие, белые ступени, точно дорога бессмертия, террасой поднимались от самой ленты асфальтированного шоссе.

Один за другим подъезжают автобусы, легковые машины. Собравшиеся встречают гостей из Москвы, Махачкалы, Киева, Уфы, Калининграда, Минска.

Среди приехавших — дочери и сыновья погибших героев Тарасово-Ратомской подпольной патриотической группы. По возрасту многим из них столько же, сколько было их отцам и матерям в том роковом 1942 году. До сих пор о своих отцах они знали только по их фронтовым торопливо написанным треугольникам-письмам, рассказам матерей.

Почти у самого основания монумента — молодая, элегантно одетая женщина с мальчиком лет восьми. Это Кира Павловна Амаева-Бортник с сыном. В ее больших выразительных глазах, как утренние росинки, застыли слезы.

Здесь, в Тарасове, прошло ее раннее детство, здесь утром 3 апреля 1942 года она вместе с братом Владимиром стала сиротой. Разве можно забыть ночной зловещий стук в дверь, приход гитлеровцев в их дом и прощальный, торопливый поцелуй матери и отца!..

Рядом с Кирой Павловной Амаевой-Бортник стоит Александр Филиппович Кургаев. Это сын врача Филиппа Федоровича Кургаева. Его отца здесь, в Тарасове и Ратомке, помнят все старожилы, многим из них он оказывал медицинскую помощь. Когда гитлеровцы расстреляли его отца, Саше шел второй год.

Сюда за тысячу километров из Уфы приехала родная тетя Ф. Ф. Кургаева — Александра Андреевна Кургаева. В трудные годы жизни Филиппу Федоровичу Кургаеву она заменила мать. А сколько сил потратила она на то, чтобы разыскать фронтовые следы своего исчезнувшего без вести племянника! Сколько слез выплакала, когда на многие свои запросы получала один и тот же ответ: «Без вести пропавший». Когда в 1968 году автор этих строк впервые написал ей в Башкирию о подвиге Филиппа Федоровича Кургаева на белорусской земле, она, несмотря на болезнь, приехала в Тарасово. Помню, как долго молча она стояла у братской могилы, где лежал Филипп.

Среди собравшихся — Флор Алексеевич Барановский. Это через него осуществлялась связь между членами Тарасово-Ратомской подпольной патриотической группы и Минским городским подпольем. Осенью 1942 года он был схвачен гитлеровцами. Прошел через многие концентрационные лагеря смерти. У него на руке — освенцимский номер.

Рядом с ним чудом оставшиеся в живых участники героической операции по спасению тяжелораненых воинов Красной Армии — Анна Казимировна Бурчак, Евгения Ефимовна Ильченко, Ефим Артемович Ильченко, Мария Антоновна Ильченко, Иван Александрович Машкович, Мария Мартыновна Жизневская, Ядвига Францевна Лапицкая, Мария Ивановна Пикулик, Александр Петрович Исайчук и многие другие. Из Калининграда приехал подполковник запаса Иван Самуилович Туровец. Читатель, конечно, помнит раненого артиллериста, которого Кургаев оперировал за несколько часов до появления гитлеровцев в Тарасово. Прибыл из Минска бывший старшина запаса Тимофей Андреевич Максимов…

Представляла молодежь города Уфы студентка Башкирского государственного медицинского института имени 15-летия ВЛКСМ, член профсоюзного комитета института Раиля Файзулина, она же — и фотокорреспондент молодежной газеты республики.

После возложения венков на братскую могилу погибших патриотов на тарасовском кладбище гости направляются к юго-западной окраине деревни Тарасово, к холму, на вершине которого возвышается монумент, возведенный рабочими совхоза «Ждановичи».

Секретарь партийного комитета совхоза «Ждановичи», на территории которого действовала Тарасово-Ратомская подпольная патриотическая группа, Владимир Иванович Лытин открывает митинг.

Слово предоставляется Ивану Самуиловичу Туровцу:

— В конце июня 1941 года в боях за оборону города Минска я был тяжело ранен. В лесу южнее деревни Тарасово в бессознательном состоянии меня подобрал местный житель Александр Петрович Исайчук. Кстати, он сейчас находится среди нас. Лечили и выхаживали меня в бывшей канцелярии колхоза «Красный пахарь» военный врач Филипп Федорович Кургаев, его помощник Ефим Владимирович Саблер, жители деревни Тарасово и поселка Ратомка. Вам я обязан своим спасением, жизнью. Огромное спасибо всем, примите мой низкий поклон!

После выздоровления местные патриоты помогли мне связаться с партизанами Витебщины. Тут до самого освобождения Белоруссии я сражался с фашистами, был начальником штаба партизанского отряда. Войну закончил в Берлине.

К микрофону подходит семидесятилетняя Александра Андреевна Кургаева:

— Наш Филипп, славный сын Башкирии, с честью выполнил свой воинский долг на белорусской земле. Материнское спасибо белорусскому народу за добрую память о нем!

— Когда гитлеровские оккупанты расстреляли моих родителей, мне было шесть, а брату семь лет. Да, мы потеряли отца и мать, но мы никогда не чувствовали себя сиротами. Родина нас окружила заботой, лаской, вырастила и воспитала. Я и брат получили высшее образование. Сейчас я — мать. Обещаю воспитать сына достойным патриотом своей Родины! — с волнением произнесла Кира Павловна Амаева-Бортник.

Слово предоставляется и сыну погибшего врача Ф. Ф. Кургаева — Александру Филипповичу Кургаеву, прибывшему из Киева:

— Побывав в деревне Тарасово, я понял, что условия, в которых работал и сражался отец, были очень трудными. Горжусь подвигом своего отца! Пусть знают враги, что по первому зову нашей партии, Родины мы будем нашу землю защищать так, как это делали наши деды в гражданскую войну, наши отцы в Великую Отечественную войну!

Митинг окончен. Директор совхоза «Ждановичи» Феликс Антонович Брикет подходит к задрапированному монументу. Под звуки Государственного гимна медленно опускается покрывало. На двухметровой белой мраморной доске золотом блестит надпись:

«В память о боевых действиях подпольно-патриотической группы д. Тарасово и п. Ратомка против немецко-фашистских захватчиков с июля 1941 г. по апрель 1942 г.

В борьбе с оккупантами героически погибли:

Лошицкий В. И.

Кургаев Ф. Ф.

Вольский А. И.

Саблер Е. В.

Бортник П. М.

Лошицкая А. Д.

Бортник С. И.

Жарковский А. П.

Жарковская В. Д.

Жарковская А.

Жизневский Д. А.

Юсуфов М.

Холод П. И.

Куцкий И.

Бойко Г.

Киселев В. П.

Бурчак Ф. Ф.

Бурчак И. Ф.

Готовко С. И.

Третьяков Ф. А.

И четыре человека — фамилии не установлены.

Вечная слава героям, павшим за независимость нашей Родины!»

К подножью памятника возлагаются многочисленные венки и живые цветы.

Через два года после открытия монумента Указом Президиума Верховного Совета СССР наиболее активные члены Тарасово-Ратомской подпольной патриотической группы были награждены: медалью «За отвагу» — Кургаев Филипп Федорович (посмертно), Лошицкий Виктор Иванович (посмертно); медалью «За боевые заслуги» — Бортник Павел Моисеевич (посмертно), Вольский Альберт Иванович (посмертно), Саблер Ефим Владимирович (посмертно).

Сегодня о подвиге членов Тарасово-Ратомской подпольной патриотической группы в годы Великой Отечественной войны по спасению тяжелораненых советских воинов хорошо знают в Белоруссии и Башкирии. В совхозе «Ждановичи», Ратомской средней школе Минского района открыты музеи о героях подполья. Здесь среди экспонатов бережно хранятся фотографии, документы подпольщиков.

В Ратомской школе один из пионерских отрядов носит имя славного сына башкирского народа врача Ф. Ф. Кургаева.

В Башкирском медицинском институте имени 15-летия ВЛКСМ на памятной мемориальной доске среди не вернувшихся с войны выпускников значится и фамилия участника Тарасово-Ратомского подполья — Филиппа Федоровича Кургаева.

С честью имя Филиппа Федоровича Кургаева носит зональный студенческий строительный отряд Башкирского медицинского института.

9 мая 1975 года на здании Тарасовской неполной средней школы в честь подвига Павла Моисеевича Бортника, бывшего директора школы, была открыта памятная мемориальная доска.

Герои не умирают…

Обелиск в честь подвига членов Тарасово-Ратомской подпольной патриотической группы, июль 1941 — апрель 1942 гг.

Жизневский Демьян Алексеевич

Ильченко Ефим Артемович

Лошицкий Виктор Иванович

Кургаев Филипп Федорович

Ильченко (Максимова) Евгения Ефимовна

Пикулик Мария Ивановна

Лапицкая Ядвига Францевна

Максимов Тимофей Андреевич

Юсуфов («Вольяев») Мамед

Саблер Ефим Владимирович

Вольский Альберт Иванович

Барановские Ольга Александровна и Флор Алексеевич

Лошицкая Анна Дмитриевна

Бурчак Иосиф Федорович

Бурчак Федор Федорович

Бурчак Анна Казимировна

Туровец Иван Самуилович

Бортник Стефанида Ивановна

Бортник Павел Моисеевич

Озанович Софья Фадеевна

Участники боев за г. Минск с 26—28 июня 1941 года, бывшие раненые, родственники казненных патриотов у открытого монумента. 1970 г.