Осень 2008 года была какой-то непонятной, тёплой и слякотной.

И кризис тоже был непонятным. Доллару пророчили гибель – он рос, рублю пророчили конвертируемость – он падал. Во всём мире цены падали – у нас росли.

Во всём мире людей увольняли, потому что не было сбыта продукции, у нас в магазинах было не протолкнуться, но людей увольняли все равно. Мелькали сообщения: "В Москве за неделю уволено 78 тысяч человек, а за прошлую неделю – 68 тысяч человек". Думы были невесёлые. Но это было единственное спасение – думать о том, что не только тебя фейсом об тейбл, но и огромное количество народа послали туда же.

Петров шёл по Ленинградке, хлюпая мокрым снегом, смотрел перед собой и думал.

Когда он утром пришёл на работу, в воздухе уже что-то витало, этакое тревожное. Да и всю последнюю неделю только и разговоров было, что об увольнениях.

Директор вызвал к себе Петрова после обеда. Посмотрел на него скорбно, поелозил в кресле, глубоко вздохнул, рукой изобразил приглашающий жест садиться и вздохнул ещё глубже. Помолчали. Петров стиснул зубы: "Не дождёшься ты от меня вхождения в твоё положение". Директор, поняв, что сотрудничества не будет, ещё раз вздохнул и сказал:

— Александр Артемьевич, нам приходится, к сожалению, сократить расходы фирмы.

Он помолчал, видимо ожидая вопросов, но, не дождавшись, понизил голос и проникновенно проговорил:

— Александр Артемьевич, голубчик, не выживаем. Если не урезать фонд заработной платы, фирму придётся закрывать. Так что не до жиру, — и разведя пухлыми ручками, сложил их опять на выпирающем животике.

— Когда можно получить расчёт? — Петров понял, что с него хватит.

Директор замахал руками: — Что вы, речь не об увольнении, а о понижении компенсации.

— На сколько? Сколько у меня на руки получаться будет?

Директор взял бумажный квадратик, черканул карандашом и развернул его к Петрову. Петров внутренне дрогнул. Смысла пахать с утра до вечера за такие деньги не было.

— Так, когда можно получить расчёт?

Директор скорбно сложил губки бантиком.

— В любой момент, пожалуйста, в любой момент!

Петров встал и, не прощаясь, вышел.

В бухгалтерии очереди не было. Бухгалтер Валя, молча, выдала конверт и галочкой показала, где расписаться. Петров глянул на графу с суммой и расписался. Конверт сунул в карман, не считая купюры – Валечка никогда не ошибалась.

Офис фирмы располагался на одном из этажей высотки Московского авиационного института. Петров вышел из лифта на первом этаже, прошел мимо панно, изображающее почему-то космические фантазии, и вышел из вестибюля. Пройдя через проходную, повернул направо к Соколу, и пошёл вдоль большого серого мрачного здания с никогда не мытыми стёклами. Да, мысли были невесёлые.

Александр Артемьевич Петров был человеком крупным, ростом под метр девяносто, с густой каштановой шевелюрой. Лицо тоже было солидное, с крупными чертами и пронзительно-голубыми глазами. Лет ему было чуть за сорок, не старый еще, подтянутый джентльмен в приличных костюме и плаще, и очень приличных полуботинках, которыми он сейчас безразлично хлюпал по мокроснежным лужам.

Александр Артемьевич родился в семье военного. После окончания средней школы поступил в Бакинскую мореходку, там проучился год, бросил, поехал в Одессу и поступил в Одесскую мореходку. О причинах такого кульбита он никогда никому не рассказывал.

После выпуска молодой Саня Петров распределился во Владивосток, в Дальневосточное пароходство. Плавал (или как бы сказали настоящие мореманы, ходил) на "Андровской" и на "Садовской", между Камчаткой и Кореей, дорос до главного механика, а потом пароходы пошинковали на металлолом.

Со своей будущей женой Саня Петров встретился на Кунашире. Продажей билетов на пароход на острове, в те времена, заведовала Алла Владимировна, личность легендарная и неподражаемая. Многие поколения кунаширцев и гостей острова помнят её неизменную беломорину в зубах. Так вот, была у неё помощница, которую и заприметил Петров.

Через неделю пароход снова пришвартовался в виду Южно-Курильска и Петров, спрыгнув с плашкоута, с цветами наперевес ринулся штурмовать длиннющую лестницу, ведущую с берега собственно на остров, к жилым постройкам. Алла Владимировна сказала фразу, которая решила всё. Она сказала Татьяне: — Видишь, парень запыхался, значит любит.

Их роман бурлил долго, целый год, целых восемнадцать встреч по сорок минут, столько раз за это время Саша появлялся на Кунашире. На девятнадцатый раз он увёз Татьяну с собой. Первенца Татьяна назвала Сашей, в честь мужа и в честь своего отца. Второй сын, Андрей, родился через год. Петров ужасно хотел ещё и дочь, но Татьяна заявила, что если он хочет, то пусть и рожает, а ей надоела хроническая беременность.

В Москву переехали, когда младший Саня пошёл в 8 класс, а Андрейка в 7-й. Взрослых на Дальнем Востоке ничего не держало, а детям нужно было давать образование. Продав всё, что было нажито непосильным трудом, купили однушку в хрущёвке у самой кольцевой. Петров в Москве сразу поступил на экономический факультет одного из московских вузов и добросовестно отучился по вечерам два года. Получив диплом, бухгалтером потом никогда не работал, но не жалел, потому что узнал много нового для себя, к тому же учиться было интересно.

Сначала жизни в Москве радовались, но парни росли, и в однокомнатной было уже невмоготу. Александр Петров-младший окончил юридический факультет, а Андрей в следующем году заканчивал экономический факультет не самого крутого, но государственного вуза.

Петров дошёл до перекопанного вдоль и поперёк ответвления Волоколамки от Ленинградского проспекта и остановился. Было от чего. Идти никуда не хотелось. Вообще. В принципе. Покупка новой квартиры отодвигалась за горизонт. Оперативные траты повисали в воздухе. Петров покопался в мозгах. На дне обнаружил скромное желание сесть в лужу и сидеть. Чтобы физическое состояние соответствовало моральному. Зазвонил мобильник.

* * *

Алексей Вячеславович Сидоров был кадровым военным. Он окончил артиллерийское командное училище. Из Афгана он привёз орден и вечноболящее правое колено. С Камчатки – майорские погоны и радикулит. Лысину он ниоткуда не привозил, она появилась сама по себе и расположилась на его макушке. Несмотря на все пинки судьбы, а отчасти и благодаря им, Алексей сохранил уверенность в своём бессмертии и собственном лучезарном будущем.

Первая жена от него сбежала где-то между старлейскими и капитанскими погонами. О ней он никогда не жалел, как и обо всем, что было и прошло. Новая жена у него появилась внезапно, но вошла в его жизнь ловко и надёжно, как с победным щелчком вставляется магазин в автомат Калашникова. В гарнизонном госпитале был аптечный пункт. Сидоров как-то зашёл в него, и увидел новую аптекаршу. Он посмотрел на неё, потом на её безымянный палец без обручального кольца, сунул руку в карман, достал ключи от квартиры и сказал: — Если нравлюсь – переезжай ко мне, адрес в строевой возьмешь. И уехал в командировку. Когда же вернулся через две недели под вечер, и увидел светящиеся окна своей квартиры, сначала подумал, что забыл выключить свет. О ворах не подумал – ни одному вору не придёт в голову залезть грабить нищего капитана. Об Ирине тоже не подумал – не то, что забыл о ней, просто не верил, что она всерьёз воспримет его предложение. Но она переехала, и через год у них родилась дочь Дашенька, и Алексей был счастлив.

Сидоров был среднего роста, худощавый, с большими и сильными руками. Лицо, шею и кисти рук навсегда обожгли солнце и мороз, поэтому он любил носить светлые рубашки, которые оттеняли его офицерский загар. Черты лица можно было бы назвать приятными, если бы не близко посаженые почти черные глаза, которые смотрели на собеседника, как прицелившаяся двустволка. Ельцинское сокращение армии он встретил в чине майора с 26 годами выслуги при 16 календарях, поэтому уволился без особого трепета. Отгуляв положенный отпуск, он отправился в местный отдел милиции устраиваться на работу, чем ужасно напугал начальницу-капитаншу, которая сообщила ему, что майоры у них не работают, майоры их только проверять приезжают, и посоветовала обратиться в областное управление. Мадам из областного управления, презрительно повертев временное удостоверение офицера запаса, представляющее из себя клочок почти туалетной бумаги с фотографией и печатью, выразила сомнение, что им требуются сотрудники с "такими" документами. Сидоров не стал объяснять, что эту бумажку дали в военкомате по причине наличия острого дефицита бланков, забрал сей документ и решил, что с государством он больше не связывается.

Старый приятель устроил его директором полуразрушенного дома отдыха одного из московских НИИ в ближнем Подмосковье. Жирным плюсом было то, что предоставлялась служебная жилплощадь – флигелёк о двух комнатах с крошечной кухонькой. Сидоровы переехали. Ирина устроилась работать в местную аптеку, Дашенька пошла в школу, жизнь потекла своим чередом. За шесть лет Сидоров превратил дом отдыха в прибыльную конфетку, был на хорошем счету у начальства, и ничто не указывало на перемены.

Уволили его просто, позвонили утром и сказали, чтобы передал дела заместителю.

Заместитель, миленькая женщина тридцати лет, которую Сидоров вырастил с кассирши до своего заместителя, ходила за ним весь день с глазами полными слёз и причитала "Как же я без вас". В шестом часу пришла с работы Ирина, узнала обо всём и села на кухне плакать.

Сидоров подписал акт и уехал, не мог смотреть, ни на плачущую Ирину, ни на Дом отдыха, в который вкладывал всю душу.

Сидя в своём "ниссане" на обочине Ярославки в 30 км от МКАД, Сидоров пытался собрать мысли в кучу. Но они не слушались, разбегались самыми причудливыми закоулками и перескакивали с извилины на извилину. Фиг с ней, с работой, но где жить… С армейским сертификатом было глухо, как в танке. В местной администрации сказали чисто конкретно, по понятиям, ехать туда, откуда призывался. По всему выходило худо. Сколько раз говорила Ирина откладывать на черный день, да все не получалось, все казалось, что вот-вот и начнём откладывать, вот-вот это купим, а потом да, отложим. Всё казалось, что впереди куча времени и куча в будущем заработанных денег. К тому же Дарья в следующем году оканчивает школу, надо определяться, где учить. О-хо-хо. Когда зазвонил мобильник, Сидоров был уже в совершеннейшей депрессии.

* * *

Николай Сергеевич Иванов всем говорил, что он фрилансер. Фриланс все переводили как "свободный художник", и это Иванова устраивало. Фрилансить он начал, когда понял, что должность сисадмина он перерос, и ему стало неинтересно учить девочек-бухгалтеров не бояться мышек. Иванов ещё в советские времена окончил политехнический институт, факультет АСУ. После окончания немного поработал в "почтовом ящике", а после развала всего и вся, и вхождения в моду компьютеров, сисадминил в разных коммерческих заведениях, пока не понял, что хватит.

Личная жизнь у него была. Вот в принципе и все, что можно о ней сказать. По молодости девушки неутомимо тащили его в ЗАГС, впрочем, без успеха, нынешние женщины такими глупостями уже не занимались, и Иванову было комфортно. Большая голова с залысинами венчала сухощавое тело, но диспропорции в глаза не бросались, потому что главными были глаза, внимательные и строгие на сосредоточенном лице.

Дом в Подмосковье достался ему случайно. Бабуля – божий одуванчик, двадцать восьмая вода на киселе, отписала ему дом с участком, и отошла в мир иной с твёрдым убеждением, что она облагодетельствовала несчастного. Иванов справедливо считал, что ему повезло.

Хоть все и ругают интернет за вирусы и прочие грехи, Иванов был ему благодарен. С его помощью он нашёл всех старых друзей, кого хотел видеть. Так распорядилась жизнь, что друзья ещё со школьной скамьи, Петров и Сидоров, жили рядом, в Москве и ближнем Подмосковье.

В тот вечер, это была пятница, Иванов засел за телефон звонить друзьям.

Переговорив с Петровым и Сидоровым, Иванов набрал Ирину Сидорову.

— Привет, Ирина, это Коля Иванов.

— Здравствуй, Коля, а Лёши нет, уехал.

— Да, я знаю, мы созванивались. Ира, тут дело такое, Леха сегодня у меня переночует, ты не волнуйся, хорошо? Есть дело на миллион, надо его аккуратненько устаканить.

— Именно на миллион?

— Контрольное слово не "миллион", а "устаканить".

— Ну, понятно, а почему он сам не позвонил?

— Он ещё об этом не знает, для него сюрпрайз.

— Ну, хорошо, когда к тебе приедет, пусть позвонит, чтоб я не волновалась, дороги сам знаешь, какие.

— Договорились, пока-пока.

Отключившись, Иванов набрал Татьяну Петрову.

Разговор с ней был точной копией разговора с Ириной.

Закончив дипломатию, Николай пошёл готовиться к встрече друзей.

* * *

Переговорив с Ивановым, Сидоров прикинул, как лучше проскочить на Горьковку. На МКАД соваться – три часа потеряешь, легче всего получалось у Пушкино свернуть на Ивантеевку, и далее через Щелково на Балашиху.

Сидоров набрал Петрова:

— Саня, ты едешь к Николаю?

— Ага, только что он звонил.

— Ты на чем?

— Да пешком, я прямо с работы. Мне с Перово на Ленинградку, на своей ездить – сплошное харакири. На метро быстрей. Так что я на электричке поеду.

— Давай я тебя тогда на станции подхвачу.

— Давай, до связи.

Сидоров отключил мобильник, завёл машину и поехал.

* * *

Петров вошёл в электричку. Час пик кончился, электричка была не дальнего следования, и в вагоне было много свободных мест. Александр сел к окну и стал смотреть на освещённый перрон. Сидел, думал, потом устал думать и решил подумать обо всём завтра. Электричка зашипела, закрыла двери и слегка вздрогнув, тронулась. Мимо поплыли скамеечки, пустые урны и груды мусора возле них. Перрон кончился и вместе с ним и картинка в окне. Стёкла стали чёрными и отразили начинку вагона: девушку с проводами из ушей, уставшую женщину, пытавшуюся справится с маленьким мобильником, и крепкого деда в валенках с ящиком для подлёдного лова, с обитой зелёным дерматином крышкой. Петров стал думать о подледном лове и о том, где же дед отыскал лёд, если осень такая тёплая. До дачного посёлка, в котором обосновался Иванов, было полчаса ходу. Выйдя на полустаночке, Петров спустился с перрона и перешёл через рельсы.

Оглядел стоянку у станции, не нашёл Сидорова, и полез за мобильником.

— Ты где, я уже на месте.

— Через пяток минут буду.

— Ладно.

Проходя мимо продуктовых палаток Петров полез за кошельком, надо взять чего-нибудь, неудобно с пустыми руками. Выбрал виноград и персики. Рассчитался и увидел, как к обочине подруливает ниссан Сидорова.

— Чего ты там набрал? — вместо приветствия спросил Сидоров.

— Да фрукты.

— Надо было водки взять.

— Во-первых, не праздник, а во-вторых, не хочется что-то водки.

— Почему не праздник, вот меня, например, уволили.

— Не впечатлил. Меня тоже уволили.

— Да? Красиво. Тем более надо отметить.

— Ладно, не алкогольничай, поехали.

Минут через пять они подъехали к дому Иванова. Вылезли. Сидоров пикнул сигнализацией, Петров нажал на кнопку домофона. Потом ещё раз.

— Да! — раздался голос Иванова.

— Это мы! — ответил за двоих Петров.

— Ага, сейчас, только собак привяжу! — и домофон отключился.

Сидоров удивился: — Собак? Он что, ещё собак завёл?

У Иванова был кавказец, здоровенный кобель с родословной, по словам Николая, от самого Рюрика. Когда тот бегал щеночком, Петров и Сидоров, в нечастые заезды к Иванову на шашлыки, с удовольствием играли с ним и фотографировались в обнимку. Потом в какой-то момент щеночек осознал себя могучим псом, и с тех пор недобро скалился на всех, кроме Иванова, не делая исключения никому. Из-за забора было слышно звяканье цепи и утробное ворчание. Наконец скрежетнул замок и открылась дверь в воротах. Хозяин встречал гостей в халате и улыбался.

— Дохлюпали?

Сидоров хмыкнул, а Петров вздохнул: — Скорее, дочавкали.

— Застыли?

— Да нет, Лёша со станции меня забрал.

— Жаль, а я баньку натопил, думал, погреемся…

Сидоров локтем оттеснил Петрова: — Ты за всех не говори, лично я змерз, як Маугли.

От ворот к дому вела выложенная камнем дорожка. Все трое уже подошли к крыльцу, когда Петров остановился. Из-за дальнего угла дома вытягивались струной две цепи, которые тянули две абсолютно одинаковые собаки. Оба пса были лохматы, серы, с одинаковыми чёрными квадратными головами, белыми пушистыми гривами, белыми носочками и белыми кисточками на кончиках хвостов.

— У меня в глазах двоиться, или я уже пьяный? — Петров удивлённо посмотрел на Иванова.

Тот глянул на Сидорова: — Как рабочие, версии принимаются обе. Ещё варианты будут?

Сидоров пригляделся: — У меня тоже две версии: или ты его размножил почкованием, или одно из двух.

Иванов кивнул: — Истина где-то рядом. Ладно, пойдём в дом, разговор об этом впереди.

Пока пришедшие разоблачались в прихожей, хозяин спустил псов, и они оба весело поскакали обнюхивать дорожку, по которой прошли гости.

* * *

Увидев накрытый стол, друзья не сдержались.

Сидоров сказал: — Э-э…

Петров сказал: — У-у…

Кроме всякой вкуснятины, на столе стояло два пятилитровых ведра. С красной и чёрной икрой.

Николай подтолкнул их к столу: — Садимся, не медитируем.

Алексей пришёл в себя: — Опять икра! Не могу я её есть, проклятую!

Александр поддержал: — Ага, нашёл, чем удивить, да мы с Лёшей её на Дальнем Востоке…

Иванов не сдался: — Не врите, на ваших Камчатках красная икра, а чёрной нет.

Сидоров решительно подвинул к себе ведро с чёрной икрой: — Уговорил, ты сегодня ешь только красную.

Петров засмеялся: — Слышь, безработный, не увлекайся, не расплатишься.

Иванов хохотнул: — Ага, все икринки посчитаны.

Алексей среагировал правильно. Он намазал себе два бутерброда, вытер нож о хлеб и прицелился им в Петрова: — Значит, ты сегодня икру не ешь вообще.

Александр повернулся к Иванову: — Ладно, колись, что за дела и такие срочные?

Николай подцепил на вилку прозрачный ломтик рыбки и, посмотрев через него на Петрова, сказал: — Когда я ем, я глух и нем.

Сидоров не согласился: — Когда я кашку кушаю, — он ткнул пальцем в икру, — я говорю и внимательно слушаю.

Иванов вздохнул: — Да нечего рассказывать, есть дело, но это нужно показывать.

Петров и Сидоров переглянулись.

В кабинет на второй этаж поднялись, когда взгляды у всех стали масляные и Сидоров отодвинул от себя вожделенное ведро.

Кабинет представлял собой просторную комнату, в которой вместо стен были шкафы, открытые и закрытые стеллажи. На них в порядке, и без порядка, было расставлено компьютерное железо. Войдя, Иванов слегка поразмыслил, потом посмотрел на Петрова и усадил его на стул рядом со своим креслом, у письменного стола. А Сидорову сказал: — А ты пока стой, я тебя сканировать буду.

Сказал он это тоном утвердительным.

Алексей выпятил нижнюю губу: — Если это больно, это обойдется тебе еще в два бутерброда, с какой икрой – не скажу.

После плотного ужина настроение у всех было приподнятое.

Иванов поставил Сидорова посреди комнаты и проинструктировал:

— Закрой глаза, луч пойдёт снизу, когда почувствуешь веками, что свет прошел, считай медленно до двадцати, потом можно открывать глаза. Всё понятно?

— Я майор старый, мне три раза надо повторять! Был бы молодым майором, хватило бы двух раз, а так не меньше трёх.

— Икру больше не дам!

— Ха! Испугал ёжика…

Иванов уселся в своё кресло, открыл пару окошек на мониторе.

— Готов?

— Как пионер.

— Всё, закрывай глаза, — Николай нажал клавишу на клавиатуре.

* * *

Сидоров закрыл глаза. Ничего не происходило. Было тихо, слышно было только тихий шорох вентиляторов в многочисленных системных блоках. Снизу к векам подполз свет, минул глазные яблоки, и ушёл вверх. Сидоров добросовестно начал отсчитывать:

— Раз, два, три…

На счёте "четырнадцать" включился звук, запах и дуновение ветра. Шумел лес, слышался дробный стук копыт и лошадиное ржание. Алексей открыл глаза и увидел перед собой лесную дорогу. Травка, по обе стороны – строй могучих деревьев в белесое небо. На дороге лежал Иванов, а по дороге, метрах в ста, рысью уходили всадники в малиновых кафтанах на широкозадых лошадях.

Иванов был одет в длинную серую куртку, такие же серые широкие штаны, и запылённые мятые сапоги. Белая рубашка с косым воротом была в крови, которая пузырилась из двух длинных и глубоких перекрещенных порезов на груди. Иванов хрипел, и глаза его медленно потухали. В откинутой руке у него был зажат обломок сабли. Обычный такой обломок, с почерневшим эфесом и лезвием сантиметров в сорок.

— Ни черта себе, что тут происходит… — Сидоров наклонился над умирающим другом, и его замутило. Пахнуло кровью и не только. Во время смерти у человека расслабляются все мышцы, так что пахло и мочой, и фекалиями. Да, давненько он не нюхивал таких запахов. Пожалуй, с Афгана. В глаза бросилась фуражка, из серого сукна с прикрепленной на околыше металлической пластинкой, не иначе, как кокардой, на которой были выбиты слова: "ЗА ВЕРУ И ЦАРЯ".

— А где "за Отечество"? — мелькнула мысль. "ЗА ЦАРЯ"??? — В голове всё смешалось. Иванов, Петров, Москва – это потом, а сейчас…Что сейчас, здесь?.. Адреналин свёл скулы. Сердце стукнуло в ребра и замерло. Как тогда, на ночных тропах в горах Бадахшана. Сидоров поднял голову, и посмотрел на бордовые спины всадников, на серые конские крупы, все в бурых пятнах, на задранные вверх и вбок хвосты, на летевшие из-под копыт куски дёрна. В этот момент последний из всадников оглянулся и увидел Сидорова.

Что-то, крикнув, он натянул поводья, на месте развернулся и, пришпоривая, поскакал назад, прямо на застывшего Сидорова. А Алексей стоял и смотрел, как развивается за всадником накинутая, и чем-то закрепленная на плече малиновая курточка с золотым шитьём, мечется в такт галопу большой белый помпон над высоким квадратным головным убором. Кавалерист между тем выхватил саблю и начал вращать ею над головой лошади. Лезвие свистело то слева, то справа от лошадиной морды, но лошадь, словно не замечала этого, и Сидоров видел оскаленные крупные лошадиные зубы, увеличивающиеся с каждой секундой. Всадник налетел и рубанул Сидорова наотмашь. Алексей рухнул на землю, подныривая под светлую разящую молнию. Удар, обожгло макушку. Черт, зацепил! Всадник проскочил метров десять, и уже поворачивал. Рука к макушке – ладонь в крови. Лезвие скользнуло по лысине, срезав лоскуток кожи. Растерянность сменилась яростью.

— Этот клоун Колю зарубил и теперь меня убивать собрался!? Ах, ты!

Сидоров вырвал обломок сабли из тёплой еще руки Иванова.

Нападающий уже развернулся и вновь разгонялся. Алексей никогда не имел дела с лошадьми, и понятия не имел, на что способен боевой конь, но уже включился боевой азарт.

Сидоров поднял свою шашку, больше похожую на кинжал над головой, заорал во всю свою глотку, и кинулся навстречу врагу. Лошадь встала на дыбы! Сидоров увидел перед собой серое брюхо животного, поднял над собой лезвие обеими руками, упал на колени, и по траве проскользил к задним ногам лошади. Лезвие оставило на муаровой коже живота красную полосу. В момент, когда лошадь с размаху упала на передние ноги, брюхо лопнуло по этой красной полосе и на Сидорова, сжавшегося в комок у задних ног лошади, вывалился комок красно-сизых внутренностей. Сразу стало тоскливо дышать, глаза застила кровавая пелена плёнок и прочей требухи. Весь в кишках он не видел, как кавалерист, соскочив с поверженного животного, вновь взмахнул саблей над его головой:

— Пся крев!..

* * *

…Иванов нажал на клавишу.

— Эй, эй! Что он делает?! — закричал Петров.

— Не кричи, всё нормально, я связь отключил.

— Что нормально!? — Александр с ужасом смотрел, как малиновый с остервенением рубит кровавый клубок, который только что был Лёхой Сидоровым.

Иванов отключил картинку: — Что шумишь? Вон Лёха сидит, живой и здоровый.

Когда сканирование Сидорова закончилось, Николай подтолкнул к нему сзади кресло, и сейчас Алексей полусидел, полулежал, вытянувшись в струнку с застывшим выражением лица.

Иванов подошёл к нему и слегка похлопал по плечу: — Лёша, ты как?

Сидоров открыл глаза. Безумный взгляд сделал круг по комнате и остановился на Иванове.

Николай улыбнулся: — А ты орёл! Одна минута и тридцать пять секунд. Лично я продержался меньше минуты, этот гад зарубил меня с первого раза.

— Ф-фу! — Петров выдохнул, — так это игра была, эмулятор?

— Ни хрена себе симулятор, — прохрипел Сидоров и провёл рукой по макушке. Раны не было.

Николай взглянул на Александра: — Хочешь сыграть?

Петров выставил вперёд обе ладони: — Не-ет, такая мясорубка не для меня!

— Ну почему сразу мясорубка, — искренне удивился Иванов, — тебя я планирую отправить в довольно мирную ситуацию.

— Нет-нет-нет! — Петров вскочил, — сначала объясни!

— Объяснять я собирался в бане, после твоего возвращения.

— Никаких возвращений! Я не подопытный кролик!

— Ладно, братцы-кролики, пошли в баню, попарю вас, авось подобреете. Кстати, позвоните жёнам, что вы у меня, они просили.

— Ты и жене моей звонил? — Петров полез за мобильником.

— Да, сказал, чтобы она не волновалась, что вы у меня сегодня ночуете.

Петров покрутил головой, типа: — Ну и ну!

* * *

Баня стояла в углу участка отдельным домиком. Обитая снаружи блокхаусом, она симпатично смотрелась среди яблоневых деревьев. Раздевшись в комнате отдыха и завернувшись в простыни, все трое полезли в парилку на верхнюю полку. Раскаленная печь-каменка дышала жаром, от липовых стен шел божественный аромат, жизнь начала окрашиваться в радужные тона. Организм воспринял стоградусную атмосферу с обреченностью жертвы, падающей в жерло вулкана и начал охлаждать себя потоками пота. Истома захлестнула и схлынула, потом снова захлестнула и осталась, размягчая тело и душу, прогоняя суету сует.

— Ладно, пошёл я чай наливать, — Николай выскочил первым, — а вы пока грейтесь.

Чай Иванов наливал из большого самовара, настоящего, медного, кипятившего на липовых щепочках. Чай получался с необыкновенным вкусом и ароматом.

К моменту, когда две ошпаренные тушки вывалились из парилки, столик для чаепития был накрыт.

Петров вытер лицо полотенцем: — Всё, не томи, слушаем внимательно.

Сидоров согласно отхлебнул из литровой чашки с надписью золотом на синем фоне: "ТЕЩА".