— Иштван, ты кто здесь?

— Человека, однака, нацальника!

— А должность твоя как называется?

— Нáдьфейеделем, однака!

— Надфиль… Ты издеваешься? Это же нормальный человек выговорить ни в жизнь не сможет!

— Миша! Нормальный человек по-венгерски ни одного слова выговорить не может. По определению. Само слово «нормальный» у моего народа считается тяжелейшим оскорблением.

— Твой народ может быть каким ему нравится! Мне в письме надо титул твой указать! У Игоря всё коротко и понятно: «Великий Князь Земли Русской, на Большую, Малую и Белую неделимой, Царь болгарский, Басилевс византийский…» ну и так далее. У меня еще проще: «Великий каган-бек хазар, арабов, ясов, касогов…» и простое перечисление племен на трех страницах. А у тебя — язык сломаешь!

— Да ладно, всего-то одно слово!

— Одно, зато какое! Хрен выговоришь!

— А зачем тебе его выговаривать? Ты его напиши по буквам. На, списывай!

Иштван взял со стола лист белой арабской бумаги, повертел его в руках, положил на место, достал кинжал и вырезал на столе: «Nagyfejedelem».

— И зачем ты испортил мебель? — спросил Миша, внимательно наблюдавший за манипуляциями друга.

— Стол стоит меньше этого листочка, — объяснил венгр. — Раз в двести. Ты вообще в курсе, что за этот листочек можно купить жену царских кровей!

— Зачем мне еще одна жена? — поинтересовался Коган. — Мне пока хватает. А бумаги этой мы в Хорезме захватили три воза. И майор настоял, чтобы всю вывезти. А пишем третье письмо за всё время! Такими темпами мы ее до двадцать первого века не израсходуем!

— Дикари! — взорвался Иштван. — За три воза такой бумаги можно выкупить у Оттона империю. Если он не Готлибыч, конечно! Напрямую не отдаст, но продать бумагу перекупщикам в той же Венеции…

— И ты будешь учить меня делать гешефты? — теперь уже возмущался Мишка. — Мы продали четверть воза в Венецию и столько же в Геную! На большее у них тупо не хватило денег! И это были еврейские общины, можешь не сомневаться, они одолжили всё, что можно было найти в Италии! И не исключено, что в Германии. Или ты считаешь, что швейцарские банкиры изобрели что-то новое? А Игорь за тридцать листочков выкупил всех рабов в Италии и отпустил их на волю! Так что можешь спокойно писать на бумаге. И даже использовать ее в туалете.

— Узнаю знакомые повадки, — проворчал Иштван, — чему удивляться, если ты в свое время скупил у банды Альдхани патроны, а Игорь, когда они спохватились, что нечем стрелять, обменял боеприпас на все запасы стрелкового оружия. Включая заначки. Бедолаги плакали, когда сдавались в плен. Понимали, что их где-то надули, но не врубались, где именно… Деньги-то остались при них. Небось, так и лежали в тайниках и после их казни…

Миша аж поперхнулся:

— Ты меня совсем за идиота считаешь? Трогать чужие заначки — западло. Но после смерти они же стали ничьи! Ты что, не помнишь, какие получились в той операции «боевые»?

— Ладно, а что ты пишешь?

— Письмо германскому императору. С предложением сдаться без боя.

— Зачем? Он же пошлет!

— Безусловно. Но майору интересно, куда и на каком языке.

* * *

Германский император на письмо ответил. Более того, ответ последовал неожиданно быстро. Прямо поперек выведенного каллиграфическим почерком придворного писца нáдьфейеделема Венгрии строгого немецкого текста, составленного по всем правилам этикета, рукой, явно не привыкшей к гусиному перу, на чистейшем русском языке с орфографией двадцать первого столетия была начертана надпись, называвшая авторов письма лицами нетрадиционной сексуальной ориентации и предлагавшая им отправиться в сексуально-эротический маршрут в хорошо известном адресатам направлении.

У адресатов данная запись вызвала бурную радость. Ответ составляли вчетвером, отправив переписчика в отпуск.

Испорченных листов бумаги хватило бы для выкупа всех принцесс Европы. Но в итоге в Макдебург уехало письмо следующего содержания:

«Здорово, Готлибыч, старый ты хрыч!

Мы тоже тебя любим, хоть и не выражаем свои чувства в столь категоричной форме. Однако обвинения твои несправедливы, ибо даже в гареме Мишки Когана, где есть всё, включая двух китаянок и одну японку, нет ни одного голубого китайца, и вообще голубого. Неголубые мужики у него в гареме бывают, сложно уследить за всеми женами. Но уж если он этих козлов ловит, то оприходует их не своим прибором, а специально изготовленным деревянным или металлическим со встроенным подогревом. Подогрев, к сожалению дровяной, Петрович всё обещает сделать электрический для плавной регулировки температуры, но у него руки не доходят.

Правда есть подозрение, что Петрович просто сочувствует этим проходимцам, ибо и сам не прочь заглянуть на огонек, когда хозяина нет дома. Замучались уже отворачиваться, чтобы ненароком его не заметить. Но не пытать же старого друга из-за этих профурсеток. Да и не жалко, их у каждого из нас много.

Впрочем, тебе этого не понять, ты, как истинный христианин, можешь иметь только одну жену. Хотя, возможно, это тебя устраивает. Но вот чего у тебя нет точно, так это мало-мальски приличного самогона.

Так что бери свою армию (если хочешь), а главное — руки в ноги, и вали нам навстречу. Попойка назначается в Аугсбурге с момента прибытия и пока не кончатся силы. Первач наш. Закуска с тебя.

PS. Не обижайся на Иштвана за набег на Италию. Он тогда не знал, что ты — это ты».