После своего убийства средь бела дня, ну и что, что вечер был, теперь, что, как свечереет, из дома не выходи? Так вот, после такой наглой, и беспринципной заказухи, Иванов задумался, о своей безопасности. Конечно, его безопасности в XXI-м веке, варнак из XIX-го не угрожал, но тенденция! Да и неприятно, когда убивают. Срочно нужен телохранитель. И не за деньги, а за совесть. Преданность, как и здоровье, не купишь. Уважение не выпрашивается и не выбивается, уважение заслуживается и зарабатывается. И Николай решил отправиться за телохранителем на войну. Отправился, разумеется, Спортсмен. Возраст, сами понимаете.

О своём участии в Первой Мировой войне Николай рассказывал кратко, несмотря на настойчивые просьбы друзей не скупиться на подробности. Легализоваться в момент, когда вся Россия взметена мобилизацией, получилось легко и просто. Из Москвы каждый день уходили эшелоны на запад. В документах, отправляющихся на фронт офицеров, очень редко указывалась конкретная должность, на какую он назначался. Такие прямые назначения были в основном у старших офицеров, а у младших в предписании, обычно, указывалось – "В распоряжение штаба такого-то соединения". Из дивизий и корпусов подавались донесения, что мол, некомплект командиров взводов – столько-то, командиров рот – столько-то. Вот и направляли, например, в 10-ю дивизию 116 командиров взводов, а в 11-ю дивизию – 48 командиров рот. Уже на месте, офицеры распределялись по полкам и батальонам.

Понятна ситуация? Офицером больше, офицером меньше. Хотя, нет, если "меньше", штабы будут требовать ещё, а если "больше", ни в жизнь не отдадут лишнего. Хе-хе. Это когда ж на войне офицер лишним бывает?

На это и был расчет, который оправдался. Говорить, что форма и документы были безупречны, не нужно? Ну да, с его-то возможностями…

В Курске, в штабе 44-й пехотной дивизии поручика Иванова, вместе с десятком других офицеров отправили в Глухов, в 175-й пехотный Батуринский полк.

— Вот там я и встретился с Савелием, — окончил свой рассказ Николай, — а, ну еще до штабс-капитана дослужился.

М-да… Этак и всю жизнь можно описать так: родился и умер, ну ещё женился.

Ну, не хочет сам рассказывать, тогда дадим слово его прямому начальнику. Вот что записал в своём дневнике исполняющий обязанности начальника штаба второй пехотной бригады Генерального штаба капитан Тишин.

20 августа 1914 г. 20-го августа вечером, я получил приказание командира 44-й дивизии отправиться в штаб 2-й бригады, где, за убылью полковника Симагина и капитана Ростоцкого, не оставалось ни одного офицера Генерального штаба, и вступить во временное исполнение должности начальника штаба бригады.

Уже в темноте я отправился туда верхом, в сопровождении своего драгуна Левченко и казака из штаба бригады. Пришлось проехать верст десять, все время лесом. Сначала мы ехали на север проселочной дорогой. Прошли верст пять. Лес становился все гуще и глуше. При свете луны таинственно и зловеще обрисовывались справа и впереди какие-то обрывы и буераки. Казак доложил, что, если бы мы ехали днем, то увидели бы много мертвецов.

— Страсть, сколько здесь накрошено людей! — сокрушался он.

Мы ехали по району вчерашнего боя 2-й бригады.

Потом мы повернули на запад, к полотну железной дороги, и ехали уже без дороги, пользуясь какой-то пешеходной тропинкой, чуть видной при свете луны, пробивавшемся сквозь ветви огромных деревьев. Местами между ними серели трупы. Человеку, проведшему всю жизнь в культурных условиях Петербурга, становилось жутко…

Вскоре показалось строение – будка железнодорожного сторожа у полотна дороги. Здесь-то и ночует штаб 2-й пехотной бригады.

Все, кроме часового, спали мертвым сном. С помощью сопровождавшего меня казака, я нашел среди спящих, строевого старшего адъютанта штаба, исполнявшего, после ранения Ростоцкого, обязанности начальника штаба. Бледное, измученное лицо ничего со сна не понимающего, переутомленного человека. С трудом понял он, что я временный начальник штаба, и кроме того, что я привез приказ командира дивизии на завтра.

Кругом храпят мне совершенно незнакомые люди, даже не знающие, что я здесь и что я – их начальник. Да, так спят после пережитых ужасов… Пока старший адъютант штаба, переписывал под копирку приказ командира дивизии для отправки его в подразделения, и разыскивал среди спящих каких-то стрелков для связи, я умудрился лечь на узенькой скамейке, стоявшей у окна, и заснуть.

Разбудили меня мои незнакомые подчиненные, когда уже рассвело. Чем-то поили, вроде чая. Дали поесть хлеба. Вообще, проявили прямо-таки трогательную заботу.

Первое впечатление от штаба бригады было неопределенное. Все измучены, грязные, небритые. Очень серьезные, ни шутки, ни смешка – видно пережито, слишком много. Но отношения простые, дружеские, и между собой, и даже со мной. Но при этом – полная дисциплина.

Чувствовалось что-то, еще мне незнакомое, то трудно передаваемое, что характеризует фронт, настоящий боевой фронт, и отличает его от больших штабов и тыла, то, что отличает настоящее, будничное, и притом опасное дело, от воображаемых, будто бы важных, крикливых, и полных смешных фанаберий светских канцелярий.

Приказ, что я привёз ночью, требовал двигаться днем в открытом пространстве между железной дорогой и лесом. Но это было совершенно невозможно. Где-то впереди, высоко, висел в воздухе немецкий привязной аэростат, и наблюдал за всем нашим тылом. Многочисленная легкая и тяжелая артиллерия противника громила наши окопы, и засыпала снарядами весь тыл, особенно деревни и места наших батарей, стоявших недалеко от штаба бригады. В воздухе стоял сплошной гул канонады, нарушаемый более резкими звуками приближающихся снарядов и грохотом близких разрывов.

Что делалось в полках – можно было себе только представлять.

Уже вчера, как мне рассказали, в 175-м Батуринском полку почти не оставалось офицеров. Там в полку очень плохо: части полка разбросаны по извилистой опушке леса, связь между ними трудна. О некоторых ротах нет сведений. Нет уверенности, что противник не захватил уже некоторые выступы леса. Командир полка, полковник Коцебу, контужен, и хоть и остается в строю, но, в сущности, управлять полком не может. Между тем, если противнику удастся овладеть опушкой леса, то положение бригады станет очень тяжелым, чтобы не сказать – катастрофическим: оборона внутри леса слабыми разрозненными частями невозможна, и немцам легко будет обойти бригаду и выйти в тылы дивизии.

Вот та картина, которую нарисовали мне офицеры.

Рассказал и я то, что знал в штабе дивизии – еще два дня надо рассчитывать только на свои силы.

Затем началось отвратительное томление под огнем без дела. Каждую минуту слышалось приближение тяжелого снаряда. Все настораживались: в нас, или мимо? Слава Богу – мимо. Через минуту опять. Разрыв очень близко. Кто-то вышел посмотреть. Через два двора от нас, начинает гореть хлев. Немного отвлеклись, появлением командира Батуринского полка, полковника Коцебу. Его ввел в комнату, под руку, стрелок.

— Ваше высокоблагородие! Простите, я не вижу где вы, — заговорил Коцебу, глядя незрячими глазами, — я не в состоянии командовать, ничего не вижу, не могу читать и писать, голова и руки трясутся… Сдал полк Архангельскому… все равно я только обуза для адъютанта.

Его подвели к столу и посадили. Все стали успокаивать. Подали чашку чая… Рука дрожит, не может удержать чашки. Слезы безудержно текут по воспаленному красному лицу.

— Я не трус, я честный офицер, но адъютант говорит, что только мешаю. Архангельский все же штаб-офицер. Он видит и слышит. А я… я… я…

Напоили из рук, как ребенка, чаем, успокоили, как могли, и стрелок увел его "в хозяйственную часть" полка, где-то здесь же, в этой деревне…

Вскоре после этой сцены канонада значительно усилилась в стороне Батуринского полка.

Мы выходили из халупы и безнадежно смотрели на черную полосу леса в версте от нас. Там был, по-видимому, ад. Часто взлетали столбы чёрного дыма от германских разрывов или белые дымки их шрапнелей, бесконечное эхо разносило звуки десятков разрывов.

К ночи начало стихать. В штабе стали ждать известий из боевой линии.

Известия были не веселы. Ряды продолжают редеть, в полках нет совсем резервов. Офицеров почти не осталось. Точный подсчет людей невозможен.

Долго не было известий из Батуринского полка. Наконец и они поступили. Впрочем, это нельзя было назвать известием – это был печальный факт. Перед штабом, из темноты, появилась группа солдат. Впереди нее четыре стрелка несли на самодельных носилках убитого подполковника Архангельского. За ними шел и полковой адъютант. Из их бессвязных слов мы узнали, что к штабу прибыл весь 175-й Батуринский пехотный полк, в числе одного офицера и 12 нижних чинов! Остальные погибли… Лес нами оставлен…

Из рассказа адъютанта вырисовалась такая картина. Уже с утра связь с отдельными частями полка нарушилась. Общее очертание лесной опушки представляло собой, два больших выступа в сторону противника на флангах полка.

Первый батальон держал восточный выступ. Третий – западный выступ. В середине, у опушки, находился второй батальон и штаб полка. Когда полковник Коцебу был уведен в штаб бригады, то во всём втором батальоне, и в штабе, в живых оставалось два офицера и несколько стрелков.

Около полудня канонада усилилась. Сотни немецких "чемоданов" взрывали землю на опушке леса, и особенно в глубине выступов на флангах. Штаб полка предполагал, что там уже никого в живых не осталось. Но вдруг от восточного выступа, со стороны первого батальона, выбежал вперед, в сторону противника, человек, размахивая над головой винтовкой, с навязанным на нее белым платком, за ним из леса бежала группа людей, подняв винтовки, с платками на штыках.

Германская артиллерия сразу замолкла. Наступила тишина. Сдающиеся, беглым шагом уходили в сторону противника, по открытому полю.

Вдруг, среди наступившей тишины, с опушки противолежащего, западного выступа, донеслась отчетливая команда:

— Рота! Пли! — и выдержанные залпы винтовок.

Несколько таких залпов и… пытавшихся сдаться не стало. Затем все смолкло, а потом снова начали грохотать немецкие разрывы.

Подполковник Архангельский послал одного из бывших у него стрелков, кругом, лесом, узнать, какая рота стреляла, и кто из офицеров командовал. Стрелок не вернулся. Между тем германский огонь все усиливался. Шрапнельной пулей был убит Архангельский. С нашей стороны исчезли всякие признаки жизни…

Когда, в сумерках, огонь умолк, адъютант стал обходить ближайший участок опушки, но, кроме массы убитых, никого не нашел. Тогда он решил с единственными 4-мя стрелками, которые были с ним, идти к штабу бригады и вынести тело Архангельского. По дороге, в лесу, они встретили еще 8 стрелков, которые отходили с разных мест опушки (были разных рот) и все уверяли, что там живых не осталось, а офицеров уже с утра не было в живых ни одного.

В тылу находился еще один взвод 175-го полка при обозе. И это было все, что осталось от полка, от тысячи человек! Конечно, некоторое число стрелков могло еще бродить в лесу. Но, можно было констатировать факт, что 175-й Батуринский полк перестал существовать… Я сам опросил всех уцелевших людей, и картина гибели полка установилась окончательно. В числе опрошенных, не оказалось ни одного человека 9-й роты и приходилось считать, что эта рота погибла целиком.

Не помню уже теперь подробностей тех ужасов, которые передавали эти немногие счастливцы о гибели своих офицеров и своих рот. Фантазировать же не хочу. Пусть только сухие, но достоверно сохранившиеся в памяти факты свидетельствуют об этом страшном дне Батуринских стрелков.

Но погибших было не вернуть, и следовало подумать о тех, кто еще держался. Конечно, немедленно было донесено в штаб дивизии. Телефон с ним работал исправно.

Командир дивизии принял какие-то экстренные меры к скорейшему подходу подкреплений.

Пока же этот темный лес, полный трагедии, лежал у нас на восточном фланге, брошенным. Можно было думать, что, вслед за уходом последних защитников, опушка леса будет занята германской пехотой. Дальнейшее же углубление в лес, выведет ее на фланг, и тыл нашей бригады, а то так и прямо на штаб дивизии.

Жуткий был вечер…

25 августа 1914 г. Трудный был день. Вечером решили лечь спать. Надо выспаться: Бог знает, что еще предстоит штабу среди ночи и в ближайшие дни!

Я лег на солому у входной двери. Солома пахла гнилью, от двери тянуло сквозняком. Подложил под голову папаху. Наконец заснул тяжелым сном. И снилось мне, что сижу в креслах, в Мариинском театре в Петербурге. Как уютно и чисто! Голубой бархат. Теплый воздух дует со сцены. Аромат хороших духов. Нарядные дамы в ложах… Поднимается занавес. Я сразу узнаю, что идет: это предпоследнее действие оперы "Сказание о граде Китеже и деве Февронии". Вот он – дремучий, страшный лес. Кучами лежат тела убитых. Дева Феврония идет между ними, ищет своего жениха. Вот и он появляется из-за деревьев, в княжеском одеянии. Руки сложены на груди. Вокруг головы неземное сияние. Горло перерезано, кровь льется на грудь… Феврония бросается к нему. Их дуэт начинается ее пронзительным криком:

— Ваше высокоблагородие! Ваше высокоблагородие!

Кто-то наступил мне на ногу. Я вскакиваю… Прибавляю свету в лампе. На пороге какой-то стрелок.

— Начальник бригады здесь?

— Я начальник штаба бригады, — отвечаю.

— Так как же это возможно, ваше высокоблагородие, что пять дён не даёте пышшы? Да разве же есть возможность так терпеть? — грубым голосом и без всякого чинопочитания заявил вошедший.

— Кто ты такой?

— Старший унтер-офицер Савелий Казаков.

— Какого полка?

— 175-го Батуринского. Ротный сказывает, что держать позицию он больше не сможет, если вы жрать не дадите!

— Какой ротный?

— Да как старого ротного убило, так девятой ротой поручик Иванов командует.

Мы все поднялись. Начали являться мертвецы.

— Да где же твоя рота?

— А где же ей быть, как не на позиции, там, на краю леса. Уж восемь дён там лежим!

Из дальнейшего опроса выяснилось, что когда 21 августа из леса вышли остатки полка, 9-я рота, находившаяся в самой передней части западного выступа леса, приказа об отходе не получила, и до сих пор обороняет свой участок. Убиты почти все офицеры. Из всей роты остается 67 человек, да взводный командир, поручик Иванов, контуженный в живот днищем разорвавшегося снаряда. Патроны на исходе. Люди пять дней абсолютно ничего не ели…

Так вот отчего германцы не вошли в лес!

1 сентября 1914 г. Дивизия перешла в наступление. Много пленных. Опрашивал взятого в плен германского капитана генерального штаба фон Эрлиха, который начальствовал штабом германской дивизии, державшей оборону против нас. Я спросил его, отчего они не заняли леса. Он ответил, что в штабе, 22 августа, было собрание германских начальников для решения этого вопроса, и возобладало мнение, что с русской стороны здесь военная хитрость. Русские держат выступ леса (поручик Иванов), а ушли с более дальних частей опушки, стоит же только втянуться в лес, как они с трех сторон перейдут в наступление.

Какой поучительный пример для военного человека! Вернее, сколько здесь поучительных примеров.

Геройское упорство одной роты выполнило задачу целого погибшего полка. Важна не непрерывность линии обороны, а прочное удержание узлов сопротивления. В бою ничем нельзя пренебрегать: если бы твердый в исполнении своего долга поручик Иванов не перестрелял своих же, малодушных, сдававшихся в плен, то противник узнал бы от них, в чем дело, и германское совещание начальников вынесло бы, вероятно, обратное решение.

Кстати, ещё одна картинка, характеризующая, только, что упоминавшегося, поручика Иванова, слышанная позже, от стрелков его роты. При занятии позиций поручик приказал отрыть окопы, что вызвало нарекание командира роты. Который заявил, что сидение в окопах – признак трусости. На что поручик сказал, что если здесь все погибнут, то некому будет участвовать в параде победы в Берлине. И приказал своему взводу копать. Во время обстрела германцами, в этих окопах пряталась вся рота. А командир роты из гордости не соблаговолил спуститься в окоп, и погиб одним из первых.

За оборону лесной опушки поручик Иванов был награжден орденом Св. Георгия IV ст., представлен к званию штабс-капитана и получил под команду 9-ю роту, а 67 уцелевших стрелков его роты пожалованы Георгиевскими крестами.

Впредь командир дивизии генерал-лейтенант Добротин здоровался с этой ротой не иначе, как словами: "Здорово, Георгиевская рота!"

* * *

Вот такой вот взгляд со стороны. Тут нужно отметить, что унтер-офицерский состав командованием тоже был поощрён. Старшему унтер-офицеру 1-го взвода 9-й роты Савелию Казакову присвоили звание фельдфебель. Если сказать по-современному, был заместителем командира взвода, стал старшиной роты. Ну, и Георгиевский крест, конечно. Савелий готов был за своим взводным, а затем и ротным, и в огонь, и в воду. Да, и вся рота в рот глядела. И ветераны, и пополнение.

Задача была выполнена. Савелий как никто другой подходил на роль телохранителя. Можно было эвакуироваться. Но, Николай всё откладывал. Сначала придумывал для себя всякие отговорки, а потом понял, что не может просто так, взять и исчезнуть, бросить всех тех, с кем породнился под перекрёстным артогнем. Мы в ответе за тех, кого приручили, не так ли?

А потом был тот страшный ночной бой.

Намеченный план наступления 21-го армейского корпуса, в общем, соответствовал обстановке, и был основан на правильном решении. В идею этого плана было заложено отвлечение сил противника фронтальным наступлением 2-й бригады и нанесение решающего удара по флангам германцев: 1-й бригадой 44-й дивизии справа и 1-й бригадой 33-й дивизии слева. Для 2-й бригады задача была наиболее тяжелой, ибо противник занимал господствующие высоты, а наступать надо было по открытой местности.

На рассвете немцы, в целях срыва готовящейся атаки русских, открыли сильный фланговый артиллерийский огонь по району сосредоточения 21-го корпуса, не давая возможности ее частям занять исходные позиции.

Наша артиллерия, несмотря на то, что атака была назначена на 9:00, начала артиллерийскую подготовку тоже только в 9 часов, это сорвало начало атаки и позволило немцам провести артиллерийскую контрподготовку. Начиная с 9 часов, в течение всего дня наша артиллерия вела интенсивный огонь, причем ее основной задачей было подавление артиллерии противника.

Вначале огонь велся без достаточной организации наблюдения, лишь с 14 часов были выставлены артиллерийские корректировщики, после чего начался систематический обстрел высоты 119,7, вынудивший замолчать четыре немецкие батареи, препятствующие наступлению частей 2-й бригады.

Начав атаку только после 16:00, части 2-й бригады понесли большие потери от артиллерийского и пехотного огня противника с высоты 119,7 и со стороны леса севернее ее.

Огневая система противника оказалась не подавленной нашим артиллерийским огнем, который велся на протяжении всего дня. Поэтому части бригады продвигались очень медленно, и к 22 часам вышли на рубеж: 175-й пехотный Батуринский полк – западный склон оврага, идущего от леса на высоту 119,7, 176-й пехотный Переволочинский полк – восточные скаты высоты 104,8.

Получив в 22:30 от командира корпуса приказание о прекращении действий, части, наступавшие справа и слева от 2-й бригады, остановились и начали приводить себя в порядок. Между тем вследствие отсутствия связи, части 2-й бригады продолжали наступать на высоту 119,7.

По инициативе командира бригады на высоту 119,7 была послана разведка, которая установила, что немецкие части отведены за обратный скат высоты для варки пищи в котелках (походных кухонь у германцев не было). Считая, что это является наиболее удобным моментом для того, чтобы застать противника врасплох, командир бригады решил продолжать атаку, но только без стрельбы, с расчетом на внезапность.

На правом фланге бригады, наступал 175-й пехотный Батуринский полк, который по решению командира бригады наносил главный удар в лоб на высоту. Левее, уступом назад, наступал 176-й пехотный Переволочинский полк. План ночной атаки имел одно важное преимущество: он обеспечивал быстроту и внезапность, и поэтому сулил успех даже без перегруппировки.

Около 23-х часов Батуринский полк, наступая без стрельбы, штыковой атакой уничтожил немецкое боевое охранение, выставленное на гребень высоты германскими частями, ушедшими обедать. Продвинувшись вперед еще на 200 м, стрелки вышли к артиллерийским позициям германцев, где захватили врасплох всю прислугу, перебили ее и овладели орудиями.

После некоторого замешательства части германской ландверной дивизии пытались контратаковать Батуринский полк, уже занявший высоту 119,7, но подошедший Переволоченский полк помог отбить эту атаку, и части 2-й бригады приступили к созданию системы обороны вокруг каждой из трех захваченных вражеских батарей. Понимая, что немцы будут продолжать попытки отнять потерянную артиллерию и позиции, командир бригады принял срочные меры по вывозу захваченных орудий в тыл и затребовал помощь…

…Но этого наши герои уже не видели.

Вы слышали, когда-нибудь, как бегут сто человек? А тысяча?

Сорваться в атаку готовились почти две тысячи солдат. Два полка. И тишина.

Иванов поднялся из оврага, посмотрел влево-вправо. Рота как один вскочила за ним. Далеко не видно, ночь, но по сгустившемуся воздуху, он почувствовал, что поднялась вся бригада. И пошли, сначала медленно, разгоняясь, затем мерно и тяжело, почти в ногу, ускоряясь в едином порыве: добежать, долететь, успеть до того, как замерцают звёздочки оживших германских пулемётов. Винтовку чуть вверх, чтобы не пропороть впереди бегущего, и вперёд, вперёд. Кто-то отстаёт, но основная масса неудержимо катится всё ближе и ближе к немецким окопам. Вот уже и пулемёты не помогут. Самые первые спрыгнули в траншею, заработали штыками, только видно, как мелькают приклады. И всё молчком, только хриплое дыхание и хеканье. Лавина солдатских тел затопила первую траншею, и по ходам сообщения быстро-быстро начала растекаться вглубь. Иванов бежал быстро, спортсмен, как-никак, но всё равно его опередили, и когда он спрыгнул в траншею, здесь всё было кончено. Несколько тёмных, в ночи, скорченных на дне окопа силуэтов – вот и всё, что осталось от боевого охранения. Кинулся по ходу сообщения дальше. Вот незадача. Окоп боевого охранения глухой, не связан с другими окопами. Придётся опять выскакивать на открытое пространство. Надо, так надо. "Вперёд!" — шёпотом, но, чтоб все слышали. И опять бег в темноте и в тишине. "Вашбродь! Никак, пушки!" — это Казаков, и тоже шёпотом. Вот тут и грянуло! Истошный вопль немца, утробный рык запалённых бегом людей, понявших, что можно больше не таиться. Можно не сдерживать дыхание, можно… теперь всё можно, только вернуть тишину нельзя.

Грянули первые, заполошные выстрелы в упор, но поздно, слишком поздно. Добежали, ударили в штыки. Крик, вопль, один, большой, на всех. Мат, какое "Ура!". "Ура", это для хроники, в штыковой – остервенелый рык. Иванов отбросил револьвер, и на бегу подхватил винтовку только что упавшего стрелка. Сява не отстаёт, следует тенью, оберегает. Вот он, бруствер артиллерийской батареи, взбежал на него, а внизу, в траншее, уже свалка. И вой, нечеловеческий, звериный, предсмертный. Туда, вниз, выискивая чужие мундиры. Раз, первый готов, штык вошёл немцу в бок, ноги подкосились. Выдернул штык, обернулся, двое сцепились, немец к нему спиной, на! прикладом по затылку. Стрелок, стряхнувший со своего горла руки обмякшего немца, Сява, что ли, хрипит: "Премного благода… сзади!!!". Присел-развернулся-выбросил винтовку штыком вперёд, снизу вверх. Треск разрываемого мундира и "О-о-а" — немец поймал штык на вдохе. Вроде всё. Быстрей, дальше, по траншее, вдоль батареи. Но, уже без него справились. Штыковая атака – мгновения. Вот у второго орудия немец прибит штыком к деревянному снарядному ящику. Ещё жив, дрыгает ногами, стрелок с такой силой его ударил, что не смог выдернуть штык, и просто отстегнул его от винтовки. А немец ещё живой, чёрными пальцами елозит по скользкому, окровавленному лезвию, торчащему из живота, пытается вытащить. Дальше, дальше. А вот двое лежат, наш и на нём немец, не шевелятся. Дальше. Сява не отстаёт, слышно его хриплое дыхание у плеча. Вот и конец артиллерийской позиции. Опять открытое место. Вперёд!

Прости, что я не добежал, до вражеского дота За сто шагов в прицел попал чужого пулемёта Прости…

Тело стало непослушным, а земля такой близкой и мягкой, и горько запахла полынью. Тёмное небо посветлело, стало белым и, нестерпимо вспыхнув, погасло. Так они и лежали рядом, попавшие под кинжальную пулемётную очередь, штабс-капитан и верный фельдфебель, исполнив, всё, что были должны. Миссия завершена.

* * *

Широкая ровная дорога, по сторонам скошенные поля, солнышко пригревает, бабье лето. Хорошо! Лошади спокойно идут в ряд, стремя к стремени, не мешают разговаривать. Правда, Сява на полкорпуса отстаёт, субординация, ёклмн.

— Ты хоть медальку заработал, на царской службе? — спросил Сидоров.

Иванов хотел отнекаться, но Сява не позволил:

— Так что прошу прощения, господин штабс-капитан Георгиевский кавалер.

Александр и Алексей очередной раз переглянулись.

— Да ну его, я уже устал удивляться, — махнул рукой Сидоров.

Петров кивнул и спросил: — А как ты Савелия проявил? Что сказал, как объяснил?

— А ты у него самого и спроси, — Иванов повернул голову в пол-оборота и Сява, уловив желание командира, сделал движение шенкелями, — Сява, расскажи, как ты проснулся в раю.

Сява крутанул левой рукой кончик уса, и сказал: — Да как же не подумать, что в раю? Заснул, значит, в землянке, проснулся в светлице. Всё белое, ангелы летают. А ещё их благородие подходят со стороны окна, весь в небесном сиянии, и говорят: — Воскресай, раб божий Савелий, нас ждут великие дела!

Лошади запрядали ушами от громкого смеха.

— А потом Николай Сергеич всё мне и рассказал, а я всё и понял. Я что, неграмотный? Я четыре года в церковно-приходскую школу ходил. Дьячок у нас строгий был, спуску не давал. Так что про квантовую теорию поля я всё понял.

От громкого хохота взлетели вороны со жнивья.

Савелий почти обиделся: — Как есть говорю, её бо, не вру, — и перекрестился.

Петров замахал одной рукой, другой вытирая выступившие слёзы: — Ради Бога, Савелий, это мы не над тобой, это над собой. Вот как надо – четыре класса ЦПШ и с квантами на "ты", а мы, дураки, по пятнадцать и больше лет штаны протираем и бестолковые. Поля сдать – не поле перейти!

— Да, поля у нас бескрайние, — поддакнул Савелий, — за день можно и не перейти!

Теперь хохотали все вместе.

* * *

— Ладно, господин штабс-купец, с вами всё понятно, — сказал Петров, когда все успокоились, — однако меня терзают смутные сомнения по поводу правомерности разорения вами нашего любезного соседа, как его…

— Максаков Гвидон Ананиевич, — ответил Николай, поймав вопросительный взгляд Александра.

— Гм…, — Петров тяжело задумался. Потом продолжил: — Какое добротное, домотканое, посконное и сермяжное имя, может, так ему и надо?

Иванов пожал плечами: — Да я этого паскудника давно бы пристукнул, говорят, до "Положения" был зверь – полицмейстером в молодости где-то служил, можно, значит, представить себе, что за птица, и вытягивал все соки из крестьян, мучил на работе, барщина семь дней в неделю, на себя только ночью. Эксплуататор в чистом виде, без всяких либеральный примесей. Да там семья, не хочу брать на себя ответственность. Пусть сам мучается.

— А что там с семьей?

— Четыре дочки, младшей двадцать пять, все незамужние. И все похожи на папашу.

— У-у-у, — Петров поскучнел, — это серьёзно. А ответственность за них ты уже на себя взвалил. И на нас тоже. Сидел бы у себя дома, трескал накопированную чёрную икру, и не было бы греха. Они бы спокойно дожили до революции. А так… Надо к ним заехать, посмотреть в глаза, определить степень свинства товарища милиционера. Сейчас как принято, сначала созваниваться, или без спросу ходят в гости?

— Да вон, Сява, визитку отвезёт. Когда поедем, завтра? Ну, так сегодня вечером и отвезёт. Без спросу можно заехать, только для того, чтобы даме ручку поцеловать, да засвидетельствовать почтение. А если желаете, чтобы приём оказали, тогда заранее.

Петров кивнул: — Давай, пусть будет приём. Потренируемся на этом менте, чтобы потом в приличном обществе афронты не коллекционировать. И всё-таки, и всё-таки… Николай, давай-ка рассказывай, как так получилось, что из-за тебя помещик разорился. Давай с самого начала и подробно.

Если с самого начала, то нужно начинать с крепостного права. Иванов и начал. Только ехать до Гордино оставалось всего ничего, поэтому получился экспресс-экскурс в политэкономию.

До 1861 года существовала известная система. Помещик в своем имении был властелином определённого количества рук, имел в своем полном распоряжении рабочую силу, которой мог управлять, как хотел. При крепостном праве помещик, устраивал обыкновенно свои отношения с крестьянами так: крестьянам было отведено некоторое количество земли, которая так и называлась "крестьянской землёй". Крестьяне сами распоряжались этой землёй, вели на ней свое хозяйство, и за это выполняли все работы на помещичьих полях, отбывали так называемую "барщину". Зная точно количество рабочих рук и их производительность, будучи полновластным распорядителем этих рук, помещик мог вести свое хозяйство продуктивно и с прибылью. Помещик не был заинтересован, чтобы крестьяне голодали. Поэтому достаточно взвешенно определял долю барщины в рабочем графике крестьянина. Доходы с помещичьей усадьбы позволяли неплохо жить многим поколениям помещичьих отпрысков, помещик, в свою очередь, был обязан заботиться о своих крестьянах.

С уничтожением крепостного права вся эта система обрушилась. Хозяйство страны должно было принять какие-то новые формы. Те, кто задумывал и проводил эту реформу, были люди умные и прогрессивные, знакомые с историей передовых стран того времени, поэтому предполагалось, что помещичьи хозяйства станут со временем некими латифундиями, вокруг которых будет кристаллизоваться новая общественно-хозяйственная форма жизни государства. Капиталистическая форма. Сельскохозяйственное предприятие виделось высоколобым вершителям судеб подобием мануфактуры, где работают на владельца пролетарии, не имеющие за душой ничего, кроме своих цепей. России, встававшей на капиталистический путь развития, требовались миллионы рабочих. Для работы на заводах, на фабриках, на… землях новых сельхозкапиталистов. Необходимо было, сделать так же, как сделали во всей остальной просвещенной Европе. Крестьян ограбить, согнать с земли, законами о бродяжничестве, и шеренгами виселиц вдоль дорог, загнать их в цеха, и на плантации. В результате получились бы крупные сельхозпредприятия в 10-20-30 тысяч десятин (гектар) на которых работают сельскохозяйственные рабочие-пролетарии, живущие в хрущобах, простите, компактно проживающие в многоквартирных домах. Ничего не напоминает? Правильно, получились бы, обычные совхозы.

Так вот, освободить крестьянина без земли не рискнули, и вышел грандиозный ПШИК.

"Рабочий" — звучит гордо! Нас так учили. Но по мне, звучит не "гордее", чем "рабовладелец". Кому как. И как когда. А вот "БАТРАК" всегда на Руси звучало как оскорбление и ругательство. ВСЕГДА. Батрак – не хозяйственный человек, нерадивый хозяин, потерявший или не способный приобрести земельный надел, недоумок, плошак, лентяй. В современном мире есть одно схожее понятие – бомж. Человек без квартиры, то же, что и крестьянин без земли. Вот лично вы, рискнули бы у всех "дар-рагих р-расеян" отобрать квартиры? Вот и у царских вельмож оказалась кишка тонка против Крестьянина. И российский крестьянин остался Хозяином. Большевики потом, через 70 лет, исправили, конечно, ошибку царских сатрапов, но в 1861 году, хотели как лучше, а получилось, как всегда.

Казалось, что все продумали правильно. Крестьяне получат небольшой земельный надел, который притом будет обложен высокой платой, так что землепашец не в состоянии будет с надела прокормиться и уплатить налоги, а потому должен будет наниматься к помещику, и работать на помещичьей земле. Та же барщина, только в профиль, и называется батрачина.

Помещики получат выкуп за "крестьянскую землю", которая станет называться "крестьянским наделом", хозяйство у них останется такое же, как и прежде, с той только разницей, что вместо крепостных крестьян будут работать вольнонаемные батраки. То есть, их же крестьяне, но работающие не из-под помещичьего кнута, а потому, что кушать хочется.

Все это казалось просто, да к тому же думали, что хозяйство будет идти еще лучше, чем шло прежде, при крепостном праве.

Вначале, было сделано много попыток завести чисто батрацкое хозяйство, с безземельными батраками, которые постоянно жили в помещичьем хозяйстве, но все эти попытки не привели к желаемому результату. Количество обезземеленных крестьян, бросивших хозяйство, было слишком мало для того, чтобы поставлять постоянный контингент батраков для помещичьих хозяйств, и к тому же непрерывно поглощалось фабриками, заводами, городами, в которых бушует промышленная революция.

На выручку помещичьим хозяйствам пришло – но только временно – то обстоятельство, что крестьяне получили малое количество земли и, главное, должны были слишком много платить за нее. Земли у мужика мало, податься некуда, нет выгонов, нет лесу, мало лугов. Всем этим нужно "раздобываться" у помещика. Нужно платить подати, оброки, следовательно, нужно достать денег.

На этой нужде и основалась российская система помещичьего хозяйства. Помещики стали вести хозяйство, сдавая земли на обработку крестьянам с их орудиями и лошадьми, сдельно, за известную плату деньгами, выгонами, лесом, покосами и т. п. Но обрабатывающие таким образом земли в помещичьих хозяйствах крестьяне, сами хозяева, сами ведут хозяйство, и нанимаются на обработку помещичьей земли только по нужде. Человек, который сам хозяин, сам ведет хозяйство и только по нужде нанимается временно на работу, — это уже не батрак, и на таких основаниях ничего прочного создать в хозяйстве нельзя. Есть нужда – берет работу, и дешево берет, нет нужды – не берет и задорого. Чтобы иметь рабочих на страдное время, нужно закабалить их с зимы, потому что, раз поспел хлеб, уже никто не пойдет в чужую работу: у каждого поспевает свой хлеб. Все помышления мужика-хозяина клонятся к тому, как бы, не закабалиться в работу, быть свободным летом, в страду, он все претерпевает, лишь бы сохранить свободу для своего хозяйства. Вся система нынешнего помещичьего хозяйства держится, собственно говоря, на кабале крестьянина-хозяина. Есть при имении хорошие выгоны, покосы, или возможность иным, чем затеснить крестьян, "ввести их в оглобли", "надеть хомут", крестьяне берут помещичью землю в обработку, нельзя затеснить – не берут. Дошло до того, что даже ценность имения определяют не внутренним достоинством земли, а тем, как она расположена по отношению к крестьянским наделам и насколько затесняет их, знаменитые "отрезки", над ними рыдает вся Россия. Нет хлеба, нет зимних заработков – берут у помещика работу, закабаляются с зимы, уродился хлеб, подошли хорошие заработки – никто не нанимается. Какое же тут может быть правильное хозяйство? Мужик постоянно стремится освободиться от кабалы, он работает в помещичьих хозяйствах только временно, случайно, закабаляясь по нужде.

Одолевает или не одолевает мужик, а все-таки, в конце концов, подрывается помещичье хозяйство. Одолел мужик – он сам увеличивает хозяйство, не одолел – он уничтожает хозяйство, бросает землю и уходит в город. И в том, и в другом случае помещик остается ни с чем. Поэтому-то помещичьи хозяйства год от году начали сокращаться, уничтожаться, и землевладельцы переходят к сдаче земель в аренду на выпашку. Если же которые хозяйства и держатся – на два, на три хозяйства в уезде батраков хватает, — то это чистая случайность, ничего прочного в них нет, и будущности они не имеют. Без чистого батрака не может быть правильного, прочного хозяйства.

Представьте себе завод, каждый рабочий которого дома имеет свой собственный персональный станок, и работает в основном на нем. Если не нашёл заказ на свой, домашний станок, то тогда идет на завод, работать на станке в цеху. Много ли наработал бы такой завод? Вот так и помещик.

Положим, что помещик – хозяин толковый, все науки знает, поля свои по всяким умным "Агрономиям" наладил, хлеба у него буйные, травы шелковистые, скоты по полям ходят тучные, но все это великолепие выстроено на песке. Вот у крестьян урожай. И не пришел крестьянин хомут на шею надевать. И пошло всё хозяйство у помещика-умницы прахом. Некому работать.

Мужик-то сам хочет быть хозяином, а батраком быть не хочет. Но у крестьян нищенский, кошачий надел. Крестьяне не могут жить "наделом", работа на стороне, и на полях бывшего помещика для них неизбежна, к ней они тяготеют не как вольно договаривающиеся, а как невольно принуждаемые. Кто же, имея свое хозяйство, свою ниву, свои хлеба, добровольно оставит свой хлеб осыпаться и пойдет убирать чужой хлеб? Ведь время страды – всего две недели. А ведь в этом идея и смысл реформы 1861 года. Этакое перетягивание каната.

Отдать землю крестьянам, чтобы из их рядов выросли свои Морозовы, Путиловы, Мамонтовы, Рябушинские, капитализм – так капитализм, тоже не решились. А помещиков куда девать, дворян? Реформу-то дворяне писали, и крупные землевладельцы. Рубануть по суку, на котором сидишь – это, какое гражданское мужество надо иметь? Поэтому, и получился – пшик.

* * *

В Гордино в прошлом году был неурожай. Первые христарадники пошли побираться в октябре. Только "христарадничать", для крестьян стыдно. Крестьянин говорит "пойти в кусочки". "Кусочек" — это кусочек хлеба, подаваемый голодному. Если взять буханку чёрного хлеба, кирпичик такой, отрезать с торца ломтик, а потом ломтик разрезать пополам, то получится искомый "кусочек". В советские времена такие кусочки горкой лежали в общепитовских столовых. Отличие только в толщине. Несчастные советские граждане швырялись кусочками толщиной в палец, а счастливым гражданам Российской империи подавали в протянутую руку кусочек, чуть толще листа бумаги.

Кусочки подают в каждом крестьянском дворе, где есть хлеб, — пока у крестьянина есть свой или покупной хлеб, он, до последней ковриги, подает кусочки. В конце декабря пошли сплошным потоком: идут и идут, дети, бабы, старики, даже здоровые ребята и молодухи. Голод не свой брат: как не поеси, так и святых продаси. Совестно молодому парню или девке, а делать нечего, — надевает суму и идет в мир побираться. В прошлую зиму пошли в кусочки не только дети, бабы, старики, старухи, молодые парни и девки, но и многие хозяева. Есть нечего дома, — понимаете ли вы это? Сегодня съели последнюю ковригу, от которой вчера подавали кусочки побирающимся, съели и пошли в мир.

"Побирающийся кусочками" и "нищий" — это два совершенно разных типа просящих милостыню. Нищий – это специалист, просить милостыню – это его ремесло. Он, большею частью, не имеет ни двора, ни собственности, ни хозяйства и вечно странствует с места на место, собирая подаяние. Нищий все собранное натурой – хлеб, яйца, муку и пр. — продает, превращает в деньги. Нищий одет в лохмотья, просит милостыню громко, иногда даже назойливо, своего ремесла не стыдится. Нищий по мужикам редко ходит: он трется больше около купцов и господ, ходит по городам, большим селам, ярмаркам. В сельской местности настоящие нищие встречаются редко – взять им нечего. Совершенно иное побирающийся "кусочками". Это крестьянин из окрестностей. Побирающийся кусочками одет, как всякий крестьянин, иногда даже в новом армяке, только холщовая сума через плечо. Соседний же крестьянин и сумы не одевает – ему совестно, а приходит так, как будто случайно без дела зашел, как будто погреться, и хозяйка, щадя его стыдливость, подает ему незаметно, как будто невзначай, или, если в обеденное время пришел, приглашает сесть за стол. В этом отношении мужик удивительно деликатен, потому что знает, — может, и самому придется идти в кусочки. От сумы, да от тюрьмы, не зарекайся. Побирающийся кусочками стыдится просить и, входя в избу, перекрестившись, молча, стоит у порога, проговорив обыкновенно про себя, шепотом: "Подайте, Христа ради". Хозяйка идет к столу, берет кусочек хлеба, и подает.

У побирающегося кусочками есть двор, хозяйство, лошади, коровы, овцы, у его бабы есть наряды. У него только нет в данную минуту хлеба, когда в будущем году у него будет хлеб, то он не только не пойдет побираться, но сам будет подавать кусочки, да и теперь, если, перебившись с помощью собранных кусочков, он найдет работу, заработает денег и купит хлеба, то будет сам подавать кусочки. У крестьянина двор, на три души надела, есть три лошади, две коровы, семь овец, две свиньи, куры и проч. У жены его есть в сундуке запас ее собственных холстов, у невестки есть наряды, есть ее собственные деньги, у сына новый полушубок. С осени, когда еще есть запас ржи, едят вдоволь чистый хлеб. Придет нищий – подают кусочки. Но вот хозяин замечает, что "хлебы коротки". Едят поменьше, не три раза в сутки, а два, а потом один. Прибавляют к хлебу мякины. Есть деньги, осталось что-нибудь от продажи пеньки, за уплатой повинностей, — хозяин покупает хлеба. Нет денег – старается призанять, нет – идёт в кусочки. Иной так всю зиму и кормится кусочками, иногда, если в доме есть запас собранных кусочков, подают из них.

Кстати, это есть информация к размышлению. В какой ещё стране мира полуголодный человек отдаст последний кусок хлеба голодному, зная, что завтра пойдёт просить милостыню?

Если же и кусочками не прокормиться, нет зимней работы, неурожай в округе и подступает голод, вот только тогда, крестьянин идёт к помещику занять хлеба под работу следующего года. Прочувствовали ситуацию?

А помещику куда деваться? Где по-другому взять рабочих? Он бы рад быть добрым хозяином, и вполне возможно, готов платить хорошо, и быть может, хозяйствовал бы так, что не знала бы голода Русь… Бы, да кабы. Поставлен он в такие условия, что как не крути, — он "кровопивец и мироед". Чем хуже крестьянину, тем лучше ему. Теперь понятно, почему полыхали по всей России дворянские гнёзда?

Появился в Гордино Иванов, у которого не кончились "кусочки", крестьянам хорошо, а у Максакова остались не поднятыми 2000 десятин пашни, не скошены 200 десятин лугов. Что семья его будет есть? Что будет есть его скот? А Иванов обо всём этом, сначала, даже не подозревал. Сыграл стереотип нормального человека: голодный должен быть накормлен. Крестьян он накормил. И разорвал пищевую цепочку. Зерно с максаковских полей тоже ведь где-то ждали, на него рассчитывали. А на мясо максаковских бычков, которых нечем было кормить и пришлось забить, никто не рассчитывал, и цены на мясо в уезде рухнули, а в губернии ощутимо поползли вниз.

Петров слушал Иванова и всё больше мрачнел. Ситуация оказывается, была близка к критической. Электронный гений, штабс-капитан и Георгиевский кавалер оказался полным профаном в экономике. Надо думать.

У околицы села их встречал староста.