Игра королей (Иллюстрации П. Парамонова)

Даннет Дороти

Роман «Игра королей» — начало саги о знатной семье Калтеров, играющей значительную роль в истории Шотландии середины XVI века. Лаймонд Калтер, загадочная личность, бесстрашный и ловкий искатель приключений, объявлен вне закона как изменник и предатель, за его жизнь обещана награда, но никому не известно, кто он такой на самом деле. Летней августовской ночью он тайно возвращается на родину, где его давно дожидаются соратники, такие же бесстрашные, как и он. И сразу начинается цепь бурных и необычайных событий, всколыхнувших всю страну.

 

 

1

 

ОТКРЫТЫЙ ГАМБИТ: УГРОЗА ЛАДЬЕ

«Лаймонд вернулся».

Весть разнеслась вскоре после того, как «Си-Кэтт» достигла Шотландии, выйдя из Кампвера с запретным грузом и пассажиром, которого не должно было быть на борту.

«Лаймонд в Шотландии».

Об этом с презрением и отвращением говорили люди, занятые подготовкой к войне с Англией; говорили, искоса поглядывая на кого-нибудь из своих: «Ходят слухи, что младший брат лорда Калтера вернулся». И лишь иногда женский голос произносил эти слова в ином тоне, с коротким, негромким смешком. Люди Лаймонда тоже знали, что он возвращается. Ожидая в Эдинбурге, они задавались вопросом — без особого, впрочем, беспокойства: как он собирается проникнуть в укрепленный город, чтобы соединиться с ними?

Когда «Си-Кэтт» пришла в Эдинбург, Мунго Тенант, эдинбургский обыватель и контрабандист, ничего не знал ни об этих слухах, ни о пассажире. Он, как обычно, совершил незаметный переход от мирной, обыденной жизни к незаконной торговле, и вскоре в теплую августовскую ночь по Hop-Лоху, заливу, омывающему Эдинбург с севера, к потайному подвалу под домом Мунго стали доставлять беспошлинный груз — оружие, бархат и бордоское вино.

В тростниковых зарослях Нор-Лоха, где во множестве гнездятся бекасы и вальдшнепы и где поднимают свои серые шеи лебеди городского судьи, некий человек не торопясь разделся, оставшись в шелковой рубахе и рейтузах, и, прислушавшись, бесшумно скользнул в воду.

Над черной, серебристой по краям гладью залива шириною в четыреста футов высились крыши эдинбургских домов. Этой ночью все окна замка светились, отражаясь в воде, как созвездия, ибо там, в замке, правитель Шотландии, граф Арран, выслушивал сообщение за сообщением о том, как подтягиваются английские войска для вторжения в Шотландию.

Ниже замка, во дворце королевы-матери, тоже было светло. Вдова покойного короля француженка Мария де Гиз не спала, страшась нападения, потому что рыжеволосая малютка королева, от имени которой правил Арран, была ее дочерью. А цель англичан состояла в том, чтобы насильственно обручить маленькую королеву Марию с девятилетним королем Эдуардом и затем при подходящих обстоятельствах заставить четырехлетнюю невесту отречься от престола. Сгоревшие соломенные крыши, разрушенные каменные строения и почерневшие стены дворца Холируд напоминали о прошлых нашествиях английских армий и о мужестве защитников.

Мунго Тенанта, поджидавшего свой груз, мало заботили государственные дела, но постоянная угроза войны с англичанами делала стражу у ворот чересчур придирчивой. После сокрушительного поражения Шотландии у Флоддена в войне с Англией тридцать четыре года назад Эдинбург, весьма некстати для контрабандистов, был опоясан высокими стенами, некстати и для Кроуфорда из Лаймонда, который, рассекая спокойные воды Hop-Лоха, яркой орифламмой 1) следовал за кормою лодки. Где груз контрабандиста мог миновать городскую стражу, свободен был путь и для объявленного вне закона мятежника, чья жизнь, попадись он в руки властей, не стоила бы и ломаного гроша.

Нос лодки коснулся прибрежного ила, и ее в молчании вытащили на берег. Гребцы принялись за разгрузку. Спины их сгибались под тяжестью груза, босые ноги семенили по траве; они прошли через сад, обходя препятствия, затем бесшумно спустились в подземный ход, ведущий в потайной подвал дома Мунго. Пловец, опутанный тиной, вышел на берег, отряхнулся и, никем не замеченный, проследовал в тот же дом, но вскоре покинул его. Кроуфорд из Лаймонда прибыл в Эдинбург.

Раз уж он проник в город, прочее не составляло труда. В маленькой комнате на Хай-стрит он быстро переоделся в неброскую, облегающую одежду, попутно с жадностью выспрашивая у прислуживающих ему людей мельчайшие подробности событий, происшедших за два последних месяца.

— …правитель, значит, ожидает англичан через три недели и квохчет, как наседка… Вы изрядно промокли, — заметил говоривший.

— Я, — произнес Лаймонд своим неповторимым голосом, мягкость которого порою скрадывала самые смертоносные замыслы, — нарвал, ищущий самку. Я вобрал в себя море, как Харибда 2), и за неимением лучших развлечений стану трижды в день извергать из себя воду за особую плату. Повтори-ка еще раз поподробнее то, что ты сейчас говорил о Мунго Тенанте.

Ему растолковали все, о чем он спрашивал, получили приказания, а потом Лаймонд ушел, чуть помедлив на пороге, чтобы зашпилить у подбородка черный плащ.

— Скромен, как фиалка лесная, — самым простодушным тоном изрек он и исчез.

В свой высокий дом на улице Госфорд-Клоуз, над входом в который красовался щит с кабаньей головой в верхнем поле, Мунго Тенант, зажиточный и уважаемый горожанин, пригласил двух гостей — своего соседа и его приятеля. Они сидела на резных стульях, поставив ноги на ковер из Курдистана, ели каплуна и перепелок и ничего не замечали вокруг, забыв даже о времени, потому что с головой погрузились в предмет благородный и захватывающий.

В десять часов прислуга отошла ко сну.

В половине одиннадцатого дворецкий Мунго услышал стук в дверь и, открыв ее, увидел водоноса Хоба Хьюата.

Дворецкий, через каждое второе или третье слово вставляя проклятия, спросил Хоба, что ему надо.

Хоб ответил, что они сами же просили принести воды для свиньи. Дворецкий это отрицал. Хоб настаивал. Дворецкий объяснил Хобу, что он может сделать со своей водой, а Хоб подробно описал, как он надрывался, поднимая из колодца эту растреклятую воду. Мунго с верхнего этажа постучал в пол, чтобы прекратили свару, и дворецкий, выругавшись, сдался. Он повел водоноса в помещение под лестницей, где обитала знаменитая свинья Мунго, символ дома, любимица хозяина, свинский предмет его идиотского пристрастия. Дворецкий стоял и ждал, пока Хоб Хьюат наполнит водой корыто, и вдруг свалился замертво, получив сокрушительный удар по голове.

Хоб, сделавший все, за что ему заплатили, исчез.

Дворецкий, рухнув на пол, так и остался лежать.

Свинья подошла к воде, принялась обнюхивать ее со все возрастающим интересом, погрузила в корыто пятачок и залезла в него с ногами.

Кроуфорд из Лаймонда связал дворецкого, вышел из хлева и поднялся по лестнице в комнату Мунго Тенанта.

Несмотря на присутствие услужливого хозяина, ни сэр Уолтер Скотт из Бокклю, владелец одного из крупнейших имений на шотландской границе, ни Том Эрскин не стеснялись в выражениях. Бокклю, шотландец из предгорья, великан причудливого облика, чей нос напоминал клюв попугая, был упрям и неуступчив, голос его гремел, как труба иерихонская. Эрскин был гораздо моложе, со свежим лицом, коренастый и резкий в движениях; он был сыном лорда Эрскина, главы одного из ближайших к трону семейств, коменданта королевской крепости Стерлинг.

— Постойте! — гремел Бокклю. — Нет, вы только послушайте! Протектор Сомерсет соберет свою проклятую английскую шваль и войдет в Шотландию по восточному побережью. И он прикажет своему командующему, лорду Уортону собрать англичан в Камберленде и одновременно вторгнуться с западного побережья. Но половина землевладельцев запада подкуплены англичанами и не будут сопротивляться. А все остальные из наших должны быть здесь, в Эдинбурге, чтобы драться с Недом Сомерсетом…

— Необязательно все, — отрезал Эрскин.

Бакенбарды Бокклю зашевелились.

— Кто же из достойных людей может остаться на западе?

— Эндрю Хантер из Баллахана.

— Черт возьми! Эндрю — парень хороший, порядочный, но его имение разорено, люди вооружены плохо — такая рать поляжет на поле боя, как роща под топором.

— Третий барон Калтер? — предположил Том Эрскин.

Бокклю насмешливо хмыкнул, и его двойной подбородок побагровел.

— Слышал я, что брешут при дворе эти безмозглые болтуны. Они говорят, что Калтеру нельзя доверять.

Том Эрскин распрямил свои мощные, обтянутые парчою плечи.

— Они говорят, что нельзя доверять его младшему брату.

— Лаймонду! О Лаймонде мы знаем все. Разбойник с большой дороги, подонок, приверженный всем порокам.

— И предатель.

— Да, и предатель. Но лорд Калтер не предатель, это не в его духе. Кое-кому не терпится устроить облаву на Лаймонда и его шайку убийц, а кое-кто требует, чтобы Калтер, если желает доказать свою верность, стал во главе отряда. Но Ричард Кроуфорд из Калтера не хочет вмешиваться: говорит, будто у него есть дела поважнее, и наотрез отказывается гнать брата, как дикого кабана. Все это еще не делает его предателем. — Надув щеки, словно мехи, Бокклю добавил: — И потом, Калтер только что женился. Вы порицаете его за то, что он повесил щит на крюк и старается скрыть свои семейные неурядицы?

— Черт возьми, — сказал Том Эрскин с досадой. — Я ни в чем его не обвиняю. А поскольку женился он на черноволосой красавице ирландке, то, полагаю, и ухом не поведет, даже если сам протектор постучит в ворота Мидкалтера и попросит попить водички. Но…

С обширного багрового лица исчезло сердитое выражение.

— Вы чертовски правы, — искренне признал Бокклю. — Больше того, вы меня натолкнули на пару мыслей, которые я выскажу парню при встрече. Если Калтер хочет, чтобы при дворе ему хоть сколько-нибудь доверяли, он волей-неволей должен решиться и изловить этого смазливого черта.

Мунго Тенант, из уважения к благородным гостям больше молчавший, сумел наконец вставить словцо:

— Кроуфорда из Лаймонда, сэр Уот? — сказал он. — Сейчас, насколько я слышал, его здесь нет. Он в Нидерландах. И одному Богу известно, когда вернется, если вернется вообще… Господь нас благослови, что это?

Кто-то чихнул, больше ничего, но чихнул за дверями комнаты, в которой они сидели, — и вся надежность уединения развеялась в прах. Том Эрскин первым ворвался в соседнюю комнату, двое других последовали за ним. Они не обнаружили никого, но дверь, ведущая в спальню Мунго, была приоткрыта. Воздев горящую свечу, как знамя, Эрскин ринулся вперед.

Мягкие, как пух, волосы, полные нескрываемого коварства глаза — сам Лаймонд глядел на него из серебряного зеркала. Не успел Эрскин позвать на помощь, как Бокклю с Мунго Тенантом очутились рядом. Лаймонд отскочил к дальней двери, положил руку на щеколду и поднял сверкающий меч на уровень груди. Все трое бросились было на него, но отступили: оружия при них не оказалось.

— Как говаривала миледи Саффолк, — мягко сказал Лаймонд, — Господь Бог — превосходный человек. — Синие, как васильки, глаза остановились в задумчивости на лице сэра Уота. — Слухи доходят до меня с опозданием. Nouvelle amour, nouvelle affection: nouvelles fleures partil' herbenouvelle . Скажите Ричарду, что его молодой жене предстоит еще познакомиться с деверем. Жаль, что вы позабыли дома свои мечи.

От гнева лицо Бокклю пошло пятнами.

— Ах ты, подзаборная шавка… Сегодня ночью тебя…

— Знаю: освежуют, спустят шкуру, обдерут, как липку, и в довершение всего повесят на шестишиллинговой виселице. Но только не сегодня. Этот город не столь велик, но славится отличными купальнями. И сегодня ночью начнется война мышей и лягушек, не так ли, Мунго?

— Парень сошел с ума, — убежденно сказал Бокклю, которому удалось отломить от камина решетку.

— Мунго так не считает, — возразил Лаймонд. — Он думает только о радостях плоти и о своих сокровищах.

Мунго во все глаза уставился на пришельца.

Лаймонд улыбнулся ему.

— Будь осторожен, — предупредил он. — Земля прилюдно разверзнется под твоими ногами. Сам ведь знаешь: О mea cella, vale . — Тут Мунго понял, что ему грозит. — Не мешкай, разиня, пускайся наутек, — глубокомысленно проговорил Лаймонд.

Мунго Тенант, не говоря ни слова, ринулся на врага, но столкнулся с Томом Эрскином, упал и загасил свечу. Началась невообразимая сумятица: три человека, один из которых был вооружен каминной решеткой, натыкались друг на друга в темноте и сыпали проклятиями; наконец они добрались до дальней двери и распахнули ее. Коридор до самой лестницы был пуст, а снизу едва доносились быстрые шаги. Все трое бросились следом.

Они бежали с третьего этажа, а лестница была винтовая. От рева Бокклю дребезжала оловянная посуда на кухне, Том Эрскин тоже орал во всю глотку, а Мунго попискивал, как цыпленок. Шум услышали слуги и вскочили со своих лежанок. Загорелись сальные свечи, внизу послышался топот босых ног.

Услышала шум и свинья Мунго. Пьяная в стельку, она бросилась к лестнице в тот момент, когда появился первый слуга. Хлопая, словно крыльями, огромными ушами, выгнув хребет наподобие друида 3), молящегося на восходе солнца, свинья бросилась наперерез, стоило Лаймонду и его преследователям оказаться внизу. Она отскочила от балясины перил, проехалась копытцами по каменному полу, а потом бросилась Мунго Тенанту под ноги и завизжала в неудержимом поросячьем восторге. Мунго рухнул как подкошенный; на него свалился Бокклю; Том Эрскин запнулся о них обоих и полетел прямо на столпившихся у подножия лестницы слуг, чьи нечесаные головы торчали внизу, точно копны в пору молотьбы. Никем не замеченный в суматохе, Лаймонд пролетел между ними, легкий, как ветерок.

С криком, визгом и хрюканьем спутавшийся клубок катался у лестницы; то и дело кто-нибудь подпрыгивал, неистово вопя: не видимая в свалке свинья кусала дерущихся за босые ноги. Первым высвободился Бокклю: над схваткой, как ленты воздушного змея над суетой карнавала, нависали его седые бакенбарды.

— Лаймонд! — заорал он. — Куда этот черт подевался?

Они обыскали весь дом, но Лаймонда и след простыл, только в хлеву нашли связанного дворецкого с кляпом во рту.

— Дьявол! — с яростью произнес Бокклю. — Ставни были закрыты, дверь заперта на ключ. Он должен быть здесь. Где у вас подвал?

Лицо у Мунго покрылось пятнами.

— Я там уже смотрел — пусто.

— Так давайте посмотрим еще раз, — отрезал Бокклю и оказался в подвале прежде, чем Тенант успел его остановить. — Это что такое?

Это, несомненно, была потайная дверь. Понуждаемый крайними обстоятельствами, Мунго Тенант еще минут десять сдерживал их, объясняя, что дверь наглухо забита, что она никакая не дверь, что она заперта и ею не пользуются. Наконец Бокклю, устав слушать, отправился за ломом. Дверь открылась легко, тихо скрипнув смазанными петлями. Мунго не было нужды волноваться. В нижнем подвале и в длинном подземном туннеле, ведущем к Hop-Лоху, уже не осталось и следа контрабандного товара. Но так как бочки с бордоским вином оказались неподъемными, все эдинбургские колодцы на следующий день наполнились кларетом, и накануне английского вторжения обитатели Хай-стрит часа два блаженствовали не хуже, чем любимая свинья Мунго.

Поздно ночью над гладью Нор-Лоха отзвенели и смолкли раскаты смеха.

Леди борова полюбила, Сказала она: «Мой свет, Ляжешь нынче со мной в постель?» И боров хрюкнул в ответ.

И, давно уже высадившись на берег со своими людьми и добычей, Круофорд из Лаймонда, человек умный и удачливый в своих бесчестных делах, воспитанный в роскоши наследник состояния, невозмутимо поскакал в Мидкалтер, в замок, где жила его новоявленная невестка.

«Ляжешь нынче со мной в постель?» И боров хрюкнул в ответ.

В замке Мидкалтер, неподалеку от реки Клайд в юго-западных предгорьях Шотландии, вдовствующая леди Калтер воспитала троих детей, младшая из которых, Элоис, умерла в отрочестве. Два мальчика воспитывались то во Франции, то в Шотландии; по настоянию матери их обучали латыни, французскому, философии и риторике, охоте псовой и соколиной, верховой езде, стрельбе из лука и искусству чисто и безболезненно убивать мечом. Когда ее муж умер насильственной смертью, старший сын Ричард стал третьим бароном Калтером, а его брат Фрэнсис получил титул наследника — Хозяин Калтера, который он присовокупил к имени, происходившему от названия его собственных земель — Лаймонд.

До женитьбы Ричарда Сибилла, леди Калтер, жила в Мидкалтере одна со своим старшим сыном. Что она думала о похождениях Лаймонда, того достойная леди не говорила вслух. Она радушно, с распростертыми объятиями и с веселым блеском в синих глазах приняла Мариотту, молодую жену Ричарда, и в этот день в конце лета 1547 года, проводив сына на одну из бесчисленных сходок местной знати, пригласила соседок познакомиться со своей невесткой. И вот в отсутствие Ричарда сорок женщин болтали, рассевшись в плюшевых креслах под гулкими сводами большой залы Мидкалтера, знаменитой своими гобеленами и резными панелями.

Черноволосая красавица Мариотта привлекала к себе все взгляды. Мать Ричарда Сибилла, миниатюрная и изящная, с глазами цвета васильков и нежной кожей, старалась по возможности держаться в тени: какую-то часть времени она посвящала хозяйству, а мысли свои не открывала никому.

— Как поживает Уилл? — обратилась она вдруг к Дженет, третьей и самой привлекательной из жен Уота Скотта из Бокклю.

Дженет, крупная, красивая, цветущая женщина, на тридцать лет моложе Бокклю, слывшая самой умной из дьявольски умной семьи, подняла глаза к потолку и застонала.

По мнению Сибиллы, наследник Бокклю, его сын от первого брака, был милый рыжеволосый парнишка: пяти лет он потерял мать, и его достойно воспитал тогдашний капеллан сэра Уота. Потом Бокклю послал сына во Францию, где тот до недавнего времени учился в Сорбонне. И все же Сибилла сумела по достоинству оценить стон, который издала Дженет.

— Религия или женщины? — со знанием дела спросила леди Калтер.

— Женщины! — в отчаянии вскричала Дженет. — Виданное ли дело, чтобы кто-нибудь из Бокклю хоть пальцем пошевелил ради женщины! Ничуть не бывало. Моральная философия — вот в чем беда. Беднягу Уилла обучили моральной философии — и его отец готов лопнуть от злости.

— Значит, теология, — с беспокойством заметила Сибилла. — Я полагаю, мальчик пройдет через это, если, как Линдсей 4), будет держаться банальностей, облеченных в ямбы, но если он станет кальвинистом, или лютеранином, или последователем Эразма 5), или анабаптистом, то для его здоровья это будет не очень полезно; посмотрите на Джорджа Уишарта 6) или кастильцев.

— Лютера он не цитирует. Он цитирует Аристотеля, и Боэция 7), и рыцарский кодекс, а также кавалера Баярда 8) о верности и об этике войны. Он так дьявольски морален, что ему бы стоять под священным деревом Бо 9). И он не желает попридержать язык. Я допускаю, — с мрачноватой усмешкой сказала леди Бокклю, — что чистые родники рыцарства в Хавике слегка замутились, но разве это повод для того, чтобы называть родного отца беспринципным старым мошенником, а всех прочих шотландских пэров — негодяями и предателями?

Сибилла собралась с мыслями:

— Уж что-что, а спорить Уот умеет. Неужели он не может объяснить мальчишке?

— Бокклю — далеко не святой, а Уилл самого архангела Гавриила может свести с ума и заставить приложиться к бутылке, — откровенно сказала леди Бокклю. — Погодите-ка, еще услышите, что он говорит о клятвопреступлении, о патриотизме и о слугах двух господ. Последний раз, когда он сел на своего любимого конька, они с Уотом через пять минут сцепились не хуже, чем гвельфы с гибеллинами 10). Черт бы подрал обоих, — задумчиво прибавила Дженет, — они друг друга стоят. — Леди Бокклю помолчала, и в глазах у нее вдруг появился колючий блеск.

Сибилла улыбнулась своей неподражаемой улыбкой и встретилась взглядом с невесткой. Тут леди Бокклю заговорила снова:

— Вы слышали — Лаймонд вернулся.

На мгновение в умных синих глазах мелькнуло сосредоточенное выражение. Затем мать Лаймонда повернулась и сказала:

— О Мариотта, дорогая. Думаю, цыгане внизу уже кончили ужинать, и, наверное, хоть они и кажутся довольно честными, безопаснее выпроводить их до того, как вернется Ричард с лошадьми. Не могла бы ты?..

Мариотта и леди Калтер прекрасно понимали друг друга. Мариотта рассмеялась и тут же вышла, чтобы отослать цыган.

— Они пришли так кстати, — сказала Сибилла. — Лишние музыканты никогда не помешают — вот акробатов я, надо сказать, не слишком люблю. И что же вы собираетесь делать с Уиллом?

— Мы уже кончили обсуждать Уилла, — резко проговорила леди Бокклю. — Вы прекрасно слышали, что я завела речь о Лаймонде.

— Да, — согласилась вдова. — Да, помню и да, знаю, что его видели где-то здесь. Так, во всяком случае, говорят.

Не без труда Дженет удалось поймать ее взгляд.

— Сибилла, а как отнесся Лаймонд к женитьбе Ричарда?

— Это его не касается. Совершенно не касается. Лаймонд никогда не сможет стать лордом Калтером при нынешнем положении вещей. Его собственное поместье и то конфисковали, когда он был объявлен вне закона. Другого наследника нет. Если Ричард и Мариотта умрут, все наследство перейдет к короне.

— Конечно, сейчас он не может наследовать Ричарду, — согласилась Дженет. — Но если верх возьмут англичане? Преступники, объявленные вне закона, нередко кончали жизнь в роскоши, если только успевали вовремя спознаться с нужной партией.

— Так говорят. Но, благодарение Богу, — заключила Сибилла, — этот преступник не желает знаться ни с единой партией во всей Европе. Вы не пробовали красить занавески углем?

На сей раз леди Бокклю поняла намек.

Выполнив поручение, Мариотта возвращалась по винтовой лестнице, когда услышала стук копыт во дворе и догадалась, что вернулся Ричард со своей свитой. Требования этикета и желание броситься вниз навстречу мужу какое-то время боролись в ней. Она все еще колебалась, когда за поворотом лестницы послышались шаги и снизу, из спиралевидных глубин, как моллюск из раковины, показался незнакомец с волосами, желтыми, как спелая пшеница. Будучи молодой и кокетливой по натуре, леди Калтер, сверкая своей темной красою, подобрала юбки, улыбнулась не без жеманства и осведомилась:

— Могу я чем-нибудь помочь вам, сэр?

Светловолосый потомок норманнов, признав смуглую дочь кельтов, разразился тирадой:

— Опять меня занесло на лестницу для слуг. Этот дом был построен кротами и для кротов, а о лордах и джентльменах забыли. Дженни, радость моя, где твой лорд любезный? Какая тропа приведет к Калтеру? К любому Калтеру: к старой леди Калтер, к юной леди Калтер или к его милости средних лет.

Если она и сочла ошибку невольной, то лишь на мгновение. А потом попыталась обратить все в шутку.

— У вас довольно примитивное чувство юмора. Мой муж еще не вернулся, но его мать наверху. Если хотите, я провожу вас к ней.

В ответ прозвучал счастливый гортанный смех.

— Ах, так и вы из Калтеров, и у вас крутой нрав, и волосы черны как смоль? Поехали в Ирландию плясать?

— Я — леди Калтер, — твердо сказала Мариотта. — Полагаю, вы — друг моего мужа.

Незнакомец остановился на две ступеньки ниже ее.

— Полагайте что хотите. Желтое вам не идет. А еще вам не идет напрашиваться на комплименты.

— Это переходит все границы!.. — возмутилась Мариотта. — Ваши манеры непростительно грубы.

— Ричард тоже не любит меня, — с грустью отметил светловолосый. — Но это и впрямь непростительно. Вы любите Ричарда?

— Я его жена!

— Поэтому-то я и спрашиваю. Вы, случайно, не исповедуете многомужие? — Он оперся о перила и весело взглянул на нее. — Трудно решиться, не правда ли? А вдруг я — дальний родственник со своеобразным чувством юмора, и тогда, если вы закричите, то попадете впросак. А вдруг я — местный дурачок, которого любой ценой следует держать подальше от гостей. А вдруг я… ах, нет, нет, мой ангел.

Он молниеносно схватил ее за руку и оттащил от перил, когда Мариотта собиралась уже прыгнуть вниз, туда, где слышались голоса слуг и где бы ее муж.

— Не дурите, милая, или я рассержусь, — сказал незнакомец. — Люди, которых вы слышите внизу, мои. Шутки в сторону: замок захвачен.

Он держал Мариотту так близко к себе, что она не могла уклониться от его взгляда. Глаза у него были синие, яркого василькового цвета, точно такого же, как у вдовствующей леди. И тут Мариотта догадалась: лицо ее застыло, дыхание стало прерывистым.

— Я знаю, кто вы такой. Вы — Лаймонд!

Он отпустил ее и захлопал в ладоши.

— Я возьму назад наиболее гнусные оскорбления, если вы не употребите во зло свободу ваших рук. Вот так. А теперь, невестушка, давайте по этой лестнице Иакова вознесемся в покои моей ангелоподобной матушки. Будь моя воля, — добавил он, придирчиво оглядывая Мариотту, — я бы нарядил вас в красное.

Так вот он каков, брат Ричарда. Каждая его черта, словно выписанная на холсте поверх другой картины, говорила двумя голосами. В одежде, богатой, черного цвета, ощущался легкий беспорядок; кожа загорела и обветрилась; красивые глаза наполовину скрывались под тяжелыми веками; в складке губ выражались дерзость и высокомерие. На пристальный взгляд он отвечал беззлобно:

— А вы кого ожидали увидеть? Ядовитого змея, дьявола, душевнобольного? Милона 11) с быком на плечах, Аримана 12), готового к битве с Ахурамаздой, или Золотого осла? Вы, должно быть, не знали, что такой цвет волос у нас фамильный? Ричарду он не достался. Бедняга Ричард — просто шатен, но доброе сердце имеет вза…

— Я тоже знаю стихи! — воскликнула Мариотта, потирая запястье. — Шатен — надежен, рыжий — изворотлив, блондин — завистлив…

— А брюнет — похотлив. Сколько ловушек ни встретилось сегодня на вашем пути, вы не миновали ни единой. Если хотите, можете с криком бежать впереди. Теперь это уже не имеет значения, хотя пять минут назад и была некоторая спешка: связать слуг… собрать серебро… извлечь кубышку Ричарда из обычного тайника. Ричард не меняет привычек.

С отсутствующим видом он прошел мимо нее и стал подниматься по лестнице. Ошеломленная, испуганная, Мариотта последовала за ним.

— Чего вы хотите? — спросила она.

Он подумал.

— В основном развлечься. Вы не считаете, что для моей семьи настало время разделить со мной мои несчастья, как это подобает истинным христианам? И потом: порок дорого стоит. Как ни брызгаю я на них майской росой, мои темные, нежные алмазы не размножаются, а растворяются. Невоздержанность, Мариотта, крадет и деньги, и легкость пищеварения — но кто может справиться с ней? Только не я. И в доказательство сейчас на ваших глазах истеку сладчайшими мирровыми слезами.

Они достигли двери, ведущей в залу. Взявшись за ручку, он обернулся; его яркие глаза сверкали по-кошачьи.

— Теперь смотрите в оба. У сорока кумушек наш приход возбудит сильнейшие чувства. Одной короткой фразой — много, двумя — я намереваюсь провести ваших дам через испуг, пренебрежение, презрение и гнев; мы разыграем маленькую драму, ужасную, но поэтическую, отпечатанную петитом и полную, как сказал поэт, пользы и глубокомыслия. Интересно, встречу ли я признание?

Мариотта, призвав на помощь всю свою смекалку, попыталась остановить его единственным доводом, какой ей пришел на ум.

— Там ваша мать.

Он выслушал это со спокойным удовлетворением.

— Ну хоть кто-то меня узнает, — сказал Кроуфорд из Лаймонда и открыл дверь, вежливо пропуская Мариотту вперед.

А тем временем сэр Уот Скотт из Бокклю ехал верхом на запад от Эдинбурга, покончив, слава Богу, с участием в военных советах, собираемых правителем, и покинув своего доброго друга Тома Эрскина, расстроенного контрабандиста и свинью, страдающую похмельем.

Бокклю был привычен к войне. С того времени, как поражением под Флодденом закончился золотой век королевства, ведущего активную политику и развивающего свою культуру, сэру Уоту приходилось подчиняться детям или их наставникам и так называемым протекторам, занятым междоусобной борьбой за власть. И те, кто терял власть, неизменно искали покровительства английского короля Генриха VIII; он же, обуреваемый гордыней и подстрекаемый угрозой со стороны европейских держав, собирался захватить Шотландию, забрать маленькую королеву Марию в Англию, воспитать ее в английских традициях и впоследствии выдать за своего сына.

Генрих посылал все новые и новые войска в Шотландию, чтобы покорить ее. Он брал заложников, осыпал шотландцев подачками, дарил пенсии, предлагал высокие должности раздраженной и разоренной знати и в самый месяц рождения Марии и смерти ее отца короля Иакова, наголову разбив его войска у Солуэй-Мосс, увел в качестве пленников в Лондон половину пэров из шотландского предгорья: им была обещана свобода в обмен на письменное обещание способствовать заключению брака меду принцем Эдуардом и Марией.

Теперь Генрих был мертв, и на английском троне тоже сидел ребенок — Эдуард VI, за которого правил его дядя Эдвард Сомерсет, протектор Англии и ярый сторонник идеи Генриха женить мальчика на Марии. Сомерсет тоже сжигал, и разорял, и предавал мечу, и пытался привлечь шотландскую знать на свою сторону иными методами: король Генрих, одержимый похотью, без конца меняющий жен, отделил церковь своей страны от папской, и в Шотландии многие уже отворачивались от королевы-матери, француженки по происхождению, и старого союзника, католической Франции, с надеждой глядя на реформистскую религию.

Последнее, однако, не заботило Бокклю, которого в очень малой степени волновали вопросы добра и зла. О религии он размышлял лишь в том случае, когда она слишком тесно соприкасалась с политикой, а потому могла повлиять на судьбы его семьи, но нынешние религиозные трения его не беспокоили. Папа Римский был далеко не идеален, но старый Гарри Английский почти разрушил дом Бокклю в Бранксхолме, а потому стал в глазах сэра Уота самым безбожным еретиком. Когда у твоего народа нет постоянной армии, тебе ничего не остается, как защищать твой дом самому вместе с твоими ленниками, да еще оплачивать услуги иностранных наемников, насколько позволяет кошелек. Бокклю любил драться. Получив приказ, он повернул на запад, готовый выступить в поход, но по пути сделал крюк, чтобы заглянуть в Богхолл, замок, расположенный на смрадных торфяных болотах в центре Шотландии и принадлежащий Флемингам, семье, которая, как ни одна другая, была предана королеве: глава этой семьи лорд Флеминг был женат на бойкой незаконной дочери королевского дома.

Леди Флеминг, не только тетка, но и гувернантка королевы, отсутствовала, но Бокклю приняла в Богхолле ее крестница Кристиан Стюарт.

Она была любимицей Бокклю. Привлекательная, высокая, с темно-рыжими волосами красивого оттенка и твердой, решительной поступью, она рассуждала здраво и в совершенстве умела вести беседу: никто не мог бы по виду сказать, что девушка слепа от рождения. Она знала каждый уголок в Богхолле и нынче сопровождала сэра Уота, который уже обговорил с Флемингом свои дела; именно она и сказала Бокклю, что лорд Калтер в замке и сейчас находится наверху.

— Калтер здесь? — спросил Флеминг, тоже услышавший это. — Я думал, он уже уехал.

— Еще нет, — спокойно сказала Кристиан и медленно пошла за Бокклю, который, не теряя времени, несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, поскакал по лестнице как горный козел.

Ричард, третий барон Калтер, старший сын Сибиллы, был действительно наверху — на крыше. Солнце там светило прямо в лицо, пробиваясь сквозь башни и зубцы; замок поднимался над торфяником, как маяк, а вокруг него, как морские отмели, простирались двор, парк и луг. На огромном пыльном фартуке двора, где скопились хозяйственные постройки, конюшня, псарня, курильня, сараи, кипела жизнь, которую можно было видеть и сверху в перспективе. Бокклю шел впереди, а девушка твердой поступью следовала за ним, и ветерок трепал ее рыжие волосы.

Лорд Калтер смотрел, как они приближаются. В нем нельзя было сыскать и следа самозабвенной одержимости новобрачного. Он был невысок ростом, плотного сложения, с каштановыми волосами; твердый взгляд серых глаз говорил о том, что на человека этого можно положиться. Ричард Кроуфорд в свои тридцать с небольшим лет владел немалым состоянием и привык повелевать. Он ждал с каменным лицом и заговорил, не дав Бокклю открыть рот.

— Если вы насчет Лаймонда, то не трудитесь напрасно, Бокклю.

— Да, я насчет Лаймонда, — мрачно ответил сэр Уот и разразился речью.

Как недавно Мунго Тенант, Кристиан Стюарт слушала и молчала, но выказывала участие и понимание, до которых Мунго Тенанту было далеко.

Бокклю разошелся вовсю:

— Вы можете и в самом деле быть в союзе с Лаймондом, если даете окружающим повод думать, что это так. Армия, снедаемая подозрениями, — заранее побежденная армия. Посмотрите, что творится вокруг! Пять лет назад обнаружилось, что ваш брат Лаймонд не один год продавал свою родину; потом он таскался из страны в страну, совершая все мыслимые и немыслимые преступления. И теперь вот он вернулся, прости его Господи, с душою, более черной, и с привычками, более скверными, чем прежде. А пока те, кто еще печется о национальном единстве, продолжают борьбу. Полмиллиона человек. Англичан же три миллиона, и они изо всех сил стараются втоптать Шотландию в грязь. А нас с вами, диких аборигенов, вышвырнуть вон, и землю поделить между всякими Дейкрами, Хоуардами, Сеймурами и Масгрейвами. В перерывах между набегами англичан все землевладельцы от Берика до Файфа лебезят перед Англией, как беременная судомойка перед своей хозяйкой. Господь видит, я их ни в чем не виню. Я сам брал английские деньги, чтобы защитить свой дом и своих людей. Вы обещаете предоставить им провиант и лошадей, а также не вступать в сражения, когда они вторгаются, и лижете им сапоги или же не делаете этого, что зависит от толщины стен вашего замка и от того, как вы понимаете совесть. — В раздражении он ходил по крыше взад и вперед. — А еще у нас есть распрекрасные Дугласы и другие, им подобные. Они признаны как посредники между шотландцами и Лондоном; у них есть золотишко, родовое древо, чистое и незапятнанное вплоть до самого желудя, а ратников столько, что с этой семейкой трудно объясниться начистоту. Обе стороны их уважают, деньги текут к ним рекой, потому что каждая партия считает, что может купить их преданность раз и навсегда. Но сэр Джордж Дуглас предан только своему дому, а если дьявол не вознесет Дугласов на вершину династической навозной кучи, то тогда пусть и сам дьявол отправляется к Римскому Папе. Вам ясно, к чему я клоню? — спросил Бокклю.

— Ясно, — отозвался лорд Калтер. — Продолжайте.

— Хорошо. Есть у нас такие люди, а есть и другие, вроде вас, кто является опорой трона из поколения в поколение, — ведь у вас столько поставлено на карту в Шотландии, что другая игра не стоит свеч, и вы продолжаете начатое предками… Мы считаем, что протектор вот-вот вторгнется к нам. Мы надеемся собрать армию и остановить его у Эдинбурга. Это будет не лучшая армия, потому что одним глазом она должна будет следить за лотианскими лэрдами, а другим — за Дугласами. И клянусь Богом, Ричард Кроуфорд, — закончил Бокклю так громогласно, что с башен поднялись голуби, — если придется приглядывать еще и за вами, то У Золотых Ворот в течение следующих недель будет стоять армия косоглазых шотландцев.

Последовало молчание; хитрые, живые глаза смотрели в сверкающие серые. Вдруг Кристиан воскликнула:

— Ричард! Я чувствую запах дыма.

Он сразу же бросился прямо по черепицам к краю зубчатой стены. Бокклю, разинув рот, глазел то на девушку, то на удалявшуюся фигуру Ричарда. Кристиан быстро заговорила:

— Ричард пришел наверх, потому что ему показалось, будто он видит дым в направлении Калтера.

Через минуту Бокклю был рядом с Ричардом у самой высокой бойницы.

Августовское солнце последними предвечерними лучами обжигало их, отражаясь от крыш и башен, раскрашенных под мрамор шпилей и оштукатуренных стен вишневого цвета. На восток лежали крыши баронского городка Биггара у подножия Бизбери-Хилл и дорога на Эдинбург. На юге, насколько хватало глаз, виднелись холмы — предгорье английской границы. На север и северо-запад шли дороги на Эйршир и Стерлинг, огибающие гору Тинто.

На западе от самых стен замка начиналось болото, мутно-зеленое, поблескивающее между холмами, — через три мили оно давало начало речушке Калтер, на которой стояли замок и деревня Мидкалтер.

Какое-то время ничего не было видно, и Бокклю насмешливо сказал:

— Подумаешь, дым. Не волнуйтесь. У меня трубы черным-черно дымили где-то с месяц, пока моя первая жена да повар не освоились с печами.

Ветерок, ласкавший им лица, сменил направление. Огромный столб дыма, черный, как ночь, поднялся с запада и завис, колыхаясь, на горизонте.

С невероятной скоростью лорд Калтер бросился к лестнице, а за ним и Бокклю, который вопил во весь голос, связывая алебардщиков и лучников. Оставшись одна, Кристиан Стюарт сама нашла дорогу к лестнице и спустилась вниз, а в ее невидящих глазах отражалась какая-то внутренняя борьба.

Когда открылась дверь, женщины в большой зале Мидкалтера не удивились. Они ждали, что вот-вот принесут еду, и леди Бокклю, которая по случаю беременности без конца хотела есть, заняла стратегическую позицию у окна, где уже были расставлены блюда с холодными закусками. Сибилла, стоя у камина, как раз добралась До середины длинной и подробной истории, которая вызывала у слушательниц веселый смех. Когда дверь распахнулась, она с удовлетворением заметила:

— Ну вот, теперь мы сможем подкрепиться. Дженет будет довольна. — Ее синие глаза просияли улыбкой при виде невестки, потом улыбка исчезла, и взгляд, устремленный на дверь, застыл.

Яркая и изысканная, гибкой кошачьей походкой в дверь вошла Драма. Прислонившись к двери, Лаймонд запер ее и, не глядя, вытащил ключ свободной рукой. В другой руке он держал обнаженный меч, и опущенное острие почти касалось стеблей лаванды, которыми был устлан пол. Мариотта стояла рядом с ним совершенно неподвижно.

С самой первой секунды с лица вдовствующей леди исчезло всякое выражение — только ее седые волосы искрились, как кристаллики соли. Заметив неподвижность хозяйки, расслышав скрежет ключа в замке, уловив наконец блеск меча, гостьи одна за другой стали поворачивать головы. Поднялся ропот, но быстро стих. В наступившей тишине, как крокус на снегу, распустилась мелодия какой-то зазевавшейся флейты, упорно тянувшей свою партию на галерее для музыкантов. Потом и этот звук оборвался.

Пришелец, опершись спиной о дверь, заговорил, лениво растягивая слова:

— Добрый вечер, леди. Джентльмены, которые сейчас войдут сюда, вооружены до зубов. Я Фрэнсис Кроуфорд из Лаймонда, и мне нужны ваши жизни или ваши драгоценности — я предпочел бы последнее, но при необходимости возьму и то и другое.

Шепот изумления сменили первые испуганные возгласы, потом поднялась целая буря громких оскорблений и наконец раздался общий неистовый вопль — на него отозвались струны арф на высокой галерее. Одна из дам, потеряв голову, вцепилась в рукав миниатюрной властной хозяйки.

— Сибилла, это же Лаймонд! — выкрикнула она и тут же отпрянула, взглянув на каменное лицо вдовствующей леди.

Комната заполнилась вооруженными людьми. Одни энергично принялись отбирать у женщин деньги и драгоценности, другие обыскивали залу, хватая все ценное; оружие они держали наготове и со злобными, плотоядными взглядами пытались спровоцировать сопротивление. Сопротивления не было.

Безмятежный взгляд Лаймонда скользил по комнате, останавливаясь наудачу то на одной фигуре, то на другой. Но инстинкт давно уже подсказал Мариотте: есть нечто, о чем он помнит все время. Нащупав слабое место, она заговорила:

— Почему вы не смотрите на нее? Вашей драме нужен диалог.

Он обратил к Мариотте отуманенный взор.

— Тополек мой в льняных одеждах, майское деревце в самоцветах — я остановился на пантомиме.

— Стыдно. Вы жестоко обманули мои ожидания.

— Пантомима не всегда предполагает комедию, дорогая. Отнюдь.

В ответ зазвучал голос того же тембра:

— Значит, фарс, — спокойно произнесла вдовствующая леди. — Моего сына не сложно разгадать, Мариотта, хотя его фантазии и могут ввести в заблуждение. Он боится…

— Это я-то боюсь? — Синие глаза, безжизненные, лишенные какого-либо чувства, глянули наконец в другие того же цвета глаза. — Боюсь чего? Отлученный от церкви и объявленный вне закона — какой еще повод для страха могу я найти умом или сердцем? Oime el cor, oime la testa… Поверьте: после пяти лет злодейств во мне не больше утонченности, чем в кислой капусте.

— …боится, что я могу проткнуть мыльный пузырь этого аттического блеска. То, что мы видим, — всего лишь спектакль, не правда ли, Фрэнсис?

— Вы так думаете? — насмешливо отозвался он. — Боюсь, что, когда занавес опустится, вы не получите назад свои бриллианты. И пожалуйста, зовите меня Лаймонд; выбирайте любую сторону новой медали. Я стал предусмотрителен и сдержан. — Его улыбающиеся глаза, устремленные на мать, были пусты. — De los alamos vengo, madre. В борделях и темных закоулках Европы обрел я вкус к лицедейству… О да, и к убийству, и к предательству, и к преступлениям всякого рода — сами слышали: неисчислимым и соблазнительно сладострастным. Разве не наслаждались вы эти пять лет великолепными сплетнями? Разве не ждете вы все с нетерпением, что я вот-вот за волосы поволоку свою невестку в постель? Черт возьми, если подумать, то я — подлинный благодетель общества.

— Ты болтливая обезьяна! — Леди Бокклю вступила в игру, кипя от возмущения, жалея Сибиллу и от всей души ненавидя чернобородого негодяя, который только что отобрал у нее изумруды. — Что плохого сделал тебе Ричард, кроме того, что родился первым?

В синих глазах появилась задумчивость.

— Это он плохо рассчитал, — согласился Лаймонд. — Но последнее слово еще не сказано.

Строфа сменилась антистрофой — подошло время эпода. Хозяин стоял далеко, но его ухмыляющийся подручный — рядом.

— Сейчас я скажу последнее слово, ты, бездушная тварь! — пронзительным голосом вскрикнула леди Дженет и, схватив стоявший рядом холодный пудинг, швырнула его в лицо чернобородому. Пока громила, извергая проклятия, сдирал со щек и носа бланманже, леди Дженет выхватила его собственный кинжал и замахнулась.

Но сделала она это недостаточно быстро. Лаймонд, наблюдавший у двери, вовсе не хотел терять одного из своих людей. Куда только подевались беспечность и насмешка — не успела леди Дженет замахнуться, как Лаймонд отвел руку назад и сделал бросок.

Среди тишины, установившейся в зале, раздался крик леди Дженет: ее правая рука повисла, и кинжал выпал из ослабевших пальцев. Затем жена Бокклю медленно осела на пол — кинжал Лаймонда, метко брошенный через всю комнату, сверкал на ее платье, по которому расплывалось липкое красное пятно.

— Это я-то боюсь? — повторил светловолосый и рассмеялся. — Извините, я должен был предупредить — у меня склонность к пролитию крови. Bruslez, noyez, pendez, ompelles, descouppez, fricassez, crucifiez, bouillez, carbonnadez ces mechantes femmes. Мэтью! Когда ты переваришь этот дар небес, сообщи мне, как идут дела внизу. — Чернобородый, покраснев от стыда, вышел. — А теперь, дамы, идите сюда. Оставьте ненадолго вашего Телемаха 13) в юбке. Ничего с ней не станется. — Лаймонд с любезной улыбкой обвел всех взглядом. — Эпилог, — сказал он. — Мы слышали, как сладкоголосая Каллиопа 14) пыталась меня препарировать, как морского червя, и называла актером. Это воодушевило леди Бокклю, и она устроила нам шум, суету, свист, вопли и беготню, имевшие печальные последствия. А Мариотта старалась пристыдить того, кто не знает, что такое стыд. — Он повернул голову, и сердце молодой женщины упало. — Qu'es casado, el Rey Ricardo . Ну так что, Мариотта, сестренка, что нам делать с вами? — Он задумчиво посмотрел на нее и улыбнулся. — Глядите, — сказал он. — Их глаза горят, как свечи у изголовья покойника. Не придумать ли что-нибудь пооригинальнее. А?

Чернобородый вернулся:

— Все сделано, сэр, и лошади готовы.

— Хорошо. Уходим.

Люди Лаймонда начали покидать залу, то и дело слышались донесения: «Все двери заперты, сэр. Ценности погружены».

Осторожной, гибкой походкой Кроуфорд из Лаймонда прошел к окну; женщины расступились перед ним. Потом он вернулся к двери.

— Мы слышали здесь массу дурных стихов, верно? Предлагаю развязку этого душещипательного и поэтического спектакля. Сейчас горшок с ольей подридой 15) будет поставлен на огонь, дорогие мои. Жаль, что Ричарда нет с вами. Впрочем, это не важно. Господь карает тысячей рук, да и у меня есть две. Как же Ричарду уйти от расправы? — Он обвел их всех задумчивым взглядом, встречая презрение в каждом лице. — Не думаю, — с сожалением в голосе произнес он, — что нам когда-нибудь доведется встретиться. Прощайте.

Дверь закрылась, и ключ повернулся в замке. Женщины как завороженные смотрели на нее. Солнце за скошенными окнами затянулось клубами серого дыма, и тишина наполнилась треском горящего хвороста. Младший из Калтеров, уезжая из замка, поджег его.

Костры, разложенные под стенами, весело потрескивали, когда группа всадников из Богхолла устремилась к замку. За Ричардом неслись все люди лорда Флеминга, которые могли носить оружие. Они разметали костры, топорами взломали главную дверь, а потом пробились к большой зале.

Ричард, сжав в объятиях жену, посмотрел на мать.

— Кто это сделал? Что случилось?

Но ответила Мариотта. Она опустила веки, увидела на мгновение холодные синие глаза, а потом снова взглянула на Ричарда.

— Это был твой брат. Он, должно быть, сошел с ума.

— Он не сошел с ума, дорогая, — мягким голосом возразила Сибилла. — Нет, с ума он не сошел. Но, боюсь, до бесчувствия напился.

Ричард выслушал их, опустился на колени перед Дженет, которая держалась за раненое плечо, и поговорил с ней, потом, не слыша рыданий и возгласов облегчения, с невидящим взором вернулся к матери и произнес побелевшими губами:

— Кажется, я опять выставил себя дураком. Но обещаю тебе — больше этого не случится.

Бокклю положил руку ему на плечо:

— Клянусь Господом, когда мы вернемся…

— Вернетесь? — переспросила Сибилла.

Сэр Уот опустил голову и с сожалением вздохнул. Потом проговорил решительно:

— Вы разве не слышали новость?

— Какую новость?

Ричард, не глядя на Мариотту, ответил вместо него:

— Нам сообщили в Богхолле. Война началась, и скорее, чем мы думали. Англичане подтянули силы и уже направляются на север. Нас всех немедленно призывает к себе правитель…

— …Значит, Лаймонд… Господь милосердный, Лаймонд подождет.

Прошло всего восемь месяцев с того дня, как Генрих VIII Английский умер после ужасной болезни: долгое время лежал он ни жив ни мертв, ни на земле, ни под землею, словно гроб Магомета; рассорившийся с церковью, но и не совсем порвавший с нею, посещаемый призраками людей, замученных им, и тенями пяти брюзгливых жен. Король Франциск Французский, чья политика, сложная, блестящая, принесшая уже первые плоды, должна была вскорости положить Англию на лопатки и отдать на милость лучших европейских сил, со смертью соседа лишился этой сладостной перспективы и сам зачах и умер.

В Венеции и в Риме, в Париже и в Брюсселе, в Лондоне и в Эдинбурге послы всех стран навострили уши и смотрели во все глаза.

Карл Испанский, император Священной Римской империи, разбив мусульман под Прагой и одолев лютеран в Германии, сумел также ослабить жесткую хватку Ватикана и поглядывал, раздумывая, на еретическую Англию.

Генрих, новый король Франции, тонко чувствующий силу императора и его враждебные намерения, тщательно продумал союз своей страны с Венецией и с папой. Размышлял он и над тем, как побудить Карла отказаться от Савойи, как выгнать англичан из Булони и как наилучшим образом послужить Шотландии, с которой Францию связывали близкие дружеские и даже родственные отношения, не бросив при этом Англию в объятия Империи.

Он наблюдал за Шотландией, за девочкой-королевой, за вдовевшей королевой-матерью, француженкой по происхождению, и за правителем Арраном.

Он наблюдал за Англией, которой правил Сомерсет, дядя девятилетнего короля Эдуарда.

Он с интересом следил за тем, как англичане очертя голову проводят свою неизменную политику, добиваясь свадьбы, которая безболезненно присоединила бы Шотландию к Англии и навсегда покончила бы с длительным, опасным романом между Шотландией и Францией.

Франция в раздумье готовила флот и склоняла на свою сторону Голландию, чьи гавани могли бы приютить французские суда на время шторма. Император, у которого теперь были развязаны руки, раздраженный действиями шотландских пиратов, угрюмо поглядывал на север. Европа, склонившись над шахматной доской, где все фигуры были расставлены заново, ждала первого хода.

 

Часть I

ПАРТИЯ ДЛЯ ДЖОНАТАНА КРАУЧА

Глава 1

ВЗЯТИЕ НА ПРОХОДЕ

1. АНГЛИЙСКОЕ НАЧАЛО

В субботу десятого сентября английский протектор Сомерсет и его армия встретились с объединенными шотландскими силами на поле Пинки под Эдинбургом и нанесли им столь сокрушительное поражение, какого шотландцы не знали со времен Флоддена. Англичанам не удалось ни захватить девочку-королеву, ни взять укрепления Эдинбурга, но они осадили город и принялись бесчинствовать в округе. Тем временем, как и предсказывал Бокклю, вторая английская армия вторглась в Шотландию на юго-западе и начала свой триумфальный путь на север. Штаб-квартира этой армии расположилась в приграничном городе Аннане.

В тот же самый день во двор фермы, находящейся неподалеку от Аннана, на широкомордом пони въехал человек цыганской наружности; когда ему в грудь уткнулся наконечник копья, он остановился. Не слезая с пони, цыган устремил осуждающий взгляд любопытных карих глаз на владельца копья и сказал сквозь зубы:

— Колин, Колин! Ты поступаешь не лучшим образом. Да будет тебе известно: в твои обязанности входит не только держать врагов Лаймонда на расстоянии, но и привечать его друзей.

Копейщик радостно проблеял в ответ:

— Джонни Булло! Я тебя не узнал! — а всадник прищелкнул языком и поехал дальше.

Лошадка резво миновала арку, сложенную из булыжника, и проследовала во двор, заполненный людьми. Седельные сумки, ковры, оружие, палатки и мешки с провизией были кучей навалены у стены дома; аромат съестного из кипящего над костром котла не мог перебить запах пота, амуниции и конского навоза. Джонни Булло спешился и спросил, ни к кому в особенности не обращаясь:

— Терки здесь?

Проходивший мимо человек, несший полную шапку яиц, мотнул головой в направлении открытого пространства посередине двора и ухмыльнулся, показав беззубые десны:

— Да, он там, Джонни.

Терки Мэт, профессиональный солдат и ветеран Мохэка, Родоса и Белграда, сидел на перевернутой бочке, стягивая с себя сапоги и свирепым голосом выкрикивая приказания. Сорокалетний, желчный, он ничуть не похорошел, отрастив густую курчавую бороду в ассирийском стиле. Все, кто находился во дворе, восхищались Терки.

Джонни Булло неспешно подошел к нему:

— Эй, приятель, ты тут развел такой костер, что впору вести за собой детей Израилевых.

Терки Мэт вытряхивал из сапога песок.

— Привет, Джонни! Ничего страшного: хозяева дома. — Булло молча повернулся и посмотрел на заколоченные досками двери и окна. — Это сам фермер сделал, не мы. У него шесть девчонок, и он говорит, что платит нам за защиту, а вовсе не за то, чтобы мы ему улучшали породу. Да завтра-то мы все равно уходим и, надеюсь, с Божьим соизволением доберемся наконец до Башни, а то мой желудок объявил мне войну. Ты дозу привез?

Цыган немного подумал.

— А ты как полагаешь? Я таскаю ее с собой уже две недели. Она от старости обросла бородой, точь-в-точь как твоя. Тебе нужна бы помесь аптекаря с ищейкой.

Швырнув наземь сапог, Терки выругался:

— Идет война! Разве тебе об этом никто не сказал?

Джонни ухмыльнулся и уселся на землю рядом с бочкой.

— Я думал, вы пошли на восток.

— Мы и пошли на восток. В жизни не видел я столько знакомых лиц в одном месте. Вся эта орда только и делала, что набивала брюхо, а толку никакого. Зрелище было получше, — добавил Мэтью, — чем с передних мест на Уидди-Хилл после заседания суда.

— Но вам-то было чем поживиться?

— О да. — В бороде Терки Мэта мелькнула улыбка. — Арран у Муссельбурга локти себе кусал от досады: ему нужны были и люди, и провизия, и порох, и разведка — последнее больше всего; протектор Сомерсет направлялся на север, нагруженный трофеями и маленькими подарочками от лотианских лэрдов, и оставлял после себя разрушенные замки… Кошели с деньгами так и сыпались на нас, что тараканы на пирог. Только это было на прошлой неделе, — осторожно добавил он, увидев, как Булло подкидывает в руке маленький кожаный мешочек.

— Двенадцать крон, — умиротворенно промолвил Джонни.

— Двенадцать крон! Двенадцать крон за горстку толченой белены, смешанной с песком, которой я ждал неделю?! Да это грабеж!

Тем не менее сделка совершилась; цыган посмеивался.

— Что значат деньги для людей Лаймонда? Говорят, правитель Арран подумывает, не попросить ли ему Лаймонда финансировать следующую кампанию. — Он подождал немного, потом добавил как бы невзначай: — Я слышал, вы захватили ценного пленника и можете выторговать хороший выкуп?

Терки изобразил удивление:

— Мы-то? Вовсе нет. Наткнулись, правда, на английского гонца, который вез послание протектора командующему в Аннане. Но Лаймонд его не тронул.

Булло поднял бровь:

— Хозяин, значит, делает ставку на Англию, да? А вот это, Мэтью, очень интересно.

Терки пожал плечами и пролаял какой-то приказ.

— Господь его знает, но он послал следом Джесса Джо — хотел быть уверенным, что послание дойдет до Аннана. Тебе нужен Лаймонд? Он вот-вот вернется. Как раз перед тем, как мы явились сюда, он отъехал в сторону с Денди-Пуффом.

Булло осклабился:

— Пьяный, конечно. Вот было бы здорово хоть раз застать его в приличном виде.

Потолковать на эту тему им не пришлось. Не успел цыган договорить, как в воротах показались три всадника. Один из них был Хозяин Калтера, второй — Денди-Пуфф, а третий — незнакомый молодой человек, привязанный к лошади и изо всех сил пытавшийся вырваться из пут. Улыбка еще шире расплылась по лицу Джонни Булло.

— Ад — снова ад, раз дьявол вернулся.

Фрэнсис Кроуфорд из Лаймонда, Хозяин Калтера, был подтянут, аккуратен и трезв, как стеклышко. Он спешился, извергая целый фейерверк ясных и точных приказов; пленника сняли с лошади и развязали, лошадей увели, и неразберихи во дворе в тот же миг как не бывало.

— Господи всемогущий! — в восторге воскликнул Мэтью. — Ну и язычок у него: ни дать ни взять — терновая колючка.

И оба, словно завороженные, глядели, как Лаймонд приближается к ним, а следом тащится насупленный незнакомец.

Как и во время налета на замок матери, Лаймонд был одет роскошно. Наметанный взгляд цыгана подметил и нежную, свежую, словно у деревенской девушки, кожу, и золотистые волосы, и длинные пальцы, унизанные перстнями, дабы подчеркнуть их красоту. Лаймонд, безмятежно улыбаясь, лениво взглядывая из-под полуопущенных век, отвечал комплиментом на комплимент:

— Джонни, мой черный как ночь знакомец. Быть приличным почти так же скучно, как и быть трезвым, а я не могу себе позволить — и не позволю — скучать. Есть у меня перец, и зернышки пиона, и фунт чеснока; немного укропного семени на постные дни, но вот скуки я у себя не держу. А еще не люблю, когда обо мне сплетничают за спиной, мой Джонни.

— У тебя чуткие уши, Лаймонд.

— А твои, как у Мидаса 16), шепчущего в ямку, прижаты к земле… Что ты думаешь о нашем новом рекруте?

Если цыгана и удивил вопрос или оскорбило сравнение, и в самом деле обидное, то он ничем этого не показал, а просто обернулся и восхищенным взглядом окинул высокую фигуру юноши, стоявшего позади.

— Ай-ай, какой красавчик, нянька его, наверно, плачет от горя.

Незнакомец вспыхнул. Это был милый парнишка: светлокожий, с целой копной рыжих волос. Одежда его и обувь стоили немало, но не бросались в глаза: то и другое, несомненно, изготовлено лучшими мастерами; ножны, пояс и перевязь украшены более, чем то было принято.

— …А шляпа-то, шляпа, — благоговейно выдохнул Мэтью.

Незнакомец с достоинством обратился к Лаймонду:

— Я, признаться, разочарован. Так-то вы привечаете джентльмена, который предлагает вам свой меч?

— А слова какие!

Хозяин дал знак рукой, и Мэт замолчал. Лаймонд прислонился к сложенной из камней ограде и скрестил ноги — в одно мгновение все, кто был во дворе, влекомые любопытством, рассчитывая на потеху, собрались вокруг. Терки и Булло, ухмыляясь, встали рядом с хозяином. Молодой человек, волей-неволей оказавшийся в Центре внимания, не терял присутствия духа.

— Ах, мой рыжеволосый друг, — жалобно сказал Лаймонд. — Шелковый язык и каменное сердце. Не браните нас. Мы всего лишь изгои, бродяги, отбросы общества, неграмотные и невоспитанные. И потом, мы не верим вам.

— Ну так поверьте, — с вызовом проговорил молодой человек. — Ведь не проделал же я весь этот путь от… весь этот путь до вас, только затем, чтобы мне прочитали проповедь. Я умею драться. Я готов присоединиться к вам — и, полагаю, лишние мечи для вас не помеха. Если только не пересилит страх.

— Страх, — отозвался Лаймонд, — это наш хлеб насущный. Мы поедаем его, мы только им и живем, его мы сеем вокруг себя не только между Рождеством и Крещением: страх в любое время года дает ростки. Значит, вы хотите присоединиться к нам. Должен ли я принять вас? Мэт, друг мой, суровый и непреклонный, сильный и могучий, что скажешь ты?

Терки ни минуты не сомневался:

— Я бы хотел узнать побольше об этом парне, сэр, прежде чем он встанет рядом со мною с ножом в руке.

— О, — сказал Лаймонд. — Да неужели? А ты, Джонни?

Джонни Булло рассматривал свои пальцы.

— На твоем месте я разрешил бы ему остаться. Мальчишка выглядит безобидным.

— Так же выглядел и Гелиогабал 17) в юности, — возразил Лаймонд. — И Аттила 18), и Торквемада, и Нерон, и тот, кто изобрел испанский сапог. Единственное, что было между ними общего, — это то, что в отрочестве все эти люди выглядели херувимами. А рыжие волосы лишь усугубляют дело.

Лаймонд задумался; молодой человек тем временем пристально разглядывал его. Потом хозяин сказал:

— Дитя мое, я не могу устоять. Я вас подвергну испытанию, и если вы потрясете нас своими достоинствами, ну что ж: quicquid libet, licet , как это было замечено по другому неприятному поводу. Нужно ли долго уламывать вас, мой прекрасный друг?

Рыжеволосый, казалось, не замечал насмешки.

— В пределах разумного я с охотою выкажу перед вами все свои таланты.

— Все таланты! Мой маленький воин, мы подружимся. Так начнем же. Суждено ль тебе здесь пропеть лебединую песню — время настало ей, и место подходит. Как ваше имя?

— Можете звать меня Уилл.

— Сэр, — с чувством повторил Лаймонд, — ваше полное имя и звание?

— Это никого не касается.

В рядах зрителей поднялся одобрительный шепот: они по достоинству оценили дерзкий ответ. Но Лаймонд оставался невозмутимым.

— Вам нечего опасаться: все мы здесь немного выродки и ублюдки. Умеете ли вы плавать? Охотиться? Бороться? Все ясно. Стреляете из арбалета? Как далеко? Умеете ли считать? Читать и писать? О, сарказм… Так перед нами — ученый? Покажите же образчик, — попросил Лаймонд. — Может, скромное четверостишие? Перейдите от вульгарной прозы к сладкозвучной латыни. Оглушите, очаруйте, просветите нас, мальчик мой.

Последовала пауза. Экзаменуемый, сбитый с толку градом вопросов, на мгновение запнулся. Затем его осенило. Из-под опущенных ресниц сверкнули насмешливые искорки, и он любезным тоном продекламировал на латинском:

Летела птица без перьев,

Села на дерево без листьев,

Пришел человек без рук…

Все лица выражали полное недоумение. Он остановился.

Последовала неловкая и почтительная пауза. Потом Лаймонд рассмеялся и ответил ему на немецком:

…летела птица без перьев

на дерево без листьев…

— Кажется, вы оставили свои занятия, — осведомился Лаймонд, — в очень нежном возрасте? Не трудитесь объяснять, скажите лучше вот что. Какая из кур фараона клюнула вас? Почему вы решили ко мне примкнуть?

— Почему? — повторил рыжеволосый, обдумывая ответ.

— Простое слово из шести букв, — сказал Лаймонд. — Ну же, говорите, ради всего святого, или я могу вообразить себе Бог знает какие ужасы. Так что вы натворили? Изнасиловали сестру? Убили и ограбили? Предали своих? Спалили город? Обмочились в постели?

— Сжег живьем родную мать, — с сарказмом ответил Уилл.

— Да будьте же по крайней мере оригинальны. — Лаймонд по-прежнему оставался невозмутимым. — Почему вы здесь?

Наступило молчание. Потом юноша произнес:

— Потому что я восхищаюсь вами.

По рядам публики прошел восторженный ропот.

— Вы меня потрясли, — сказал Лаймонд. — Пожалуйста, объясните.

— Ладно, — согласился юноша, — я объясню: вы избрали порочную жизнь и не сходили с этого пути, упорно следуя ему и добиваясь успеха.

Лаймонд обдумал его слова с совершенно серьезным видом.

— Понятно. Таким образом, низменность моей морали искупается неизменностью привычек. Вы восхищаетесь постоянством?

— Да.

— Но предпочитаете постоянству в добродетели постоянство в пороке?

— Выбор проблематичен.

— Бог мой, да неужели? У вас, наверное, было волнующее прошлое.

— Я презираю посредственность, — твердо заявил молодой человек.

— И вы бы презирали меня, если бы я, живя в пороке, исповедовал добродетель?

— Да, презирал бы.

— Понятно. На самом деле вы хотите сказать, что не любите лицемеров, людей, которые живут вразрез со своими принципами. Я не возражаю, — продолжал Лаймонд, — когда кто-нибудь из моих джентльменов заводит себе моральный кодекс: это делает его более предсказуемым. Но что заставит меня убедиться в вашей преданности?

Рыжеволосый торжественно поднял руку:

— Отдаю себя на ваш суд, сэр.

— Очень трогательно. Но я бы предпочел, чтобы вы сами судили о себе. Позволяют ли ваши принципы принести ленную присягу?

— Я принесу ее, если вы того хотите. Я не предам ни вас, ни ваших людей. Даю слово. И буду делать все, что вы потребуете от меня, в пределах разумного. Мне все равно, — беспечно произнес рыжий, — какие преступления совершать: лишь бы совершались они ради разумной цели. А бессмысленные убийства и разрушения — чистой воды ребячество.

— Еще бы, — заверил хозяин, пытаясь переварить это поразительное заявление. — Так будем же взрослыми любой ценой. У вас есть любовница? Жена? Нет? Значит, напрасно цветут эти flors dibiaute? Успокойтесь же, ради Бога. Мы все готовы помочь. Ну, что еще? Предпочитаете ли вы меч или рапиру? Владеете ли аркебузой?

Экзамен продолжался; вопросы следовали один за другим с неумолимой быстротой.

— Умеете ли вы обращаться с порохом? Похоже, нет. В каком году вы родились? Если приврете — будьте потом начеку… Хорошо ли вы стреляете из большого лука? Вон колчан Мэта, цельтесь в дерево. Сносно. А теперь в терновник. Хорошо. А теперь, — заключил Лаймонд, — убейте человека у котла.

Обозленный, выбившийся из сил, юноша надменно взглянул на хозяина, натянул тетиву и послал стрелу в обозначенную цель.

Раздались громкие крики — частью изумленные, частью насмешливые. Все бросились к костру. Мэт исчез, и рой любопытных заслонил от юноши живую мишень. Рыжеволосый чувствовал: пусть прежде он и не всегда целился метко, но на этот раз стрела пронзила человеческую плоть. Он стоял не шевелясь.

Мягкий голос остерег его.

— Берегись, берегись, о раб греха. Это sordidi Dei . Как чудесно, — сказал Лаймонд, — когда у человека простые чувства. Где наша забота о принципах, где независимость мысли, где сопротивление подстрекательству; куда, наконец, подевался весь этот вздор насчет ребячества и зрелости? Увы, все развеялось прахом, стоило затронуть amour propre .

Юноша стиснул зубы.

— Любому можно заморочить голову. И темные боги в этом случае — ваши, не мои.

— Нет-нет, у меня нет никаких богов, я безбожник, — заявил Лаймонд. — Над вечной загадкой бытия биться не мне.

Если тот, кто делал шляпы,

Стал искать у мудрых ляпы,

А разносчик всякой сласти -

Размышлять о Божьей власти…

Труд без смысла и цели. А я всегда преследую цель… Вы оказались умнее, чем думали, и менее удачливы, чем опасались. В последнее время Ойстер Чарли слегка досаждал мне. Но если мозги у него усыхают, то слух просто поразительный — это, полагаю я, дано ему в виде возмещения. Ну, что там, Мэт?

Терки Мэт с ухмылкой на лице выскочил из толпы.

— Пузыри от ожогов, только и всего, — сказал он. — Ойстер спрятался за котлом, и его лишь обрызгало куриным бульоном. Скверно ему нынче, нашему Ойстеру. Он не хуже вас знает, за что получил.

— Отлично. Третий крик петуха и адский котел, — весело проговорил Лаймонд. — Символики у нас хоть отбавляй.

— Вы хотите сказать, что я его не убил?

— Нет. Так что даже муки твоей совести коренятся в игре воображения. Ойстер жив, только слегка ошпарен. Думаю, вам обоим этот опыт пойдет на пользу.

Тут Лаймонд обвел ухмыляющуюся публику слегка удивленным взглядом:

— У вас что, нет работы? Или, может быть, сегодня праздник?

В одно мгновение зрители исчезли. Перед юношей остались лишь трое. Рыжий стоял прямо, и в его повадке ощущалось природное достоинство, хотя слов он и не находил. И в самом деле, говорить, казалось, было уже не о чем. Хозяин, очевидно, думал так же. Он сердечно улыбнулся:

— Прекрасное развлечение. Спасибо тебе! Не думал ли ты проделывать это за деньги? Нет? А стоило бы. На ярмарке в Хавике ты бы имел большой успех. Мэт, сними сапоги с молодого джентльмена и отпусти его где-нибудь в горах. Не ближе, чем за десять миль от меня.

Молодой джентльмен покраснел до корней волос. Значит, позабавились, и будет: заставили медведя поплясать, да и спустили собак. На это юность и уязвленное самолюбие находят только один ответ.

— А ну-ка попробуй, — сказал рыжий и замахнулся.

Лаймонд поймал занесенную руку на полпути к своему лицу, крепко схватил ее, крутанул и улыбнулся. Юноша скривился от боли.

— Тише, тише! Вспомните свое благородное воспитание и своего Кэкстона 19). «Как отличить Джентльмена от Невежи?» Не уподобляйся Невеже, Рыжик. «На войне он празднует лодыря, в цвете лет хвастлив и заносчив, перед лицом врага полон трусости, плоти своей потакает и предается распутству, беспробудно пьет и никогда не бывает трезвым. Послав вызов, отказывается выйти на поле брани, собственными руками душит пленника, из боя бежит, оставив знамя суверена, лжет повелителю своему…»

— У кого что болит… — Юноша, чью руку Лаймонд внезапно отпустил, потер запястье.

— Конечно. Мои нерушимые правила. У каждого своя вера. Джонни верит в Парацельса. А Мэт — последователь Лидгейта 20), твой же отец в Эшеме 21) души не чает. Рычит ли он, они трепещут, сердится ли он, они страшатся, жалуется ли он…

Мэт был так поражен, что осмелился даже перебить хозяина. Он заговорил, указывая толстым пальцем на рыжеволосого парня:

— Его отец? Он же не назвал себя.

— Я тебе его представлю. — Лаймонд заговорил мягким голосом, глядя на Булло. — Уилл Скотт из Кинкурда, старший сын Бокклю.

Цыган нагло улыбнулся в ответ:

— Вот уж добыча так добыча.

Юноша все понял, и на лице его появилось презрение.

— Ну конечно: теперь ясно, почему вы не поверили мне. Но вам не нужно бояться Бокклю — это правда. Он не будет вас преследовать, если вы примете меня, и не заплатит денег, если потребуете выкуп. На самом деле он знает, что я ушел из дома с намерением примкнуть к кому-нибудь вроде вас.

— К кому-нибудь вроде, — беспечно повторил Лаймонд, — и не пытался вас остановить?

Молодой человек рассмеялся:

— Его не прельщает перспектива увидеть собственного сына в сточной канаве. Пытался, разумеется. Но в семье есть еще два сына. Придется привыкнуть.

Лаймонд печально покачал головой:

— Вот твоя работа на сегодняшний день, Джонни.

Джонни Булло бесшумно вскочил на ноги и показал белые зубы в восторженной улыбке. Он лениво потянулся, изысканно поклонился Лаймонду, кивнул Мэту и направился к своему пони. По пути остановился и ткнул в юношу длинным грязным пальцем.

— Домой, парень, отправляйся домой, — сказал он. — Для того чтобы расхлебывать кашу, которую этот вот заварил, тебе понадобится ложка подлиннее.

— Ну так что? — спросил Лаймонд, и Уилл Скотт, к тайному своему изумлению, услышал в его голосе приглашение остаться.

— Ложки у меня нет, — сказал он. — Но есть нож, который не подведет.

— Этот? — Хозяин вытащил из-за пояса кинжал, который отобрали у Уилла, когда тот попал в засаду, задумчиво подбросил его раз, другой, а потом швырнул владельцу. Уилл поймал кинжал; удивленное, растерянное выражение появилось на его лице.

Мэт наблюдал за ним, полный дурных предчувствий.

— Ведь вы не принимаете его, сэр?

— Напротив, — сказал Лаймонд, не спуская со Скотта глаз. — Как раз наоборот.

Мэтью упорно гнул свое:

— Парень дождется, пока мы привыкнем к нему, а там, присягал он или нет, приведет Бокклю и всех прочих.

— Приведет? — переспросил Лаймонд. — Приведешь, Рыжик?

Они стояли и смотрели друг на друга; юное лицо Уилла светилось радостью, а Лаймонда явно что-то тревожило. Наконец губы хозяина искривились в коварной усмешке. — Нет, не приведет, — уверенно сказал он. — Он будет мерзким-премерзким разбойником, как ты да я.

Значительно позднее Лаймонд появился снова, все еще в походной одежде; голову его плотно охватывал стальной шлем. На руку был накинут длинный белый плащ с какой-то красной вышивкой.

— Мэт, я уезжаю в Аннан. Ты остаешься старшим. Если английский гонец попадет в беду, Джесс Джо сообщит тебе, а ты возьмешь людей сколько будет нужно, освободишь его и доставишь в Аннан. Потом переберемся в Башню.

Терки машинально потер живот.

— Что хорошо, то хорошо, — заметил он, потом внезапно добавил: — Не ждете ли вы, что мы будем вас выручать из Аннана, если с вами приключится беда?

— Мой дорогой Мэт, со мной никакой беды приключиться не может, — ответил Лаймонд. — Защита у меня — лучше не придумаешь: ведь я беру с собой Уилла Скотта.

 

2. ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ

В тот вечер на заходе солнца ни выпь, ни чибис не кричали на болотах Аннандейла, и черные тени гор Торторвальд и Маусвальд, удлиняясь на восток, скользили по вересковым пустошам, полным движения и тайных шорохов.

Опустилась ночь; два всадника беззвучно обогнули обе горы и направились прямо к воротам Аннана, главного города в районе, недавно занятом английской армией лорда Уортона. На последнем подъеме всадники остановились и взглянули на красное пятно посреди долины, на кровавые переливы реки и на колышущиеся тучи густого белого дыма. Деревянные дома Аннана горели.

Звонкий смех нарушил тишину.

Увы! — Он рек. — Был волен я,

Когда впервые те края

Окинул оком…

Звук замер в холодном воздухе, и снова наступила тишина.

Уиллу Скотту было не до стихов; он бросил взгляд на сладкоголосое чудовище рядом с собою и задал вопрос:

— Почему вы позволили мне остаться?

Не сводя глаз с пылающего города, Лаймонд с легкостью перешел на прозу:

— Мне нужен человек, который умеет читать и писать.

— Вот оно что.

— Далее: мне крайне необходимо найти одного англичанина и переговорить с ним. Имя его Крауч. Джонатан Крауч. Может быть, он сейчас в Аннане. Если его там нет, ты поможешь мне найти его — и тогда, Агенобарб 22), в турецком раю тебя будут ждать алмаз, дева и мягкое ложе. А пока…

— Вас ждут в Аннане? — спросил Скотт.

Лаймонд улыбнулся:

— Если ждут, придется нам лететь врассыпную, вроде птах лесных, и вовсю чирикать. Лорд Уортон грозился прилюдно выпустить мне кишки, а граф Леннокс лично назначил за мою голову тысячу крон. Нет. Я собираюсь явиться в одном из двадцати двух своих воплощений: на этот раз как гонец от протектора, а ты будешь при мне помощником. Мое имя Шериф, а тебя мы назовем… Как?

Скотт тоже был знаком с поэзией. Он сухо процитировал:

— Этот офицер, пожалуй, может зваться Дейд .

— Подходит, хотя и звучит слегка похоронно. Делать тебе ничего не надо, — сказал Лаймонд, — разве что выглядеть красивым, честным английским юношей да молиться Богу, чтобы некий Чарли Бэннистер прибыл до нас и подготовил почву. Наш Иоанн Креститель. У него, бедолаги, одна голова, а не восемнадцать, но поручиться за нас он обязан. Мы коротко переговорим с легковерной стражей, встретимся с Краучем — во всяком случае, я на это надеюсь — и возвратимся. Вполне невинное и плодотворное времяпрепровождение. Si mundus vult decipi, decipiatur . Поехали, Рыжик; там, внизу, теплее.

И оба всадника ринулись вниз, по склону холма; лошади шли голова в голову, а на плащах, развеваемых ветром, колыхались красные кресты.

— Стойте и… — начал голос с камберлендским акцентом и запнулся во второй раз; Скотт при этом обнаружил, что близок к истерике.

Над всадниками высились ворота Аннана; внешняя стража охватила их плотным кольцом, а впереди стояла будка, и часовой, повинуясь законам военного времени, пытался узнать их имена и дело, которое привело их в город.

— Посмотри, — с горечью проговорил Лаймонд, — какие грязные у тебя оплечники. А дуболет…

— …назовите…

— Твой меч весь липкий. А твой кинжал? Неужели ты думаешь, что ржавое лезвие может колоть?

— …назовите… Да что ты будешь делать! — в сердцах воскликнул часовой, оставляя формальности. — Эй, Робин! Дейви! А вы двое только сдвиньтесь с места, и я проткну вас, как цыплят!

— Протыкай, если тебе так надо, — отрешенно проговорил Лаймонд, — но только, Бога ради, займи у кого-нибудь меч.

Но когда пришел капитан, смуглый человек средних лет, похоже, из Бьюкасла, Лаймонд сразу же спешился и назвал себя.

— Вряд ли вы помните меня, я — Шериф, один из людей Бишопа, из Дарема. Извините, что напускаю на себя таинственность, но должен напрямую сказать вам: мое дело касается щенка рыжей лисицы.

Пароль сработал самым чудесным образом. Не успел Лаймонд договорить, как лицо капитана изменилось; стражники были отпущены, и офицер, оставшись с прибывшими наедине, спросил:

— Не привезли ли вы их милостям послание протектора?

— Нет, мы всего лишь следуем за посланником по пятам, — ответил Лаймонд. — Вы говорили с Чарли Бэннистером?

— С человеком протектора? Нет.

— Проклятье! — Скотту показалось, что гнев Лаймонда смешан с изумлением. Мгновение спустя хозяин продолжил: — Этот дурень, должно быть, еще в пути; надеюсь, с ним ничего не случилось. Я вчера выехал из Лейта с такой массой поручений, что хватило бы на целую Одиссею. А он должен был отправиться сразу же после меня и следовать прямо сюда. Впрочем, это не имеет значения. Времени в обрез, — сказал Лаймонд озабоченно. — А дело у меня к одному из ваших людей — к Джонатану Краучу. Это все.

Принесли вино; брови капитана над краем кубка поползли вверх.

— К Краучу из Кесуика? Напрасно съездили. Его взяли в плен во время стычки два дня назад.

Лаймонд сделал большой глоток.

— Что ж, одним поручением меньше. Кто его захватил?

— То есть чей он теперь пленник? Не знаю. Но тот, кто его отсюда забрал, оказал нам превеликую услугу, — сказал капитан с видимым удовольствием. — Этот Крауч может с ума свести своей болтовней. Язык у него как помело. Так вы прямо сейчас едете?

Конечно же Лаймонд ехал прямо сейчас и, как он надеялся, Уилл Скотт тоже. Капитан был готов отпустить их, но при условии, что они зайдут на десять минут в штаб и поговорят с командующими.

— Несколько минут для вас не сыграют роли, а с меня Уортон шкуру спустит, если и Бэннистер не появится, и вас я отпущу.

Не слушая его, Лаймонд бодро шагал к воротам.

— То, что сделает Уортон с вами, — это мелочи по сравнению с тем, как возликует протектор, если полночи я проведу здесь. Сказано же вам: я уехал задолго до Бэннистера. В субботу мы выиграли сражение — вот все, что я знаю.

Капитан, не поддаваясь на уговоры, преградил ему путь.

— Идемте, дружище. Не подводите меня. Если вам нечего сообщить, вы сразу же уедете. — У капитана появились какие-то смутные подозрения, и настаивать было небезопасно. Без дальнейших возражений Лаймонд снова сел в седло, и они со Скоттом последовали за своим провожатым к центру Аннана.

Езда была нелегкой. Молодые лошади дрожали, пугаясь зарева, исходящего от пылающих соломенных крыш и деревянных перекрытий. Едкий дым висел над узким проездом и обжигал горло; на пустынных улицах повсюду валялись головешки, тряпье и черепки разбитой посуды. Скотт спрашивал себя с каким-то чисто академическим интересом, как Лаймонд собирается выпутываться из сложившегося положения.

Ближе к центру, где пожаров было меньше и во мгле неясно рисовались контуры каменных домов, их окликнул какой-то человек. Капитана вызывали к воротам.

Капитан Драммонд был человеком осторожным. Он собирался было пренебречь вызовом, но тут Лаймонд вывел его из затруднения:

— Может быть, Гарри, сын лорда Уортона, где-нибудь неподалеку? Когда-то я знал его сестру… Хотелось бы с ним встретиться. А он, возможно, сам проводил бы нас к его милости.

Это была счастливая мысль. Капитан с явным облегчением поговорил с человеком, который их остановил, и через несколько минут к ним присоединился Генри, младший сын лорда Уортона, командующего английской армией на западе. Драммонд изложил ситуацию и ушел вместе со своим человеком, а молодой Уортон повернулся к Лаймонду и Скотту.

— Конечно же я вас проведу. Это здесь, на площади, — тот дом, что посередине. — Энергичный, непоседливый Генри Уортон, в двадцать пять лет командующий кавалерией, стал показывать дорогу, попутно заведя длинный, полный новостей разговор о своей семье, который Лаймонду на удивление хорошо удавалось поддерживать. Но Скотт, начавший уже терять присутствие духа, подумал: «Господи, ничего у него не получится…»

В крытой галерее, ведущей к площади, царил полумрак; на саму площадь, светлую от пламени костров, падали тени высоких зданий. Темнота была полна движения, и три испуганные лошади теснились ближе друг к другу.

Там, где тени лежали гуще всего, Лаймонд бросился на Уортона. Раздался короткий крик и тут же смолк — слышалось только цоканье копыт метнувшейся в сторону лошади Уилла. В этот момент капитан Драммонд, исполнивший поручение, подъехал к ним сзади. Он резко крикнул:

— Что здесь происходит?

Скотт вовремя заметил свисток. Инстинктивно рука юноши рванулась к поясу — он нащупал оружие, привстал на стременах и бросил кинжал. Капитан коротко вскрикнул, упал на гриву лошади, а потом скатился на мостовую.

Внезапно сделалось очень тихо. Лошадь Уортона стояла морда к морде с гнедым Лаймонда и слабо пофыркивала, а на мостовую легла еще одна темная тень. Прозвучал язвительный голос хозяина:

— Что, задремал?

— Ох!

Скотт быстро спешился. Молодой Уортон лежал лицом вниз, в горло ему был забит кляп, руки безжалостно заломлены за спину.

— Где Драммонд?

— Я его заколол. Он лежит на дороге.

— Так убери его с дороги. Шумные поминки нам ни к чему. Возьми двух лошадей и привяжи их где-нибудь. А капитана оттащи к стене. Он мертв?

— Не знаю, — ответил Скотт, едва соображая, что говорит.

Лаймонд был краток:

— Если жив, заткни ему рот, свяжи его, посади на свою лошадь и накинь на голову чепрак.

Говоря это, он снял моток веревки со своего седла и со знанием дела принялся связывать Уортона, оставляя свободными только ноги ниже колен. Потом поставил Уортона на ноги и, оправив на нем плащ, вытащил кляп изо рта.

Уортон хрипло прокаркал:

— Отпустите меня сейчас же, не то мои люди сожгут вас заживо!

— Если бы да кабы, — сказал Лаймонд и подбросил вверх что-то блестящее. — У меня тут есть маленький ножик, который говорит мне, что сейчас вы без лишнего шума отведете нас к вашему отцу.

Скотт, не веря своим ушам, вглядывался в темноту.

Уортон вскричал с пафосом:

— Никогда!

Лаймонд сделал движение локтем, и молодой человек конвульсивно дернулся.

— Сцена первая, акт второй, — сказал хозяин. — Прекратите ломать комедию, дурень, и ведите нас внутрь. Никто из тех, кого я знал, не мог дискутировать с ножом у ребер.

Вероятно, более всего молодого человека убедила полная уверенность в голосе Лаймонда. Крепко прижав руку к тому месту, куда ткнулся нож, он закусил губу и пошел вперед, хотя и с неохотой. Скотт, ведя двух лошадей, двигался позади.

Последовавшие далее события остались в памяти Уилла Скотта из Кинкурда как некое захватывающее, навеянное дурманом видение на грани лихорадочного бреда. Юноша смутно помнил, что они подошли к дому, где Лаймонд снова произнес свой странный пароль и потребовал, при молчаливом согласии Уортона, частной аудиенции у обоих командующих для себя, своего спутника и шотландского пленника, обладающего ценными сведениями.

Все прошло без сучка без задоринки. Один из стражников поднялся к их милостям, потом с грохотом спустился и указал наверх большим пальцем.

— Все в порядке, — сказал он.

И они пошли.

Мэр Аннана построил дом, достойный своего положения: стены кабинета, который заняли командующие вторгшейся английской армией, были обиты льняным полотном, а стол необычайно тонкой итальянской работы подвинут к самому камину, где ярким пламенем полыхал торф.

За столом сидел милорд Уортон, кавалер и член парламента, комендант Карлайла, шериф Камберленда, смотритель Западной Марки, человек проницательный и преданный, свято блюдущий на севере интересы английской короны. Он зачитывал вслух отрывки из бумаги, написанной его секретарем, время от времени прерываясь в ожидании комментариев. Светловолосый лорд Леннокс, стоявший нос к носу со своим отражением в темном окне, барабанил пальцами по подоконнику и вставлял остроумные замечания.

Томас, первый барон Уортон, был невысокого роста, плотный — настоящий англичанин, добившийся всего своим трудом. Лицо у него было смуглое, с резкими чертами, взгляд холодный и жесткий. Но лорд Леннокс был человеком совсем другого типа. Графы Ленноксы принадлежали к одному из старейших шотландских родов; этот Леннокс воспитывался во Франции и счастливо жил в своих обширных шотландских имениях, пока не решил, что богатства и власти легче достичь на юге. Мэтью Леннокс добивался титула короля-консорта Шотландии. Когда Мария де Гиз, вдовствующая королева, отвергла его, он попросту переметнулся к англичанам и взял в жены Маргарет Дуглас, племянницу короля Генриха VIII, которая сама имела весомые права на одну, а то и две короны. Как раз сейчас Леннокс беспокоился о своей жене Маргарет. Наутро английские войска должны были выступить в поход, и путь их пролегал по землям ее отца. Граф Ангус, глава благородной фамилии Дугласов, по поводу которой так негодовал Бокклю, написал Мэтью Ленноксу полное тревоги письмо, в котором выражал надежду, что его зять и лорд Уортон в случае вторжения не забудут про узы родства. Лорд Леннокс не забывал об этих узах, но сомневался в том, что о них будет помнить Уортон, особенно если переменчивый отец Маргарет свяжется с шотландцами и присоединится к войскам королевы.

Ликование в связи с новостями из Пинки на время рассеяло мрачную атмосферу. Когда Уортон обдумывал свой исход из Аннана на север, а Леннокс мечтал о тронных залах, открылась дверь.

Она была смазана хорошо и открылась совсем тихо — Генри Уортон, вплотную за которым следовал Лаймонд, оказался в комнате так неожиданно, что командующие не успели даже повернуться. Скотт тоже вошел и пристроил раненого Драммонда в углу. Уилл быстро отпрянул назад к двери и оперся о нее спиной как раз в тот момент, когда человек у стола привстал и повернулся.

— Гарри, чертов дурень! Что еще с тобой приключилось?

В ярком свете пламени были отчетливо видны и связанные руки, и сверкающий в руке Лаймонда нож.

Гарри молчал, и жесткий взгляд лорда Уортона переместился на человека, который стоял позади.

— Эй вы, сэр! Кто вы такой и чего вам надо?

Лаймонд расхохотался. Он расхохотался еще раз, прямо в лицо Ленноксу, который тоже повернулся и сделал шаг вперед. Свободной рукой хозяин стащил с себя стальной шлем и метко бросил его в камин. Сначала пламя опало, а потом вспыхнуло с новой силой, осветив бледное лицо и соломенного цвета волосы, слипшиеся от пота.

— Денег, — сказал он.

Лорд Леннокс выпучил глаза. Он покраснел до корней волос, потом краска с его лица исчезла, а вместе с ней и первоначальное выражение ужаса и недоумения — черты его исказились от гнева.

— Кроуфорд из Лаймонда! — вскричал граф Леннокс, и его блеклые, блестящие, словно фарфоровые, глаза устремились на Уортона. — Здесь, в Аннане. В окружении вашей драгоценной стражи! — Он разразился ругательствами: — И все ваш сынок, этот недоносок с куриными мозгами!..

Лорд Уортон оборвал его:

— Возьмите себя в руки, сэр! — Во взгляде его, устремленном на Гарри, читалась угроза: кто-то, несомненно, должен был поплатиться за вспышку лорда Леннокса. Он обратился к Лаймонду: — Как вы попали в город?

Скотт уже успел привязать молодого Уортона к скамейке и теперь не спеша, методично забивал ему в рот кляп. Лаймонд, по-прежнему держа нож у спины Гарри, ответил:

— Мой дорогой сэр, мне не оставили выбора: гостеприимство вашей стражи слишком навязчиво. И потом, Бэннистер сообщил мне пароль.

— Бэннистер?

— Да, гонец протектора. Он наткнулся на мой отряд.

Уортон резко спросил:

— Значит, депеша у вас?

Светлые брови Лаймонда поднялись:

— Бог мой, конечно нет! Я покончил с мелочной торговлей и стал зерцалом добродетели и мягкосердечия. Хочу, чтобы меня ценили только за мои прекрасные глаза… и за прекрасные глаза Гарри, разумеется. Храбрость без осмотрительности ведет к ослеплению гневом.

Уортону трудно было заговорить зубы.

— Значит, Бэннистер мертв?

— Он пребывал в добром здравии, когда мы расстались, — удивился Лаймонд. — Я даже проводил его немного. Дороги, ведущие на север, так и кишат джентльменами из Шотландии.

— Значит, вы продали его другой стороне! — сказал Леннокс, впервые вступив в разговор.

Лаймонд слегка опечалился:

— Да нет же. Ну и репутация у меня! Не все так легко завоевывают доверие, как ваша милость.

Это был тонко рассчитанный удар. Все присутствующие знали, что Леннокс, действуя якобы в интересах вдовствующей королевы Шотландии, однажды взялся доставить из Франции груз оружия и золота, а сам, прихватив золото, высадился на юге, в Англии.

На какой-то миг граф онемел от гнева.

— И ты еще имеешь наглость… Боже мой, почему я не оставил тебя прикованным к твоим вонючим веслам! Так-то ты отблагодарил меня за то, что я одел тебя, и накормил, и дал тебе денег… Будет мне урок. Ты отплатил мне сполна! Сколько волка ни корми, — прорычал Леннокс, — он все равно в лес смотрит.

— И помои пригодятся — пожар тушить, — сказал Лаймонд. Голос его сделался особенно сладким. — С кем поведешься, милорд, от того и наберешься. От весла к веслу — могли бы вы сказать.

Если предыдущее замечание произвело взрыв, то в ответ на это установилось гнетущее, физически ощутимое молчание. Скотт, сердце которого почему-то бешено заколотилось в груди, перевел взгляд с невозмутимого лица Лаймонда на Леннокса, который побелел, как смерть.

— А как, — мягко добавил хозяин, — поживает жемчужина из жемчужин?

Он говорил о графине Леннокс, и этот намек поняли все. Скотт уловил на лице Леннокса то же потрясенное недоумение, какое испытывал сам, и в следующий миг меч графа с присвистом появился из ножен. Но Уортон, выругавшись, бросился к нему и схватил за руку.

— Успокойтесь, милорд!

Граф Леннокс, даже не взглянув на него, проговорил сквозь зубы:

— Я не собираюсь сносить оскорбления от этого наглого выродка!

— Тогда вам придется иметь дело со мной тоже, милорд Леннокс! — в ярости заорал Уортон. — Уберите меч!

Последовала долгая пауза. Сверкающий в руке Лаймонда нож был приставлен к спине молодого Гарри, а пальцы Уортона впились в руку графа. Наконец Леннокс выругался и дрожащими пальцами втолкнул меч в ножны.

Уортон разжал руку и тихо сказал:

— Я хорошо помню этого подонка. Не стоит подыгрывать ему. — И продолжил, обращаясь к Лаймонду: — Как я понимаю, вы просите выкуп за жизнь моего сына. Конечно, его жизнь имеет для меня цену — только не заламывайте слишком много. Сколько вы хотите? — Потом естественные чувства прорвались на мгновение, и он сказал резко: — Говорите сколько и убирайтесь. Мне противно дышать с вами одним воздухом.

— Обмен любезностями, — сказал Лаймонд, — никуда нас не приведет. — Он удобно оперся плечом о стену. — Сдается мне, вы довольно небрежно относитесь к своим воинским обязанностям. Разве вы не хотите узнать, что было сказано в депеше протектора? Я прочел ее, прежде чем отправить дальше. Англичане одержали еще одну огромной важности победу под Линлитгоу, и протектор хочет, чтобы вы немедленно выступили в Стерлинг обговорить дальнейшие действия. Разве это не воодушевляет вас? Шотландия наконец-то покорена! Герцог Уортон в королевском совете; король Мэтью на троне!

Ленноксу не терпелось выяснить все. Он так и впился в Лаймонда глазами; наконец не выдержал и спросил:

— Победа на дороге к Стерлингу… Это правда?

Лаймонд тоже взглянул на него.

— А почему бы и нет, ваше величество? Шотландская королева больна, английский король — незаконнорожденный, во всяком случае, так утверждают католики, правда ведь, Мэтью? Арран — полный идиот, и сын его глуп — и… вот она, милорды, корона!

Все четверо словно завороженные смотрели, как он быстро наклонился к огню, ухватил каминные щипцы и сделал шаг назад. Высоко над его головой, зажатый щипцами, засветился раскаленный шлем — окалина осыпалась с него и, дымясь, падала на пол.

— Корона! — восторженно вскричал Лаймонд. — Кто будет носить ее? Может быть, Гарри?

Тут все вернулись к действительности: жажда мести вступила в свои права. Оцепенение, охватившее их, длилось не более мига. Потом Леннокс воскликнул в ярости:

— Да он сошел с ума!

Уортон с застывшим лицом снова уселся за стол:

— Так вам денег?

— Разумеется!

— Там, в сундуке. — Уортон указал на небольшой сундучок в углу у стены.

— Достаньте.

Все, находящиеся в комнате, включая раненого и связанного, с напряженным вниманием следили, как на столе один за другим появляются пять кожаных мешочков. Скотт брал их и передавал Лаймонду. Тот развязал один.

— Ах, какие прекрасные, пухленькие кожаные щечки. Bellissimi шотландские золотые экю, реалы… Боже мой: союзники ваши в Дамфрисшире из-за этого станут гораздо беднее. Заверни-ка их, мой Пирр! 23) — Он сорвал с Гарри плащ и швырнул Скотту, который наскоро увязал в него мешочки с золотом.

Лаймонд взялся за ручку двери.

— Итак, — степенно проговорил он, — мы видим завершение наших трудов. Прощайте, господа.

Но завершающий жест, финальный росчерк пера, который, как впоследствии убедился Скотт, всегда венчал собою любую авантюру, еще не был произведен. Как только Лаймонд отошел от Гарри, а Уортон с Ленноксом ринулись вперед, он сделал движение рукой. Все еще горячий, хотя и почерневший шлем упал точно на голову молодого Уортона, который издал приглушенный кляпом дикий крик.

— Возможно, это научит тебя, — сказал Лаймонд, — не разговаривать с незнакомыми джентльменами на темных улицах… — И, пользуясь возникшим замешательством, он выскочил за дверь, вытащил Скотта и повернул ключ в замке.

Скотт со своим узлом, спотыкаясь, начал спускаться по лестнице. Внизу он слышал шумную перебранку Лаймонда со стражниками, а потом смутно ощущал, как они едут не спеша под темными сводами галереи, и он борется с желанием пришпорить коня, и припоминает с короткой благодарственной молитвой, какая в кабинете прочная дверь. Ворота. Пароль, отзыв, нетерпение в голосе Лаймонда. Хмурые, невыспавшиеся лица стражников. Потом скрипучие деревянные створки словно чудом открываются перед ними.

Вне городских стен вольная ночь поджидала их и тут же окутала мерцающей тьмой.

Скотту, который вместе с Лаймондом мчался по вересковым пустошам, казалось, что он вел себя вполне достойно. Он не дал Драммонду поднять тревогу. Не стушевался в присутствии главнейших английских командиров. Если воспоминания о раскаленном шлеме и были ему неприятны, то он отгонял их. Что за важность, что пришлось вытерпеть перекрестный допрос! Зато вот оно, дело для настоящего мужчины.

Перед ними показались призрачные силуэты двух лошадей, и Лаймонд резко окликнул:

— Джо! Что ты здесь делаешь? — И поехал вперед.

— Бэннистер, сэр… его захватил крупный отряд шотландцев… да, сэр, я пытался… Терки взял всех людей и поехал за ним… Я ждал вас, чтобы предупредить… да…

Покалывание в плечах и боль в ногах напомнили Скотту о том, что он весь день провел в седле, и юноша не был особенно рад, когда Лаймонд вернулся к нему, еще более свежий и энергичный, чем прежде.

— Ну, мой Пирр, не теряй интереса, — проговорил он беспечно. — Я вести добрые принес тебе, мой милый. Наш друг Бэннистер попал в засаду, а теперь — о переменчивость фортуны! — те, кто его пленил, сами идут в сети. Впору плясать на столе и отбивать чечетку на блюдцах. Что за чудесный день!

Следом за Джессом Джо Лаймонд поскакал по темным пустошам, и Уилл Скотт тоже пришпорил коня.

 

3. ВЗЯТИЕ КОРОЛЕВСКОЙ ПЕШКИ

«Лаймонд подождет», — сказал лорд Калтер и вместе с Бокклю, Эрскинами, Эндрю Хантером, лордом Флемингом и всеми, у кого только были конь под седлом и меч в руке, направился в Пинки.

Среди десяти тысячи убитых в тот день были лорд Флеминг из Богхолла и старший брат Тома Эрскина.

Среди живых, голодных и измученных боем, с изможденными лицами, покрытыми пылью, были брат Лаймонда лорд Калтер и сам Том Эрскин, давно позабывший досадное происшествие с пьяной свиньей. С оставшимися людьми эти двое покинули поле боя вместе и, зная, что их семьи находятся в безопасности с королевой-матерью, девочкой-королевой и двором в крепости Стерлинг, пересекли всю Шотландию от реки Форт до реки Аннан, пытаясь, несмотря на нехватку людей, пушек и провианта, преградить путь армии лорда Уортона к дорогим для них людям, укрывшимся на севере.

В то время как в Аннане милорды Уортон и Леннокс переживали неприятные минуты, два крупных шотландских отряда к северу от Аннана залегли в ночной темноте; они так затаились, что злополучный Чарли Бэннистер, гонец, посланный протектором к Уортону, наткнулся на один из них. У него хватило присутствия духа уничтожить послание до того, как его схватили и доставили к лорду Калтеру.

Вероятно, Бэннистер был не очень силен в географии и не обучен избегать больших кавалерийских подразделений. Но в одном на него можно было положиться: рот он умел держать на запоре.

Понимая, как велика опасность, грозящая Стерлингу, а потому крайне заинтересованные в том, чтобы проникнуть в планы протектора и Уортона, шотландцы испытали все возможные методы убеждения, потому что Бэннистер знал суть послания и даже сам беспечно проболтался об этом.

Поняв, что толку не добиться, Калтер отвел в сторону своего капитана. Перед ними стоял совершенно отчетливый выбор. Если английский протектор, расположившейся под Эдинбургом, был готов атаковать королеву и правителя Шотландии, то он должен приказать Уортону двигаться на север для поддержки. Такой ли приказ содержался в послании, уничтоженном Чарли Бэннистером? И раз Уортон не получит этого приказа, останется ли он еще на какое-то время в Аннане? Скажем, задержится ли там настолько, чтобы лорд Калтер и Том Эрскин, как бы малочисленны ни были их силы, успели прийти на помощь Стерлингу, своим двум королевам и своим семьям?

— Но если вы ошибаетесь, сэр, — сказал капитан лорда Калтера, — то мы, уйдя отсюда, откроем дорогу на юг.

Последовало недолгое молчание — и Калтер принял решение.

— Скачите к Эрскину — пусть он и все его люди присоединятся ко мне. Если дело обстоит так, как я думаю, мы должны оставить Аннан и идти на север.

Капитан сел на коня и скрылся из виду. Бэннистер все еще держался и молчал. Лорд Калтер, со сжатыми губами наблюдая за допросом, принял наконец решение, которого долго избегал.

Время шло, а он ждал, ничего не предпринимая. Эрскин еще не успел добраться до него, до рассвета было далеко. С юга появилось смутное красное зарево. Он рассеянно наблюдал за ним, потом опустил руку на плечо факельщика:

— Гасить огни!

В наступившей темноте наблюдатель подтвердил то, что увидел Калтер:

— С юга приближается отряд, сэр!

Конечно, это был Эрскин. Калтер быстро отдал приказы. Хотя его люди и приготовились к обороне, они тоже были уверены, что приближается Эрскин.

Но это оказался не Эрскин. Лошади вышли уже на опушу леса и листья зашелестели, когда шотландцы поняли наконец свою ошибку: нарастающие звуки, доносящиеся со всех сторон, свидетельствовали о том, что их окружил гораздо более многочисленный отряд. Через десять минут все было кончено. Сужая круг, пришельцы теснили и теснили шотландцев, пока те не сбились в кучу под редкими деревьями.

При свете вновь зажженных факелов пешие побежденные смотрели на всадников, что одолели их. На тех не было опознавательных знаков, не было и знамен; английских красных крестов на белом фоне, таких заметных, тоже нигде не было видно. Лорд Калтер, безоружный, выступил вперед и спросил:

— Кто ваш командир?

Никто не удосужился ответить ему. Лысый чернобородый гигант, который беспокойно сновал внутри круга, вдруг склонился с коня и сказал:

— Так вот где ты, чертов придурок!

Бэннистер, забытый в зарослях папоротника, обретя надежду, зашевелился.

— И нелегкое же дело присматривать за некоторыми, чтобы они не попали в беду, — заметил с кислой миной великан. — Разве мы не показали тебе правильную дорогу?

Чарльз Бэннистер, перенесший ужасные испытания, издал душераздирающий стон. Великан, перегнувшись через шею своей кобылы, перерезал мечом веревки.

— Ну, вставай, косолапый Меркурий 24). Здесь для тебя найдется лошадь и проводник, который доведет тебя наконец до Аннана. Ты, полагаю я, уже отдал этим наглым ребятам свои бумаги?

Бэннистер, шатаясь, поднялся на ноги.

— Я порвал их. Откуда я мог знать, правильную ли дорогу вы мне показали.

Великан воззвал к Создателю, однако весь пафос его речи был сведен на нет каверзным приступом икоты.

— Что же мы должны были сделать, чтобы ты поверил нам? Завернуть тебя и твое послание в чистую сорочку и подложить в постель к его милости? — сказал он саркастически. — Давай убирайся отсюда поскорее: уж и так достаточно намозолил глаза.

— Эй, погоди! — воскликнул лорд Калтер, забыв обо всем.

Бэннистер тут же поспешил прочь, подгоняемый ударами плашмя, которые наносил ему великан своим мечом, и вскоре, пошатываясь, скрылся в кустах. Лорд Калтер бросился было за своим пленником, но путь ему преградил все тот же меч.

Чернобородый ухмыльнулся и отвесил поклон.

— Милорд Калтер, не спешите, — церемонно сказал он. — А теперь, с вашего соизволения…

— Сомневаюсь, чтобы в Шотландии нашелся хоть один достойный человек, способный на такое, — сказал Калтер. Интересно, удастся ли им спастись? — Шотландцы, продавшиеся за английские деньги, верно?

— Все может быть. — Великан не был расположен к общению. Более того: удивительно, но он, кажется, считал свою миссию выполненной. Отобрав у всех оружие и отпустив лошадь Калтера, бородач еще раз поклонился и взялся за поводья.

В этот самый момент из шелестящей темноты показались еще всадники.

— Вот замечательно! — сказал младший брат лорда Калтера и с сердечной улыбкой выехал вперед. — Смотрите, дети, это же Ричард.

С любопытством наблюдавшие за этой сценой Скотт и все прочие заметили, как изменилось лицо Калтера. Он отступил на шаг, сузив угол между собой и всадником, и заговорил с нарочитым, убийственным презрением:

— Это твой сброд?

— Это не сброд, Ричард. — В синих глазах мелькнула печаль. — Неужто сброд перехитрил бы тебя? Оставь свое чувство превосходства — оно может слишком далеко завести. Ведь я на коне, как тот лягушонок из песенки, и пока я смотрю на тебя сверху вниз, тебе придется смотреть на меня снизу вверх. Ты располнел. И стал осторожен! Жаль, что тебя не было на нашем последнем семейном торжестве. Думаю, ты тоже не раз пожалел об этом.

Среди людей Калтера поднялся гневный ропот, но сам Ричард ничего не сказал. На какую-то долю секунды Лаймонд потупил взор перед братом. Потом глаза его под тяжелыми веками широко раскрылись — Скотт вообще еще не видел, чтобы они раскрывались так широко, — и полный злорадства васильковый взгляд так и впился в лицо Ричарда.

— Поговори со мной, Ричард. Это ведь нетрудно. Двигай губами и шевели языком. Какие новости в семье? Ожидается ли новый наследник? А, Ричард, краснеешь!

— Нет. — Голос Калтера был на удивление ровен. — Другого наследника нет. Ты можешь смело убить меня, — добавил он напряженным тоном, явно стараясь выгадать время. — Ты теперь продался Уортону, да?

Лаймонд ответил рассеянно:

— Да, он мне платит, что верно, то верно. Как только наш друг Бэннистер доберется до Аннана, дорога на север станет оживленнее.

Калтер невольно шагнул вперед:

— Значит, протектор уже в Стерлинге?

— Да, конечно, — с готовностью ответил Лаймонд. — Только будь осторожнее — ты задал мне вопрос, а увязнет коготок — так и всей птичке пропасть. Что такого интересного в том, что протектор в Стерлинге? Ах, Ричард! — воскликнул он удивленно. — Неужели вы для вашей безопасности отправили ваших дам в Стерлинг?

Калтер, стараясь не глядеть на брата, машинально проговорил:

— Тебе, наверное, приятно это слышать.

— Ну… подобная ситуация открывает целый ряд интересных возможностей, — сказал Лаймонд. — Интересно, что придумает протектор? Назначит выкуп, потребует свободного доступа в спальни или изобретет что-нибудь поновее? Я знаю множество женщин, которые были бы не прочь от такой судьбы: plus mal que morte . А это приводит меня прямо к сути: changeons propos, c'est trop chonte d'amours . — И он коснулся рукой меча.

Скотт с облегчением понял, что приближается развязка, и затаил дыхание. Тут Лаймонд внезапно сказал:

— Ричард, дитя мое, неужели ты умней, чем я думал?

Не успел он договорить, как неясный шум шагов, шорох вереска и сдавленное дыхание обернулись целой лавиной звуков: это подоспевший отряд Эрскина вошел в лес.

Перед тем как погасли факелы, Скотт увидел, что лорд Калтер, сверкая глазами, выхватил лук и поднял его. Ричард не умел говорить, но гнев придал ему красноречия.

— Ага, бежишь, Лаймонд! Клянусь, я не позволю тебе завладеть моим щитом и занять место в моей постели — и этой ночью ты увидишь, кто глава семьи!

Яростно нахлестывая лошадь и в неразберихе стараясь улизнуть, Скотт услышал и ответ Лаймонда:

— Чудесно, Ричард; ты бросил вызов! Встретимся в Стерлинге на следующем смотре щеголей и тогда посмотрим, кто хозяин!

Он рассмеялся, и этот лихорадочный смех был последним, что запомнил Скотт.

 

Глава 2

ИГРА ВСЛЕПУЮ

Человек лежал в высокой прибрежной траве; жизнь едва теплилась в нем, и одежда пропиталась влагой. Позади него на четыре мили простирались болота, над которыми в утренних лучах стлалась дымка. Перед ним неторопливо плескались вздувшиеся воды крепостного рва, омывавшего луг и заросли кустарника, за которым и высились стены замка Богхолл.

Солнце поднималось все выше и выше.

В замке, из которого Ричард, лорд Калтер, увидел когда-то дым над горящим домом своей матери, устало переругиваясь, сменилась стража.

— Если еще какая-нибудь карга, — сказал смотритель Хью своему подчиненному, — попросит меня послать гонца в Пинки, чтобы узнать о ее внучатом племяннике Джейкобе, то я шкуру с нее спущу. Этот мордатый старикан Уортон навострился на север, а у нас за все про все десять мужчин и двадцать две женщины: и замок оборонять, да еще и в Биггар наведываться…

Но завтрак и пинта пива улучшили его настроение, и он терпеливо выслушал очередного посетителя, пришедшего докучать вопросами.

— Не переживайте. Ребята скоро вернутся.

Ему напомнили, что некоторые уже успели вернуться; цирюльник со своими ланцетами и мазями уже два раза проделал путь между замком и Биггаром. Хью задумался над этим, вспомнил о своем хозяине, погибшем лорде Флеминге, громко выругался и пулей помчался на дозорную башню, откуда принялся пристально и с надеждой вглядываться в дорогу, ведущую на юг, на которой, однако, не намечалось никаких признаков жизни.

— Ну ладно, пусть-ка сунутся, — сказал он, обращаясь к горам. — Пусть сунутся, а уж мы с Додом Янгом им покажем!

Утро прошло. В полдень телохранитель Симон Богл получил разрешение своей хозяйки отлучиться на час, чтобы поудить рыбу, и выбрался через потайной ход. Смуглый, угловатый подросток, Сим был воспитан в Стерлинге и вот уже три года истово исполнял свои обязанности в замке. В настоящий момент он был целиком поглощен рыбой. Сим продрался через кусты, отвязал лодку и вместе с удочками перебрался на другой берег рва. Потом прошел двадцать ярдов, споткнулся, прошел еще пару ярдов и вернулся назад посмотреть, что там лежит на дороге.

Нога, выступавшая на тропинку, оказалась продолжением тела, закутанного в английский плащ. Сим нагнулся и перевернул лежащего. В глаза ему бросилась богато изукрашенная одежда и благородный профиль молодого незнакомца, лежавшего без сознания.

— Ух ты, черт побери, — сказал Симон Богл, затаив дыхание, и накинулся на добычу.

Со своим грузом он добрался до тайного хода, весь пропахший болотом и дрожащий от возбуждения. Хозяйка отперла ему дверь, и, пока Симон рассказывал о находке, Кристиан Стюарт в собственном маленьком садике склонилась над пленным. Темно-рыжие ее волосы свесились на лицо, в незрячих глазах появилась отрешенность. Для Симона подобранный человек был всего лишь английским вельможей, за которого, наверное, дадут неплохой выкуп, но под чуткими пальцами слепой девушки обрисовался юноша с грязной, воспаленной раной под слипшимися короткими волосами на затылке. Кристиан в задумчивости затянула потуже шнурки на рубашке и поднялась.

— Хм, на сей раз, мой друг, твоя находка потянет фунтов на двадцать, если судить по одежде. Будь я замужем за этим юным джентльменом или же помолвлена с ним, я бы все с себя продала, лишь бы выкупить его. Если только он не испанец. А ты что думаешь?

— У испанцев таких волос не бывает, миледи, — сказал Сим с каким-то необычным спокойствием. — Быть может, это сам протектор Сомерсет? Или лорд Грей?

— Да нет, Сим, он слишком молод, — возразила Кристиан. — Хотя, конечно, жаль, что он не протектор, потому что, Сим, мальчик мой, как собираешься ты договариваться с Хью?

— Ах черт! — воскликнул Сим и сразу же сник. — Вы правы. Хью страшно зол на англичан.

— И злобу свою осуществляет на деле, — задумчиво проговорила Кристиан. — Он не посмотрит ни на какой выкуп. Если Хью увидит этого англичанина, болтаться ему на стене замка.

Сим принялся размышлять над этим.

— Конечно, мы не можем потребовать выкуп, пока пленник не придет в себя и не скажет, кто он такой.

— Верно.

— А к тому времени настроение Хью, может, и изменится.

— Мне не очень нравится его сегодняшнее настроение, — сказала Кристиан. — Впрочем, это не важно. Продолжай.

— Если мы поднимем его по лестнице и спрячем в комнате Джеми, то никто ни о чем не узнает. В этом крыле живу я один. Я буду выхаживать пленного, пока он не назовет свое имя. Удрать ему не удастся: окна высоко, а дверь можно запереть.

— Да, — неторопливо согласилась Кристиан, — пожалуй, можно.

— А если он окажется никем, — добавил Сим рассудительно, — тогда передадим его в руки Хью.

— И в этом случае он почти мгновенно и станет никем. Хорошо, я согласна, — заключила Кристиан.

Перенести пленника в комнату, раздеть его, вымыть и уложить в постель, окружить горячими кирпичами, засунутыми в носки, развести огонь в камине, чтобы согреть бульон и молоко с медом, — все это отняло у Сима, обуреваемого корыстью, не больше времени, чем потребовалось бы, чтобы перепеленать ребенка. У Кристиан было много дела вне стен замка, но она выгадала десять минут, чтобы взглянуть на результат его трудов и заодно отдохнуть. Девушка села у постели раненого, а Сим, положив рядом с собой дубинку, устроился на подоконнике.

Наступила благословенная тишина, и происшествия полного событий дня обратились в смутные грезы. Слева от Кристиан в камине потрескивали поленья, к правой руке то и дело прикасались занавеси постели, раздуваемые сквозняком. Изредка Сим шевелился и шаркал ногами. Внизу во дворе раздался чей-то крик, но слов было не различить. Скрипнула кровать. Еще раз. Чуть слышно зашелестели простыни.

Кристиан окончательно проснулась, и ею овладел неудержимый смех: девушка вдруг подумала, что они словно ожидают рождения. Вдруг они с Симом ошиблись, и этот юноша — шотландец, патриот, воспитанный в лучших традициях?

Зашуршала набитая пером подушка; раненый выругался сквозь зубы и проговорил отрешенно:

— Господи, мне, кажется, раскроили череп.

Этот голос принадлежал образованному человеку; интонация, с которой он говорил, была бы на месте повсюду к северу от реки Тайн; как и богато расшитая одежда, голос этот свидетельствовал о видном положении, сильном характере, богатстве. Оценив все это, Кристиан сказала мягко:

— Вам лучше не двигаться. У вас на голове шишка величиной с колокольню. — Потом, предвосхищая его вопросы, добавила: — Я Кристиан Стюарт из Богхолла. Мой человек нашел вас на болоте.

Последовала длительная пауза; потом он заговорил, явно повернувшись к девушке:

— Как вы сказали? Бог… Бог…

— Богхолл. Вы вымокли до нитки и изрядно продрогли. Сейчас Сим вам подаст бульону.

Невзирая на слабость и боль, незнакомец неожиданно рассмеялся.

— Внутри у меня, — сказал он, — все клокочет, как в адском котле. Но я попробую. Как паук из басни, я попробую. Проворной муха та была, а все ж себя не сбе… Осторожно. Вот так. Я сам могу поесть. Ох нет. Извините. Это одеяло не стало краше оттого, что я залил его бульоном.

Вконец заинтригованная Кристиан ждала, пока он поест. Наконец он заговорил:

— Надеюсь, когда вы нашли меня, на мне было еще что-то, кроме ночной рубашки?

Бесхитростный джентльмен. Кристиан тоже решила действовать напрямик:

— Ваша одежда сохнет, сэр. А оружие ваше мы прибрали, когда обнаружили, что вы англичанин.

— Англичанин! О Люцифер, повелитель ада! — вскричал он со страстью. — Разве я похож на англичанина?

— Я слепа, — сказала Кристиан с коварной простотой. — Откуда мне знать?

Она редко и неохотно пользовалась этим приемом, но знала, что он действует безотказно. Собравшись с духом, девушка ждала, что теперь последует — сожаление, смущение, смятение, сочувствие или даже неприкрытый страх.

— Правда? Извините. Вы прекрасно скрываете свою слепоту. Тогда что же, — спросил он с тревогой, — навело ваших друзей на мысль, что я англичанин?

«Тонкий юноша», — подумала Кристиан, а вслух сказала:

— Ну, прежде всего, на вас был английский плащ. Его мы спрятали подальше ради вашей же пользы. С тех пор как убили лорда Флеминга, отношение к англичанам в нашем замке не очень приветливое. В этой комнате со мной и Симом вы в безопасности, но не советую привлекать к себе чье-нибудь внимание.

— Понимаю. Иначе исполнится моя судьба. Меня без жалости повесят, и стану я качаться на ветру. Борода моя, даже если б она у меня и росла — ох, Боже мой, почти что уже и выросла, — все же не такая длинная, чтобы нашить ее, как бахрому, на одеяло, которое я залил бульоном. Но почему же, мистресс Стюарт, вы с вашим человеком решили спасти меня от смерти неминучей и жгучих ран?

— Как вы подозрительны. — Кристиан невольно заговорила ему в тон. — А вы как думаете? Ради злата иль добра, за выкуп или за венец?

— Ничего подобного я не думаю, уверяю вас. Вы клевещете на меня. С тех пор как мне раскроили череп, я вообще не могу связно подумать о чем бы то ни было и купаюсь в волнах скудоумия. Я уже забыл, о чем мы говорили.

Симон Богл, целеустремленный молодой человек, прекрасно об этом помнил.

— Мы с леди Кристиан, — сурово проговорил он, — хотели бы знать ваше имя и звание.

В последовавшей тишине пленник, снедаемый лихорадкой, беспокойно заворочался в постели.

— Леди Кристиан. Проклятье! Она титулованная особа, и я об этом не знаю. Она живет посреди болота, но и это мне неизвестно тоже. Отсюда следует, что я не шотландец. Так вот чем вызвана ваша чрезмерная доброта. Конечно же! Выкуп!

— И человеколюбие тоже. Ради злата иль добра. — Кристиан, втайне чем-то довольная, проявила великодушие. — Поскольку вы являетесь и моей собственностью, полагаю, что следует отложить разговоры, пока вы не наберетесь сил. Вас сильно ударили по голове.

— И не один раз, — прибавил он и погрузился в молчание. Приподнялся он лишь тогда, когда Кристиан, ощупав подушки, решила заменить их. — И вы не хотите узнать мое имя? — И потом, в полузабытьи: — Этот офицер, пожалуй, может зваться Дейд…

— Нет, не хочу, — твердо сказала она, несмотря на молчаливое недовольство Сима. — Не беспокойтесь. Не сейчас. — Она чувствовала, что усталость и боль переполняют раненого. Но он все же выдавил из себя мрачный смешок.

— Нет, леди, не потом. Обман обманывает и будет обманут. От меня вам будет не больше проку, чем от меча Нибелунгов. Потому что я ничего не помню… Ничего. Даже самой малости. Я не знаю, кто я и откуда.

Кристиан на эту ночь поручила все Симу. Но на следующее утро она проснулась с мыслью о пленнике и, бесстыдной ложью добыв на кухне еды и вина, отправилась наверх.

Она услышала незнакомые шаги в комнате больного еще до того, как закрыла за собой дверь, и тут же раздался голос:

— Может быть, вы захотите прийти попозже, леди Кристиан? Сима нет, а я стою у окна.

Она закрыла дверь.

— Значит, вам стало получше. Любезный сэр, даже если вы вздумаете покушаться на мою добродетель, я не уйду, пока не сделаю того, зачем пришла. За это утро я уже преодолела больше ступенек, чем любой звонарь.

Он рассмеялся, но, как отметила Кристиан, не пришел к ней на помощь. Радуясь его тактичности, она сама отнесла поднос к окну и поставила на сундук. Потом, присев у постели, выяснила, что лихорадка у больного прошла и голова болит меньше, а также, что он крайне благодарен и в курсе всех текущих новостей.

— Похоже, Симон говорил с вами.

— Он почти не умолкал. Сказал, например, что вдова лорда Флеминга и вся семья сейчас в Стерлинге. Он думает, что с вашей стороны было крайне неосмотрительно остаться здесь. И я, представляя собою дополнительную опасность, совершенно согласен с ним.

Кристиан пожала плечами.

— Здесь от меня сейчас больше пользы, чем в Стерлинге. — И вынуждена была добавить: — Естественно, я не могу рисковать: если меня захватят в плен и сделают заложницей, это доставит моей семье кучу неприятностей. Если дела пойдут хуже, один друг нашей семьи отвезет меня в Стерлинг.

— А я останусь здесь, в руках тюремщиков не столь благодушных. Ну да ладно, — печально сказал он. — Может быть, это и прозвучит эгоистично, но, как говорит поэт, «слова всего лишь ветер, поступки — вот беда».

— Но ваша судьба зависит от того, кто вы такой, — заметила она. — Если вы носите шотландское имя, вам нечего опасаться. Или этот офицер, конечно, все зовется Дейд?

Последовала пауза. Потом он спросил:

— Вы цитируете меня?

— Эти самые слова вы произнесли вчера вечером.

— Наверное, я был в бреду. Вы когда-нибудь теряли память? Полагаю, нет. Совершенно новое ощущение. Приятное, но ненадежное: будто сидишь под пальмой и кормишь фруктами льва… — Он глубоко вздохнул и добавил: — Надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что провалы в моей памяти — следствие удара по голове. Я — тот, кто вас встретил, я — жалкий безумец…

— Прошу вас так не звать себя отныне, — сказала она совершенно серьезно. — Опасности ведь нету и в помине.

В полном восторге он подхватил игру:

— О да, конечно. Звать вас Гектор, Оливье. Ну, как еще? Протеус? Амадис? Пердикка? Флористан? Кажется, наша ситуация вполне обычна. Большинство героев и все поэты переживали, сдается мне, то же самое. Я тот, кто есть, таким вовек пребуду. Но кто я есть, того никто не знает… Меня не презирайте, не узнав. Не выдавайте: я вас не обидел и лютой ненависти я не заслужил. — Он жалобно продолжал по-французски:

Соловей — мой батюшка: он поет в ветвях,

Самых высоких;

Сирена — моя матушка: она поет в волнах,

Самых далеких.

— Ваш французский превосходен, — отметила Кристиан. — И вам не понравилось, когда я вас назвала англичанином.

— Спасибо.

— Все в вас говорит о том, что вы скорее шотландец, чем англичанин.

— Я надеялся, что вы заметите это.

— А в таком случае, — разумно заключила Кристиан, — вам следовало бы показаться на людях. Ведь даже кто-нибудь из здешних мог бы узнать вас.

— Умный ход, ничего не скажешь, — с интересом проговорил пленник. — Если я не соглашусь, значит, я обманываю вас относительно потери памяти. С другой стороны, потеря памяти может быть подлинной, а мое убеждение в том, что я шотландец, — ложным. А тогда ваш приятель Хью, если верить Симу, даст волю своим предубеждениям, и ваши надежды на выкуп испарятся, как дым.

— Вы нас считаете чересчур подозрительными, — сказала Кристиан. — Зачем вам лгать? Если вы англичанин, то у вас нет причин скрывать свое имя. Чем скорее мы узнаем его, тем скорее вы будете свободны.

— Я нахожу метод Сократа еще менее удобным, чем откровенный сарказм. И скажу вам то, чего вы ждете: в вашем рассуждении есть два изъяна. Я могу оказаться бедным англичанином. А могу оказаться политически важной фигурой. И в том, и в другом случае у меня есть все основания скрывать свое имя.

— И поэтому?

— И поэтому, когда я говорю, что у меня нет желания появляться перед вашими друзьями до того, как ко мне вернется память, у вас нет возможности проверить мою честность и обнаружить тайную причину…

— Которая на самом деле…

— Страх, — быстро сказал он. — Я просто боюсь темноты. Мне не очень хочется вслепую оказаться перед толпой и ждать своей судьбы.

— Священник объяснил бы вам, что это гордыня и самомнение.

— Если кто-то из ваших знакомых определит это так, надеюсь, вы изобличите его как напыщенного лжеца.

— Дорогой сэр, вы хотите, чтобы меня отлучили от церкви? Каждый человек с годами становится тверже. Вы скоро поймете, что меня трудно чем-либо поразить.

— А обмануть?

Она улыбнулась и ответила его же цитатой:

— Обман обманывает и будет обманут. Голос у вас золотой и не подвержен порче, а язык подвешен, как у стряпчего. Одно в вас похвально — вы не хотите усугублять грехи поэтов. Ложная родословная всегда хуже, чем ее отсутствие.

— Я избежал ловушек ваших, о добродетельная леди, о хитроумная девица Кристиан. Но, как вы видите, я честен и не солгал вам ни единым словом.

Она рассмеялась:

— Полагаю, вы, как Гимет 25), питались лишь медом и языками жаворонков.

— И, наверное, могу умереть на болоте точно так же, как и в любом другом месте, — сухо промолвил он.

Никому не нравится, когда его выводят на чистую воду. Видя, что коварство ее раскрыто, Кристиан взяла себя в руки и ровным голосом сказала:

— Я, конечно, ничего не могу обещать, если покину замок до того, как к вам вернется память. Но пока вы можете оставаться здесь инкогнито, если хотите. — Она поднялась и добавила: — Между прочим, многие могли бы позавидовать вам. Пользуйтесь своей свободой, у вас ее больше, чем у всех нас.

— Верно. Только у лунатиков ее больше, чем у меня. И еще — я настолько неблагодарен, что нахожу эту свободу невыносимой. Тем более невыносимой, что даже не знаю, насколько тяжело бремя, которое вы несете из-за меня.

Кристиан остановилась у двери, повернулась и сказала с иронией:

— Какое там бремя? Разве вы забыли:

Но, но! Я не устаю: Корысть гонит кобылку мою.

Улыбаясь, она закрыла дверь и оставила пленника одного обдумывать ее слова.

Был четверг, 15 сентября. Том Эрскин уехал на юг в понедельник и теперь в любой момент мог вернуться за Кристиан.

А пока ее время было целиком занято. Все земли Биггара, Килбухо, Хартри и Танкертона принадлежали замку. В отсутствие мужчин, которые ушли с лордом Флемингом в Пинки и еще не вернулись — а могли и не вернуться вовсе, — кто-то должен был опекать семьи, живущие на этих землях: давать советы, сообщать новости, оказывать помощь в болезнях, а в случае нашествия англичан предоставить убежище в замке.

Новости с востока поступали неблагоприятные. Плохо оснащенная, неуверенная в себе армия допускала промах за промахом, и в конце концов ею овладела паника; ратники разбежались, открыв дорогу врагу и обрекая себя на уничтожение. В сорока милях к северу, в Стерлинге, двор нашел себе временное пристанище, протектор же тем временем победоносно двигался к Эдинбургу; конница его заняла брошенный Лейт, а остальная армия расположилась в окрестностях, изучая на досуге сданные укрепления. Английский флот, беспрепятственно пройдя вдоль восточного побережья, занял остров Сент-Колмс-Инч, ключевой стратегический пункт на пути к Эдинбургу.

В любой момент с юго-востока можно было ждать приближения лорда Уортона и графа Леннокса с их английскими солдатами.

День в Богхолле подходил к концу. Напряжение давало о себе знать. Кристиан чувствовала себя усталой и опустошенной. Ближе к вечеру она выкроила время посетить пленника, чувствуя при этом, что раздражение ее нарастает. Она думала о том, что Сим, надежды которого на скорый выкуп были столь безжалостно разрушены, мог устать от своей роли сиделки и тюремщика и ради добычи и вящей безопасности вовлечь в дело Хью. После четырех лет безукоризненной службы и неколебимой преданности Сима она научилась видеть и его слабые стороны. Размышляя об этом, Кристиан направилась к лестнице.

Уловив звон мечей наверху, девушка почувствовала, как кровь отхлынула у нее от сердца. Она остановилась и с облегчением услышала звонкий, захлебывающийся смех.

— Нет, дружок, не так: это тебе не клюшка. Действуй точнее. Смотри — влево, вперед, а потом уже вверх.

Снова послышался лязг мечей: ученик, вероятно, усваивал урок. Не торопясь, с достоинством Кристиан вышла на верхнюю площадку.

— Ах вы, два дурня, вас ведь, поди, слышно в Биггаре. Сим, так-то ты ухаживаешь за больным? А вы, как-вас-там! Недорого вы цените наши заботы. — Не слушая извинений и оправданий, она отправила Сима на лестницу сторожить и за руку свела пленника вниз. — Приключись с вами пляска святого Витта — вот было бы вам поделом: не успели как следует оправиться, а уже даете уроки фехтования. Садитесь сюда, на ступеньки. Ваша голова…

— С неделю еще будет гудеть, как пивной котел, — сказал он с тем же захлебывающимся смехом и сел, стараясь дышать ровнее.

Дверь башни вела в принадлежащий Кристиан сад. Расположенный перед пустым крылом и окруженный восьмифутовой стеною, этот сад был тихим и уединенным местом. Солнце ласково пригревало, всюду царил покой.

Отвлекшись от дел, она теперь отдыхала, прислонившись к стене и повернув лицо к солнцу. Все замерло, лишь свежие ароматы то нарастали, то становились еле заметными, sforzando u diminuendo: оркестр, управляемый легким ветерком.

Тишину вдруг нарушили три чистые ноты, взятые на лютне, ее собственной, которую она забыла на нижней ступеньке несколько дней назад. Кристиан сказала:

— Если вы умеете играть, сыграйте. Музыка — моя радость и моя страсть.

— Что вам сыграть? — Он тронул струны. Потом зазвучали стройные аккорды, и внезапно пленник запел чистым, веселым голосом:

В мае вешнею порой Под зеленою ольхой Слушал я в тени густой, Как пел соловей. Садерала дон! Так сладок сон Под сенью ветвей.

Тут он умолк, но, увидев улыбку на ее лице, продолжил. И Кристиан неуверенно» подхватила припев.

Последний куплет они пропели вместе, на два голоса, и, когда песня кончилась, Кристиан с торжеством в голосе воскликнула:

— Я знаю эту школу!

Пощипывая струны и извлекая из лютни мелодию, нежную, как шум дождя, он спросил:

— Может, вы думаете, что я учитель пения?

— Или монах? — невинным голосом осведомилась она.

Сквозь смех он проговорил:

— Когда это священники чирикали, как малые птахи? Нет, конечно же нет. — И он запел песню, которая стала бессмертной благодаря далеко не религиозным чувствам, выраженным в ней. Потом спел неизвестный ей романс.

Играл он сдержанно и с большим искусством. Переходя от одного композитора к другому, ненавязчиво, без педантизма рассуждал о музыкальной теории и философии музыки; вскоре Кристиан обнаружила, что и сама высказывает суждения, задает вопросы, внимательно вслушивается. Со смиренным, трогательным восторгом погрузилась она в этот близкий ей мир, мир звуков; и была в нем счастлива, пока не заговорила совесть. Внезапно Кристиан спросила:

— Кто такой Джонатан Крауч?

— Кто? — лениво переспросил пленник. — А, Джонатан Крауч. Это англичанин, его взяли в… — Она уловила и паузу, и судорожный вздох, и дрожь в голосе. — Вы прибегаете к нечестным приемам, — заметил он.

Кристиан не задержалась с ответом:

— Память — странная вещь: ее легко застать врасплох. Сим сказал мне, что вы во сне называли это имя.

— Называл? Значит, это имя чем-то важно для меня. Но чем? Извините, не помню. Попытайтесь еще раз.

— Может быть, это ваше имя?

Смех его звучал искренне.

— Упаси Господь! Нет, я бы вспомнил, если бы это было мое имя.

— Оно могло прийти вам на память внезапно. А может быть, вы выберете какое-нибудь — О'Дерми, О'Доннал, О'Дочарди… мой…

— Нет, — сказал он. — Так можно продолжать до бесконечности. Я предпочитаю прожить безымянным до старости. Остаток своего ума я употреблю на то, чтобы вспомнить, кто такой Джонатан Крауч, а тем временем давайте петь, танцевать и веселиться.

Снова раздались чарующие звуки лютни, и он запел:

Лягушонок покрасоваться решил — Хамбл-дам, хамбл-дам, хамбл-дам. Меч он к поясу прицепил — Твидл, твидл, твинно. На высоком-высоком коне он сидел — Хамбл-дам, хамбл-дам, хамбл-дам. На сапогах его лак блестел…

Песня смолкла так резко, словно ее оборвала сама смерть. Четыре струны нестройно вздохнули под судорожно сжавшимися пальцами, и наступила тишина.

Слыша только, как бьется ее сердце, Кристиан терпеливо ждала.

«Память — странная вещь». Песенка о том, как злополучный, отчаянный лягушонок отпер ворота. Лягушонок упал в колодец… А что лежит на дне колодца? Дохлые кошки и кроты, забытые заклятия… снадобье от бородавок… И конечно же истина.

Кристиан почувствовала движение рядом с собой.

Эта мысль словно передалась ему: твидл, твидл, твинно…

— Я должен сделать вам одно признание. — Но в мягком, беспечном голосе не ощущалось никакой тяги к колодезным глубинам. — Первое правило заключенного — добиться расположения тюремщика. Это мне уже удалось. Сим заявил, что не имеет ни малейшего желания повесить меня или обобрать. Напротив: сегодня днем он объяснил мне, как можно бежать отсюда, и дал ключ от двери, которая ведет к тайной тропке на болоте. Я обещал не пользоваться этим без вашего разрешения.

— Понимаю. Вы не теряли времени даром. А каково правило, когда тюремщиков двое?

Несколько мгновений он помолчал, потом сказал:

— Послушайте, можете ругать меня последними словами, но помните — признался я добровольно.

— Хорошо, — сказала она. — Вы, кажется, ясно представляете себе положение вещей. Думаю, память вернулась к вам, и теперь вы понимаете, что, если Хью узнает, кто вы такой, вам несдобровать. А с другой стороны, вы не хотите, чтобы мы с Симом поживились за ваш счет или же выместили на вас свою досаду. А потому стараетесь расположить нас к себе, дабы благополучно скрыться.

Напрасно она предполагала, что он чем-нибудь себя выдаст — ее ждало разочарование.

— Вы правильно рассудили, — ровным голосом сказал он. — И не в мою пользу. Ну что ж, в вашей воле все поставить на места. И он шутливо процитировал на староитальянском:

Ответом будет «да» — заговорю стихами;

Ответом будет «нет» — останемся друзьями.

Последовало молчание — и Кристиан, раздосадованная, поняла, что ее опять переиграли. Заполучив ключ, пленник целиком отдал себя на ее милость. Почему? Ей пришло в голову, что, рассказывая, как он покорил Сима, молодой человек с крайней тактичностью воздерживается от параллелей, провести которые предстоит ей самой. Предать его сейчас — значит проявить себя вздорной женщиной, обманутой в своих ожиданиях, — а этого, как он рассудил, Кристиан себе не позволит.

«Вот уж в самом деле amiei come prima! » — в сердцах повторила про себя Кристиан, а вслух добавила:

— Уверяю вас, раз уж одним лишь личным обаянием вы сумели побороть корыстные устремления Сима, то и я не стану настаивать на дыбе и щипцах просто из праздного любопытства. Но вы должны обещать, что, оказавшись на свободе, не причините нам вреда.

— Я мог бы дать вам честное слово — только, как чудеса Мандевильских мощей, честность моя не внушает доверия.

— Такая мысль приходила мне в голову, — призналась Кристиан. — И все же я приму ваше обещание, но при одном условии. Расскажите, почему вас интересует Джонатан Крауч.

— Господи! — воскликнул он, совершенно озадаченный. — В следующий раз я сразу направлюсь к Хью. Лучше пытка, чем исповедальня. Предупреждаю вас: сделка невыгодная. Через Крауча вам не выяснить, кто я такой.

— Ничего, я рискну, — сказала она и не успела ничего прибавить, ибо в замке раздался неожиданный шум.

На лестнице зазвучал знакомый голос:

— Добрые вести, Кристиан! Вы здесь? Могу я спуститься, Кристиан?

— Это Том Эрскин, — заговорила она. — Скорей в потайную дверь. Где Сим? Ах вот ты где. Я знаю. Он мне все рассказал. Ступай доведи его до пещеры и возвращайся назад. Там вы можете отсидеться до темноты. Позже вам доставят плащ и кой-какую еду.

— Мой меч…

— Вам принесут. Вот, держите ключ. Быстро!

Когда они убежали и шорох шагов затих, Кристиан повернулась:

— Том, дорогой! Подождите, я поднимусь сама!

Кристиан Стюарт подобрала юбки и начала задумчиво подниматься по лестнице. «Черт бы его побрал!» — думала девушка, и было не вполне ясно, кого именно она имела в виду.

С Эрскином пришел весь его отряд; люди были уставшие, грязные и далеко не в лучшем настроении. Город Биггар отворил перед ними ворота, и Бизбери весь звенел от смеха и песен, а в пиршественной зале замка отмывшиеся и отдохнувшие гости делили с гарнизоном яства и вина.

Сидя рядом с Томом и вдыхая запах белого мыла, которым тот пользовался, Кристиан попыталась представить себе его — чистого, свежего, совершенно такого, как все, — и невольно воскликнула:

— Как я рада, Том, что вы приехали!

Он сказал извиняющимся тоном:

— Если бы я мог, то приехал бы гораздо раньше. У вас ужасно усталый вид. Глупо, что Дженни Флеминг оставила вас здесь.

Кристиан улыбнулась:

— Я устала проявлять сочувствие и понимание — мне позарез нужна простая, дельная беседа о предметах, доступных уму. Расскажите подробно ваши новости.

Новости были не просто хорошие, а чудесные. Лорды Уортон и Леннокс, углубившись в Аннандейл, внезапно повернули назад и объединенными силами Эрскина и лорда Калтера были изгнаны в Англию. В Каслмилке все еще оставался их гарнизон, впрочем, не представлявший большой опасности, но смертоносное продвижение на север было остановлено.

— Почему они оказались столь беспечны?

— Самонадеянность погубила их. Они распространили слух, что собираются идти на север, а когда Калтер раскусил их маневр и преградил путь на юге, потеряли голову. Аннан конечно, изрядно пострадал, но Клайсдейл, слава Богу, цел. Хотя должен сказать, — откровенно добавил он, — что Калтеру просто крупно повезло. Я бы на такое никогда не отважился.

— Но он оказался прав, — заметила Кристиан. — И что теперь?

— Нужно сообщить королеве-матери. Вышлем гонца, а сам я выеду завтра. Вы ведь тоже поедете?

— Пожалуй, поеду, — сказала Кристиан. — Если замку ничто не угрожает, здесь обойдутся и без меня. А мне нужно помочь леди Флеминг с детьми. Сегодня будет лунная ночь?

— Нет, небо пасмурное, — удивленно проговорил Том. — А зачем вам это знать?

— Да просто так. Сим хотел поудить рыбу ночью. А мне нужно собираться, — сказала Кристиан с абсолютно невинным видом.

Ступать по болотной тропинке было не так-то легко. Хотя Сим и крепко держал ее, ноги Кристиан то и дело соскальзывали в хлюпающий мох. Подол у нее весь вымок и настроение упало. Но вдруг впереди она услышала приглушенные голоса.

Сим, в восторге от своей роли заговорщика, зашептал ей в ухо:

— Миледи, с ним в пещере кто-то есть.

— Тихо, — сказала Кристиан.

Но голоса уже смолкли, и справа послышался шорох. Она слегка подтолкнула Сима, и тот, сделав шаг вперед, твердым голосом произнес:

— Оставаться на месте! Мы принесли еду из Богхолла, но у нас есть и оружие.

— И немало оружия, — прозвучал голос бывшего пленника. — Ого! Пища, мой меч и кинжал. Сим — ты настоящий герой. О Господи, — добавил он с жалостью. — Леди Кристиан. Такой решимости свет не видывал со времен Брюса. Я должен кое-что рассказать вам, верно?

— Должны. Как вы себя чувствуете после прогулки?

— В добром здравии и в чудесном настроении. Я счастливей, чем сам Август, удачливей, чем Траян 26). А один из моих сенаторов уже нашел меня и вот-вот вернет мне мою империю. Сейчас новолуние. Мои друзья, как мавританские слоны, сбиваются в стадо, чтобы исполнить тайный обряд. Джонатан Крауч — англичанин, с которым я хочу побеседовать. Это все. Я ничего не знаю, кроме того, что он содержится пленником где-то в Шотландии, но непременно найду его, даже если для этого нужно будет спуститься в преисподнюю.

— Спускаться в преисподнюю вовсе не нужно, — сказала Кристиан. — Через Тома я могла бы выяснить, где Крауч. Том имеет доступ ко всем спискам в Стерлинге, и он никому ничего не скажет, если я попрошу. Приходите в эту пещеру во вторник, я вам оставлю записку.

На этот раз пленник был краток:

— Спасибо, Шехерезада. Но, пожалуй, не стоит.

Она заявила напрямик:

— Крауча успеют выкупить задолго до того, как вы своими силами сумеете его найти.

— И все же — не надо.

Убедившись в том, что воля его непреклонна, Кристиан решила не тратить времени на уговоры.

— Ну что ж, хотите вы того или нет, а записку я вам оставлю. Если она вам не понадобится — дело ваше. Прощайте. — И, потянув Сима за плащ, девушка направилась прочь.

Через три шага ее остановили чьи-то длинные, крепкие пальцы и запах чеснока.

— Черт возьми, Джонни, отпусти ее, — сказал выразительный голос, и человек отступил.

Быстрыми шагами она пошла дальше.

На полпути к Богхоллу Симон заговорил:

— А кто такая Шехерезада?

— Одна прозорливая дама, которая управляла шахом, рассказывая ему сказки.

Последовала пауза.

— Я не вижу никакой связи, — сказал Сим.

— Не болтай чепухи! — рассердилась Кристиан. — Здесь и нет никакой связи.

 

Глава 3

ВТОРАЯ ИГРА ВСЛЕПУЮ: КОРОЛЕВА ИДЕТ СЛИШКОМ ДАЛЕКО

— Огнестрельное оружие! — презрительно гремел Уот Скотт из Бокклю. — Огнестрельное оружие! Да я больше народу уложу, плюнув горохом из трубочки…

Том Эрскин без особого восторга услышал этот голос.

Он провел нелегкую неделю, полную разочарований. Стерлинг был его домом; его отец был комендантом замка, и романтическая, наивная душа, что таилась в крепко сбитом теле Эрскина, всегда радовалась, когда между ушами лошади показывалась скала, высящаяся среди зеленых лугов Форта.

Чтобы доставить Кристиан Стюарт и ее женщин в Стерлинг, понадобилась вся пятница. Пока Том сопровождал их в Богл-Хаус, где обосновались Калтеры и Флеминги, ему показалось, будто в родной город пришла чума. Двор, правительство, высшие командиры — все укрылись здесь, и улицы были запружены всадниками и телегами. И на этом переполненном людьми клочке земли царила невидимая простым глазом болезнь — паника, и проявлялась она тем сильнее, чем знатнее были обитатели. Правитель Арран, ожидая решающей атаки Сомерсета, предвидел свою судьбу и дрожал от ужаса. Весь город следовал его примеру.

По крайней мере, отметил Том, не забыли о королеве. Вот уже целую неделю девочка была надежно укрыта вместе со своей матерью, а Мариотта и леди Калтер, занявшие место овдовевшей Дженни Флеминг, находились при ней. Позже Том услышал, что Кристиан тоже получила приказ следовать туда.

Эрскин даже не мог сопровождать ее. Дела задерживали его в Стерлинге. В ночь на понедельник стало известно, что горит Лейт, а аббатство Холируд занято англичанами; потом пришло сообщение, что протектор снялся с лагеря и выступил в поход, а английский флот все дальше продвигается на север. В такой обстановке и речи не могло быть о том, чтобы следовать за королевой и Кристиан. Эрскин остался, а город в напряжении ждал новостей.

К вечеру новости поступили. Английская армия двинулась, но шла она не на запад, к Стерлингу, а на юг.

Эту новость передавали из уст в уста. В понедельник ее подтвердили. Протектор находится в районе Лаудера и продолжает движение в направлении к Англии. Во вторник и среду новые сообщения: английский флот остановился у Браути-Касл на реке и теперь только ждет попутного ветра, чтобы уйти. В четверг и пятницу: пал Хьюм-Касл, его занял английский гарнизон, а английская армия находится теперь у Роксбурга. Удерживая эти аванпосты и оставив за собою разоренные города и села, вражеское нашествие захлебнулось — лавина схлынула к югу.

Невозможно было понять, почему Сомерсет не воспользовался достигнутым ранее преимуществом. Усталые командиры, укрывшиеся в Стерлинге, могли только строить предположения. Наиболее осторожные призывали не забывать о четырех английских гарнизонах: двух — вблизи моря, на восточном побережье, и двух — рядом с границей. Но тем не менее и горожан, и армию охватило безудержное ликование.

Том Эрскин, который смог наконец уехать из города, был раздражен и досужими домыслами, и проволочкой, и прежде всего тем, что, попав в Стерлинг в первый раз после Пинки, встретил там Бокклю. В особенности же тем, что застал его в обществе холеного, пышно разодетого Джорджа Дугласа, чей старший брат, граф Ангус, был главой дома Дугласов в Шотландии и тестем лорда Леннокса.

Эрскин хотел было пройти мимо, но его остановили.

— О, вот Эрскин — он любитель этих огнестрельных бирюлек. Аркебузы! Чертовски опасные штуки! — Война никак не изменила Уота Скотта: берет его был расшит пчелами из герба Бокклю, и весь он выглядел так же, как и в тот день, когда стоял с лордом Калтером на стене Богхолла и смотрел, как поднимается дым над замком, где жена его Дженет лежала с ножевой раной в плече.

Воспоминание это навело Эрскина на одну неприятную мысль, которая, видимо, пришла в голову и сэру Джорджу, потому что тот, мягко перебив Бокклю, сказал:

— Здравствуйте, Эрскин. Пришли поведать нам о бедняге Уилле?

Так Тому пришлось без околичностей начать свой рассказ.

— Я видел вашего сына, Бокклю. Он в добром здравии. — Это, во всяком случае, была чистая правда.

В лице Бокклю с нависшими бровями, окаймленном взъерошенной бородой, не дрогнула ни одна черта.

— Тогда почему он «бедняга»?

Вздохнув, Эрскин решил перейти прямо к сути.

— Он с Кроуфордом из Лаймонда.

Брови Бокклю совсем сошлись над переносицей.

— С Лаймондом! — прорычал он. — Уилл в плену? Он заложник?

Том отрицательно покачал головой. Он быстро рассказал все, что было ему известно, — об английском гонце, о нападении Лаймонда на брата, о своем собственном прибытии, которое и спасло лорда Калтера. После рассказа последовало короткое молчание. И хотя брови Бокклю были по-прежнему нахмурены, на его лице появилось довольное выражение. Он прочистил горло.

— Все дело в том, что мальчишка вернулся из Франции с головой, набитой всякими бреднями, и я ничего не мог с ним поделать, решительно ничего. И вот он убрался восвояси, послав подальше нас всех. А перед тем, как уйти… — Бокклю осекся, что-то внезапно вспомнив, — он сказал, что, возможно, будет здесь раньше нас. Мне все ясно… Господи, Уилл, — проворчал Бокклю, пораженный. — Это какую же надо иметь выдержку, чтобы по доброй воле отправиться к черту на рога да еще выбрать Лаймонда в попутчики!

— Ну-ну. — Сэр Джордж не спускал глаз с лица Бокклю. — Я думаю, все мы недооцениваем Уилла. Потерпите — и в один прекрасный день он еще удивит вас.

Бокклю также в упор посмотрел на сэра Джорджа.

— Если ты от природы честен, то никогда не предашь своего командира, даже если и командует он одним лишь сбродом.

— Но ведь Уилл знает, кто такой Лаймонд? — с ноткой тревожного недоумения в голосе спросил Том.

— Уилл не младенец, — откровенно признался Бокклю. — Он по молодости глуп и задирист, и в голове у него ветер гуляет; но он не испорчен по природе своей. Если Лаймонд принял его, то он знал, что делает. Он весь вывозится в дерьме, чтобы показать своим тупоголовым родичам, какой он принципиальный; но его новоявленный кодекс чести не позволит ему учуять вонь. Этот мальчишка, — проворчал сэр Уот, — думает задницей. Давайте выпьем кларета.

Только вечером Эрскин смог покинуть город.

Он не взял сопровождения, ибо это не допускалось, и один выехал за ворота Стерлинга, направляясь в сторону заходящего солнца, которое вскоре скрылось за горизонтом.

Наступила темнота. Мелькали очертания деревьев; за ними лежали болота, а справа поднимались холмы Ментейта. Легкий ветерок шелестел в траве. Дорога стала лучше; он увидел огни домов и почувствовал запах дыма. Потом его остановили.

Это была первая стража. За нею последовали две другие. Он миновал деревушку Порт, часовню, амбары, потом проехал через буковую рощу, назвал свое имя и пароль; его пропустили, и он наконец натянул поводья.

Черное, неподвижное, распростерлось перед ним озеро Ментейт, а посредине его, в полутора милях от берега, виднелись два островка: на одном расположился монастырь его брата, на другом — островная усадьба графов Ментейт. На поверхности воды дрожали отражения множества огней, горящих на двух островках, и доносились звуки музыки — это играл орган монастыря Инчмэхом, где шло вечернее богослужение и спали дети; ему вторили звуки гальярды с острова Инчталла, где коротал свой досуг укрывшийся на время вторжения шотландский двор.

С зажженным фонарем на корме прибыл паром, и Эрскин вступил на него.

— Дорогой мой, — говорила на следующий день Сибилла, которая безмятежно клала стежок за стежком, сидя перед огромным камином в доме графа Джона, — признайтесь, что вам никогда не приходилось жить с восемью детьми на острове. А у каждого из этих детей повадки взрослого лемминга.

Вдовствующая леди, умевшая по-своему смягчать напряженность, сидела рядом с Томом Эрскином; на ее аристократическом носу красовались очки в роговой оправе с тонкой золотой цепочкой; неизменная вышивка лежала на коленях. Кристиан Стюарт ушла, Сибилла же была свободна, а значит, вовсю командовала и Эрскином, и прибывшим недавно с донесениями сэром Эндрю Хантером, которые помогали ей развлекать Мариотту.

Недавнее нападение на Мидкалтер выбило жену Ричарда из колеи, а происшествия последних трех недель не улучшили ее состояния. Похищение столового серебра не нанесло заметного ущерба богатству Ричарда; но Мариотту пробирала дрожь при одной мысли о Лаймонде, о его холодном, дерзком умении овладевать всем существом человека: за какие-то пять минут он походя добился большего, чем Ричард с его робкими ухаживаниями за все время их знакомства. Ее мужа эта история тоже повергла в мрачное состояние, которое Мариотта в полной мере ощутила за два суматошных дня, предшествовавших отъезду Ричарда. С тех пор единственные новости о Ричарде были те, что привез Эрскин; вдовствующая леди выслушала эти новости молча и вернулась к своим делам. Мариотта посмотрела на сэра Эндрю Хантера.

Он наблюдал за нею. Эндрю Хантер, сосед, хотя и не близкий, почти ее ровесник, помещик и придворный, образованный, с мягкими манерами, был хорошо знаком Калтерам; Мариотте нравились его любезность, знаки внимания, которые он расточал, даже его правильная речь, которая порой заставляла ее тосковать по дому. Внезапно, подчиняясь неожиданному порыву, Мариотта спросила у него:

— Скажите-ка, Денди, о чем разговаривают -между собой мужчины? Вот, например, Ричард с вами?

Этот вопрос застал его врасплох, но он ответил:

— О чем говорит Ричард с друзьями? Конечно, о лошадях. И о свиньях. Об урожае ячменя, о петушках, о соколиной охоте. О хозяйстве, о новых грузах, прибытие которых ожидается. О налогах, о браконьерах, о ценах на кровельный материал, о пистолетах, о псарне, о миланской броне и об окоте овец. Интересы Ричарда, — вкрадчиво заключил сэр Эндрю, — весьма широки.

— И никогда не бывают низменными. Интересно бы знать, — добавила Мариотта, стараясь выглядеть безразличной, — а какие предметы выбирает Лаймонд для светской беседы?

— В разговорах Лаймонда страшного ничего нет. Его действия — вот что опасно. Ричард принял вызов, и если он придет на военный смотр, это будет самоубийство.

Глаза Мариотты широко раскрылись.

— Но вызов не был серьезным. Если Лаймонд появится в Стерлинге, его немедленно схватят. И потом, Ричард — лучший стрелок в…

Она осеклась. Хантер прав. Что толку от первоклассной стрельбы, если стрела направлена в спину? «Господь карает тысячью рук», — сказал тогда Лаймонд и под Аннаном почти добился своего. Мариотта открыла было рот, но Сибилла, не переставая ловко орудовать иголкой, заговорила первой.

— Том, вы слышали что-нибудь об Уилле Скотте? — Потом сдержанно добавила: — Мы знаем, что он вместе с моим сыном. Сэр Эндрю привез из Аннана известие о том, как они с Ричардом встретились.

Эрскин облегченно вздохнул, поскольку отпала необходимость в дипломатических ухищрениях, и ответил:

— Других новостей пока нет. Вчера я видел Бокклю и сообщил ему. А рядом вертелся этот болван Джордж Дуглас.

— Где? В Стерлинге? — с интересом переспросил Хантер. — Я думал, сэр Джордж сейчас у брата.

Эрскин пожал плечами:

— Он уже уехал в Друмланриг, слава Богу. Не выношу я его.

Но думал он не о Джордже Дугласе, а о Кристиан и о том, как странно вела она себя прошлым вечером. Первым делом Том направился с докладом в Аббатство, к вдовствующей королеве, которая так долго продержала его у себя, что он уже начал беспокоиться, не легла ли Кристиан спать. Но когда паром доставил Тома в Инчталлу, девушка ждала его в зале и, взяв за руку, отвела в сторону.

— Том, вдруг нам больше не удастся поговорить… Помните, я спрашивала вас об одном человеке? Джонатане Крауче?

Он сообщил ей то, что она хотела знать, прервав разговор, когда явилась вдовствующая леди со своей вышивкой и наступила ему на ногу, поскольку забыла снять очки. Кристиан больше не возвращалась к этому: она лишь поблагодарила его, дав понять, что дело закончено. Том был слегка уязвлен. Он, конечно, не настаивал, но все же Кристиан могла бы посвятить его в тайну…

На следующий день трубы осени звучали в полную силу, солнечные лучи отливали медью, а в монастыре разгорелся ужасный скандал. На севере высились пурпурные горы Бен-Деарга, и теплый воздух колыхался над голубой гладью. В зеленых сумрачных галереях Инчмэхома, где находились пятеро взрослых и ребенок, среди древних колонн воцарился дух раздора. Гневливая дочь галлов, вдовствующая королева Шотландии, так и клокотала от ярости.

— Кто-нибудь скажет мне наконец, как такое могло приключиться?! — Мария де Гиз восседала на своем резном стуле прямая, как палка. Нянька средних лет, белая, как фартук, который она теребила, начала говорить:

— Ой, мадам, этого я не знаю. Чертова девка… — И запнулась, бросив уничтожающий взгляд на испуганную няньку помоложе, которую подбадривала Мариотта.

Вдовствующая леди Калтер сидела и благоразумно помалкивала, частично из дипломатических соображений, а частично из-за того, что щадила свои голосовые связки; маленькая девочка с растрепанными рыжими волосами стояла рядом с ней, стучала кулачком по ее колену и выкрикивала истошным голосом какую-то тарабарщину.

— Ажурный-пурпурный, ажурный-пурпурный, ажурный-пурпурный, — распевала девочка.

— На берегу! Среди белого дня! Могли убить! Похитить!

— Буу-хуу, буу-хуу!

— Элспет, отвечай. Мария, ты заболеешь, помолчи!

— Ажурный-пурпурный, ажурный-пурпурный, ажурный-пурпурный, — завопила девочка еще громче.

Леди Калтер моргнула, отвела колено и мягко, но настойчиво взяла девочку за руку.

— Нет нужды искать злоумышленников, — сказала она. — У няньки просто ветер в голове, да и мистресс Кемп виновата: не следовало пускать ее одну с ребенком. Но никакого злого умысла, насколько я понимаю, не было. Просто неосторожность.

— Неосторожность!

Сибилла, сурово взглянув на близкую к истерике Элспет, продолжала свой рассказ.

— Да, у глупой девчонки было назначено свидание на Портенд-Фарм с парнем по имени Перкин. А ребенок хотел в парк. На озере они нашли брошенную лодку и переправились на берег, а там Элспет побежала на ферму, оставив Марию играть одну…

— Одну и без присмотра, — мрачно заключила разгневанная мать. — И тут же на мою дочь нападают, хотят похитить! Девчонка слышит крики, бежит назад, вместе с ребенком садится в лодку и старается вернуться незамеченной. О, конечно же Элспет невиновна: она сразу вернулась и помешала похитителю. Но как такое могло произойти? Разве здесь, в Инчмэхоме, нет стражников, прислуги? Святых отцов? Разве озеро не окружено вооруженными людьми? Скажите мне, дама Сибилла, что было бы, если бы моя дочь не закричала? Где бы она была теперь?

— Я полагаю, в саду, — сухо сказала леди Калтер. — Хотя, должна признаться, что все наши меры предосторожности были в пух и прах разбиты чарами Перкина. А что, если мы спросим ее величество королеву?

Мария де Гиз протянула руку и подозвала дочь.

— Мария! Подойди сюда и скажи своей матушке, что сделал этот дурной человек?

— Какой такой дурной человек? — спросила рыжеволосая девочка, волоча подол по полу и выпячивая липкие от сластей губки. — Можно, я почитаю стишки?

Королева-мать, оставив без ответа вопрос дочери, отерла ей рот чистым платком и сказала:

— Я говорю о том человеке в саду. Что он сказал?

Ее величество Мария, королева шотландская, взяла ароматический шарик и принялась играть им с самыми плачевными последствиями.

— Он вовсе не был дурной. Он мне понравился. Можно мне…

— Мария, это был монах? — мягко спросила Сибилла, вспомнив самую неправдоподобную деталь из рассказа Элспет («Но все монахи были на молитве»).

— Он был милый монах, — сказала девочка, сделав упор на слове «милый», что конечно же внушало сомнение в том, что речь шла о монахе. Она откусила кусочек от шарика, сплюнула и перевела дыхание. — Он прочел стишок, и он знал, как меня зовут.

— Но… — сказала вдовствующая королева.

— Но… — сказала Мариотта.

— Я подумала, — продолжала леди Калтер, признавая свое поражение, — а вдруг это декан Адам вернулся из Камбускеннета? Он уехал в прошлый понедельник и, вероятно… А может, то был нищенствующий францисканец? Да ведь он и не причинил ребенку вреда. Я думаю, она кричала просто из-за того, что разозлилась на Элспет, которая стала тащить ее назад в лодку.

— Стража никого не нашла?

— Никого. Там гуляла леди Кристиан, но и она ничего не слышала.

— Могу ли я, — в нетерпении повторила царствующая королева, — теперь прочитать стишок?

— Что такое?.. Ну читай, читай, — согласилась ее матушка все еще с нахмуренным челом.

— Eh bien , — звучным голосом начала девочка и пустилась декламировать:

Шарик пурпурный, шарик ажурный, Камень в брюхе, Былинка в заду — И все же шарик, пурпурный, ажурный, Хорош и со всеми в ладу.

— Что это, что это, что это? — взвизгнула юная королева.

Воцарилось потрясенное молчание.

Потом леди Калтер сверхъестественно серьезным тоном заявила (что было нечестно с ее стороны):

— Полагаю, это ягода боярышника, правда ведь, милая?

У ее королевского величества вытянулось лицо.

Кристиан громко расхохоталась:

— Какие глупости. Comment le saluroye, quant paint ne le cognois? Конечно же я узнала кто это, слух-то у меня отличный.

На мгновение она ощутила неловкость, как и во время их последней встречи в пещере. Человек рядом с ней издал притворный вздох.

— Простите, я такой бестолковый. Снова мой голос? Звенит, как жаворонок в небесах. Мне жаль, что из-за меня поднялся такой переполох. Я не ожидал здесь кого-либо встретить. Но все сошло бы благополучно, если бы эта сумасшедшая нянька не накинулась на ребенка. Великолепные легкие для таких лет.

Они сидели в невысокой траве в центре лабиринта, который соорудил предыдущий граф Ментейт на северном берегу озера. Пыльные, неухоженные заросли самшита скрывали от них вид на озеро, а сзади высилась мраморная беседка. День был теплый и тихий, как в Богхолле, когда, раненный и пленный, он играл ей на лютне и пел про лягушонка.

— Но как девочка наткнулась на вас? — спросила Кристиан.

— Я уснул, — удрученно ответил он, — и проспал дольше, чем соловушка на ветке. А проснулся от того, что она уселась мне на грудь.

— И что же вы ей сказали? — спросила Кристиан, увлеченная рассказом.

— Сказала она, а не я. «Господин аббат (вы уже догадались, что я одет попом), у вас не хватает тонзуры». На что я ответил: «Мадам королева Шотландии, у вас в переизбытке веса». После такого обмена любезностями…

— Она слезла с вас?

— Ничуть. Она заскакала на мне, как пушечное ядро, и сообщила, что у Деде…

— Это ее пони.

— …длинные желтые зубы, и спросила, умею ли я…

— …определять возраст человека по зубам, — подхватила Кристиан. — Ее любимая шутка.

— Ах, вот как. И тогда она открыла рот, и я насчитал, что ей семь лет. Она согласилась на пять. (На самом деле ей сколько — четыре?) Потом открыл рот я…

— И получили камешек?

— Я открыл рот, и она тут же сунула туда маленькую рыбку, которая еще била хвостиком и никак не желала отправляться к праотцам. После этого…

— А что же рыбка?

— Я сделал вид, что съел ее, — просто сказал он. — Потом мы сыграли в парочку игр, попели песенки, поговорили обо всем понемногу. Потом прибежала эта девчонка — нянька или кто там она, раскудахталась, как наседка, и схватила ребенка. При этом поднялся такой крик…

— Жаль, что меня там не было, — улыбнулась Кристиан. — И долго вы ждали? Я дошла до дальнего конца сада.

— Не очень долго. Но я весь трепетал — и до сих пор трепещу — как осиновый листок. Моя дорогая леди, вы не должны раскрывать тайну местопребывания королевы первому встречному. Так не делается. Кроме того, из-за меня вы нарушили клятву.

— Иногда я совершаю ужасные ошибки, — с сожалением сказала она. — Я веду себя опрометчиво. Понимаете, мне не позволили взять с собой Сима, и мне некого было послать, даже если бы Том Эрскин ко вторнику узнал то, о чем я просила, — а у него не получилось. Потом в Инчкеннет должен был отправляться старый Адам Пибл, и я попросила его передать Симу, чтобы он сходил в пещеру и сказал вам прийти сюда сегодня. Записку я написала так путано, да еще и не была уверена, что Том Эрскин уже вернется. Но он вернулся, и все вышло наилучшим образом. Как вы сюда добрались? И где взяли эту одежду?

Он отвечал на вопросы легко и непринужденно.

— Это было не так уж трудно, хотя могло бы доставить мне массу хлопот — стража просто свирепствует. Шел я горной тропою и знал пароль, который вы мне сообщили. Видите ли: я согласен быть гадким утенком, но в пруду, куда вы меня пустили поплавать, оказалось целое королевство. Игру в вопросы и ответы мы лучше оставим. «Ты спрячешь меня?» — «О да, еще бы». — «Найдут ли меня?» — «Я не выдам тебя» — и все такое прочее: ведь на карту поставлена ваша жизнь и жизнь ребенка. Подумайте о том, что приключилось с Евой, и… — Тут он осекся. — Боже мой, вы рискуете ради меня своей жизнью и репутацией, а я вас извожу жалкими придирками. Считайте меня презренным червем и облегчите мою совесть.

Ни отвечать ему, ни спорить с ним Кристиан не стала.

— Как ваша голова? — спросила она.

К ее облегчению, он не возражал против перемены темы.

— Почти зажила благодаря вашим заботам. Иногда я вдруг засыпаю ни с того ни с сего — что и случилось некстати, — но это все. — Он поколебался, потом спросил: — Как вы доберетесь обратно?

Она показала свисток, висящий у пояса.

— Я свистну, и за мной придет лодка. А там меня встретит леди Калтер или Мариотта. — Она улыбнулась. — Людей у нас там хватает.

— Конечно же Калтеры. Кто еще, Бокклю? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

— Бокклю в Стерлинге. Тому Эрскину пришлось ему рассказать… — Она умолкла.

— Что рассказать?

— Ах, ладно. Об этом болтают все. Его старший сын Уилл ушел к…

— Да, к Повелителю Мух, Князю Навозной Кучи — знаю, слышал. И как Бокклю относится к этому?

— Бокклю? Потрясен и опечален. Чувствует себя виноватым, полагаю я. Он вроде сам выгнал сына в припадке гнева.

— Сожалеть теперь поздно, — сказал бывший пленник неожиданно резко, и Кристиан услышала, что он встает. — Моя дорогая леди, вас начнут искать. Так что же вам Эрскин сказал про Крауча?

Она поднялась, цепляясь за рукав его грубой рясы, и сообщила:

— Крауч в плену у сэра Джорджа Дугласа.

— У Дугласа?

Последовало глубокомысленное молчание.

— Это вам поможет? — участливо спросила она.

— Конечно, поможет, еще как поможет. — Казалось, он пребывает в затруднении. — Да… Я все откладывал… Леди Кристиан, во время нашей последней встречи вы были так добры ко мне… так несказанно великодушны… не припомню, чтобы я в достаточной мере выразил свою благодарность. И я поклялся, что не стану больше вовлекать вас в тайные козни. А потом, получив ваше сообщение, самым бессовестным образом нарушил клятву и пришел сюда. Я не могу больше держать вас в неведении. Вы узнаете — прямо сейчас узнаете, — кто я такой, и если захотите вызвать стражу, то я на этот раз не попытаюсь бежать.

— Нет! — воскликнула она. — Я не хочу знать!

И здесь в его голосе впервые зазвучали усталость и горечь.

— Но знать необходимо — вы сами понимаете это. Место, где прячется королева, должно оставаться в тайне.

— Вы выдали это место? Выдадите его?

— Нет.

— Тогда оставьте меня в неведении, — сказала Кристиан. — Вы можете облегчить свою совесть, но тем самым отяготите мою. Я предпочитаю быть эгоисткой. Господь знает, я и раньше ошибалась в своих суждениях — и политических, и судебных, и житейских. Вы ведь шотландец, правда?

— Да.

— И вы попали в беду. Я чисто по-человечески вам сочувствую и ничего не желаю знать, никаких тайн. Но в тот день, когда вам по-настоящему понадобится помощь, я буду гордиться, если вы доверитесь мне. А пока… раз вам так хочется меня отблагодарить, присылайте время от времени весточку.

Он молча выслушал, потом сказал беззаботно:

— Мне нечего к этому добавить, разве что — вперед, мой конь, нас ждет далекий путь. На сей раз вы оказали доверие не тому, кому следовало бы, но я полагаю, вы все время это подозревали. Скажите мне, узнаете вы тот другой голос в пещере, если услышите его еще раз?

Она кивнула.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду сообщаться с вами. Не так часто, как мне бы хотелось, но уж всяко чаще, чем следовало бы. — Они вышли уже из зарослей самшита — он остановился и взял девушку за руку, словно пытаясь прочесть судьбу. — Скажите, Бога ради, что ведет вас? Инстинкт? Интуиция?

— Здравый смысл. Который подсказывает мне, что ваш случай описывается словами: fortunae telum, non culpae .

Он ответил ей в тон:

— Стрелы, которые пронзают меня, вынуты из моего колчана. Здравый смысл может оказаться плохим вожатым. Лучше — гораздо лучше — быть безрассудным, таким, как я. Да хранит вас Господь, — сказал он напоследок и исчез.

Кристиан подошла к берегу и пронзительно свистнула в свой свисток.

 

Глава 4

НЕСКОЛЬКО ХОДОВ КОНЕМ

1. СЛАБЫЙ ХОД ПЕШКОЙ, РВУЩЕЙСЯ В КОРОЛЕВЫ

В воскресенье, на следующий день после происшествия на озере Ментейт, лорд Калтер тоже занимался водными упражнениями, которым, однако, не удалось обратить эпиталамы в элегии.

Не одна Мариотта находила своего супруга бесчувственным. Каковы бы ни были его мысли по поводу того, что ему пришлось расстаться с женой спустя три недели после свадьбы, Ричард держал их при себе и все свои незаурядные способности посвящал делам.

Повинуясь высокомерным, немногословным приказам, люди Калтера целую неделю провели в седле, преследуя Уортона, нападая на его посты, пощипывая арьергард английской армии, которая тем временем откатилась к Карлайлу. Затем, с той же неколебимой уверенностью в себе, лорд Калтер занялся делами политическими: он принялся прощупывать настроения людей в юго-западных районах, в которых происходили все боевые действия и которые были самым слабым местом Шотландии.

Англичане оставили гарнизоны в Каслмилке и Лангхолме. Обладая слишком малыми силами, Калтер обходил эти гарнизоны стороной; ничего не мог он поделать и с Дамфрисом, или Лохмейбеном, или с теми несчастными обывателями, которые жили вблизи Карлайла и вынуждены были покупать свою безопасность ценой обещаний, а иногда бывали обязаны эти обещания выполнять.

Но с теми двумя тысячами, что обещали поддержку англичанам в августе, ему на удивление повезло, а когда он в пятницу 23 сентября повернул на север, к Мидкалтеру, его люди, почти все уцелевшие, пребывали в приподнятом настроении, и этот внушительный отряд производил должное впечатление на всевозможных Джонстонов, Армстронгов, Эллиотов и Карузерсов.

На полпути к дому Калтер вспомнил об одном обещании и, разослав большинство своих людей по домам, свернул с шестью всадниками у Муллинберна и отправился в Мортон.

В воскресенье, ближе к вечеру, люди, которых он ждал, прибыли из Блейркугана, и он из Мортона направился по дороге на Меннок-Пасс. С ним была баронесса Херрис, шесть его людей и две девушки баронессы.

Тринадцатилетняя Агнес Херрис была сказочно богата, но не слишком хороша собой, Несмотря на два года, проведенные в семействе Калтеров, во время которых, как предполагалось, Агнес должна была пообтесаться и научиться следить за собой, у нее так и остался громкий пронзительный голос, скверная кожа и страсть к romans idylliques . Даже Сибилла, снисходительная ко всем, говорила деду девочки, что та начисто лишена вкуса, добавляя, что Агнес, вероятно, унаследовала это от своего покойного отца, лорда Херриса, а не от матери, которая радостям вдовства предпочла новый выгодный брак.

Дед девочки, Кеннеди из Блейркугана (с заметным нетерпением ожидавший, когда две младшие сестры Агнес войдут в подходящий возраст и тоже смогут воспользоваться гостеприимством леди Калтер), тут же ответил, что тем не менее Агнес — милый ребенок, утешение всей семьи. Затем он, памятуя о своих обязанностях, попросил леди Калтер осенью представить девочку ко двору. Мало надежды, что внешность Агнес с годами улучшится, и если правитель предполагал женить на ней своего сына (с которым Агнес была с детства помолвлена), то чем скорее они сойдутся, тем лучше.

Итак, Ричард сопровождал леди Херрис на север, в Стерлинг, к своей матери.

Погода стояла ужасная. Золотая осень сменилась дождливой и мрачной порой. Капли дождя стекали с перьев на шляпе Калтера, и целые потоки лились на нос Агнес с ее капюшона. Она в двадцатый раз вытерла нос промокшим платком и продолжала ехать молча.

У леди Херрис был свой маленький мирок. Если тело ее пребывало в Ланаркшире в холоде и сырости, то душой она была с трубадурами и миннезингерами в придуманном мире любви и приключений. Там ее героиня — тринадцатилетняя, красивая и знатная — была всегда одна и та же, герой же в зависимости от обстоятельств принимал различные обличья. В настоящий момент глаза баронессы были устремлены в ничем не примечательную спину лорда Калтера, а губы беззвучно двигались. «Дафна! Волшебное видение! Блистательная и кроткая, как овечка!» Принц поклонился и снял шляпу, с перьев которой скатились капли воды. Весь в слезах, он рек…

— Черт бы побрал этот дождь! Кто это там впереди? Кто-нибудь узнает штандарт? — резко спросил Ричард. Его милость, сощурив глаза, пытаясь разглядеть что-то сквозь потоки Дождя, и не подозревал, что в этот момент разрушил сказочные фантазии у себя за спиной. — Фрэнк! Джоб! — Два всадника впереди поскакали быстрее, потом обернулись.

— Это сэр Эндрю Хантер, сэр. И с ним люди из Баллахана.

Через минуту обе группы встретились.

— Денди! Ну наконец-то новости цивилизации. Что там слышно на севере?

Сэр Эндрю приветствовал его с улыбкой и передернул плечами.

— Ну и потоп; невольно вспомнишь, как у старикана Скотта прорвало патентованные трубы. Я недавно видел вашу жену и мать — обе в добром здравии. Все пока в целости и безопасности. Послушайте, — добавил Хантер, — если мы будем обмениваться новостями здесь, то непременно утонем. Поедемте со мной в Баллахан, попьете чего-нибудь горяченького. Кто эта девушка?

Лорд Калтер представил леди Херрис, и обе группы направились в дом Хантера. Капли дождя все так же стекали с носа Агнес. Она незаметно изучала сэра Эндрю. Стройней, чем лорд Калтер, и руки тоньше. Лорд Калтер никогда не шутит. Ей нравились темноволосые мужчины с озорным огоньком в глазах.

«Принц, стройный, темноволосый…»

Но они снова остановились. Река Нит, отделявшая их от Баллахана, несла свои воды необычайно быстро и высоко, и первый всадник, попытавшийся было преодолеть речку вброд, вернулся назад, мокрый до самых стремян.

Калтер долго с беспокойством вглядывался в реку, потом сказал:

— Не думаю, что женщины проедут здесь.

Вместо ответа Хантер подстегнул коня и направился в воду. Несколько мгновений конь боролся с течением, образовавшим вокруг боков животного пенистый бурун, но потом выровнялся и твердо стал на ноги. Хантер крикнул:

— Они все равно уже промокли, дальше некуда. Пусть несколько всадников встанут вверх по течению, чтобы уменьшить силу потока, а я проведу вас.

Агнес, дав на то чинное соизволение, была посажена в седло лорда Калтера. Тот твердо придерживал ее левой рукой, а правой управлял конем. Принц, чьи волосы из черных мгновенно превратились в каштановые, пришпорил коня, а кроткая овечка, прижавшись щекой к его груди, внимала ровному биению сердца. Рука стала еще тверже, конь вошел в воду, и богатая наследница закрыла глаза.

Ей было неудобно, и это вернуло девушку к действительности. Седло прыгало и кололось, при каждом шаге мощного скакуна ее окатывало брызгами с ног до головы, и латы Калтера больно упирались в грудь. К тому же он принялся разговаривать с лошадью. Агнес даже слегка разобиделась.

Когда они достигли середины, конь вдруг покачнулся. Калтер что-то выкрикнул, лука седла уперлась в бок девушки, и черная взметнувшаяся грива заслонила небо. Калтер потерял стремена, и после нескольких мгновений яростной борьбы Агнес оказалась в воде. Вырванная из своих фантазий, она снова стала тринадцатилетней леди Херрис, которая кричала и кричала, захлебываясь в истерике, а течение тащило ее, раздувая пышные юбки, вниз по реке Нит.

Она замерзла, и мокрая одежда тащила ее на дно. Тяжелые, пропитанные водою волосы, словно водоросли, опутали лицо и мешали дышать. Вода затекала в горло. В голове стучало, и девушка словно издалека слышала свой захлебывающийся крик.

Такой же крик — но уже не ее. Потом кто-то схватил ее за руку, сорвал плащ с шеи, откинул волосы с лица. Дышать было больно; потом ее толкали и тащили куда-то, и это тоже было неприятно; но хуже всего было на берегу, когда она лежала, прижавшись к мокрой земле, и извергала из себя воду. И тут она отчетливо услышала этот голос.

— Бог ты мой! Не грех иногда и поразмяться. Может, попробуем еще? — говорил лорд Калтер.

 

2. КОНЬ ВЫИГРЫВАЕТ ПРИ РАЗМЕНЕ

Агнес положили на кровать, укутав шерстяными пледами, она выпила горячего молока и уснула.

А внизу в богато изукрашенном зале в глубоком кресле сидел с безразличным видом лорд Калтер. Он вымылся, раны его забинтовали, и теперь на нем был просторный халат, позаимствованный у хозяина, сэра Джеймса Дугласа. Потому что они находились не в обставленном со вкусом, хотя и бедноватом доме Хантера, а во владении Дугласа. Ричард вытащил Агнес на берег без посторонней помощи: его люди были выше по течению, а Эндрю Хантер зашел так далеко вперед, что не слышал криков. Лишь спустя какое-то время, заметив всеобщее смятение, он бросился к ним, завернул девушку в свой плащ и доставил пловцов в Друмланриг. Баллахан был почти в часе езды и мог подождать. Не могли ждать эти двое.

В Друмланриге было полно Дугласов; искренне или нет, но они встретили пострадавших гостеприимно. Лорд Калтер сообщил, что его конь оступился, но от Хантера они узнали, что Ричард на самом деле спас девушку от смерти.

Когда все поднялись наверх, владелец Друмланрига потребовал, чтобы историю вновь повторили в присутствии двух братьев его жены, графа Ангуса и сэра Джорджа Дугласа. Сэр Джордж, коварный, блистательный, напоминающий полуприрученного леопарда, всего лишь улыбнулся, а граф, который тридцать лет назад был стройным юношей, возлюбленным королевы, а теперь пристрастился к выпивке, располнел и отрастил клочковатую бороду, рассыпался в любезностях.

Вечер подходил к концу. Большинство домочадцев рано отправились спать, и после ухода сэра Джеймса и Ангуса трое оставшихся перед камином пребывали в молчании. Калтер сидел неподвижно, и лица его было не различить. Эндрю Хантер взглянул на него, а сэр Джордж Дуглас, моментально заметив это, сказал:

— Кажется, он уснул. Вы хотите сообщить мне что-то по секрету?

Сэр Эндрю признательно улыбнулся.

— Нет. Но я действительно хотел поговорить с вами об одном деле. — Немного поколебавшись, он продолжал: — Может быть, вам это и неизвестно, но один мой кузен, любимец матушки, попал в плен в сорок четвертом и до сих пор находится в Карлайле. — Он замялся. — У меня неплохое маленькое имение, но не очень прибыльное, а у Джеффа нет других родственников,

— Конечно же, — учтиво ответил сэр Джордж. — Ни слова больше. Я буду счастлив. Сколько?..

Хантер густо покраснел:

— Нет, я… Мы и правда не можем заплатить столько, сколько они просят. Но если бы, например, я мог бы обменять его…

— На другого пленного? Что ж, пожалуй, это возможно.

— Я поехал в Аннан, но мне не повезло, -сказал Хантер, снова покраснев. — И тут я услышал…

— Что у меня есть пленник, — продолжил сэр Джордж. — Да, есть. Ужасно разговорчивый малый. Как же его зовут — Кауч или Крауч? — Сэр Джордж задумался, а сэр Эндрю с тревогой наблюдал за ним. Потом Дуглас любезно добавил: — Хорошо, я продам его вам за сотню крон. Вам нет нужды считать это благотворительностью, и я полагаю, сумма намного меньше, чем просят за вашего кузена.

— Да… К сожалению, это все же благотворительность, — удрученно заметил Хантер. — Сами вы, вероятно, могли бы продать его за…

— Очень малую сумму, — сухо сказал сэр Джордж, выставив вперед стройную ногу, затянутую в голубой шелк. — Не беспокойтесь: он ваш. Вы пришлете за ним?

— Немедленно! — Сэр Эндрю поднялся с видимым воодушевлением. — Я прямо сейчас дам вам расписку, если у вас найдутся бумага и чернила. И поверьте, я вам чрезвычайно благодарен. — Он вышел шаркающей походкой, потому что на ногах у него были чужие, не по размеру туфли.

Молчание затянулось. И тогда сэр Джордж Дуглас спросил:

— Почему вы молчите, лорд Калтер? Или вы не одобряете такие сделки?

Калтер открыл глаза, и на губах его заиграла едва заметная улыбка.

— Сэр, когда двое говорят о деньгах, третий непременно должен заснуть.

Сэр Джордж рассмеялся и, поднявшись, похлопал Калтера по плечу.

— Ах вы, соня! Ложитесь в постель, дружище.

Леди Херрис, усевшись завтракать, приняла классическую позу, положив свою большую руку на грудь.

— Вы полагаете, — сказала Агнес, с надеждой глядя на своего трубадура, — что сегодня я снова должна ехать с вами в одном седле?

Лорд Калтер, только что изрядно подкрепившийся жарким из дичи и вином, возразил:

— Это не обязательно. Вы можете ехать и в своем седле, если хотите добраться в Стерлинг поскорее. Разве вы не хотите прибыть вовремя, чтобы посмотреть стрельбу из лука по попугаю?

Леди Херрис уронила кусочек хлеба, который тут же подхватила собака, и звонким голосом, ничуть не ослабевшим от недавнего купания, потребовала подробностей.

— А попугай настоящий?

— Самый настоящий, — торжественно подтвердил сэр Эндрю, ставя на стол свою кружку. — Ярко-синий с желтым, а клюв у него как нос у Бокклю.

Она решительно сказала:

— Уверена, попугай мне понравится. Интересно, а чем их кормят. Жалко его убивать. Его привяжут к высокому шесту?

— Именно так. А милорд Калтер и множество других джентльменов будут стрелять в него. Потом будет борьба, метание копья, ловля кольца и бег; после этого вручат призы, и до самой полночи продлится ярмарка…

— Ярмарка? — переспросила Агнес.

Вспомнив о чем-то, Хантер повернулся.

— Кстати, Ричард, надеюсь, вы не будете столь безрассудны… Я хотел сказать, ваши женщины очень беспокоятся из-за Лаймонда. — Отсутствующий взгляд Калтера заставил его замолчать. — Впрочем, это не мое дело. Жена сама вам все скажет.

Калтер пошевелился и поднял глаза. Его взор остановился на Агнес, смотревшей на него с недоумением. Он улыбнулся девушке:

— Родня — это бич Господень, Агнес. Вам повезло, что ваши не донимают вас. Так вы придете посмотреть, как я буду стрелять в несчастную птицу?

Самопожертвование ради жажды мести. Сэр Эндрю попытался было изобразить сочувствие, но мягкая улыбка застыла на его губах, стоило ему взглянуть в глаза его милости. «Кипящий ключ под слоем льда», — подумал он. Ничего удивительного.

— Вот они и уехали, бедолаги, — сказал сэр Джордж. Он смотрел, как две группы спустились по длинной мокрой аллее и, разделившись, покинули Друмланриг: Хантер отправился на северо-запад, а Калтер с девушкой поехали по далвинской дороге.

Граф Ангус, который даже не поднялся, чтобы проводить гостей, проворчал у камина:

— Жаль, что вода в реке не поднялась выше. Этот щенок Калтер много бед натворил на юге.

— Не будь таким грубым, — пожурил брата сэр Джордж, отошедший от окна. — Однако ж и мне бы хотелось, чтобы этот черт Лаймонд добился своего. Как заставить его быть настойчивее?

Сэр Джеймс ответил:

— Мы не можем связаться с ним, ты же знаешь. Никто не может.

— Ну, один человек смог, — заметил Ангус. — Это отродье Уилл Скотт нашел его среди бела дня.

— Что лишь доказывает, что Лаймонд сам искал встречи, — сказал сэр Джордж. — Бог свидетель, как бы я хотел, чтобы этот парень прилепился к какой-нибудь одной стороне. У него прекрасно поставлен сбор сведений — чего бы только ни добился я, заручившись такой поддержкой! Протектор сообщил мне, что Лаймонд вывез из Аннана все золото, предназначенное для ведения кампании Уортона, а ваш драгоценный зять Леннокс просто посинел от злости.

Тут сэр Джордж с любопытством посмотрел на брата:

— Что все-таки произошло между Лаймондом и Ленноксом? Если в это дело замешана Маргарет, тебе лучше замять историю.

Граф Ангус отмахнулся:

— Сегодня никто не посмеет упрятать Маргарет Дуглас в Тауэр; она — кузина Эдуарда Английского, дочь покойной королевы Шотландии, жена графа Леннокса, и ее права на корону столь же весомы, как и права Аррана.

— Но не столь основательны, как у королевы Марии.

В голосе Ангуса послышались презрительные нотки.

— Бога ради, Джордж, ставка тут выше, чем управление страною или денежные субсидии. Эдуард — болезненный ребенок, достаточно посмотреть на него. А нашей королеве всего четыре года: в этом возрасте дети мрут, как мухи. Арран глуп. Леннокс тоже — но он женат на Маргарет. А Маргарет наследует…

— Ничего она не наследует, — устало возразил сэр Джордж. — Тебе прекрасно известно, что Генрих Английский лишил ее наследства во время одной из своих брачных авантюр. И в довершение всего Маргарет в пух и прах разругалась с королем за неделю до его смерти, и он вычеркнул ее из своего завещания. Наследуют Генриху Эдуард, потом Мария Тюдор, потом Елизавета и потом дети Саффолка. О родной племяннице — ни слова.

— Да, она легко увлекается.

— Легко увлекается! Господи, о ее матери ты говорил иначе.

— Успокойся, Джордж, — сказал глава дома Дугласов. — Чего ты добиваешься? Твоя беда в том, что ты позволяешь протектору слишком помыкать собой. В один прекрасный день вдовствующая королева шотландская обо всем узнает, и тогда ты потеряешь и Дуглас, и Друмланриг, и Далкейт, и Колдингем, и Танталлон, и свою шкуру в придачу.

— С другой стороны, — раздумчиво проговорил сэр Джордж, — если протектор сочтет, что мы мало помогаем ему, то он пошлет сюда карательный отряд, и тогда тоже все полетит к чертям. — Он пристально взглянул в тяжелое, когда-то красивое лицо брата. Они всю жизнь хорошо понимали друг друга — и, слава Богу, такие отношения сохранились и по сей день.

Муж его сестры, сэр Джеймс, чуть раздраженно сказал:

— Ты говоришь так, как будто английское нашествие окончено. Протектор в самом деле идет на юг?

— О да, — улыбнулся сэр Джордж. — У него был только месячный запас провианта, и он не получил той поддержки от местных жителей, в частности, от Дугласов, на какую рассчитывал. Ты, Арчи, спрашивал, почему я был обходителен с ним? В то время в Лондоне заварилась грязная политическая игра — так что будь благодарен, что у тебя осмотрительный брат. — Он повертел рубиновый перстень у себя на пальце, и луч солнца высветил capдоническую улыбку на его лице. — Эндрю Дадли перешел на сторону англичан в Браути, Латрелл — в Сент-Колмс-Инч, а выжившая из ума леди Хьюм убедила сдать Хьюм-Касл. Протектор по пути на юг укрепит Роксбург и всю зиму будет снабжать гарнизон из Берика И Уарка. — Он ухмыльнулся. — Заманчивая перспектива, да?

Ангус и сэр Джеймс мрачно поглядывали на него.

— А что потом? — спросил его брат.

— Потом? — Сэр Джордж подбросил полено в огонь. — Вдовствующая королева пытается выжать из Франции деньги и войска. Протектор тем временем мало что сможет сделать -плохие дороги, затрудненное снабжение, холода и все такое. Вероятно, он затаится до весны, а потом, используя свои гарнизоны как опорные пункты, ударит в полную силу до прибытия французов. — Он задумчиво посмотрел на графа. — На твоем месте, Арчи, я бы дождался по-настоящему плохой погоды, а потом предложил бы твоему драгоценному Ленноксу вторгнуться на север с карательным отрядом. Из этого, конечно, ничего не выйдет, но англичане получат подтверждение твоей преданности. А потом наступит весна, и тогда можно будет попросить прислать и Маргарет. Объединенное командование… это очень поможет Ленноксу.

Сэр Джеймс, отнюдь не уверенный, серьезно ли говорит его брат, спросил еле слышно:

— Кто же будет командовать из Берика?

— А как ты думаешь? — ответил сэр Джордж и рассмеялся. — Старый Грей из Уилтона. Знаешь его, Арчи? — Ангус отрицательно покачал головой. — Он долгие годы провел во Франции. Я многое бы дал, чтобы увидеть первую встречу старого Грея и лорда Уортона. Они набросятся друг на друга, как коршуны.

— Ну и что в этом смешного? Ты — хитрый дьявол, Джордж, — сказал его брат с откровенностью, к которой оба привыкли.

 

Глава 5

РОКИРОВКА

1. ВЗЯТИЕ ДАЛЕКО ВЫДВИНУТЫХ ФИГУР

Уилл Скотт напевал, натягивая тетиву на лук:

В зимнем месяце феврале Что, милашка, дам я тебе?

Жизнь в этот момент казалась ему вполне сносной. Он хорошо поел, и ему было тепло. Сегодня утром он попал в оленя с расстояния в сто семьдесят ярдов, с чем его и поздравил Мэтью. Теперь он горел новым честолюбивым желанием: затмить дурную славу Лаймонда.

Двенадцать копченых боков, Одиннадцать окороков, Десять увесистых индюков.

Далеко продвинуться к осуществлению этой цели за один месяц было не очень просто, а тут еще после дела в Аннане он был вынужден приостановить свои подвиги. Почти половина отряда получила небольшие раны, вроде той, какая досталась ему. Убитых не было, вот что удивительно — ведь им с боем пришлись вырываться из окружения. Но Лаймонд был гениален. Создавая свой отряд, он подобрал шестьдесят разнообразных головорезов и, обточив, огранив каждого, как бриллиант, сделал из бездомных бродяг непревзойденных мастеров в каком-то малом деле. Истории некоторых из этих людей ему уже рассказал Мэтью.

Денди-Пуфф, парень с густыми, спутанными волосами бурого цвета, был у них кузнецом — его разыскивали из-за внезапной смерти двоюродного брата; в связи с этой историей выплыли на свет Божий и другие досадные происшествия, которые трудно было объяснить.

Ойстер Чарли был поваром; он не держал зла на молодого Скотта («Это не твоя вина, парень, с хозяином шутки плохи»).

Лэнг Клег (оружейник) дважды попадал на дыбу, но так и остался нераскаявшимся карманником.

Скиннер, священник-расстрига, был цирюльником; а при необходимости и исповедником.

Куку-Спит умел, как волшебник, и красть лошадей, и лечить их; он позабыл приличные манеры, даже если и знал их когда-то, и к тому же подцепил ревматизм за пять лет в Толботе, продуваемом всеми ветрами.

Девять быков рогатых,

Восемь барашков лохматых,

Семь псов на цепях,

Шесть зайцев в полях.

Эти люди были самыми заметными в отряде. А кроме них Лаймонд набрал и ничем не примечательных бродяг, по какой-либо причине потерявших свои семьи и фермы или бросивших то и другое: это были себялюбцы и неудачники или наемники, как Терки Мэт, который торговал своим мечом по всей Европе, пока в один прекрасный день не встретился с Лаймондом.

— Почему он вернулся? — спросил как-то Скотт Мэта.

— Просто чтобы быть поблизости. А потом, ему нужно встретиться с парой-тройкой парней.

— С Джонатаном Краучем?

Терки пристально посмотрел на него:

— Это один из них. А ты как узнал?

— Лаймонд сам сказал мне… Мэт, ты с ним уже три года. Как ты его терпишь?

Мэт причмокнул языком:

— Там, за Аппином, есть местечко, о котором ты никогда не слышал; хороший каменный дом и клочок земли, а еще сад и коровник. Это мой дом. Но пока мы играем в эту игру и хозяину везет, постараюсь урвать кусок пожирнее. А уж потом буду лежать день-деньской на солнышке брюхом кверху. Еще бы мне его не терпеть. Терплю, конечно.

Пять кроликов на песке, Четыре утки в реке.

Он спросил Мэта о Булло.

— Джонни? Джонни — король в своем маленьком таборе; он сам себе устанавливает законы. У него там все счастливы и одеты в шелка. Посмотрел бы ты, как он работает на ярмарке — очень поучительно. Он умеет все.

— Я думал, он служит Лаймонду, — сказал Скотт.

В ответ Мэт покачал головой, а потом, поразмыслив, торжественно произнес:

— Это, наверно, можно назвать деловым сотрудничеством. Но когда их интересы не совпадают, каждый идет своей дорожкой. Понаблюдай-ка за ними в следующий раз. Джон — мудрый, как змей, но иногда его так и подмывает вступить с Лаймондом в игру — помериться умом.

Трех лесных голубков, Двух куропаток И горлинку…

Уилл окинул взглядом полуразрушенную Башню, их временное обиталище, в котором сейчас, пока отсутствовал Лаймонд, командовал он. Он знал, что отряд редко задерживался на одном месте, переходя с фермы на ферму, обживая заброшенные дома, а иногда оставаясь под открытым небом.

Лаймонд платил огромные деньги, а за это все должны были подчиняться жесточайшей дисциплине. В руках Лаймонда они превратились в великолепный инструмент для изумительно задуманного грабежа и разбоя, шпионажа и шантажа. Если же какая-то деталь в этом инструменте давала сбой, то меры принимались немедленно и с чудовищной изобретательностью.

Для толстокожих предусматривались телесные наказания. Но были и другие, гораздо худшего свойства. Скотт сам видел и до сих пор не мог забыть, как отважн