Две раздушенные рыжие головки, свежие, как пеоны в венке, высунулись из окна, глядя вниз на прохожих.
Мария, королева Шотландии, заговорила первой. Уткнув подбородок в теплые ладошки, она сказала задумчиво:
— Мне жаль, тетушка, что я укусила твою обезьянку.
Но сияющее личико семилетней девочки не выражало ни малейшего сожаления. Один палец на руке был перевязан.
— Ладно, не извиняйся, — сказала Дженни Флеминг и положила свою твердую, красивую руку девочке на плечо. — Всякий может вспылить, и потом, зверек сумел за себя постоять. Силы небесные, детка: если ты сегодня еще заболеешь бешенством в придачу к нашей маленькой прогулке, мне попросту уши оборвут.
Отвернувшись от окна, королева долго смотрела на свою любимую тетушку, потом пронзительно закричала:
— Да ты боишься! Ты просто боишься, что нас поймают!
Хотя очень многие, и в самых отчаянных ситуациях, обвиняли Дженни Флеминг в том, что она боится, в действительности она ни разу в жизни не испытывала страха. Душа ее питалась звездной пылью и овевалась опахалом из павлиньих перьев: как ребенок, она любила острые ощущения. И дети любили ее. Мария, будущая невеста дофина, сокровище королевских детских, находилась на ее особом попечении; шестилетний жених был ее верным союзником, а маленькие французские принцессы Елизавета и Клод — горячими поклонницами.
Тридцать семь детей воспитывались вместе с королевскими отпрысками, служа им и играя с ними, и шалости распространялись по детской столь же легко, как и корь. В этом месяце один из маленьких принцев заболел — на самом деле смертельно, — и детская с ее ста пятьюдесятью служителями и пятьюдесятью семью поварами оставалась в Манте. Там же остался и бесконечный, не дающий спокойно вздохнуть поток фрейлин, грумов и пажей: королева Мария жила при дворе только с матерью, теткой и четырьмя детьми Флемингов.
А сегодня отсутствовали даже и они. Пятнадцатилетний Джеймс, лорд Флеминг, рыжеволосый, при полном параде, ехал в свите короля. Маргарет Эрскин вместе с мужем смотрела на процессию из главного павильона, где помещалась свита вдовствующей королевы. И предполагалось, что Мария, королева шотландская, увидит праздник из великолепного окна в предместье Сен-Север, вместе с тетушкой Дженни Флеминг и двумя маленькими кузинами. Никого не было с ними: ни нянек, ни грумов, ни пажей, — только за дверью стояли на страже два лучника. Такое положение вещей чрезвычайно устраивало Дженни Флеминг, которая давно уже приготовилась использовать его. с возможно большей пользой.
Теперь, за полчаса до начала процессии, она поглядела на часы, вскочила и стала раздавать детям плащи.
— Держите! Боже мой, да мы опаздываем! — И, схватив за руки троих ребятишек, она побежала к двери.
Когда закутанные фигуры показались в коридоре, лучники продолжали смотреть прямо перед собой, хотя один из них и обернулся, заметив прямую спину и неподражаемо флеминговскую походку. Но леди тетушка королевы всегда, когда хотела, устраивала свои дела с необыкновенным искусством — и в этот день, как и в многие другие, ее желания были законом. При достопамятном въезде в свой верный город Руан великодушнейший, могущественнейший и победоносный король Франции Генрих II должен был, сам того не ведая, встретить подлинно королевский прием. И будь даже все известно заранее, ничто уже не могло помешать рыжеголовым ветреницам ступить на железную тропу своего каприза.
На заре того же самого дня, оставив Пайдара Доули дома, О'Лайам-Роу и его секретарь вышли из «Золотого креста» под усиленной охраной. До начала торжественного въезда они должны были пересечь город, пройти через мост и занять предназначенные им места. Их вел лорд д'Обиньи, одетый с ослепительным великолепием, а Робин Стюарт, который с присущей ему добросовестностью тоже постарался придать элегантность своему наряду, вместе с несколькими лучниками замыкал шествие.
На улицах уже толпился народ. Половина Нормандии принимала участие в торжественном въезде короля Генриха, а вторая половина пришла посмотреть. Тротуары были запружены людьми еще начиная с полуночи, и весь путь процессии — улица Гран-Пон, Кросс, улица Сент-Уэн, Сен-Маклу, Пон-Робек и соборная площадь — был устлан коврами и усыпан цветами, а в окнах, украшенных гобеленами и гирляндами, виднелось множество голов.
Где-то пропела труба, заглушенная топотом ног, и процессия внезапно двинулась быстрее. Труба прозвенела опять.
— Бог мой, да мы ведь опаздываем, — заметил Робин Стюарт, а лорд д'Обиньи, услышав это, тихо выругался. Задержался-то он, а не лучник, но ему в королевской процессии предназначалось куда более заметное место.
— Вот повозка, — мягко сказал О'Лайам-Роу.
Продираться сквозь гущу людей было трудно, поэтому до сих пор все шли молча, однако могло показаться, что обоих гостей французского короля скорее забавляло, нежели восхищало увиденное, хотя О'Лайам-Роу, старательно вытягивая шею, два раза чуть не упал, и оба раза принца пришлось под мышки вытаскивать из толпы, чтобы его не растоптали.
Повозка, которую он разглядел, замыкала процессию; в ней сгрудились увитые гирляндами нимфы с корзинками в руках, какие-то люди с картонными замками на высоких древках, с античными букцинами 16) и амфорами; двое хмурых пленников со скованными запястьями, а позади всех, на самом краю, — три фигуры в римских туниках с квадратным вырезом и голыми коленями, прижимающие к груди трех отчаянно вырывающихся барашков.
— Идите сюда, — сказал О'Лайам-Роу и начал усердно карабкаться в повозку. Тади Бой подсадил его и влез сам, а за ним — Стюарт и его люди.
Д'Обиньи заколебался. Сам бы он, возможно, не принял бы такого решения, но теперь иного выхода не было. Однако же для себя он счел неприличным ехать в повозке. Сказав несколько любезных слов первому же подвернувшемуся молодому всаднику в расшитой одежде, лорд сел позади него в седло и в скором времени скрылся из глаз.
А повозка с ее разномастными пассажирами тяжело катилась вперед. О'Лайам-Роу, запутавшийся в букцинах, как Лаокоон 17) — в змеях, дружелюбным тоном принялся было критиковать триумфальное шествие, целиком скопированное с Птолемеев 18), и одна из дриад, прижатая к боку лучника, громко захихикала. Выглянуло солнце, заливая все вокруг желтым светом. Тени, свежие и живые, легли на толпу; засияла позолота и засверкала краска; холодные, нервные, угрюмые лица потеплели, зарумянились, стали мягче. Взрывы смеха, ликующие возгласы, ропот многоголосой толпы раздавались позади — повозка достигла ворот, въехала на мост, и свежий речной ветерок пахнул в разгоряченные лица.
Вся Сена была покрыта кораблями. С правой стороны моста стояли большие торговые суда, до самых нок-рей забитые людьми; слева суденышки поменьше, ярко раскрашенные и увешанные гербовыми щитами, сновали взад и вперед. На дальнем берегу, рядом с Триумфальной аркой, Орфей болтал с Геркулесом. Неподалеку, на голом песке, накинув плащ на голубые одежды, Нептун сидел рядом с семиглавой гидрой, которая, лежа на спине, подкреплялась колбасой. А позади, вокруг гипсового кита, расположились еще трое.
Шум толпы, плеск волн, яркие краски флагов внизу, там, куда поворачивала вся процессия, где колонны формировались и откуда они отправлялись в путь, подобные наемным отрядам, снаряженным богами, ювелирами и театральными костюмерами, — все это вместе взятое окончательно перепугало барашков. Они вырвались из рук легионеров. Один выпрыгнул из повозки, другого О'Лайам-Роу не без труда подцепил своей букциной, а третьего успокоили, стукнув амфорой по голове. Так, среди смеха, криков, блеяния и победных звуков рожка О'Лайам-Роу прибыл на сборный пункт, словно некий Дионис, со своими Панами, менадами и сатирами 19), но без Тади Боя Баллаха, который, к вящему огорчению Стюарта, бесследно исчез.
На поиски не оставалось времени. Пропела фанфара. Запыхавшись, они добежали до павильона в тот самый момент, когда барабанный бой и колокол церкви Святого Георгия Амбуазского, прозвучавший из-за реки, оповестили о том, что король занял свое место.
О'Лайам-Роу и Стюарт нашли свои дальние, незаметные скамьи и уселись. Со сверканием, щебетом, шелестом, будто стая маленьких дорогих птичек, французский двор и его гости расселись тоже. В наступившей тишине над городом поплыла мелодия Exaudiat te Dominus — процессия началась.
Одуревший от духов, ослепленный золотой парчой нарядов, О'Лайам-Роу вместе со всеми смотрел, как под черными капюшонами, с покачивающимися в руках высокими крестами не спеша проходит перед павильоном духовное сословие. Долгожданный час триумфального въезда наконец наступил.
Колесница Благосклонной Фортуны двигалась посередине процессии, за членами городского совета, цеховыми старейшинами, парламентариями и двумя в пух и прах разукрашенными платформами. Колесницу везли единороги, окружали солдаты с алебардами и копьями; в центре ее король Генрих восседал на троне, у подножия которого расположились четверо его детей. За спиной монарха, стоя на высокой приступке, крылатая фигура держала бумажную корону над его прикрытой беретом головой.
Колесница пользовалась большим успехом — выступающие когорта за когортой тела, как бы ни были они прекрасны, успели уже приесться зрителям. Единороги, которых вели разряженные грумы, спокойно относились к своим рогам, хвалебные надписи, коими была испещрена вся колесница, были более чем лестными, и псевдокороль, со скипетром и в горностае, был необычайно хорош и сильно походил на настоящего. Дофина явно изображал его сын. Было нетрудно догадаться, что и ангел, и трое детишек, которые скромно сидели на расшитых подушках, находились между собою в родстве. Рыжие головы на колеснице о чем-то напомнили вдовствующей королеве, и она проговорила рассеянно, обращаясь к Маргарет Эрскин:
— Не забыть бы сказать твоей матери, чтобы она избавилась от мартышки. Мария дразнит его, и обезьяна кусается.
Ее невидящий взгляд, праздно устремленный на колесницу, стал внезапно осмысленным — он скользнул по маленькой, чем-то знакомой фигурке и застыл на перевязанном пальчике. Шотландская королева-мать издала глубокий, судорожный вздох и крепко вцепилась в запястье Маргарет Эрскин.
— Это невозможно!
Дочь Дженни Флеминг, плотно сжав губы, поймала взгляд мужа. Скандала быть не должно. Что бы то ни было, но здесь, на людях, скандала устраивать нельзя. Хватка вдовствующей королевы ослабла.
— Увы, это правда, — подтвердила Маргарет Эрскин. — Посмотрите, кто изображает ангела.
Колесница Благосклонной Фортуны поравнялась с павильоном и замедлила ход — король поклонился королю, посыпались цветы, раздались ликующие крики. Затем единороги дернули, и колесница покатилась дальше, увозя с собой леди Флеминг, Мэри Флеминг, Агнес Флеминг и ее величество королеву Шотландии, не узнанных менее наблюдательными французами.
О'Лайам-Роу был тоже увлечен зрелищем и даже сказал соседу, что такая телега отлично смотрелась бы в базарный день: курочки-несушки шеи бы себе посворачивали, косясь на картины. Слоны в блестящей, украшенной кистями и полумесяцами сбруе, которые шествовали следом, по три в ряд, среди погонщиков в тюрбанах, понравились ему еще больше.
Слегка покачивая длинными хоботами, чуть изогнув тонкие хвосты, они мирно проходили мимо, и модели кораблей, фортов и замков, захваченных у неприятеля, покачивались на могучих спинах. Шествие возглавляла самая красивая пара — сильные, благородные животные в цвете лет, с яркими красновато-коричневыми глазами. Самец, шагая медленно и осторожно, нес на спине четыре бронзовых сосуда с курящимися ароматическими маслами. Его широкий лоб излучал безмятежность, а в маленьких, умных, проницательных глазках таилось необычное веселье.
Слоны прошли, появились пешие отряды, затем рыцари верхом. Когда показался конец процессии, король встал, а вместе с ним принцы и пэры его свиты, и все они приготовились сесть на коней и последовать за бюргерами в добрый город Руан.
Голова процессии достигла моста, началась переправа. В наступившей тишине слышно было, как по доскам гулко стучат копыта и отдаются шаги. В осеннем воздухе разлилось мрачное великолепие колокольного звона: это заговорил колокол собора. Громкие, торжественные звуки летели по ветру, а королевский двор, сверкая белыми, расшитыми серебром одеждами, медленно продвигался следом за длинным шлейфом праздничного шествия добрых горожан. Святая Мария Эстурвильская слила свой голос, высокий и сладкозвучный, с голосом святого Георгия Амбуазского — и вот от церкви к церкви, от колокольни к колокольне поплыли величественные гимны в честь высоких гостей. Колокола Рувель и Каш-Рибо на башне Гросс-Орлож тоже качнулись и зазвенели, перекрывая все прочие звуки, пока ружейные залпы не возвестили, что король подъезжает к мосту.
Изо всех палаток и шатров доносилась музыка — мелодии вились как флаги над толпой и вокруг нее. С реки раздался пушечный выстрел — сигнал к началу водного представления. Толпа возликовала, первые лодки заскользили по воде, и шутиха, пущенная не вовремя во всеобщей суматохе, запыхтела, грохнула и рассыпалась искрами прямо под брюхом у четырех единорогов шотландской королевы, как раз когда колесница Благосклонной Фортуны въехала на мост.
Взорвалась следующая шутиха. Передняя лошадь, вся в мыле, замотала головой, сбивая на сторону свой рог, одним резким движением высвободилась из уздечки и развернулась. Сбруя забренчала, заскрежетали колеса, грум, выпустив из рук повод, с криком забежал вперед — и лошади, прижатые к перилам, остановились, перепутав постромки. Колесница дернулась, врезалась в платформу, стоящую впереди, раскололась надвое и застряла поперек моста. Четверо перепуганных детишек попадали на дно, а король, тоже поверженный, прижимал к себе ангела, спустившегося с небес.
Слоны, все три пары, замедлили шаг. Человек в восточном костюме что-то резко скомандовал вожаку. Случилась короткая заминка — и в это самое мгновение, не замеченный толпою, на мост въехал гипсовый кит на своих неслышных колесах. Белая морда его внушала ужас; он стремительно скользнул к замыкающей паре слонов, чьи глаза побелели, а широкие бока собрались в складки, и тут раскрыл челюсти и выплюнул жалобно кричащего, окровавленного и слепого барашка, того самого, которому удалось удрать. Как бумажный шарик, пущенный в чащу серых каменных колонн, он заметался, обезумевший, среди могучих животных — те подняли крик и подались вперед.
Перед ними лежала только одна дорога — на мост. Мужчина, женщина и дети в застрявшей повозке, толпа зрителей, все участники процессии, остановленной на подходе к мосту, глядели, объятые страхом, на то, как идут слоны. Человек в тюрбане побежал, но огромные животные тоже набрали скорость. Еще, наверное, ярдов десять дороги, по обеим сторонам которой стояла густая толпа, оставалось вожаку до моста, когда главный смотритель догнал его и зацепил железным крюком.
С таким же успехом это могла быть мухобойка. Слон с чудовищным топотом пробежал мимо, раскачиваясь всем телом; раздался громкий треск: зверь наступил задней ногой на голову кита и превратил ее в пыль. Смотритель отбросил стрекало и, ухватившись за подбрюшник, попытался вскочить слону на спину, но только ободрал себе руки: вожак сбросил его, не дав времени закрепиться.
Застрявшая на мосту колесница раскачивалась и скрипела — лошади, обезумев, крушили перила. Мерно топоча, три пары слонов уже почти вступили на мост. Вожак бежал впереди: глаза его побелели, клыки сверкали на солнце; из раскачивающихся на спине сосудов выплескивалось кипящее масло.
На арке, воздвигнутой у въезда на мост, наметилось какое-то движение. Пухленький, проворный, в развевающейся черной мантии, легкий, как кленовый листок, человек соскочил со щипца и закрепился у слона на спине, прямо меж наклонившихся сосудов, из которых вытекала кипящая жидкость. Затем, схватившись за упряжь одной рукою, он вонзил шпору и нож в правый бок вожака.
Слон поднял упругий, влажный хобот, затрубил и встал поперек дороги, как бревно, затертое в водовороте. Бегущее стадо наскочило на него со всего размаху. Какое-то мгновение, неистово трубя, слоны еще рвались на мост, но человек, оседлавший вожака, с громким криком вновь вонзил нож и шпору; подоспевший смотритель залопотал что-то на своем тарабарском языке. Обезумевший, ослепший от ярости и страха, обваренный кипящим маслом, слон осел, как подкопанная крепость, и повернул к реке.
Тади Бой Баллах, грязный, покрытый волдырями, пахнущий, как мускусная крыса в период случки, соскользнул со спины слона, когда тот достиг глубины. Тут подоспел человек в тюрбане, тот самый, у которого одна бровь из-за шрама казалась выше другой, и, верткий, как угорь, оказался на мощном крупе за секунду до погружения. Слон окунулся, а смотритель, привычным жестом схватившись за сбрую, встал во весь рост и приготовился плыть. За вожаком последовали и остальные: они тяжело водили боками, выпускали воду из хоботов — в маленьких блестящих глазках панический страх уступил место веселому озорству; зато отчаянно переполошились русалки, речные чудища, люди на малых суденышках и сам Нептун, владыка морей.
Какое-то время Тади Бой наблюдал за слонами; затем, весь пропитанный речной водою и благовониями, повернулся и с некоторым трудом зашлепал по мелководью.
Не успел он еще выбраться из воды, как его окружили, хлопая по спине, приветствуя, поздравляя, — и с дороги к герою дня устремлялись все новые и новые гонцы. Его поспешно увлекли прочь от берега, туда, где ждал могучий седобородый всадник лет пятидесяти, положив церемониальный меч на луку седла. Всадник склонился:
— Вы, сударь!
Вставшая было процессия судорожно, толчками трогалась в путь: обломки колесницы убрали, и перепуганные участники представления тоже куда-то исчезли. Тади Бой сильно побледнел, но голос его звучал весело и звонко:
— Слуга покорный вашей милости.
— Его величество король соизволил заметить проявленную вами отвагу. Он желает отблагодарить вас.
— Не стоит благодарности, — скромно отозвался Тади Бой. — Все случилось так внезапно — я даже и подумать-то как следует не успел, сделал первое, что пришло в голову.
На дороге показалась королевская свита. Коннетабль Монморанси съехал на обочину, и Тади Бой последовал за ним.
— Его величество в награду за смелость соизволяет оказать вам великую честь. Мне поручено узнать ваше имя и звание и пригласить вас сегодня вечером в Сент-Уэн на ужин к королю и его друзьям.
— Ах Боже ты мой, как это любезно с его стороны, — изрек Тади Бой. — Просто стыдно было бы отказываться, да вот только сам же король и повелел мне покинуть город сегодня ночью. Тади Бой Баллах мое имя; я секретарь О'Лайам-Роу, принца Барроу, и получаю от него жалованье; а хозяина моего намедни подвел его длинный язык.
Все замолчали. Коннетабль прочистил горло и сказал наконец:
— Полагаю, что ваш отъезд можно отложить — во всяком случае, на этот день. Вам сообщат. И еще пришлют новую одежду взамен той, что вы испортили.
— О, dhia, щедрость струится рекою из самых глубин королевского сердца, — проговорил Тади Бой. — И любовь, и прощение. И тут сэр Гавэн заплакал, и король Артур заплакал, и оба лишились чувств. Мэлори 20) как раз это и имел в виду.
— Я не вправе, — сказал первый рыцарь христианского мира, маршал и великий магистр, коннетабль Франции, кавалер Королевского ордена и ордена Подвязки, первый советник государства и губернатор Лангедока, — приглашать принца Барроу.
— Ну не вправе так не вправе, и очень хорошо, — хладнокровно заметил Тади Бой, — потому что его теперь к королю и на слоне не затащишь.
Королевская свита почти уже промчалась — подъезжали швейцарские гвардейцы. Монморанси удобней устроился в седле и натянул поводья. Маленькие глазки, поблескивающие над коротким широким носом и жесткой, неухоженной бородой, так и сверлили оллава.
— Но у вас, друг мой, нет возражений?
— Пусть в меня, как в Левия 21), ударит молния, если я лгу: ничто не сможет остановить меня, — заявил Тади Бой Баллах.
Двор уже проехал, но на улицах еще целый час толпился народ, и в город невозможно было проникнуть. Из павильона, где сидели О'Лайам-Роу и Робин Стюарт, приключение на мосту показалось лишь незначительной заминкой, но после процессии им уже успели раз десять пересказать его во всех деталях. Ирландца эта история всего лишь слегка позабавила, но Робин Стюарт, изрядно взволнованный, с внезапной краской на лице, решил тут же сыскать Тади Боя, чтобы узнать подробности из первых рук. Они даже сделали попытку вернуться назад, с трудом продираясь сквозь веселящуюся толпу, но, хотя множество людей видели оллава, сам Тади Бой в своем на время восстановленном величии как сквозь землю провалился.
В глубине Гранмонских низин, среди смятой травы и сора, вдалеке от праздничного шума шесть слонов стояли в ряд под обширным тридцатифутовым шатром, воздвигнутым специально для них несколько дней назад. Каждый из них был привязан канатом за заднюю ногу, и хоботы мирно шевелились в предвкушении охапки мягкого сена, которое разносил мальчик-служитель. Небольшие клубы пара вырывались у них изо рта. Их дыхание казалось теплым в бодрящем осеннем воздухе, а шкуры, мягкие, чистые, блестящие после купания, плотно охватывали мощные крупы, округлые, как полная луна. Только у вожака, стоявшего в самом конце ряда, кожа чуть заметно вздрагивала: вся его массивная спина была перебинтована и прикрыта тряпочками, а умные глаза потускнели.
Лаймонд, который какое-то время неподвижно стоял у входа, чуть пошевелился; мальчик, как раз извлекавший из ведра охапку сена, заметил его и что-то пробормотал на урду.
— Господин Абернаси? — спросил Фрэнсис Кроуфорд.
Мальчишка перепугался. Он попятился, не говоря ни слова, боком спустился на три ступеньки и куда-то исчез. За слоновником, у входа в палатку смотрителя, возникла неподвижная, безмолвная фигура в тюрбане. Изуродованный шрамом, бородатый и морщинистый, суровый джинн печатного станка Арчемболт Абернаси, главный смотритель королевских слонов, улыбнулся, показывая редкие, кривые и черные зубы, и рукой поманил посетителя. Лаймонд проследовал мимо слонов и зашел в палатку.
Внутри было довольно уютно: скамья, несколько табуретов, сундучок, в углу — тюфяк. На полу перед печкой с остатками еды — кусок грубой мешковины. И возле холщовой стенки — стойка для оружия: секач, копье, меч, несколько ножей и кожаный браслет погонщика слонов с пятью налитыми свинцом хвостами.
Абернаси в безукоризненно чистом кафтане с высоким воротником стоял у своего арсенала. Лицо его под сверкающими складками тюрбана казалось пергаментным, и весь он походил на увитого драгоценностями крокодила Арсинои 22). Черные глаза неотрывно смотрели на Лаймонда.
Лаймонд, без оружия, весь оборванный и мокрый, тоже глядел на погонщика, слегка склонив голову набок. Потом, не говоря ни слова, сунул руку в свои лохмотья и извлек квадратную дощечку из грушевого дерева, ту самую, по которой Абернаси резал четыре дня назад.
Глаза погонщика блеснули. Помолчав еще немного, он что-то тихо сказал на урду.
— Надеюсь, — весело сказал Лаймонд, — что это было сделано из добрых побуждений. Полагаю, ты догадался, кто забрал дощечку.
Погонщик поклонился.
Длинный рот Фрэнсиса Кроуфорда еще больше растянулся в неудержимой улыбке.
— Упаси нас Бог от грифонов и прочих носатых тварей с Востока. Не надо, — сказал он, — не надо, приятель, так осторожничать: я сам из Шотландии.
Шрам поднялся еще выше, глаза сощурились, и среди черной курчавой бороды вновь показались скверные зубы.
— Иисусе Христе. Да это вы и есть, господин Кроуфорд, — сказал Арчемболт Абернаси, смотритель королевского зверинца, на чистейшем шотландском наречии с неподражаемым выговором города Пэтрик в графстве Глазго. — Это вы, а я-то стою и молчу, как болван: вдруг ошибся, хе-хе-хе. — Погонщик присел на скамью, кудахтая и пыхтя, как простуженная курица. — Хе-хе-хе, ну и попляшут у нас эти французы, ну и зададут им жару два проворных парня с берегов Клайда!
Лаймонд громко рассмеялся и бросил дощечку прямо на острый, как бритва, наконечник копья вырезанной стороной наружу. Герб дома Калтеров, который на его глазах Абернаси грубо изобразил на куске дерева во мраке Эриссонова подвала, теперь открыто глядел на них обоих при свете ясного дня. Абернаси, склонив голову, любовно рассматривал дощечку. Лаймонд сказал:
— Ты оставил это у Эриссона специально для меня. Как ты догадался, кто я такой?
— Мы с вами вместе сражались, — ответил Абернаси и, ухмыляясь, снял шелковый тюрбан. Голова под ним была абсолютно лысая. А лицо, вследствие какого-то волшебного, алхимического превращения, сделалось совершенно шотландским. — Тогда я был не у дел. Вы меня, должно быть, не помните. Но брата моего вы знали хорошо: бравый был вояка и долго оставался с вами и с вашими людьми. Сказывали мне, будто он умер, но выпивка его сгубила или англичане, я так и не узнал.
В голосе Лаймонда внезапно появились резкие нотки:
— И как же твое имя?
— Абернети. Арчи Абернети, — ответил погонщик слонов на службе у французского короля. Лицо его сияло от счастья.
— Так это Терки Мэт был твоим братом… — сказал Лаймонд и, почти не. сделав паузы, продолжил: — Он умер, да. Погиб на моей службе. Если хочешь, могу рассказать тебе как. А потом я уйду. Не собираюсь превращать это в семейную традицию.
Невысокий, коренастый погонщик вскочил на ноги.
— Иисусе Христе, да я больше ничего не желаю слышать. Всем приходит пора умирать — и разве плохой он встретил конец?.. И вот что еще скажу я вам прямо в лицо: я давно знаю цену Кроуфорду из Лаймонда, с тех самых пор, как служил у вас, и Терки был о вас того же самого мнения. Единственный раз во всей нашей жизни мы с ним хоть в чем-то согласились… Шрамы, которые вы тогда получили, поди, до сих пор еще не сошли — и я на девять десятых в вас был уверен. Настолько уверен, что и сейчас захотелось дать вам понять, что рядом друг… О черт! — вдруг воскликнул Арчи Абернети встревоженно. — Черт, ну и болван же я — присядьте-ка сюда, — уж так обрадовался, когда вас увидел, что и запамятовал, в каком вы состоянии. Ну, скажу вам, и пришлось же мне повозиться с моей большой скотинкой, с добрым моим малышом. Нехристи! Басурмане! Неужто управы на них не найти?.. — Он суетился, болтал, не закрывая рта, собирал какие-то тряпочки и наконец остановился. — Садитесь же. Сейчас пройдет. Потерпите чуток, и станет легче. Человека ли, зверя лечить — все одинаково. Но уж так мне не терпится узнать, — спросил Арчи Абернети, с великой нежностью снимая прожженную мантию с плеч Фрэнсиса Кроуфорда, — я просто сгораю от любопытства: как вы-то догадались, что я говорю по-шотландски?
Лаймонд взглянул на него снизу вверх. От боли, которую он долго терпел, не обращая на нее ни малейшего внимания, глаза его расширились и теперь до краев были наполнены смехом.
— О Боже, — сказал он. — Да ведь там, в реке, ты ругался напропалую и на все корки честил паршивого слона по кличке Хаги.
Арчи Абернети сделал все, что нужно: смазал ожоги и наложил повязки, после чего Лаймонд уснул как убитый на соломенном тюфяке. Проснулся он свежим и собранным — весь его холодный сарказм вернулся к нему.
Но смотрителя ничем нельзя было пронять.
— А как же без этого: уж такое лечение. Знаете сказку про девушку и про свечку из чистого критского гашиша…
— Если бы слону дали понюхать такую свечу весом в дирхем, он спал бы круглый год. Знаю, — сказал Лаймонд. — Но я-то ведь не Али Нур-ад-Дин, а ты, хоть лицо у тебя и помечено, вовсе не Мириам-кушачница 23). Я бы тоже мог, как Хаги, стоять себе и хлопать ушами, но времени у меня в обрез.
Смотритель расстегнул свой парчовый кафтан, под которым оказалась великолепная шелковая рубашка, короткие штаны и чулки. Он уселся, сложил руки на коленях и уставился на земляка, обнажив в улыбке черные зубы.
— Слышал я, что вы приехали с ирландским принцем, тем, у которого с головой не в порядке, — сказал он. — И последние три дня сидели под замком. Отчего ж, спрашивается, вас так разморило? Двери, что ли, взламывали по ночам?
Не вставая с тюфяка, Лаймонд подхватил парадный ятаган Абернаси и взмахнул им в воздухе.
— Зачем же двери ломать, когда Робин Стюарт стоит на страже?
Сморщенное, как орех, лицо преисполнилось злорадства.
— Ах, эта рыба сушеная. Лучник на службе у короля Гарри рассуждать горазд, а ума ни на грош. Он и мышку выпустит из мышеловки, если только та будет в штанах и в маске. Чуть что не так — он, глядь, уж и растерялся. Вы, полагаю, можете его за нос водить как только вам угодно. Его допустили к Мишелю Эриссону и каждый вечер бьются об заклад: что он еще выкинет.
— А сам ты часто ходишь туда?
Арчи Абернети встал, ловко подхватил за рукоятку брошенный Лаймондом ятаган и поставил его на стойку вместе с остальным оружием.
— Мне нравится резать по дереву. А еще люблю слушать шотландскую речь — туда ходит много наших в изгнании, да и англичан немало.
— Я тоже заметил. Английский посланник называет это место рассадником интриг.
— Да нет, не думаю. Просто туда ходят люди веселые, продувные бестии, к тому же еретики и безбожники. Так, значит, по ночам вы навещали сэра Джеймса Мейсона? Вы, гости французского короля?
— Гости, которым от дома отказано. Мы настолько не поладили с хозяином, что один из людей Мейсона на следующий же день набрался наглости и подошел ко мне. Наши английские друзья конечно же заинтересованы в том, чтобы добиться расположения О'Лайам-Роу, раз уж оно не досталось французскому королю. У О'Лайам-Роу ничего такого и в мыслях нет. Но я сходил и переговорил от его имени. Мне хотелось узнать — и притом немедленно, — кого пытаются убить: меня или О'Лайам-Роу.
Взгляд смотрителя застыл.
— Зачем кому-то нужно убивать вас?
Лаймонд произнес задумчиво:
— До сегодняшнего дня я тоже задавал себе этот вопрос. Королева-мать попросила меня, не объяснив причин, быть здесь, под рукой, во время ее визита во Францию. Вот почему я в таком виде. Но уж теперь-то, Бог мой, мне ясно, зачем я ей понадобился. Видел ли ты колесницу на мосту?
Абернети кивнул лысой головой.
— Мария, королева Шотландии, была там, мой веселый погонщик, — холодно сказал Лаймонд. — С ней ее тетя и две кузины. Глупая, своевольная выходка, о которой явно знал кто-то такой, кому не надо было бы знать. Сегодня этот кто-то пытался убить девочку — и он же хотел избавиться то ли от О'Лайам-Роу, то ли от меня. На кого работает Пьер Дестэ?
Октябрьский день уже подходил к концу, и красный свет заходящего солнца пробивался сквозь холст палатки, отбрасывая причудливые тени. Из соседнего шатра было слышно, как слониха, шурша, посыпает себе спину сеном; вот мальчик-служитель одернул ее, и она низко, с придыханием затрубила.
В палатке смотрителя установилось молчание.
— На меня, — сказал наконец Арчи Абернети. — Когда он, конечно, на месте и его можно заставить работать.
— И кто он такой?
— Он родом из Руана; работал в зверинце Сен-Жермен еще с двумя парнями, когда я прибыл туда в сорок восьмом. И на каждого — подумать только! — приходилось всего лишь по одному животному. — Тут погонщик снова осклабился. — А в те времена, когда правил старый король, на зверинец тратили тысячи ливров, покупали много зверей: и львов, и страусов, и медведей, и всяких редких птиц. Пьер Жиль разъезжал по свету и пополнял коллекцию. И что же осталось после смерти старого короля? Лев, медведь да дромадер 24). Доложу я вам, — заключил погонщик, раскачиваясь на стуле, — жалкое зрелище.
— Зачем же ты занял это место? — спросил Лаймонд.
Смотритель пожал плечами:
— Я ведь старею. Но после Константинополя и Тарнассери не идти же мне в крольчатник к какой-нибудь леди, или выдергивать перья из хвоста у павлина, или нянчиться с дряхлым львом, или гонять голубей. Жиль сказал мне, что король Генрих строит большой новый зверинец в Сен-Жермене и покупает зверей — и вот я собрал слонов и отправился в путь. Тут мне пригодился мой опыт: с полгода я заправлял всем — и пантерами, и птицами. Вашему Дестэ это страх как не нравилось.
— Он знал, что ты шотландец?
Абернети сплюнул.
— Да неужто ж мне доверили бы работу со слонами, если б хоть кто-нибудь пронюхал, что я шотландец? Я — Абернаси из Сен-Жермена, смотритель королевского зверинца и погонщик Хаги, и во всей Франции правду знают только несколько циркачей, да мой ростовщик, да еще женщина, которая живет в доме под названием «Дубтанс»: она-то знает не только мое имя, но и всю мою душу, если таковая имеется. А теперь еще знаете вы. — Погонщик устремил на собеседника проницательный взгляд. — На вас-то я полагаюсь всецело, а вам вот приходится мне поверить на слово. Уж очень вы откровенны для вашего ремесла, Кроуфорд из Лаймонда.
— Тебе не нужны лишние заверения, — сказал Лаймонд. — Мне тоже. Ты узнал меня у Эриссона и дал мне это понять. Ты сегодня вовсю старался утихомирить слонов. Без этого ночного колпака ты — вылитый Терки Мэт, а его, проклятого черта, я помню так хорошо, словно он вчера еще был жив. Но, Бога ради, расскажи мне все, что знаешь, о Пьере Дестэ. Еще и недели не прошло, а он уж покушался и на поджог, и на массовое убийство.
— Кстати, я ведь сослужил вам хорошую службу, хоть вы об этом и не знаете, — сказал погонщик, явно гордясь собою. — Я намекнул сэру Джорджу Дугласу, будто видел вас в Ирландии, когда проходил там со слонами лет пять тому назад. Там, в подвале, он на вас так странно смотрел. Но когда я сплел свой рассказ да свалил все в кучу, коверкая английский, он хохотал до упаду и, похоже, обо всем позабыл. Ну, а касательно Дестэ… Он сам напрашивался на неприятности. И мне не нравился никогда. В процессии он должен был участвовать вместе со мной, но целыми днями пропадал, помогая своим друзьям с этим треклятым китом. Но если он и работал на кого-то еще, я об этом ничего не знал.
— Работал, конечно, — мягко сказал Лаймонд. — И видел, что за ним следят. Расспросы Пайдара Доули с первого же дня должны были насторожить его… Это Дестэ налил масла в сосуды и водрузил их на спину Хаги?
— Да, точно. А Пайдар Доули — тот низенький, угрюмый, черномазый мужик, что шлялся за нами всю субботу и покоя не давал слонам?
— Похоже, что он. Это слуга О'Лайам-Роу, — произнес Лаймонд серьезно. — Оба знают, кто я.
— Боже ж ты мой, — отозвался Арчи Абернети. — А мы чуть не выпроводили его отсюда пинком под зад. Вообще-то я и сам был почти уверен, что Дестэ строит какие-то козни, но он, собака, был осторожным — слова лишнего никогда не скажет… Вы, поди, хотите встретиться с ним?
— Уже минут десять, — сказал Фрэнсис Кроуфорд, — я пытаюсь вложить это в твою башку.
— Ага. Ну хорошо. Только вот какая незадача, — проговорил Арчи Абернети, вставая и принимаясь застегивать свой блестящий кафтан. — Незадача-то какая вышла: помер он.
— Ты меня изумляешь, — сухо заметил Лаймонд. — Отчего?
— О, он утонул. Сегодня его выудили из реки, а ведь плавать-то он не умел, бедолага. Даже слона пришлось затащить в реку, чтобы труп доставить до берега.
— Могу я увидеть тело? — спросил Лаймонд.
Смотритель поколебался немного, но все же согласился.
— Ну уж ладно. Пойдемте. Он там, в другом шатре. — И Арчи отправился в слоновник, ловким движением водружая на голову тюрбан. В самом темном углу он склонился и откинул кусок мешковины: открылось явно побывавшее в воде, безобразно раздутое тело человека, у которого не хватало половины стопы. — Вот он, Пьер.
Вероятно, он утонул, как и было сказано; но, без сомнения, сначала его закололи. Был ли Дестэ виноват или же нет, но большая скотинка, добрый малыш Хаги был отомщен очень скоро.
Кроуфорд из Лаймонда смотрел и помалкивал, и Абернаси, не тратя лишних слов, осторожно прикрыл тело. Они вместе вышли из шатра и остановились друг против друга.
— Так-то вот. Жаль, что он утонул, — сказал Арчи Абернети, непритворно хмурясь. — Потому как я думаю: если они стараются погубить маленькую королеву, кто-нибудь другой сделает вторую попытку.
— Именно. Если только раньше мы не обнаружим его.
— Мы?
— Я полагал, что могу рассчитывать на твою благосклонность — и на благосклонность Хаги, — сказал Лаймонд. — Как строго ты соблюдаешь свою тайну? Если я пошлю к тебе друзей, должны ли они говорить на урду?
— Если они шотландцы и вы им доверяете, то придется рискнуть, — ответил Абернаси. — Только передайте им, чего вы хотите, и в случае нужды можете на меня положиться. Ирландцы, правда, по моему разумению, другая статья… но, так уж и быть, сделав исключение для этих ваших Доули или как там — лишь бы их не набежало слишком уж много. Эй, послушайте-ка… вы ведь завтра покидаете Францию, разве не так?
— Но, дорогой мой Арчи, кто, как не мы с тобой, да еще слон Хаги, предотвратили ужасное несчастье, которым грозил обернуться торжественный въезд короля?
— Даже если и так…
— И разве король не пригласил меня сегодня вечером на ужин в Сент-Уэн?
— Еще бы не пригласить. Но все же…
— Мои приемные ирландские предки говорили так: пусть ты совершил одно чудо или даже два, но отказался совершить третье — все может пойти насмарку. Сегодня вечером я ужинаю при дворе французского короля и за время ужина добьюсь того, что король разрешит и О'Лайам-Роу, и мне оставаться во Франции столько, сколько нам заблагорассудится. Ибо, если уж быть до конца откровенным, — сказал Лаймонд, слегка задумавшись, — если уж быть откровенным до конца, то мне не терпится поточить зубы о самый великолепный, самый образованный и самый распутный двор во всей Европе, который так легко отринул О'Лайам-Роу, вождя клана, с его наколенниками и усами.