Герметичный бокс выглядел заклеенной сверху квадратной коробкой из лакированного белого картона. Без окон. С дверью, защищённой шлюзом. С единственным квадратным иллюминатором, в который можно было увидеть всё это крохотное помещение три на три метра.

Медицинская койка. Диагностическое оборудование. Камеры слежения. Маленькая фигурка в серой униформе объекта исследований Центра, сидящая на полу в пёстром ворохе совершенно неожиданных здесь газет, спиной к дверям.

— Совсем малыш, — пробормотал Хоул удивлённо. — Сколько же ему лет?

— Семь, — ассистент даже не улыбнулся. — Биологически, во всяком случае. Мы располагаем всеми документами, которые смогли раздобыть. Он родился совершенно нормально — просто на удивление. Роддом не оставил в его личной карте никаких пометок. Всё началось, я думаю, когда он начал взрослеть — в год, может — в полтора… А педиатр, который его наблюдал — сентиментальная старая дура, лопоухая, всё прохлопала. Дорабатывает последние годы до пенсии.

— Но в детском садике… Ведь, как я понял, его мать не вышла замуж? Значит…

— Простите, профессор, ничего это не значит. Дошкольные учреждения он не посещал. С бабкой сидел. Ещё… видимо, дома у него было маловато стрессов для того, чтобы всё это начало по-настоящему проявляться. Вот в школу пошёл — и понеслось.

— Учительница сообщила?

— Учительница. Директор школы. Уборщица. Пара родителей его одноклассников. А мать была настроена очень агрессивно, просто-таки враждебно — инстинкт, подкреплённый парапсихическими воздействиями, я думаю…

— Я всю жизнь считал, что для женщины естественно любить своего ребёнка, как бы ни были настроены окружающие…

— Не мне, конечно, давать вам советы, профессор, но я бы не говорил о какой бы то ни было естественности поведения у этой женщины. Оно неестественно в корне. Вступить в сексуальную связь с ксеноморфом, выносить его детёныша, родить, жить с этим существом в одном помещении семь лет, скрывать ото всех…

— Женщина… любовь…

— Отец этого создания — не человек. Биологи до сих пор не представляют, как она ухитрилась выносить нечто с такой ДНК. Её явно стимулировали искусственно. Мы уже можем утверждать, что чужие ставили опыты, и один из них увенчался успехом. Я думаю, за женщиной и за существом наблюдают — или, скажем, наблюдали до помещения его в Центр. Нельзя сомневаться в том, что эти эксперименты проводятся с целью подготовки к вторжению.

— Звучит угрожающе, — Хоул снова заглянул в иллюминатор — и встретился взглядом с ребёнком-ксеноморфом.

Взгляд его показался Хоулу до смешного обычным — любопытный взгляд неглупого первоклашки. Худенькое милое личико, светлый чубчик. Зубы меняются: один верхний резец выпал недавно, второй уже начал отрастать — «забором». Глаза большие, иссиня-серые… Профессор не почувствовал ровным счётом ничего, отличающего ксеноморфа от сотен детей, с которыми ему приходилось иметь дело — ни оторопи, ни страха, ни озноба, ничего такого, что полагалось бы, с точки зрения режиссёров фантастических фильмов. Очередной «особый» — и только.

Усталый. Печальный. Но на окружающее реагирующий совершенно адекватно.

— Что ж вы ему даже игрушек не дали? — спросил Хоул с невольной укоризной. — Ему же смертельно скучно сидеть в четырех стенах, он же не морская свинка… и почему — газеты?

— Игрушки были, — ассистент сморщился, будто хотел брезгливо сплюнуть, но передумал. — Отвратительное зрелище. Ставили телевизор — но телевизор он сжигает, как видеокамеры. Не терпит. Газеты — самое безопасное. Мы их стерилизуем — и он с ними возится.

Хоул взглянул на яркие картинки, разбросанные по полу. Заголовки, набранные громадным шрифтом, можно было прочесть даже от двери: «Звезду стриптиза заметили в обществе депутата!», «Маньяк появляется ночью!»…

— Лучше бы детских книжек ему предложили, — сказал Хоул, качая головой. — Чтение ему не по возрасту, ксеноморф он там или нет…

— С детскими книжками он… как с игрушками, — сказал ассистент с отвращением. — А газеты просто рвёт — и всё. Рвёт, слюнит кусочки и клеит их на стенку. Думаете, он их читает?

— Хорошо, — сказал Хоул. — Будут вам тесты.

Оборудованием помещения, которое сотрудники Центра предназначили для тестирования, Хоул остался страшно не доволен. Здесь была та же операционная стерильность, те же двойные двери, разделенные шлюзом, та же камера, свисающая с потолка — а стол и стулья, выгнутые из блестящих металлических трубок и белого пластика, напоминали, скорее, медицинские приборы, чем мебель.

— Не уверен, что ваш ксеноморф будет разговаривать в такой обстановке, — сказал Хоул. — Дети часто боятся врачей, и всё, напоминающее больницу, их тревожит, заставляет замыкаться.

— Лично мне вообще не нравится идея насчет вашего разговора вне бокса, — возразил Стерн, куратор проекта. — Я не уверен, что следящие устройства уцелеют, а значит, не могу гарантировать вам безопасность…

— Этот ваш Чужой с тремя рядами зубастых челюстей за семь лет пребывания на Земле ещё никого не съел, — сказал Хоул. — Даже вас, хотя вы ему наверняка не нравитесь.

— Наденьте, по крайней мере, защитный костюм, — сказал Стерн.

— Ага. Вломлюсь к нему, как марсианин.

— Да он привык уже… Послушайте, профессор, вы думаете о нём, как о человеческом ребёнке, а он…

— А он и есть человеческий ребёнок — он же родился у человека. Было бы неплохо побеседовать с его матерью.

Стерн посмотрел на Хоула, как на безумца.

— Его мать не способна на конструктивный диалог. В настоящий момент её наблюдают наши специалисты: она агрессивна и не может себя контролировать.

— Семь лет в компании ксеноморфа могла — а за неделю в обществе ваших специалистов перестала?

— Послушайте, профессор… Мне кажется, или вы пытаетесь превысить свои полномочия?

— Да Боже меня упаси! Вы пригласили меня в качестве консультанта по детской психологии?

— Как человека, имеющего опыт общения с аномальными детьми.

— С «особыми», скажем. Со сложными детками. Так вот, перед тем, как познакомиться с ребёнком, я обычно общаюсь с его родителями.

— В данном случае этот этап придётся исключить. Его отец — инопланетный монстр, а мать — не в своём уме.

— Остаётся бабушка.

— Вы упрямы, как тысяча чертей, — скривился Стерн, но, по-видимому, не нашёл, что ответить.

— Дайте мне адрес, — попросил Хоул. — Не стоит тащить сюда пожилую женщину.

— Только не делайте из этого сенсацию, — сказал Стерн с досадой и открыл блокнот.

Хоул переписал адрес, ни секунды в себе не сомневаясь.

Квартирка на шестом этаже стандартной многоэтажки не отличалась роскошью — чистенько и простенько. Бабушкой ксеноморфа оказалась недряхлая ещё женщина с суровым больным лицом и скорбными морщинами у губ и над бровями.

— Вроде бы не о чем нам разговаривать, — сказала она Хоулу с порога. — Глицинию до больницы довели, Винки в клетке держите, как лабораторную зверушку — зачем ко мне пришли? В дом престарелых отвести или в сумасшедший дом, чего там?

— Госпожа Гербера, — сказал Хоул смущённо, — я — детский психолог… надеюсь помочь вашему внуку, разрешить всё это недоразумение… Вы не могли бы отдать мне любимые игрушки Винкса? Он скучает…

Гербера смягчилась и позволила ему пройти. Хоул вошёл вслед за ней в комнату инопланетного чудовища — она не отличалась от комнаты любого обычного мальчишки буквально ничем. Разве что — в отсутствие хозяина здесь был чрезмерный, поддерживаемый бабушкой порядок.

В клетке на подоконнике прыгает канарейка. Маленький книжный шкаф. Письменный стол. Коробка с цветными детальками конструктора. Видавший виды мяч. Большой потёртый плюшевый медведь. Фигурки рыцарей, пиратов и спецназовцев с ручками-ножками на шарнирах, парочка конных варваров с кривыми мечами в руках — лошади под ними из пластмассы, оклеенной чем-то вроде замши… Пластилин, коробка красок, мелки, школьные тетрадки не идеальной аккуратности с обычными каракулями первоклашки, едва начавшего осваивать премудрости каллиграфии… На стене в самодельной рамке — большая акварель: в фиолетовом с синими разводами космосе, между звёзд, изображённых большими жёлтыми ромашками, летит розовый треугольный космический корабль, а рядом с ним парит вышедший в открытый космос оранжевый человек ростом чуть побольше звездолёта, с совершенно счастливой улыбкой на физиономии в стиле «точка, точка, запятая»…

— Винки хорошо рисовал, — говорила Гербера, засовывая спецназовцев вместе с конными варварами в пластиковый пакет. — Вообще способный был… Мы думали, он в школе хорошо учиться будет, а вышло…

Она же совершенно не понимает, подумал Хоул с чувством, похожим на ужас. Для бабушки он — вовсе не «особый». Бабушке было с ним несложно, и она возлагала на него — инопланетный кошмар — большие надежды. Это действительно похоже на гипноз… или Центр заблуждается? Или — кто?

Хоул уже собирался уходить, как вдруг в дверь позвонили. Гербера отперла с сердитой миной.

— Тётя, — сказал ровесник ксеноморфа в синей курточке и резиновых сапогах, — а Винки уже поправился?

— Винки ещё в больнице! — отрезала Гербера. — И долго будет в больнице! И таскаться нечего! Ясно?

Мордашка визитёра опечалилась.

— Спасибо, госпожа Гербера, я уже ухожу, — вставил Хоул и, перешагивая порог, обратился к мальчику. — Вы с Винки учились в одном классе?

Мальчик уставился на Хоула с живым интересом.

— Ага. А чем он болеет?

— Знаешь, — сказал Хоул грустно, — один доктор сказал мне, что Винки заболел, потому что его обижали в классе. Как ты думаешь, это правда?

— Ну вот ещё! — фыркнул мальчик. — Его Мать Лиана обижала, а не ребята. Она на него, знаете, как орала? Потому что Норс ему говорил и я тоже: «Винки, не надо в школе, давай потом», — а он говорит: «Я только разок покажу самое смешное», — а Мать Лиана зашла и увидела. И орала, как я не знаю кто.

— А что же он показал?

— Ну, знаете… он вообще умел показывать. Из руки вот так… И оно туда… а они как забегают! Так смешно! С ним круто было в солдатики играть — он в них вот так — раз! Раз! А они — дры-ды-ды…

Ого, подумал Хоул и сказал вслух:

— С ним все ребята играли?

— Даже девчонки, — сказал мальчик. — Он рисовал круто. Нарисует, а потом туда — тыц! А Мать Лиана как увидит, так орёт…

— Спасибо, — сказал Хоул. — Я сейчас иду к Винки в больницу… что ему передать?

Мальчик порылся в карманах и вынул пластикового монстрика с оскаленной пастью.

— Скажите, что я ему дарю. Насовсем. Что Роки дарит, меня Роки зовут. И скажите, пусть поправляется быстрее.

На этих словах он внезапно сильно смутился и, резко развернувшись, сбежал с лестницы. Хоул положил монстрика в пакет с игрушками. Дар человека чудовищу… что-то во всей этой истории сильно не так. Совсем не так.

Дело в том, что дети почти не поддаются гипнозу.

Ксеноморф вошёл в бокс, где его ждал Хоул, весь подобравшись, настороженно и явно не ожидая ничего доброго. На Хоула посмотрел испытывающе.

— Привет, Винки, — сказал Хоул и вытащил из пакета плюшевого медведя.

— Ой, Пухлик! — вырвалось у Винки, он сделал два быстрых шага к столу, но вспомнил что-то и остановился. — А мне можно его взять? — спросил он совсем другим тоном.

— Бери.

Винки обнял медведя, запустив кончики пальцев в мохнатый искусственный мех. Хоулу показалось, что медведь кивнул и зашевелил ушами, как живой любимец. Ксеноморф взглянул благодарно, ткнулся лицом в медвежью голову — и отстранился.

— От Пухлика пахнет лекарством.

— Ну… его почистили…

— А, дезинфекция, — протянул Винки печально. — Понятно. А мне опять надо рукав задрать?

— Винки, я не доктор. Меня зовут Отец Хоул, и я поговорить пришёл. Поиграть. Тебе бабушка мишку передала, солдатиков… Да, Роки к тебе заходил, смотри, какого оставил бойца…

— Ух, ты! Рыжий Дьявол! А я его выменять хотел, на двух автоматчиков… Жаль, мне позвонить нельзя… я бы Роки сказал спасибо… Вы скажите ему спасибо, Отец Хоул?

Одной рукой прижимая мишку к животу, другой Винки крутил монстрика, поворачивая его то так, то этак… нет, не просто крутил — здоровался. Возможно, слышал от нового солдата какие-то приветственные речи. Если он притворяется человеческим ребёнком, то выходит это у него на редкость замечательно, подумал Хоул, вынимая из кейса пачку бумаги и цветные карандаши.

— Твоя бабушка говорила, ты рисовать любишь? Хочешь порисовать, Винки?

— Хочу, — отозвался тот с готовностью. — Жалко, не красками. Я красками люблю.

— Отец Стерн краски не разрешил. Но я уверен, ты можешь и карандашами. Я видел твоего космонавта — очень красиво.

Винки улыбнулся дивной щербатой улыбкой настоящего земного мальчишки.

— Это папа.

Вот это номер…

— Ты помнишь папу? — Хоул старался говорить как можно непринуждённее.

— Конечно. Он же приезжал много раз. К маме и ко мне. Он меня учит, — сообщил Винки так спокойно, будто его отец работал в другом городе и приезжал в командировку.

А Стерн говорил, что ксеноморф молчит. Отвечает неохотно «да» и «нет», подчиняется, но молчит. Не складывается: не похож Винки на молчуна — общительный парень и взрослых не боится…

— Ну, раз у тебя такая хорошая память, нарисуй папу и маму, — предложил Хоул. — Справишься?

Винки грустно улыбнулся.

— Справлюсь. Я так скучаю… Мамочке плохо, она думает, что со мной будет беда, боится… а папа меня почти не слышит. Он мне сказал, что я должен быть смелым парнем, а потом они что-то сделали — и я больше почти ничего не слышу, хотя всё время прислушиваюсь…

Винки сел на стул, придвинулся ближе к столу и подтянул к себе лист бумаги. Он всё время болтал, как общительный ребёнок, который устал молчать, а Хоул только улыбался и кивал, поражаясь несоответствию наблюдаемого образу, созданному сотрудниками Центра. Впрочем, Винки был не таким, каким его считали военные и ксенологи — но он был действительно не человеком, как ни крути…

— Это будет мамочка… волосы жёлтые, глаза синие, а платье красное… а сама она будет коричневая, потому что загорелая… На самом деле, Отец Хоул, тут нет такого цвета, как надо — смешно получилось, будто мамочка — негритянка… Я слишком коричнево сделал… потом поправлю…

Рисунок был исполнен искреннего обожания автора. Винки ничего не пожалел для мамы, сделав её голову огромной, а кудри — пышной золотой короной. Чтобы синие глаза и алые губы выглядели поярче, он помуслил карандаш. На растопыренной ладошке нарисованной мамы расположился букет разноцветных цветов, вторую Винки протянул в пространство.

— Мамочка будет меня за руку держать… вот я. Отец Хоул, а какого я цвета? Розового или белого?

— А как бы ты хотел? — улыбаясь, спросил Хоул.

— Розового… Отец Хоул, у меня рука не выходит. Но я, как будто, маму за руку держу, — Винки тщательно вырисовывал пальцы, а из пальцев тянулись в мамину руку и в пространство тонкие голубые линии. Такие же линии, как кошачьи усы, торчали из головы нарисованного мальчика: некоторые — прямые, некоторые — закручиваясь в спирали.

— Ух ты! А это что, Винки?

— Это… ну эти… как их? Которыми слышат и дотрагиваются. Антенны? Нет, антенны — на крыше, я перепутал… Теперь папа. Отец Хоул, папиного цвета тут тоже нет. Я нарисую синим, но на самом деле он совсем не синий, а я не знаю, как тот цвет называется…

Папа-ксеноморф оказался огромным, на весь остаток листа, ультрамариновым человеком с широкой улыбкой и лучами антенн, тянущимися из рук и головы во все стороны. Спирали антенн дотрагивались до нарисованного Винки и до нарисованной мамы. Видимо, для пущей красоты папы, Винки нарядил его в оранжевый комбинезон с ярко-зелёными карманами.

А дальше началось самое интересное. Хоул, изо всех сил стараясь не нервничать и не показать своего замешательства, пронаблюдал, как из кончиков пальцев Винки появилось нечто вроде голубоватых паутинно-тоненьких нитей, упругих и подвижных, как щупальца. Эти щупальца-паутинки вползли куда-то внутрь бумажного листа, между волокнами самой бумаги и цветного воска — и краски потекли у Хоула перед глазами. Мама — не такая коричневая, коричневый цвет смешался с оранжевым, посветлел… Папа — не такой синий, скорее — серовато-сизый, с металлическим оттенком кожи. Хоул мог поклясться: нарисованные глаза мигнули, рты приоткрылись, снова растянулись в улыбках, шевельнулись пальцы…

— Звёздочки, — над головами всего семейства расцвело несколько больших жёлтых звёзд в виде ромашек. — Всё, — гордо сказал Винки и протянул рисунок Хоулу.

Ну что ж, подумал Хоул, кивнув и улыбаясь. Чудесные отношения в семье. И Винки чувствует себя не только любимым, а ещё и проводником, посредником между мамой и папой… Между землей и небом… А этот фокус со щупальцами — это его «игра», которой он удивляет одноклассников. Любопытно.

— А как ты с Роки в солдатиков играл? — спросил Хоул исключительно уточнения ради.

— А вы ругаться не будете? Мать Лиана и кричала, и ругалась, и за дверь меня выгнала…

— Я не буду, честное слово.

Винки улыбнулся и взял пару солдатиков в руки. Паутинки-щупальца скользнули внутрь корпусов игрушек, солдатики, щёлкнув каблуками, встали на ладонях Винки по стойке «смирно». Хоул присвистнул.

— На месте — шагом марш! Прам-пам-пам-пам, трам-па-па-па-па! Кругом! Упор лёжа принять!

Винки играл с солдатиками, как с марионетками, используя вместо нитей собственные «антенны», увлекаясь, как увлекаются игрой все его сверстники, а Хоул заворожённо наблюдал. Нечеловеческие возможности… при обычной человеческой психике? Здоровой? Детской?

Винки уже хотел устроить спарринг на краешке стола — но взглянул на Хоула, смутился, как смущаются слишком раскрывшиеся при взрослом дети, и выронил солдатика. Сконфуженно поднял его с пола.

— Отец Хоул, — сказал он, — а когда меня отпустят к мамочке? Я ведь не болею, правда? Меня не надо лечить? Или я наказан? А за что?

Его глаза наполнились слезами.

— Ну что ты, — возразил Хоул, сам себе не веря. — Тут работают учёные, они хотят понять…

— Они ничего не спрашивают, — вздохнул Винки и потёр глаза. — А если я сам говорю, они не верят. Я сказал Отцу Стерну, что мамочка не хотела меня в школу отдавать, хотела, чтобы папа меня забрал, а папа её уговорил. Он сказал, — и голос Винки вдруг повзрослел на двадцать лет, превратился в мягкий баритон, — «Я понимаю твои опасения, Ци, но Винкс должен социализироваться здесь. Идеальный этнограф-наблюдатель — тот, кто вырос между мирами, равным образом свой обеим культурам. Когда-нибудь Винкс возглавит нашу дипломатическую миссию на Земле, я надеюсь…»

Хоул вздрогнул, услышав неведомого инопланетчика, будто в боксе включили диктофон — но взял себя в руки.

— У тебя и вправду очень хорошая память, Винки. А мамочка что ответила?

— «Милый, — сказал Винки встревоженным голосом молодой женщины, — ты не представляешь, какой это риск, а я представляю хорошо. Наша школа очень отличается от того, что называют школой у вас. Я вообще не уверена, что ваша дипломатическая миссия состоится… не через триста лет. Когда я смотрю вокруг, на эти игры инфантильных существ, которые называют себя политиками, бизнесменами, военными, учёными — мне кажется, моя цивилизация никогда не повзрослеет…» Отец Хоул, а можно, я маме письмо напишу? Вы отдадите?

Глядя, как Винки тщательно выводит красным карандашом, крупно и криво: «МАМАЧКА НЕ БОЙСА Я В ПОРЯДКИ Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ ВИНКС» — Хоул вдруг вспомнил ещё одну вещь.

— Винки, а зачем тебе газеты? Тебе нравятся газеты?

Винки сморщил нос.

— Нет. Но мне кажется, когда-нибудь попадётся правильная картинка… или буква… я ещё не знаю, но мне просто так кажется… Тогда я её на что-нибудь наклею, чтобы было красиво… Знаете, Отец Хоул, вы хороший… мне так кажется.

На сей раз в кабинете Стерна, кроме его ассистентов, оказался явный военный чин. Его штатский костюм не обманул даже Хоула — и, судя по манере держаться, чин этот был никак не ниже полковника.

— После тщательного анализа материалов, которые вы предоставили, — говорил Стерн, — мы пришли к выводу, что это существо значительно опаснее, чем нам казалось в начале работы. Оно идеально манипулирует землянами — и слишком глубоко знает психологию человека. Создаётся впечатление, что вас, профессор, оно завербовало.

— Вы спрашивали меня, как специалиста по детям, — возразил Хоул. — И я вижу абсолютно нормального ребёнка. У этого ребёнка есть некоторые необыкновенные способности, но, в общем и целом…

— Вы не поняли, профессор, — мягко сказал военный. — Это был тест на опасность ксеноморфа для общества. Поскольку можно считать установленным, что он крайне опасен, что он — явный шпион чужой расы на Земле и что всё указывает на будущую попытку вторжения, я доложу наверх свои соображения об этом.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Хоул упавшим голосом.

— Обезопасить свою родину. Надо улучшить контроль над роддомами и детскими больницами, — сказал военный Стерну. — Не сомневаюсь, осознав провал, они повторят попытку.

— А что будет с Винки? — спросил Хоул, холодея.

— Это закрытая информация. Благодарю вас, профессор Хоул. Вы свободны. Стерн, позаботьтесь, чтобы профессору выписали пропуск.

Хоул вышел из кабинета. На душе у него было предельно гадко; он не просто чувствовал себя соучастником убийства, но и сознавал — любая попытка изменить положение обернётся против Винки.

Не существует доказательств, которые могут помешать предубеждённому человеку сказать в ответ: «Всё это ложь!» Тем более, не доказательство — педагогическая интуиция и то, что называют человечностью… Не предубеждены только дети — но ведь всегда найдётся Мать Лиана…

Обезопасить.

Хоул проходил мимо бокса Винки — и не удержался.

— Послушайте, — окликнул он дежурного лаборанта, — я ухожу. Можно взглянуть на Винки последний раз? Мы близко познакомились…

Дежурный отпер дверь шлюза. Хоул взглянул в иллюминатор.

Винки клеил на стену клочки газеты. За те два дня, которые прошли с его последней встречи с Хоулом, он уже успел собрать замысловатый коллаж из пёстрых бумажных клочков. Двойная цветная спираль, выложенная удивительно точно, состоящая из букв, лиц, каких-то перевёрнутых знаков, выглядела, как полиграфическая пародия на чертёж Галактики…

Винки взглянул на иллюминатор и шевельнул губами.

Пуленепробиваемое стекло гасило все звуки, но Хоул то ли прочёл по движению губ, то ли догадался: «До свидания, Отец Хоул. Я понял. Я иду к папе».

Серебристый туман паутинок окутал Винки целиком — и втянул его в нарисованную спираль, как в водоворот. Бумажки посыпались со стены.

Дежурный, уронив стул, полетел врубать сигнал тревоги.

Хоул смотрел, как бумажный портал опадает на пол, и печально думал, что контакт с чуждым разумом, всё-таки, откладывается ещё на триста лет…