Купидон целился в левый глаз. Петров закрыл левый глаз и открыл правый. Купидон начал целиться в правый глаз. Купидон был толстенький и похож на молодого кабанчика, которого съели позавчера, только голова была прям, как на октябрятском значке. Такой же херувимчик. Только наглый и бессовестный. Целился во всякого, кто на него смотрел, а из одежды имел только лук с золотой стрелой. Это был ближний купидон, над самой кроватью. На потолке их красовалось четыре, по одному на каждый угол, но этот, ближний, казался самым наглым.

Петров закрыл глаза, чтобы не видеть эту срамоту, и понежился на перине: — Хорошо-то как!

Какое блаженство, валяться на мягкой перине, проснувшись не от трезвона будильника, и не от звонка мобильника, а просто потому, что выспался.

Три дня Иванов таскал их по усадьбе и окрестностям Гордино. И, ладно бы возил на машине, или в карете, в конце концов, так нет, верхом на лошадях. Скажем честно, Петров чувствовал себя на лошади, не очень уверенно. Не то, что Сидоров. Этот гарцевал и улыбался. Александр тоже улыбался. Ага, первый день. А на второй… Болели ноги, руки, спина, копчик, проще было перечислить, что не болело. Иванов сжалился, и второй день они ездили в бричке. Третий день снова верхом, и странное дело, было уже не так больно. А сегодня утром, так и совсем здорово.

Копии проявились в окрестностях усадьбы Гордино ранним утром. Иванов рассудил, что хоть в Москве и был вечер, Петров и Сидоров встали после ночных бдений поздно, и были отдохнувшие.

Он встречал их на бричке, в небольшой лощинке, на полпути от имения к станции Вязьма. Дождавшись того, что проявляемые ожили, и завертели головами, оглядываясь, он замахал им руками и закричал: — Сюда скорей!

Друзья в ускоренном темпе преодолели два десятка метров по скошенному полю и забрались в бричку. Иванов щёлкнул вожжами, лошадь дёрнула, пассажиры попадали на мягкие кожаные сидения, и экипаж бодро покатил по просёлочной дороге, почти ровной, между желтых полей с торчащей жесткой стернёй.

Не мудрствуя лукаво, Николай решил легализовать друзей таким нехитрым способом. Привезти якобы, с московского поезда. Через Вязьму проходил поезд Москва – Смоленск. Проявить прямо в доме – это вызвать недоумение среди дворни – откель, мол, взялись сии господа. А так, все увидят приезд, и вопросов не будет.

Между тем, быстрая езда (какой же русский её не любит), простор (поля до горизонта), энергетика лошади (это не объяснишь словами, запах мускулистого тела и исходящую от него силу, почувствовать нужно), упругий ветер в лицо, привели друзей в восторженное состояние.

Сидоров вскочил на ноги, и еле удерживая равновесие в подпрыгивающей коляске, расправил руки, как крылья, по ветру и запел – закричал:

Ты лети с дороги, птица! Зверь, с дороги уходи! Видишь, облако клубится! Кони мчатся впереди!

Уже на второй строчке Иванов и Сидоров начали хохотать, а потом все вместе подхватили припев:

Эх, тачанка, ростовчанка, Наша гордость и краса, Пулеметная тачанка, Все четыре колеса!

* * *

До усадьбы домчали за четверть часа. С дороги, ведущей в село Гордино, свернули налево, на подъездную дорогу, ровную и ухоженную, и мимо выстроенных рядами плодовых деревьев, покатили к мелькающим в просветах постройкам. Главный дом был такой же, как его видели там, в другой жизни. Помпезный и музейный. Только вблизи уже видны были деяния времени, прошедшего после ремонта. Забрызганный грязью во время дождя цоколь, оббитый угол, не иначе, как телегами, да рядом с входом была устроена коновязь, и стояли несколько фыркающих лошадей. Очень красивых, как отметил про себя Петров.

К подъёзжающей бричке кинулся мужичок в камуфляже и такой же, форменной кепке. Подхватив лошадь под уздцы, он укоризненно сказал Иванову:

— Что ж вы меня не разбудили, ваше благородие, зачем вам самим утруждаться?

Иванов кинул ему вожжи и ответил: — Да какие труды, Сява? На станцию смотался, друзей привёз. Вот, прошу, любить и жаловать, Александр Артемьевич и Алексей Вячеславович. А это Савелий, бодигард мой и вообще, незаменимый человек.

Александр и Алексей рассеяно тому кивнули, вертя головами и осматриваясь, а Сява, то есть Савелий, встал во фрунт и громко представился: — Сто семьдесят пятого Батуринского полка фельдфебель Савелий Казаков.

Савелий был усат, краснощёк, и серьёзен от собственной значимости.

Сидоров улыбнулся: — Вольно, фельдмаршал, не напрягайся, мы все в запасе, будь проще.

— Есть быть проще! — отозвался Сява, а Петров хмыкнул: — Неужели Лужков собственный полк заимел?

Иванов повёл их в свой замок, по пути рассказывая, показывая и отвечая на вопросы.

В вестибюле за простым конторским столом сидел парень, худощавый, такой же пятнистый, который, увидев входящих, встал, но ничего не сказал, а только "ел глазами" Иванова. Понятно, охрана.

Половину вестибюля занимала помпезная мраморная лестница, ведущая на второй этаж, в стиле барокко или рококо. Во всяком случае, у Петрова только эти слова всплыли из подкорки. Хотя, возможно, они всплыли не потому, что лестница принадлежала к этим стилям, а потому, что Петров только эти стили и знал, а может и не знал стили, а только слова эти слышал. Но, по любому, было красиво.

На втором этаже был только секретный кабинет с абрударом и склад артефактов из 21 века. И доступ туда был запрещён всем, под страхом мученической смерти.

Третий этаж стоял абсолютно пустой, даже без мебели. Ну в самом деле, не разрушать же его, если пока не нужен?

Про второй и третий этаж Иванов сказал скороговоркой, махнув рукой в сторону лестницы. Всё остальное помещалось на первом этаже.

Правое крыло поместья Николай назвал "жилым", левое крыло – "присутственным".

Сначала он повёл друзей в жилую половину, кивая на двери: — Моя спальня, гардеробная, твоя спальня, Саня, твоя, Лёша, дальше пустые комнаты, ванны, туалеты в конце коридора.

Потом открыл дверь гардеробной: — Заходим и переодеваемся. "Тойот" с "ниссанами" тут нет, транспорт – боевой конь, посему прикид должен соответствовать.

— А что у тебя народ такой весь военный, а Сява аж спецназовец? — спросил Петров, оглядывая открытые платяные шкафы, в которых на плечиках висела разнообразная одежда, от смокингов до спортивных костюмов.

— А что? — удивился Николай, — очень удобно. Я всех своих работников так одел. Дёшево и сердито. А то ходили, как бомжи, в чем попало. Сейчас шмотки дорогие. Крестьянин и женится, и помирает в одной поддёвке. В смысле, в одной и той же.

— А сам чего, как купец? — спросил Алексей, оглядывая Иванова, — О! И даже цепочка на брюхе имеется!

Действительно, Иванов был одет в тёмные брюки с тонкой белой полоской, заправленные в хромовые сапоги, синюю рубаху-косоворотку, подпоясанную кожаным ремешком и однотонную с брюками жилетку. И цепочка имелась. С одной стороны цеплялась маленьким брелочком за пуговку, а другим концом ныряла в часовой кармашек.

— А я и есть купец, — улыбнулся Николай, — второй гильдии, между прочим.

— Что ж ты дворянство себе не купил? — ехидно поинтересовался Петров, — денег не хватило?

— А зачем? — удивился Иванов, — я тут сельским хозяйством занимаюсь. Эксперимент провожу. Зачем мне дворянство? Я даже в первую гильдию не лезу. Лишнее внимание ни к чему.

Пока друзья переодевались согласно эпохе и здравому смыслу, Николай обрисовал им общее положение в уезде и в его хозяйстве.

Сначала Николай не собирался долго задерживаться в этом времени и месте, просто было любопытно, потом, по мере оформления великих планов, здесь, в Гордино, развернулся полигон, где Иванов пытался обустроить Россию э-э… в отдельно взятом уезде.

Легализацию он провёл авантюрно, что, впрочем, сработало. Сидя дома за абрударом, проявил свою копию в Москве, на окраине. Копия подрядила извозчика, отвезти её в центр, на Биржевую площадь. Дело было зимой, раннее утро, мороз, ветер, извозчик, закутанный по самые брови, копия в шубе, фиакр закрытый. Так вот, пока ехали, Иванов накопировал прямо на сидения десять мешочков с золотом. По десять килограмм каждый. Ага, сто кило золотого песка в холщовых мешочках. Где золотой песок взял? В Калифорнии, где же ещё. Просто, скопировал у старателей. У них не убыло.

Так вот, что дальше было. Уже по Маросейке проехали, по Ильинке едут, а лошадь тяжесть чувствует, не так резво копытами стучит, и извозчик оглядываться начал, мол, кто это там на запятки вскочил. Иванов даже заволновался, вдруг остановит посреди дороги, что с этим золотом делать? Ан, нет, пронесло, подкатили к Московскому купеческому обществу взаимного кредита. Банки так раньше назывались. Николай сунул вознице серебряный рубль, против 50 копеек, на которые сговаривались, и начал выкидывать мешки из фаэтона прямо к подъезду банка, на снег. Когда выскочил швейцар, разгруженное такси уже укатило, и Иванов ждал именно его.

— Давай-ка, братец, пособи, не обижу.

И начали они вдвоём мешки затаскивать в подъезд. Швейцара Иванов не обидел, серебряный рупь и ему достался. А там уже и офис-менеджер подскочил. Представился как-то очень весело, что-то вроде Апполон Бельведерович. Иванов не поверил, но вникать не стал, все время, называя клерка "милейший".

Московское купеческое общество взаимного кредита было банком кооперативным и создано немногочисленной, но авторитетной группой предпринимателей, представлявших интересы Московского купеческого банка, для финансирования своих организаций. Получить в этом банке кредит человеку со стороны, без имени и поручителей, было практически нереально, но в, то же время, банк работал с любыми физическими и юридическими лицами на предмет приема вкладов и ведения счетов.

Через четверть часа после прибытия Иванова в этот достойнейший банк, начался калейдоскоп улыбок и прекратился только поздним вечером, когда он наконец вырвался из этой затягивающей западни, и с облегчением растаял в снежной круговерти.

Прибыл управляющий, золото взвесили и утащили в хранилище. Пока Иванов ездил управляющему по ушам о том, о сем, где взял золото, причём не сильно и соврал, сказав, что золото из Калифорнии, пришёл штатный химик с анализами, и подтвердил, что это точно золото. Управляющий подобрел. Накрыли стол. Выставили штоф. Иванов заикнулся, что не прочь вступить в купеческую гильдию, для начала, самую маленькую.

Иванов даже не представлял, как он рисковал. Ну, то есть, как рисковал человек, который бы осмелился вот так, внаглую, припереться в банк, с кучей золота. Всё-таки, сказывалась неопытность в этом деле. Управляющему сразу не понравились уклончивые ответы подозрительного клиента о таможенных документах, о справках, об оплате налогов и акцизов. Иванов и не подумал об их необходимости. Управляющим был не кто иной, как Тимофей Савич Морозов, сын того самого Саввы Морозова, мануфактур-советник, купец 1-й гильдии, глава товарищества Никольской мануфактуры "Саввы Морозова сын и Ко", председатель Московского биржевого комитета, член совета Московского купеческого банка и прочая и прочая. Такого монстра провести овечьим блеянием было просто невозможно. Однако Иванову повезло. По первости, всем всегда везёт. В тот момент, когда достопочтенный Тимофей Савич размышлял, сколько Таможенный департамент отстегнёт ему за вскрытие такой крупной партии контрабандного золота, Иванов задал невинный вопрос. Он спросил, можно ли ещё в этот банк насыпать немного золотого песка, и сколько необходимо, чтобы стать акционером.

Купец взглянул на сидящего перед ним молодого человека слегка под другим углом. Тимофей Савич был дородным человеком под шестьдесят лет, седой как лунь, с окладистой и такой же белой бородой. Сорокалетний щупленький Иванов, запросто подходил под определение "молодой человек".

Начался серьёзный разговор, в результате которого они пришли к согласию, что, как известно, является продуктом полного непротивления сторон. Иванов пообещал не реже чем раз в квартал вносить в банк сопоставимые суммы, в ответ выслушал кучу взаимных обещаний. И про акционерство, и про гильдийство. Хитрый купец решил не спешить оповещать власти, в конце концов, никогда не поздно это сделать. А вдруг этот прощелыга и впрямь купается в золоте. Тогда какие претензии к банку и лично к уважаемому Тимофею Савичу? Не его это работа, контрабандистов ловить. Если уж умудрился сей молодчик протащить шесть с половиной пудов золота через всю империю до дверей банка, то значит, так тому и быть. Подождём следующего поступления, а там и решать будем.

После взвешивания оказалось, что золота не ровно сто кило, а 104 кг и 280 грамм. Иванов не стал заморачиваться точными весами, и взвешивал китайским безменом. Это потянуло, по текущему курсу на 191 тысячу 156 рублей и 71 копейку ассигнациями. Получив, таким образом, чековую книжку с номером счета, Иванов убыл из банка, заверив всех в своём всенепременнейшем почтении.

Ну, что скажешь, деньги это были большие. Даже, неприлично большие. Ну, с чем сравнить? Двухэтажный дом в Москве, где-нибудь, на Пречистенке, продавали за пять тысяч. Вот и думайте.

* * *

Переодевшись, друзья пошли осматривать левое крыло усадьбы. Петров надел английскую клетчатую тройку, Сидоров оделся проще – рубашка и галифе. И все в хромовых сапогах, конечно. За время их отсутствия, в холле прибавилось народа. Кроме безмолвного охранника, присутствовал Сява и высокий, статный старик, в сером грубом плаще до колен и стоптанных сапогах. Лицо его было изборождено морщинами, седые брови кустились над внимательными глазами, выцветшими за многие годы жизни до василькового цвета.

Ожидающий распоряжений Сява молчал, а старик, комкая в руках, что-то, похожее на кепку, поклонился, и сказал глухо и солидно:

— Доброго здоровьица, Николай Сергеевич!

Не в пояс поклонился, но уважительно так, не сачкуя. Николай в ответ тоже поклонился и ответил: — И вам не хворать, Акакий Анисимович! Сейчас в Гордино поедем, по пути о делах и поговорим.

Старик степенно кивнул, и направился к выходу, а Иванов повёл друзей по коридору, показывать другую половину усадьбы.

Первая комната была караульная. Три койки, на одной спит детина, две другие аккуратно заправлены. У окна стол, на стуле сидит третий охранник, который, увидя вошедших, вскочил. Ага, бодрствующая смена.

Вторая и третья комнаты – секретарская и кабинет. Столы, шкафы, заваленные бумагами и книгами.

Потом ряд пустых комнат, в самом конце – столовая и кухня. На кухне суетились невысокая, худенькая женщина в белоснежном халате, и парнишка лет тринадцати. Поздоровавшись с ними, Иванов сказал:

— Агафья Егоровна, на завтрак меня не будет, попробую заскочить на обед, но не обещаю.

— Как же вы без харча-то, Николай Сергеевич! — на полном серьёзе взволновалась добрая Агафья Егоровна, — вон вас, уже ветром качает! Не бережёте себя, кормилец вы наш!

Петров и Сидоров выскочили в коридор, налившись смехом, и пробежав несколько шагов по коридору, подальше от кухни, грянули хохотом.

Иванов шел за ними и тоже посмеивался, разводя руками. Отхохотав, оба, и Александр, и Алексей уже открыли рты, чтобы высказать, все, что они думают по этому душераздирающему поводу, но Николай поднял вверх обе ладони, предваряя их слова, и сказал с укоризной: — Так не договаривались! Вы что, вечно ржать будете? Привыкайте.

На улице подошли к коновязи. Петров приотстал, и с опаской поглядывая на лошадей, наблюдал, что будут делать остальные. Иванов, Сява и даже старый Акакий Анисимович взлетели на своих коней разом, было видно, что это им привычно. Алексей поглядел на них, обернулся на Александра и попытался сотворить то же самое. Но левая нога подогнулась, и у него не вышло. Тогда он взялся обеими руками за седло, подтянулся и перекинул себя поперёк лошади. Немного поелозил на животе, перекинул ногу, и наконец оказался в седле. Поймал ногами стремена, взял в руки поводья и победно улыбнулся. Петров оценил оба способа и остановился на первом. Перекинул поводья через голову лошади, вдел левую ногу в стремя, и ухватившись руками за седло, подтянулся и встал в стремени. Дальше было легче. Перекинул правую ногу через широкий круп и поймал правое стремя. Уф-ф! Тоже наука!

— А почему все лошади коричневые? А… понятно, молчу, молчу.

Иванов покосился на Петрова, поджав губы, мол, не болтай, и ответил: — Не коричневые, а темно-гнедые, так масть называется. Это орловские рысаки, потомки легендарного Барса самого графа Алексея Орлова-Чесменского! Прошу любить и ценить.

Проехали по аллее, и свернули налево, на большую дорогу. Кони, а вернее жеребцы, Петров это рассмотрел, вели себя смирно и аккуратно, как будто понимали, что Александр едет на животном первый раз в жизни, и ему не по себе.

Между тем, Иванов продолжил рассказ, как он докатился до такой жизни. Акакий Анисимович деликатно припустил коня вперёд, чтобы не мешать, друзьям разговаривать.

— А кто этот старикан? — спросил Алексей, указывая ему в спину.

— Это староста села Гордино. Головастый. Я через него все проблемы в округе решаю. В смысле с крестьянами. А дедуля, между прочим, родился в год Наполеонова нашествия. Так вот… на чём я остановился? Ах, да. Не стал я, короче, ждать трёх месяцев, чуть не умер от нетерпения, и через месяц приволок в банк Морозову ещё сотню килограмм. Понятно, да. Вот тут, лёд тронулся. Оказывается для вступления в 1 гильдию нужно всего пятьдесят тысяч. Но я решил не высовываться и остановился на 2 гильдии – всего двадцать тысяч. Не заплатить, темнота, а иметь капиталов. Вот тут спросили паспорт. Пришлось домик в Москве купить, там прописаться, и по месту жительства получить паспорт. Да-да, прописаться, получить отметку в околотке. Такие правила. А с паспортом уже и прочие аусвайсы выправлять. Пока суд да дело, ещё месяц пролетел, я этим купцам ещё мешок золота. И говорю, мол, в этом году – всё! Следующие поступления ожидаются только через год, золотишко на клондайках намыть надо, это время требует. Дали другую чековую книжку, толстую, для солидных клиентов. С этой книжкой и ворохом других документов и рекомендательных писем приехал в Вязьму. Натурально приехал. Взял билет на поезд в Москве. Потом проклял всё на свете. Почему проклял? Это у нас там, глобальное потепление, а здесь в марте минус двадцать, это запросто. Нет, оделся я очень тепло, но совершенно неправильно: городское платье, высокие валенки, теплая шуба, длинный шарф. А что, по Москве все так ходили. Так вот я к чему. Холод в вагоне был неимоверный, сначала еще ничего, но часа через три начал я весь звенеть. Вагон-то второго класса. А отапливается только первый класс. Да не пожадничал я, просто я этого не знал. Короче, не выдержал, доплатил и пересел в отапливаемый вагон первого класса. Утром приехали на станцию пересадки, где пришлось ждать поезда несколько часов на вокзале. А вокзал тоже не отапливается. Кто такое придумал и построил? Представляете: ресторан в самом вокзале, расфуфыренная мебель, буфеты с бутылками, хрусталём сервированные столы, прислуга во фраках, и забортная температура, минус двадцать. Печек нет. Я только удивлялся, каким образом официанты не замерзают на лету. Ну, это ладно, напился горячего чаю, умудрился пообедать, погрелся, бегая по станции туда-сюда. Под вечер пришел поезд, на котором мы должны были ехать далее. Новые вагоны оказались еще хуже прежних, маленькие вагончики, вроде четырехместных карет с дверьми по обеим сторонам. Представьте себе, что в сильный мороз вы сидите в маленькой будочке, продуваемой на скорости, да еще ладно бы, народу было много, надышали бы, так нет, это был первый класс, и я ехал один.

— Подожди, — прервал его Петров, — если это первый класс, он же должен отапливаться.

— Ага, отапливается! — Иванов возмущённо натянул поводья, — на станциях под сидушки, кладут какие-то грелки, которых хватает на полчаса. Приедем на станцию, положат грелки, отъедем, и остановимся в поле. И стоим, стоим… Целую ночь так мучились. На рассвете приехали на большую станцию, где опять пришлось ждать поезда. Опять холодный вокзал, опять бесконечное чаепитие и холод. В туалет сходить – отдельная песня. Поискал на станции, вроде нет. Выхожу на перрон, стоит начальник вокзала, в форменной шинели, в красной шапке. Спрашиваю, так, мол, и так, "Где?". А он мне в ответ: "Везде, где угодно!".

Да хватит ржать! Слушайте дальше. В Вязьму я приехал с температурой за сорок.

Николая снова прервал взрыв хохота.

— Так от чего температура, от того что трое суток в туалет не ходил? — сквозь смех простонал Алексей.

— Да нет, простудился, — Иванов засмеялся, — это я удачно скаламбурил.

Петров обеими кулаками вытер выступившие на глазах слёзы и повернул раскрасневшееся от смеха лицо к Иванову: — Давай, дальше смеши.

— Дальше развеял себя больного и проявил себя здорового. А что было делать, в уездную больницу ложиться? Рассказы Чехова вспомните. Ладно, слушайте дальше.

В Вязьме заявился сначала к Василию Владимировичу Лютову, купчине первой гильдии, у меня к нему было рекомендательное письмо от Морозова. Лютов этот самый крутой в Вязьме, льном торгует, свой Торговый Дом, местный олигарх. Ну, и главный по благотворительности в Вязьме. Я ему сразу чек на десять тысяч, мол, Вяземским детишкам на молочишко, и так, осторожно, а не продается ли в окрестностях недвижимость в виде дворянского гнезда. Хочу, говорю, осесть, после бурной молодости, птенчиков завести. Гнёзда были, в количестве аж четырёх штук, Гордино – самое близкое к Вязьме. Вот и всё. Оно было в залоге у "Общества поземельного кредита". Отдали почти дёшево.

А сейчас посмотрите налево, уже виден скотный двор.

Незаметно за разговором, закончился с левой стороны дороги сад, и открылось широкое пространство, занятое скошенными полями. Метрах в ста от дороги находился полевой стан, очень похожий на колхозную или совхозную ферму.

— Анисимыч! — окликнул старосту Николай, — ты, наверное, поезжай, потихоньку, мы тебя догоним, только заеду на скотный двор.

Староста придержал лошадь, поравнялся со всеми и неторопливо ответил:

— Дык, решать скоро надобно, Николай Сергеич, ночью из уезда нарочный был. Как бы греха не было…

— Да что случилось-то?

— Нарочный был, говорю, из уезда. Беглый у нас объявился. С арестантской команды сбежал. Вот я и говорю. Как бы шалить у нас не начал, или красного петуха кому не пустил. Беда будет.

— Что ж ты раньше молчал!?

— Дык, раньше время терпело. А я так думаю, мужиков поднимать надо. К вечеру должны споймать.

Иванов подумал, посмотрел на восходящее солнце, потом на старосту, и сказал:

— Так поднимай. Магарыч будет.

Анисимыч отрицательно помотал головой: — Нет, из чести сделают. Беда каждого может коснуться. Главное, чтоб от тебя, Николай Сергеич, исходило.

— Хорошо, езжай, зови на толоку, скажи, я просил, и магарыч будет. Да, еще вот что. Как поймаете, мне сначала покажите.

Староста степенно кивнул и тронул жеребца прямо по дороге, а Иванов поворотил налево, на подъездную, к хозяйству, дорогу. Петров и Сидоров потянули поводья за ним.

— Что за "толоку"? — спросил Петров.

— Э-э… Ну, это так говорят. Собирайте народ на толоку. В смысле "на толковище". Разговаривать. Какие ещё слова не поняли? Спрашивайте, буду объяснять. Я-то уже привык, и не выделяю анахронизмы.

Сидоров подал голос: — А что такое "из честú"? — он сделал ударение на последнем слоге, так же, как и услышал.

— Это значит "из-за крестьянской чести". У крестьян своя честь есть. Как и совесть, и благородство. В общине, кроме работы "на себя", бывает, нужно сделать работу на благо общества. Или по-соседски помочь. Например, ударила молния, сгорел дом, вся община выходит и за неделю складывает новый дом. С хозяина только магарыч, то есть, поляну накрыть. Потому, как не крестьянин виноват, а Бог молнией шарахнул. Сегодня тебя, завтра меня. Все под Богом ходим. Сегодня я тебе помогу, завтра ты мне. Или плотину вон прорвало. Из чести пришли и выправили. И сегодня тоже, всех касается.

— Слушай, а что он к тебе пришел? Ты же не помещик, и крепостное право отменили, — спросил Петров.

— Я как раз помещик. После Положения помещики все равно остались старшими на местах.

— До какого "Положения"?

— До отмены крепостного права. "Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости". Э… матчасть учить надо! Кстати, это недавно было. Всего двадцать три года назад.

Иванов посмотрел на друзей и усмехнулся: — Видно ещё не дошло? Как бы вам объяснить, вот считайте, там у нас две тысячи восьмой, двадцать три года назад это тысяча девятьсот восемьдесят пятый.

Петров и Сидоров переглянулись. В их понимании – 1985 год был не так уж и давно, их молодость.

Иванов, заметив эффект, добавил: — Три года назад убит Александр II, Русско-турецкая, сидение на Шипке – шесть лет назад. В Гордино три ветерана, один без ноги, и двое не вернулись, две солдатки с детьми… Да, почти начало времён. Но! — Иванов поднял указательный палец вверх, — Маркс свой "Капитал" уже написал. Семнадцать лет как. Саша Ульянов в прошлом году закончил гимназию. Вождю мирового пролетариата четырнадцать лет. Батоно Сосо пять лет. Вот и ориентируйтесь.

Петров с Сидоровым задумались, ориентируясь.

Между тем, подъехали к хозяйству. Иванов начал объяснять, указывая рукой то на одну, то на другую постройку.

Усадьба занимала возвышенность над окружающими её полями и речкой. Саму усадьбу, крестьяне называли "Красный двор", там, за основным зданием был ещё каретный сарай, ну куда без гаража, даже в XIX веке. Вокруг Красного двора раскинулся, уже упомянутый сад, приведённый Ивановым в относительный порядок, а сразу за садом, вблизи "столбовой" дороги, расположились хозяйственные постройки, оставшиеся ещё от старых хозяев. Место это было выбрано удачно, от Красного двора, через сад, напрямик, не более версты, поэтому Николай ничего, кроме хлебного амбара не стал переносить, только отремонтировал и достроил недостающее. Зернохранилище пришлось переносить из соображений санитарии и гигиены. Мука и рядом навоз – сами понимаете.

Когда Иванов приехал первый раз смотреть усадьбу, конечно, прослезился, но шустрый стряпчий, приехавший с ним, заверил, что в Вязьме в наличии умельцы, которые сделают не только, как было, но ещё и краше. Так и произошло. Одна артель всё лето приводила в порядок господский дом. Плюс из Москвы прилетели отделочники и изукрасили поместье лепниной, согласно текущей моде. Иванов только вздыхал. Наглые купидоны и розочки из известняка были в моде.

Одновременно с этими, трудились ещё две артели. Самое первое, что заказал Николай, была водонапорная башня, поставленная на высоком берегу речки Михрютки. Кирпичный цилиндр, диаметром три метра, вздымался на семиметровую высоту, и был чуть выше господского дома. Потом со станции привезли рельсы и уложили поверх башни. Приехавшие жестянщики на верхотуре, из жести склепали бак объёмом… ну, большой бак. Диаметр – две с половиной сажени, высота – три четверти сажени. Кому не лень, считайте, ага… Дюжина жестянщиков-лудильщиков две недели киянками гремела и воняла канифолью. Вокруг бака пришлось построить защиту из толстых досок, потому, что в первые же дни, кто-то пальнул в него из ружья, и пришлось заделывать дыру. От этого бака к речке протянули трубу, на речке сколотили маленькую пристань-помост и поставили насос с паровым двигателем. Минипаровоз был совсем не "мини", здоровая дура, и Иванов вовсю сдерживался, чтобы не поставить дизель. Но… взял за правило, артефактами не сорить, и неукоснительно это выполнял.

Водонапорная башня успешно работала в летнее время. На зиму воду пришлось сливать. Однако все очень даже оценили барскую придумку. Но об этом позже.

Далее на скотном дворе отремонтировали конюшню, старый барин был изрядный лошадник, и конюшня была просторная и удобная. Построили два хлева для крупного скота, овчарню для овец, и свинарник. Вместо одного затянувшегося колодца, отрыли два новых, глубоких, под холмом, в низинке.

Поставили избу для скотника и обширный сарай для рабочего инвентаря. В последующем на рабочем дворе постоянно что-то достраивалось, переделывалось, жизнь кипела. По мере найма работников, строились им избы.

Как я уже сказал, старый амбар для хлеба Николай забраковал, его разобрали. Вернее, доразобрали, наполовину его еще раньше растащили. На расстоянии версты от рабочего двора был построен небольшой элеватор силосного типа, с помещениями для обработки зерна и четырьмя кирпичными круглыми силосами, диаметром три метра и высотой семь. Строила та же артель, что и водонапорную башню, много объяснять не пришлось. При необходимости, можно было пристроить ещё силосы, место имелось. Примыкала к элеватору мельница с паровым приводом. Зернохранилище огородили высоким частоколом и организовали хороший подъезд.

Как раз в тот момент, когда Иванов показывал рукой на большую избу с дымящейся трубой, из неё вышли человек пять мужиков, небольшого роста, худые, но все в камуфляже. Завидя всадников, скидывали пятнистые кепки, здоровались. Последний, вышедший из дома, растолкал впереди стоящих и подошёл, кланяясь.

— Это мои скотники, — объяснил Иванов и кивнул мужичку, — здравствуй, Осип. Ну, что?

— Все, слава Богу. Корм задали.

— Хорошо едят?

— Отлично.

— Ничего не телилось? Ничего не котилось?

— Ничего, только Ховра белобокая телилась.

— А! Благополучно?

— Слава Богу. Схолилась как следует. В маленький хлевок поставили.

— Телочку телила?

— Телочку – буренькая, белоспинная… Ничего телочка.

— Сегодня, что, дрова возить будете?

— Дрова. Позавтракали, запрягать будем.

— Ну, ступай.

— Придете телят поить?

— Не знаю, сейчас в Гордино поеду.

— Поить без вас?

— Пои, да смотри, больше кружки на теленка не давать.

— Знаю, знаю.

— Хоть они там разорись, а больше кружки не давать.

— Знаю. А Белянку нужно запустить – воля ваша.

— Рано еще.

— Самую малость дает.

— Ничего, пусть бабы подаивают.

— Доют, да плохо дает.

— Ничего. Я скажу, когда запустить.

— Воля ваша.

Осип ещё раз поклонился и пошел к коровникам. Работники потянулись за ним.

Петров потрясённо сказал: — Слушай, Кольша, ты же из сельского хозяйства раньше знал только то, что булки на деревьях растут! Ты где таких умных слов набрался, купец второго ранга?

— О-о! — грустно ответил Иванов, — нет повести печальнее на свете, чем сказ о фрилансёре в прошлом веке. Ладно, поехали в Гордино. Успеем здесь ещё полазить.

Они поворотили коней, и неторопливой кавалькадой тронулись обратно на главную дорогу.

— Барин! Николай Сергеевич! — на крыльцо большой избы выскочила женщина небольшого росточка, в белом халате, и с поварёшкой в руках, — неужто не зайдёте, кормилец вы наш! А у меня на завтрак щи с бараниной, не побрезгуйте, кормилец!

Иванов ответил с полуоборота, не останавливая коня: — Не могу, Авдотья, нарочный к сотскому ночью прискакал, некогда, не обессудь…

Петров посмотрел на женщину, на Иванова, потом опять на женщину, просительно сложившую руки на груди, и когда отъехали, недовольно сказал: — Слышь, кормилец, ты, что такой невежливый с женщиной?

Иванов передёрнул плечами и нехотя ответил: — Нельзя по-другому. Останусь здесь, обижу Агафью. Они потом сцепятся. Было уже. Все хотят меня накормить.

— Может, они тебя женить хотят? — подковырнул Петров.

— Нет, они замужние. Авдотья жена Осипа, старшего скотника, вы его видели, а Агафья жена Ивана, сотского.

К разговору подключился Сидоров: — А "сотский", это кто?

— Это внештатные помощники полиции. Следят за благочинием. Подчиняются полицейскому уряднику. Запоминайте. Выше идёт становой пристав, потом уездный исправник. Этот главный в уезде, совмещает административную и полицейскую власть. Подчиняется губернатору. Есть ещё уездный начальник. Но он по полномочиям ниже исправника. Он начальник только для крестьян. Хех! Вот для кого я кормилец, так вот для этих перцев. По соточке в месяц каждому отправляю, чтобы не лезли, олухи, в мои дела.

— Что-то я ещё хотел спросить, — Петров пощёлкал пальцами, — да Лёха перебил. А! Вспомнил! Вот называют тебя кормильцем, а все, кого мы встретили, тощие, какие-то. Что-то непонятно.

— Так ведь голодают. То есть голодали.

— Так сейчас в России голод?

— Нет, не голод. Голод, это когда от недостатка еды массово умирают. А сейчас года не голодные. Неурожайные, да, это бывает, вот как прошлый год. А от голода умирают редко. Чаще всего дети. В нашей губернии, и в урожайные годы, у редкого крестьянина хватает своего хлеба до нови, то есть до нового урожая. А прошлый год был неурожайным, рожь уродилась плохо, яровое совсем пропало, так что большею частью только семена вернули, корму – вследствие неурожая яровой соломы и плохого урожая трав – мало, а это самое трудное для крестьян, потому, что при недостатке хлеба самому в миру можно еще прокормиться, Христа ради, а лошадь в мир побираться не пошлешь. Плохо, в прошлом году было так плохо, что хуже быть не может. Самые первые христарадники пошли уже в октябре. А весной совсем мрак. И это не голод. Я не слышал, чтобы много было смертей.

— Подожди, подожди! — вскричал Петров, — это как – "В урожайные годы не хватает хлеба"? Я не понимаю! Россия кормит хлебом всю Европу! Это во всех учебниках написано! Ты что-то путаешь!

— Ничего я не путаю. Да, хлеб продают за кордон, в основном в Германию. Хлеб поставляют южные чернозёмные губернии, степь, как здесь говорят, и большие землевладения, производящие товарное зерно. А у нас нечерноземье, и простой крестьянин хлеба не продаст ни за что, хотя бы у него был его избыток, а тем более не продаст по осени. Смысл продавать осенью, если весной цена выше. И если, продав пеньку, лен, семя, коноплю, он может уплатить подати, то хлеба продавать не будет, даже если бы у него скопился двухгодовой запас. Он будет кормить скот, свиней.

Хлеб продают хлебные олигархи. И деньги оставляют за бугром. Ничего не напоминает?

— Напоминает. Всё равно непонятно, если хлеба не хватает, то, как же живут, что едят?

— Так и живут. Христарадничают, в хлеб всякую гадость толкут, типа лебеды и продают труд. Будущего года. Думаешь, помещики как хозяйствуют? Крепостных отобрали, но крестьянам так мало дали земли, что мужики не могут прокормиться на этих наделах, и сами вынуждены идти работать на барина.

— А сколько земли дали?

— В зависимости от качества земли. У нас по четыре десятины, на югах – около трёх, самое большее получили государственные крестьяне, по шесть десятин.

Сидоров поднял руку, привлекая внимание: — Ребята, можно слово сказать? Вы мне скажите, что мы здесь будем делать? Что за эксперимент ты тут творишь, Николай? Ты решил, как Иисус, накормить всех голодных? Коля, прости, я немного далёк от сельского хозяйства, что вот лично мне, например, делать?

Иванов посмотрел на Сяву, до этого тенью следовавшего за ними и ответил: — Лично ты мог бы организовать хорошую крышу. Не бандитскую, а военную. Сделаем тебя генералом, купим под тебя соседнее имение, продаётся, кстати, и будешь тут всех шугать. Енералов тут вельми как уважают. После того, как весной меня убили, я завёл себе телохранителя, но Сява хорош против лесных татей, а против татей в эполетах… Вы, что на меня вытаращились? Меня зимой конкретно заказали. За что, за что… За то, что, кормилец. Крестьян зимой кормил, кашу с мясом варил кубометрами, и крестьяне Гордова не пошли наниматься к соседу, работать. У него земля осталась необработанная, он и разорился. Его поместье и купим Лёше. Конечно, свет клином сошелся. Именно свет клином и сошелся на гординских мужиках. Все окрестные крестьяне примерно распределены, лишних нет. Как убили? Из ружья. Дуплетом, из двух стволов. Исполнителя потом Сява пристрелил, а с заказчиком что сделаешь? Слишком много смертей – лишнее внимание привлекать. Вот продаст имение, укатит в Питер, потом подумаем, что с мерзавцем делать.

Петров, подозрительно посмотрел на Сяву, и вполголоса спросил: — Слушай, ничего, что он слушает, мы ведь о разном болтаем. И о будущем.

Савелий, обладающий хорошим слухом, усмехнулся, не поворачивая головы, а Иванов ответил:

— А он тоже оттуда.

— Откуда, оттуда? — по инерции ляпнул Петров.

— Сява, запевай нашу, любимую! — скомандовал Иванов.

— Есть, господин штабс-капитан! — браво ответил Савелий, и запел, попадая в такт топота копыт:

Брала русская бригада Галицийские поля, И достались мне в награду Два кленовых костыля. Из села, мы трое вышли, Трое первых на селе. И остались в Перемышле Двое гнить в сырой земле.

С удовольствием глядя на растерянные лица друзей, Иванов подхватил припев:

Карпатские вершины Далекий край орлов. Глубокие долины Могилы удальцов.