Одним из наслаждений утонченного лорда д'Обиньи в его зрелые годы были придворные трапезы, должным образом поданные, происходящие в соответствующем помещении; трапезы, где все приглашенные одеты пристойно и выглядят подобающе. В сверкании бриллиантов, звуках музыки и блеске острот, в приятной беседе, в преимуществах хорошего вкуса, в том, наконец, что он точно знал: любой из присутствующих выше его по происхождению и положению — лорд д'Обиньи находил смысл жизни, чувствовал, что великие деяния предков и высокие почести, каких добился его брат Леннокс, — ничто по сравнению с этим великолепием, с этой пышностью; и сам крылатый бог Комус 25) всюду сопровождал его.
И среди этого величия предполагаемое присутствие похожего на жабу секретаря какого-то ирландского князька представлялось форменным оскорблением. Многие при дворе разделяли его негодование. После мессы двор наконец обосновался в аббатстве Сент-Уэн, и вот, иронизируя, высмеивая, пародируя, без снисхождения припоминая мельчайшие подробности, дамы и кавалеры пустились шумно обсуждать старания бедных горожан, и при этом самые беспощадные, самые колкие остроты посвящались обязательству, которое, вследствие непослушания слонов, вынужден был, хотя и с большой неохотой, принять на себя король.
Тем временем оллава, разумеется, нигде не могли сыскать. Это был один из редких случаев, когда Лаймонд спящий нарушал душевный покой большего количества людей, чем Лаймонд бодрствующий. Правда, лорд д'Обиньи вздохнул с облегчением; однако Робин Стюарт сделался крайне раздражительным, хотя его и удалось уговорить, чтобы он позволил О'Лайам-Роу, как всегда безмятежному, воспользоваться временным послаблением режима и в сопровождении стражи навестить друзей. После великого скандала, не оставившего камня на камне от шотландского двора, девочка Мария с распухшим лицом и слезами ярости на глазах была заперта у себя в комнате, Дженни Флеминг лежала в постели, уничтоженная бурлящим гневом королевы-матери, а Том Эрскин вынужден был лицом к лицу столкнуться с беспощадной решимостью царственной вдовы: ничто на свете, заявила она, не должно помешать Тади Бою Баллаху этим вечером осуществить самый обольстительный, самый умелый и самый блестящий дебют века при французском дворе.
Итак, под величайшим секретом в гостиницу, где жил Тади Бой, доставили шкатулку с мылом, духами и драгоценностями, шпагу, перевязь и кинжал, оплаченную квитанцию на сумму в сто пятьдесят крон, дающую право взять любую лошадь напрокат, и полный придворный костюм, стоящий колом от золотых пряжек и шитья. Целый день посылка лежала нераспечатанной в комнате оллава, а рядом — похожий пакет, который тоже содержал придворный костюм, правда, не столь роскошный, присланный от портного французской короны. О'Лайам-Роу, который вернулся в пять, с приятностью посетив нескольких друзей, начиная с Мишеля Эриссона и кончая госпожой Бойл, обнаружил, что спальня в «Золотом кресте» пуста, оба ящичка закрыты и нетронуты, а рядом с ними раскиданы по кровати потертые черные одежки.
Тади Бой Баллах вернулся, влез в свой единственный запасной костюм, забрызганный соленой морской водою, и, презрев даже самые скромные требования изящества и гигиены, каковым О'Лайам-Роу в свое время отдал-таки должное, пешком потащился в аббатство Сент-Уэн — выглядел он, по словам Пайдара Доули, как закопченный чан, где кипятятся измазанные сажей носовые платки. Ибо если упрямый О'Лайам-Роу подчинялся своим прихотям, то Фрэнсис Кроуфорд из Лаймонда жил по законам вдохновения.
Убранные в тонкий муслин и золотое шитье, в парчу и тафту, укутанные в шелка с серебристым отливом, в бархат и белый мех, на котором бриллианты сверкали, как крупинки сахара, с накрашенными лицами, выщипанными бровями, с накладными волосами из шелка-сырца, благородные дворяне Франции расположились среди восковых свечей и цветов, как полсотни конфеток в уютной корзиночке. У самого нижнего края самого последнего стола, словно черный сухарь рядом с редкостными плодами, торчал Тади Бой Баллах.
Войдя в залу вместе со свитой королевы-матери, Эрскин сразу же увидел его и по тому, как напряглось лицо. Марии де Гиз, понял, что она тоже обескуражена. Том уселся, стараясь не замечать ни взгляда жены, ни с великим трудом приведенного в порядок лица Дженни Флеминг. Он прекрасно знал эти церемонии, надоевшие ему до тошноты, до величайшего омерзения. Он предпочитал простую пищу, а простая одежда казалась ему несбыточной мечтой — рядом с его лицом, здоровым, свежим, розовым, как креветочное масло, самый белоснежный бархат казался пропыленным. Итак, он уселся; снова поднялся, когда вошел король: отметил сказочный поклон д'Обиньи; подумал, что, трубач, наверное, выпил лишку. Прозвучала вторая, более звонкая фанфара, и ужин начался. Взгляд Эрскина снова и снова неудержимо скользил к нижнему краю стола.
Сорняк на самой прекрасной в целой Франции грядке, Тади Бой был посажен, не без злого умысла, рядом с завитой и накрашенной, звенящей серьгами и надушенной персоной юного Луи, первого принца Конде. Брату герцога Вандомского Конде было чуть больше двадцати лет; это был настоящий принц из дома Бурбонов: худощавый, бледный и необычайно ловкий, несмотря на искривленное плечо, на которое он просто не обращал внимания, поскольку не нуждался ни в поощрении окружающих, ни в их снисхождении. У принца Конде, младшего брата, были все задатки повелителя. Под слоем косметики таились приметы будущего величия — уже и сейчас его отмечали, с ним считались. Даже праздный, он представлял собой силу, которой нельзя было пренебрегать: относительно него и еще троих дворян из ближайшего окружения короля взахлеб передавали самые невероятные, самые скандальные слухи.
Вторым из этого маленького кружка был его старший брат, Жан де Бурбон, сьер Энгиенский, смуглый и красивый — он недавно вернулся из Лондона вместе с младшим из Гизов и теперь сидел здесь же, за этим столом; один из его локонов был выкрашен в розовый цвет. Д'Энгиен был не богаче, чем Конде, но так же привык потакать своим желаниям и вел такую же веселую жизнь, чуть более беспутную и, уж разумеется, более эксцентрическую по самой своей сути. Не любить его было трудно, и немногие на это отваживались.
В Лондоне д'Энгиен оставил третьего галантного кавалера, Франсуа де Вандома, видама 26) Шартрского. Любимец шотландской королевы-матери, видам сочетал блеск и обаяние с тонким дипломатическим умом: если на повестке дня стояло заключение договора с какой-нибудь пожилой королевой, посылать следовало именно его. В настоящий момент в Лондоне он очаровывал английских дам своими праздниками, каждый из которых обходился ему в четыре тысячи крон, и на этих веселых собраниях даже самые чопорные вельможи двора забывали о приличиях — д'Энгиен привез во Францию крайне остроумный рассказ о том, как герцог Саффолк на одном из вечеров видама переоделся монахиней. Живого нрава, суеверный, вечно замышляющий что-то, видам был самым приятным сотоварищем из всей четверки.
И, наконец, рядом с королем стоял Жак д'Алъбон, сеньор де Сент-Андре, маршал Франции — солдат, вельможа, сын правителя Лиона, богатый, безрассудно смелый и находящийся в зените власти, он был лет на двадцать старше своих троих друзей.
Четырнадцать лет тому назад, когда Генрих стал наследным принцем, он приблизил к себе Сент-Андре, чтобы тот его научил, как сделаться королем для придворных и полководцем для армии, — Диана же постаралась преподать ему навыки более нежных искусств. И так же, как и в случае с Дианой, растущая привязанность дофина к его наставнику стоила Сент-Андре немилости короля Франциска. Сразу после смерти Франциска свежеиспеченный король сделал Сент-Андре членом Тайного совета, маршалом Франции, кавалером ордена Святого Михаила, первым камергером, а позже отдал своему любимцу должность правителя Лиона, которая принадлежала его отцу. Проницательный, отважный, состоящий в близкой дружбе с королем, Сент-Андре разделял с тремя своими товарищами, с младшими из Гизов и с прочими остроумными, образованными и в меру безнравственными светочами двора вкус к роскоши и счастливый дар расточительства, которые и сделали из Франции притчу во языцех для всей Европы.
Из этих четверых придворных трое пострадали от немилости старого короля и какое-то время жили, по меркам таких людей, как Конде или видам, почти в нищете — последний, как простой постельничий Франциска, получал годовое жалованье в жалких двенадцать тысяч крон. Всем им пришлось пораскинуть мозгами, чтобы выйти из этого положения: видам отказался жениться на младшей дочери Дианы, за что его приблизила к себе королева; а принц с большим умом пользовался благосклонностью замужних придворных дам. Так и в этот вечер Конде всячески избегал смотреть на супругу маршала Сент-Андре, даря все свое внимание прекрасной и чопорной принцессе Ла Рош-сюр-Йон, которая сидела справа от него. Шестым чувством придворного угадав дилемму между обязанностями короля и его склонностями, принц Конде всеми силами старался потакать вторым, а следовательно, не пытаясь даже притвориться любезным, беспрестанно демонстрировал Тади Бою Баллаху свою круглую, расшитую драгоценными камнями спину.
Тади Бою было все равно. Он сидел на своем конце стола нахохлившись, как черный дрозд в холода, и уписывал за обе щеки.
В этот вечер подавали девять перемен блюд, украшенных перьями и лентами. Под нескончаемые звуки фанфар красивые пажи в серебристых одеждах разносили еду. Зажав нож в руке и уткнувшись в тарелку, Тади Бой бормотал время от времени:
— Вот уж чудеса так чудеса. Один раз прогудели — явилась ветчина, два раза — каплуны, а как прогудят три раза — что, на пажей кидаться?
Луи Конде, оживленно болтавший с соседкой, лишь на мгновение запнулся. Он сидел достаточно далеко от королевского стола и мог позволить себе немножко посплетничать: философические диалоги с Маргаритой Французской хороши в свое время и в своем месте, но здесь, с принцессой, можно и расслабиться. Они уже обсудили, как на последней ярмарке в Сен-Жермене бойко шли пояса невинности, удвоившие доходы скобяных дел мастера, которому, впрочем, вскорости пришлось бежать, спасаясь от гнева придворных кавалеров; и теперь перешли к треугольнику между Эстутвилем, его любовницей и молодой вдовой президента Руанского парламента — несколько лет тому назад история эта наделала много шуму и теперь еще вспоминалась.
Всплыло и средство для окраски волос в каштановый цвет, вызвав буйные взрывы смеха, — иные смеялись визгливо: гостей не фаз уже обносили крепким венгерским вином. Сопровождая мелодию лютниста, на галерее звучали слаженные аккорды различных духовых и ударных. В короткую минуту затишья послышался нежный голосок принцессы Ла Рош-сюр-Йон:
— А что слышно о нашем дорогом коннетабле и о леди Флеминг?
— Полагаю, ничего такого, что можно было бы повторить за столом, — ответил принц Конде, подавая ей печатный пряник. — Вспомните, кто сидит слева от меня.
Принцесса заглянула через плечо Конде — ее серебристый парик был тщательно уложен, покрыт вуалью и перевит драгоценностями; длинный тугой корсаж шуршал шелками и сиял самоцветами.
— Ирландец? Да жив ли он еще?
Принц не удосужился обернуться и не озаботился понизить голос:
— Vivit, et est vitae nescius ipse suae .
Принцесса знала латынь ровно настолько, чтобы понять презрительный смысл фразы. Она расхохоталась. Среди завывания музыки и громких разговоров, не переставая грызть засахаренный миндаль, оллав миролюбиво прогудел себе под нос:
— De una mula que haze hm, у de un hijo que habla latin, liberanos, Domine!
Принц Конде резко развернулся. Тади Бой поспешно проглотил орешки и спросил:
— Скажите-ка: вон тот, в черно-белом костюме у верхнего края стола — королевский шут?
Наступило короткое молчание. Ленивый взгляд принца упал на пухленького оллава, скользнул с покрытых грязью рук на нечищенные сапоги.
— Да, это господин Бруске. Давайте я приглашу его сюда, — сказал он мягко и заговорил с пажом. Глаза его, как и глаза принцессы, были огромными, пустыми, без всякого выражения. Чуть поодаль, ближе к верхнему краю стола, кавалер с улыбкой коснулся веером руки дамы.
Подали последнюю перемену. Еще немного — и начнут убирать со столов. Тем временем музыканты уступили место акробатам. Те высыпали на ковер, подпрыгивая и ходя колесом, и заняли исходную позицию: прыгуны перед помостом, где сидел король, а жонглеры на другом конце залы. Королевский шут Бруске, не даром евший свой хлеб, покинул место во главе стола и жестом человека, которому дозволяется многое, обнял за плечи Конде и ирландца.
— Добро пожаловать, мастер оллав, привыкший к королевским замкам Ирландии. Может ли этот нищий французский двор соперничать с ними в великолепии?
Ирландец задумался, не переставая жевать.
— Ну что ж: у нас дома не только дураки поддерживают беседу за столом.
Не успел Бруске ответить, как Конде повернул к оллаву свое смуглое накрашенное лицо:
— Вы будете нас учить тому, что должны делать придворные?
Тади Бой смиренно склонил голову:
— Нет, я бы предоставил это госпоже принцессе.
Бруске уже приготовил фразу и бросился в бой, а принцесса и Конде обменялись изумленными взглядами.
— Придворный, сударь, — это как чеснок: он наделяет своего повелителя собственным вкусом и остротой.
Тади Бой облизал пальцы и брезгливо вытер их о рукава своей мантии.
— Да что вы говорите. А я бы скорей сравнил его с хирургом, господин Бруске: он соединяет расчлененное, разрезает то, что неправильно срослось, и удаляет излишнее.
— И что же, сударь, — вкрадчиво осведомился шут, — считается излишним в Ирландии?
— А я разве говорил, что в Ирландии вообще нужны придворные? — удивился Тади.
Глаза Конде вспыхнули, но королевский шут, весь побагровев, вновь опередил его:
— Мы ведь забыли. Если вы смогли управиться с одним слоном, значит, можете управиться с ними всеми. — Внезапно он понизил голос — с верхнего конца стола явился паж и попросил тишины для акробатов. Во всех концах залы голоса и смех стихли до сочного, мягкого гула.
Громкая икота разнесла тишину в клочки, как стрела — золоченую мишень.
Тади Бой извинился и продолжал:
— Странные вещи вы говорите. Принцы в Ирландии на слонов не похожи — им не приходится носить свои замки на спине. — Тут он бросил быстрый, оценивающий взгляд на сверкающие шелка принца Конде. — А еще у нас говорят: хоть дурак и живет рядом с умными, ничего ему в их премудрости не понять — ведь ложка-то не ощущает вкуса, когда ее окунают в суп. — Тут он закашлялся, но не смог подавить очередного приступа неудержимой, раздирающей икоты.
Конде сказал мягко, опережая на этот раз шута Бруске:
— У ложки есть свои радости. Например, она моется трижды в день.
В их разговор уже вслушивались человек шесть — а приступы икоты не унимались, наоборот, становились чаще.
— Нет, в Ирландии не так, — сказал Тади Бой, подняв невинные синие глаза, чувствуя себя вполне непринужденно — от шапки спутанных черных волос до тонких, красивых, покрытых грязью рук. — У нас замачивают в воде не дворян, а фасоль, чтобы она набухла и стала мягче… Но что ж мне все-таки делать с этой икотой? Может, у вас найдется чашка, чтобы покончить с нею?
— Что? — Принц Конде, помимо воли вовлеченный в этот необычный диспут, на мгновение растерялся.
Ирландец еще раз громко икнул, будто выстрелил из пистолета: на него уже стали оборачиваться. Вдали, у королевского кресла, беспокойно зашевелился лорд д'Обиньи. Акробаты прыгали, казалось, смирившись со своей судьбой.
Весь сверкая алмазами, Конде поднял свой серебряный кубок и подал его страдальцу, чье лицо опять исказилось. Тади Бой покачал головою, взорвался икотой и объяснился наконец. Средство оказалось совершенно немыслимым.
— Принесите ему воду! — попросила принцесса. Ее это забавляло, а в жизни, до краев наполненной скукой, такие мгновения стоило продлить. По столу прошелестел смешок, и Конде вскинул голову.
Паж, не поняв, что именно нужно, принес чашу для омовения рук, в которой еще плавали лепестки роз, и Тади Бой, между двумя приступами, уже опустил туда подбородок, но принц Конде не дал ему пить. Взамен принесли серебряную кружку.
— О Боже мой, нет, не то! — сказал Тади Бой и снова икнул. — Нужно, чтоб у посудины было две ручки… Тогда уж подействует наверняка. О, погодите-ка, погодите: вот же она!
И, вскочив на ноги, оллав принца Барроу вышвырнул королевские цветы из высокой амфоры, поднял ее, погрузил туда подбородок и сделал попытку дотянуться губами до дальнего ободка. Гнилостная жижа хлынула ему за воротник. Кожаная безрукавка, надетая под мантией, тут же промокла, вода заструилась по скатерти, и раскисшие листья, подхваченные потоком, оказались на белых шелках Конде. Вокруг раздавались приглушенные аплодисменты и возгласы одобрения, — открыв подернутые влагой глаза, Тади Бой заметил это, — и тут новый приступ икоты вырвался из его груди, как дробь барабана.
— Подействует наверняка, — пробормотал он еле слышно и снова схватился обеими руками за ручки амфоры.
Три человека накинулись на него и оттащили от вазы, а прочие принялись подавать советы, трезвые и не очень:
— Надо приложить что-нибудь холодное.
— Ключ.
— Монету.
— Мадам де Валантинуа, — добавил кто-то.
Принц Конде, который давно уже хохотал, выложил на стол свой кошелек и раскрыл его, но спохватился. Однако было уже поздно. Длинные пальцы Тади Боя скользнули в отверстие.
— То, что надо! — И он извлек красивый, серебряный ключ, украшенный резными листьями, цветами и гребешком.
Конде бросился вперед. Супруга маршала Сент-Андре, увлеченная тихим разговором с де Лоржем, не видела этой сцены. Однако муж, который сидел напротив, по другую сторону ковра, не сводил глаз с прелестной вещицы, и все его мысли ясно читались на его лице. Взгляды Конде и маршала встретились; Тади Бой, синеглазый и невиннолицый, окинул их чистым взором и оглянулся на публику. Закрыв один глаз, потом другой, весь сотрясаемый доселе невиданным приступом, он, извиваясь и вздрагивая, опустил ключ себе за шиворот.
— Хотя, dhia, все вы не правы: это помогает, когда кровь носом идет, так что…
На дальнем конце стола послышался серебристый смех Жана де Бурбона.
С давно усвоенной непринужденностью сотрапезники попытались замять происшествие. Они заговорили с Конде, они засыпали Тади Боя советами, они позвали пажей, чтобы те вытерли скатерть; но чувства их обострились, ненасытные, как саранча: всем было до смерти интересно, что сейчас сделают Конде, Сент-Андре и его жена. С верхнего конца стола король послал узнать, в чем причина переполоха. Подробности случившегося, тщательно просеянные, начали передаваться из уст в уста тихим шепотом, постепенно поднимаясь все выше и выше. Соседи ирландца вдруг сделались к нему необычайно снисходительны — даже какое-то чувство признательности внезапно охватило их. Конде, правда, сидел довольно тихо, но другие, жеманничая, растягивая слова, наперебой старались излечить икоту Тади Боя, а брат Конде, улыбаясь и внимательно вглядываясь в оллава, принялся обмахиваться веером.
И тогда в игру были вовлечены жонглеры. В разноцветных костюмах, злобно сощурив глаза, они старались не обращать внимания на поднявшийся хохот. Поток кинжалов с тупыми концами безостановочно струился от одного к другому, и руки их, неустанно мелькая, казались смутными розовыми пятнами в серебряной реке. Тади Бой, прижимая к груди охапку самых различных средств, вдруг оглушительно икнул, и каким-то образом амфора с двумя ручками затесалась, как чужеродное тело, в сверкающий, ровный поток. Судорожно скрючив пальцы, не веря своим глазам, ближний жонглер увидел, как она летит, кое-как ухватил и передал партнеру вместе с ливнем ножей. Когда кинжалы полетели по следующему кругу, среди них оказался ключ; затем явилась и чаша. Чашу жонглер подхватил и отбросил в сторону, а Тади Бой без всякого усилия поймал.
Быстро, ритмично, с великолепной сноровкой Тади бросил маленький нож, затем еще один, затем снова чашу. Все предметы, какие Тади Бой прижимал к себе, казалось, сами собой подпрыгнули в воздух: тарелки и солонки со стола присоединились к ним. Тади вроде бы всего лишь хотел снова завладеть амфорой, но вместо этого в него таинственным образом полетели ножи. Стакнувшись между собою, со злобным умыслом жонглеры начали вовлекать Тади Боя в свое представление. От ножей они перешли к прочим предметам, какие были у них припасены. Ножи сменились шарами, шары — кольцами, кольца — яйцами. Тади возвращал все, что ему кидали.
Теперь вся зала не сводила с него глаз. Пронесся шепот одобрения, раздались возгласы, король наклонился вперед, и все увидели, что он улыбается; тогда крики зазвучали сильнее. Красивое лицо лорда д'Обиньи вспыхнуло; он направился было к оллаву, но отступил: неловко брошенное яйцо густой желтой массой растеклось по его рубашке. Другое яйцо, сильно уклонившись от заданного пути, забрызгало господина Бруске, который раздраженно кричал что-то, хотя никто не слышал его в общем гаме. Сами жонглеры уже начали жалеть, что затеяли эту шутку.
Костюмы стоили недешево. Чтобы сберечь одежду и остатки профессиональной гордости, они все, как один, отступили, рассыпали круг и удалились в другой конец залы. Посторонние предметы — чаша, ключ, амфора — упали на пол. Последний, ужасный приступ икоты сотряс Тади. Весь мокрый, перепачканный в яичном желтке, с волосами, стоящими дыбом, как хохол у попугая, он бросился к амфоре в тот самый момент, когда Конде бросился к ключу. Столкновение было сокрушительным. Тади Бой пошатнулся, закачался и рухнул как подкошенный, судорожно цепляясь за ковер. Далеко-далеко, у самого помоста, пирамида ослепительно улыбающихся прыгунов на мгновение застыла в воздухе, рассыпалась и разлетелась в разные стороны.
Король Франции смеялся. И как усопшие пробуждаются в канун Дня всех святых, так и эти скучающие, сверхутонченные люди, этот цвет французской цивилизации, дал наконец волю своему веселью.
Прыгуны удалились; слуги вычистили залу и привели все в порядок; теперь, к концу ужина, огни были притушены, и бриллианты сверкали, переливаясь, как звезды в быстрой реке. Общество болтало и смеялось, а король подозвал Тади Боя к своему креслу.
Когда Лаймонд прошел мимо, не подавая виду, Том Эрскин наконец позволил себе взглянуть на вдовствующую королеву, и в глазах его светилось тихое торжество. Лицо Тади Боя было по-детски невинным, а широко распахнутые синие глаза с длинными ресницами встретили взгляд короля доверчиво, с подкупающей искренностью. Своим глубоким, приятным голосом Генрих Французский произнес:
— Вы, сударь, обратили мой ужин в хаос, а мою пиршественную залу — в руины. Так ли проводятся трапезы в Ирландии?
— Мы изгоняем печаль везде, где только можем. Таково наше ремесло.
— Но здесь вас не просили, полагаю я, — заметил король, — изгонять печаль.
— Но меня и не просили, я полагаю, изгонять слонов, — отозвался Тади Бой совершенно безмятежно. — Везде, где возможно, мы стараемся пособить.
Король так и впился в него взглядом, но не нашел ни следа дерзости или высокомерия. Царственное чело разгладилось.
— В самом деле: и в том, и в другом случае вы изрядно промокли.
— Вообще-то вода — не моя стихия, но уж выбирать не пришлось.
A la fontaine je voudrais
Avec ma belle aller jouer.
— A ma belle — слониха по кличке Анни.
— О, вы знаете стихи, — сказал Генрих. — Но шутовство предпочитаете музыке?
— Смотря какая музыка, — произнес Тади Бой с расстановкой, самым мягким своим тоном.
Сидящая рядом с монархом Екатерина, королева Франции, уже давно и пристально вглядывалась в него, быстрым своим умом вникая в его ответы и с высоты своей утонченной культуры оценивая их. И тут она сказала вполголоса:
— Вам не понравился лютнист короля?
Супруг — и Екатерина отметила это про себя — не произнес ни слова.
— Если б я дал ему парочку уроков, то мог бы гордиться таким учеником, — ответил оллав.
Королева откинулась на спинку кресла; за столом зашушукались, послышались смешки. Король улыбался.
— Вы думаете, что могли бы сыграть так же хорошо?
— Это мое ремесло.
— Как езда на слонах и жонглерские трюки?
— Нет, то — забава, и ничего больше.
Ни на кого не глядя, король щелкнул пальцами. Лорд д'Обиньи, смущенный и почтительный, выступил вперед.
— Найдите Альберто, да побыстрей. — А Тади Бою Баллаху король промолвил лукаво: — Мы видели шута — теперь покажите нам барда, мастер Баллах. Сыграйте нам, спойте, устройте представление — и если у вас получится не хуже, чем у господина де Рипы, то завтра вы уедете в Ирландию с полным кошельком.
Тади Бой медленно покачал черноволосой головой:
— Нет, не деньги цена за песню. Мы с О'Лайам-Роу просим у вас другой награды: разрешите нам подольше насладиться волшебными прелестями вашей страны, а заодно уж и искупить ту невольную ошибку, что послужила причиной опалы, постигшей принца Барроу. Поверьте, он искренне сожалеет об этом.
Все молчали.
— Я не могу, — сказал наконец король, — не могу ни при каких обстоятельствах пригласить вашего хозяина ко двору.
— О'Лайам-Роу, — мягко проговорил Тади Бой, — не привык к придворной жизни. Он просит лишь позволения остаться, чтобы как следует изучить вашу великую державу.
Король колебался. Явился де Рипа, немного испуганный, с лютней в руках. Чуть поодаль за столом вдовствующая королева Шотландии что-то мягко говорила своему соседу, не обращая никакого внимания на короля и его собеседника. Коннетабль Франции извинился, встал и, склонившись над креслом короля, прошептал ему что-то на ухо.
Генрих обернулся, получил молчаливое согласие королевы и сказал шутливо, обращаясь к ирландцу:
— Если только при таком условии вы станете играть, тогда, конечно, нам придется пойти на уступки. Но и вы должны понять, что зиму мы собираемся провести в Блуа, и только самые искусные певцы и музыканты удостоятся чести сопровождать нас. Я сам играю на лютне. Ее величество королева, моя сестра Маргарита французская, моя дорогая сестра вдовствующая королева Шотландии и конечно же господин де Рипа — все мы будем судить вашу игру. — Король был одет с подобающей пышностью, в белое с серебром, и настроен вполне дружелюбно. — В Ирландии могут быть совсем другие критерии. Так что не расстраивайтесь в случае неудачи — вы не уйдете отсюда с пустыми руками.
Мешковатый увалень Тади Бой Баллах гордо выпрямился. Он перевел взгляд с короля на королеву-мать, на Эрскина, на Маргарет, на Дженни Флеминг, на лорда д'Обиньи, который стоял позади них, затем посмотрел на дальний конец стола — на Конде и принцессу, на д'Энгиена и Сент-Андре. Все они болтали, как ни в чем не бывало, и лица их выражали неизбывную скуку. Потом он повернулся к королю, изысканно поклонился и принял вызов.
Прозвучал королевский приказ, и в озаренной мягким светом зале стало тихо. Отяжелевшие от яств и вина, разгоряченные, ослабевшие от смеха, уже предвкушающие волшебные грезы наступившей ночи, эти люди, хищные и беспечные, этот цвет Франции, развалились в креслах, разодетые в бархат, а стражники в сверкающих белых одеждах стояли позади.
Лютнисту предназначались низкий стул и скамеечка для ног. Тади Бой принял от итальянца шелковистую, грушевого дерева лютню и улыбнулся ему; какое-то мгновение темные глаза смотрели враждебно, затем и в них появилась улыбка. Тади Бой погрузился в теплые, насыщенные тона покрытого коврами пола; лишь над головой его слабо мерцала свеча; и колючая щетина, и тучность — все тонуло в полумраке. Его правая рука легко коснулась струн, и он заговорил по-французски, с бархатным, искусно воспроизведенным: ирландским акцентом:
— Посвящается благородным дамам Франции, кому музыка и любовь принадлежат по праву рождения. Дамам Франции посвящается сказ о дочери короля Керри, которая жила под сенью орлиных крыльев и голову клала орлу на грудь.
Не один год он повелевал людьми и успел изучить многие приемы: к примеру, где сдержать звук и где выказать его в полную силу. Знал он и другие вещи. Пальцы его летали над блестящей древесиной, то перебирая, то резко дергая струны, мелодия становилась то надсадно-щемящей, то снова до прозрачности чистой. Затем голос Тади присоединился к струнам, и суровый, трагический сказ зазвучал в этой покрытой искусной резьбою зале, где установилась такая же тишина, как и на ночном лугу в самом сердце Керри. К концу мелодия сделалась строгой, светлой и упругой, как сталь: она так и хватала за душу. В этом обществе, избалованном, занятом самим собою, безжалостном, нервном, умудренном житейским опытом, нашлись такие женщины, которые, сдерживая слезы, закусили губу, дабы избежать насмешек.
Песня кончилась, потом наступила тишина, а потом пронесся ропот осторожного, но искреннего одобрения, и Маргарита Французская, сверкая драгоценностями, встала со своего места и склонилась над оллавом.
— Прошу вас… сыграйте мне что-нибудь из Палестрины 27). И спойте вот это.
И она смотрела на его руки, пока звучала изощренная музыка, и вглядывалась в его лицо, когда он пел песню, о которой она просила.
Если нет луны на небе
И дорога коротка, -
Почему нейдешь, мой милый?..
Почему нейдешь, мой милый?
Ее одобрение, служившее высоким мерилом, живое внимание на лице Генриха, сосредоточенность де Рипы — все это, вместе взятое, пробило брешь в хрупких стенах гордыни и настежь распахнуло золотые ворота славы. Пока звучала песня, кто-то не смог сдержать вздоха, а к концу герцогиня де Гиз вынула носовой платок. Мелодия отзвенела, и волна приветствий, нежных, ликующих восклицаний захлестнула певца; другие дамы, очаровательно улыбаясь, плотным кольцом окружили его. Он поглядел задумчиво, ударил по струнам, и на этот раз спел веселую, слегка насмешливую песню. Песня была новая и понравилась публике. Он пел еще и еще: вариации из Жанекена 28) и Сертона; 29) Il n'est soigne que quant on a fain; Belle Doette; Mout me desagree и совсем уже старинные песни. Спел он и по-гэльски, на музыку sirechtach 30), и, подхваченные приливом безмолвной муки, все плакали на этот раз, и каждый гордился своими слезами. А потом он пел снова и снова, то пикантные песни, то возвышенные, и они смеялись, подбадривали его, подхватывали припев. Но он не заходил слишком далеко — пока еще не заходил.
Теперь все, или почти все, сделались его покровителями. Конде, спасая свое достоинство, восхищался громче остальных. В перерывах между песнями Маргарита Савойская что-то нежно шептала ему, а Жан де Бурбон, сьер д'Энгиен, задумчиво обмахивался веером. Улыбки двух старших Гизов выражали снисходительное одобрение. Знали ли они, кто таков Тади Бой? Вряд ли, подумал Эрскин. Слишком велика опасность.
Во всей зале лишь двое реагировали по-другому. Маргарет Эрскин, которая за весь вечер не произнесла ни слова, продолжала сидеть молча, устремив на оллава свой чистый взгляд. Только когда он запел, лицо ее исказилось, словно от боли. А шут Бруске в ярости покинул залу.
В самом конце, когда густая толпа окружила певца и все свободно бродили по зале, болтая, напевая и угощаясь вином, сэр Джордж Дуглас доверительно склонился над плечом Тади Боя, который сидел нагнув голову и настраивал лютню.
— Дорогой мой, как же вам повезло, что ваш друг Абернаси нынче управлял слонами.
Намек был очевиден. Бурбон, оказавшийся рядом, поднял глаза:
— На сей раз вы не правы, мой шотландский Макиавелли. Абернаси никогда бы не позволил обварить большого Уэ — ни за какие блага, земные и небесные.
Конде подхватил, зевая:
— Должно быть, благовония были еще сквернее обычного. У бедного животного совсем облезла шкура. Пускай, мой дорогой, это вам послужит уроком.
Тему развила самая старшая из дам, находящихся в зале. Диана де Пуатье, герцогиня де Валантинуа, не отличалась особой чувствительностью, однако новое лицо вызвало в ней живейшее любопытство; присоединяться же к хору льстецов, окруживших его, возлюбленная короля не имела ни малейшего намерения. Ни Конде, ни его отсутствующий друг видам не входили в число ее любимцев. И вот она, повинуясь холодному расчету, решила перевести разговор на более прозаическую почву:
— Если слона обожгло маслом, — осведомилась мадам де Валантинуа, — то, наверное, и господин Баллах пострадал?
Глядя на внезапно напрягшуюся спину Лаймонда, Эрскин, словно громом пораженный, вдруг понял, что герцогиня попала в самую точку; а еще он понял, что это никак не входило в число счастливых импровизаций вечера. То, как он чувствовал себя, духовно ли, телесно, всегда было личным делом Лаймонда, и раны, если он бывал ранен, согласно его жизненной позиции, означали лишь одно: на сей раз он проявил неумение или неловкость. Весь дрожа от нервного напряжения, Эрскин увидел, что вопрос взволновал поклонников Тади, услышал тихие возгласы, полные вежливого любопытства, — и вот наконец Сент-Андре, уже не совсем трезвый, положил руки на запачканную рубашку оллава.
Лаймонд вскочил.
Он сейчас пошлет все к черту, подумал Эрскин. Выйдет из образа, погубит старания целого вечера. Сейчас он развернется и раскидает их всех, как жалких слуг… О Боже! Колючий, полный холодной синевы взгляд Лаймонда случайно упал на неподвижное лицо шотландской королевы-матери. Весь содрогаясь, Том Эрскин молился, чтобы вдовствующая королева совладала с собой. Тень угрозы, тень мольбы, малейшее усилие что-то подсказать, внушить, и вечер завершится провалом — она потеряет Тади Боя Баллаха и Лаймонда вместе с ним.
С минуту королева-мать смотрела на Лаймонда невидящим взглядом, холодным, как морская пучина; затем почесала нос, отвернулась и обратилась к соседу с каким-то вопросом. Но опасность и так уже миновала. В карих глазах Маргарет Эрскин Лаймонд уловил пламя яростного гнева. Он сощурился, поколебался с секунду, затем повернулся и не сопротивлялся нимало, когда Сент-Андре жадно вцепился в его безрукавку и раскрыл ее.
Под заляпанной яйцом рубашкой, там, где кипящее масло попало на плечи и спину, еще видны были подлеченные у Абернаси ожоги. Мадам де Валантинуа встала:
— Отведите господина Баллаха ко мне.
Со своего высокого места король сказал что-то лорду д'Обиньи, и его милость тоже направился к оллаву. В обхождении Джона Стюарта произошла заметная перемена. Острослов, поэт, певец разностороннего таланта, пленивший воображение двора, отличался конечно же от того жалкого, оборванного увальня, которого приходилось таскать за собой из гостиницы в гостиницу.
Лорд д'Обиньи остановился перед мастером Баллахом:
— Король просит передать вам, что он, разумеется, понятия не имел о ваших ожогах, иначе никогда не вовлек бы вас в эту забаву. Он также велел сказать, что будет раз зимой видеть вас при дворе, на Луаре; и принц Барроу, если таково его желание, тоже может остаться во Франции. А еще мне поручено на эту ночь предложить вам постель в этом здании и передать позволение короля удалиться.
Он победил.
Ночь, проведенная им в королевских апартаментах аббатства Сент-Уэн, оказалась и впрямь во всех отношениях примечательной. Сперва, под наблюдением самой герцогини де Валантинуа, ему смазали спину яичными желтками и скипидаром и наложили повязки, а затем, неузнаваемого в позаимствованном халате, отвели в спальню и оставили в одиночестве.
Когда поздно ночью в дверь постучали, Лаймонд отнюдь не спал. Чем он был занят с тех пор, как последний слуга покинул комнату, было ясно как Божий день: о том говорил и слишком пристальный взгляд, и изрядно трясущиеся руки. Запахнувшись в подбитый мехом халат, он уже давно и методически напивался. Маленькая комнатка вокруг него сверкала чистотой: качество это, в полной мере присущее Лаймонду, было совершенно чуждо Тади Бою. Чего он ждал, открывая дверь, никто не мог бы предположить. Но то, что он увидел, заставило его застыть на месте, насторожиться и чуть не наполовину протрезветь.
За дверью стояла Маргарет Эрскин.
Некрасивая, с карими глазами, довольно бледная, в платье, по-монашески строгом, с одной лишь дорогой брошью, приколотой к груди, дочь Дженни Флеминг казалась совершенно невозмутимой, словно посещать спальни беспутных младших сыновей ей доводилось каждую ночь.
Крепко сжатые губы Лаймонда вдруг раздвинулись в широкой улыбке, убийственно злорадной; бледное лицо его выражало насмешку.
— Заходи, заходи, дорогуша: постель у меня теплая.
На эти слова она не обратила никакого внимания — просто вошла и закрыла за собой дверь.
— Зачем топить победу в вине? — спросила она. — Вы ведь выиграли, разве не так? Теперь вам не надо уезжать из Франции.
Вместо ответа Лаймонд отбросил со лба спутанные черные волосы и, искусно передразнивая королеву-мать, разразился речью на французско-шотландском языке:
— «Я хочу взять этого человека в момент поражения — поражения, мастер Эрскин, а не успеха». — Тут он грустно покачал головой. — Я добился успеха, но все равно следует остерегаться, иначе вдовствующая королева обкорнает мне крылышки и запишет в число своих слуг.
Маргарет Эрскин подвинула стул и села, поднимая взгляд на блестящее от пота, полное сарказма лицо.
— Вы это слышали. Очень жаль.
— Как и О'Лайам-Роу, — сказал Лаймонд, делая широкий, недвусмысленный жест, — я полагаю, что было бы недурно поразвлечься за чужой счет. Вот и все. Ради этого я старался. За это я заплатил. И собираюсь этим пользоваться. Вы осуждаете меня? — Он откровенно издевался. — Вечером я сильно подозревал, что вам было бы неприятно, если бы я поссорился с нашими игривыми друзьями.
Ее голос звучал ровно:
— И этим, только этим вы собираетесь заполнить следующие полгода? Точить об них ваши когти, изощряться в рискованных шутках?.. Стоило вам уйти, как дамы принялись бросать жребий, кому вы достанетесь.
— Выиграли вы? — Взгляд его вполне соответствовал этим словам.
Маргарет закусила губу, впервые выказав замешательство.
— Я должна была навестить вас. Если бы пришел Том, это было бы опасно, в то время как мой визит может всего лишь… скомпрометировать меня.
— Боже, какая любовь к родному краю, — сказал Лаймонд. — И если принять во внимание вашу родную, ни один дурак не подумает, будто вы явились сюда поговорить о политике. О, черт возьми, — добавил он с внезапным интересом. — Только дамы бросали жребий?
Голос ее и тут не дрогнул.
— Нет, не только. — Она глубоко вздохнула. — Если вы не собираетесь служить вдовствующей королеве, зачем тогда остаетесь при дворе? Только честно.
Он бродил по комнате, путаясь в длинных полах нелепого бархатного халата. При последнем вопросе он обернулся с излишним пылом, словно дав зарок вести себя как можно более задиристо.
— Затем, что в полном чудес и прелестей французском королевстве, дорогая моя, живет жалкая, продажная тварь, способная потопить корабль, битком набитый людьми, или насмерть затоптать женщин и детей всего лишь в силу своей прихоти. До отъезда я собираюсь вытряхнуть душу из этого монстра.
Бледная, упорная, Маргарет не сводила с Лаймонда пристального взгляда, пытаясь побороть его нетерпение и скуку.
— О «Ла Сове» я ничего не знаю, кроме того, что рассказывал Том. Но сегодняшний случай — и в этом уверены все: Том, моя мать и вдовствующая королева — был явной попыткой убить или изувечить маленькую Марию. Это, наконец, заставило вдовствующую королеву ясно высказать то, о чем вы, наверное, догадались во время вашего с ней последнего разговора. С Марией случались другие несчастья, происходили странные совпадения. Поэтому-то королева-мать и попросила вас приехать во Францию. Она не решается ничего сказать или сделать открыто: тем самым она поставила бы под сомнение добрую волю французской стороны и способность королевского двора позаботиться о девочке… Вместо этого она решилась довериться вам.
Ставни на окнах были открыты. Стоя в простенке между ними, Лаймонд не дал себе труда задуматься.
— Зачем мне вмешиваться? — сказал он весело, через обтянутое бархатом плечо. — Зачем вмешиваться? Может быть, у дофина есть кто-нибудь другой на примете.
Это был личный выпад: первая невеста Тома, Кристиан Стюарт, трагически погибла два года назад, помогая Лаймонду, а она, Маргарет, слишком быстро после этого сделалась женой Эрскина. Она знала, и Лаймонд знал, что только после смерти Кристиан Том Эрскин мог обратить внимание на некрасивую вдову Маргарет Флеминг, которая долгие годы молча восхищалась им. К подобному выпаду она не была готова, однако же оказалась на высоте.
— Вы, — сказала она спокойно, — ненавидите меня за то, что я заняла место Кристиан, — это правда, я недостойна ее, и только для Тома, возможно, что-нибудь значу. Но ведь вы не любили ее, и прекрасно это знаете. Любовь еще не поражала вас и благодарите за это Бога. Будьте по крайней мере честны: не из-за меня вы отказываетесь помочь.
Она молчала, выжидая, а Лаймонд смотрел в окно, на тихий мощеный дворик и на освещенные фонарями деревья Сент-Уэна. Затем он отступил, закрыл ставни на щеколду и повернулся лицом к Маргарет.
— Мне, — сказал Лаймонд, — надоели похороны. Поставьте передо мной какую-либо цель -и я вам обещаю, что до тех пор, как она будет достигнута, половина моих сторонников сойдут в могилу вместе со своими мечтами, добродетелями и уверенностью в завтрашнем дне. В прошлый раз это была Кристиан Стюарт — не будем больше говорить о ней. Был еще старый солдат по имени Терки Мэт. И много других. Я отказался от роли королевского соглядатая, дорогая моя, чтобы моим союзникам не пришлось платить слишком дорогую цену. — Воцарилось напряженное молчание. Затем холодные синие глаза Лаймонда потеплели. — Если честно, — добавил он, — я не в состоянии сейчас говорить с вами. Думаю, вам лучше уйти.
— Зато я должна еще кое-что сказать вам, — спокойно проговорила Маргарет Эрскин. — И мне будет легче, если вы сядете.
Это подействовало. Поколебавшись с секунду, он прошел вперед, нашел стул у очага и уселся напротив Маргарет, опершись подбородком о сложенные руки. Маргарет долго смотрела на него и наконец решилась.
— Я предполагала, что дело в этом, — сказала она. — Если таким образом вы хотите почтить память своих друзей — что же, я мешать не стану. Хотя, будь они живы, они наверняка бы сочли, что жизнь Марии стоит ваших трудов. Но разве вы уже не поставили перед собой цели? Вы ведь хотите найти опасного человека, которому ничего не стоит убить. Для этого вам понадобятся друзья — и почему вы уверены, что убережете их? И потом: этот человек покушается на маленькую королеву — так разве не легче вам будет найти его, если вы возьмете на себя роль защитника Марии? Или она — всего лишь пешка в вашей игре, направленной на благо всего человечества?
Он не шелохнулся.
— Конечно же нет. У нас с вдовствующей королевой цель одна — и все же избавьте меня от обязательств. На этот раз я по крайней мере свободен. Все, что бы я ни затеял, можно будет бросить в любой момент — и в случае необходимости я так и сделаю.
— А если, — осторожно начала Маргарет Эрскин, — в обмен на обязательства я гарантирую безопасность? Если я скажу так: зажигайте ваши огни для нас, пусть они горят на просторе и освещают то, что скрыто во тьме, а я позабочусь, чтобы никто из невинно стоящих рядом не обжег себе рук? Возьметесь ли вы по поручению королевы-матери, которое она передает через меня, оберегать маленькую королеву, доверите ли вы мне безопасность ваших друзей?.. Или, раз Том Эрскин выбрал меня после Кристиан, — добавила Маргарет, и ее круглое, невзрачное лицо побледнело, — вы никогда не сможете ни уважать меня, ни доверяться мне?
Лаймонд грубо выругался, опустил руки и, смерив ее убийственно суровым взглядом, заметил:
— Я вполне способен понять, что происходит, — на меня не нужно давить риторикой, не нужно лить при мне крокодиловых слез. И все-таки. Полагаю, я вам нагрубил. Извините меня. Просто вы не вовремя пришли. Что же до вашего предложения…
К Маргарет вернулась прежняя безмятежность.
— Вы после дадите ответ. Может быть, ваши чувства изменятся, — сказала она. — Но я не хотела бы, чтобы из-за королевы-матери вы так напивались. Мадам де Валантинуа заигрывала с вами?
— Если учесть, — отозвался Лаймонд несколько принужденно, — что она на двадцать лет старше даже короля… Нет, она не заигрывала. Но с нею вместе явилась большая свита. К слову сказать, она прекрасно мне помогла. И о чем-то все время размышляла. Вы думаете, последует продолжение?
— Полагаю, да — на уровне умственных игр. Все королевские дети на ее попечении. Возможно, лорд д'Обиньи тоже станет теперь покровительствовать вам. Вы посетите Ла-Веррери, восхититесь Гужоном 31) и Лимузеном 32), будете пить вино с профессорами Сорбонны, брать уроки рисования у Приматиччо 33), слушать лекции Бригада и концерты Аркадельта 34). Вам должен понравиться Шамбор.
— Мне может понравиться все, что угодно, — сказал Лаймонд, — кроме его милости лорда д'Обиньи. Но вечером он оказал мне великую услугу своим похоронным видом. Был момент, когда мне казалось, что меня вот-вот вышвырнут вон. А теперь…
— Что — теперь? — Лицо ее невольно выразило надежду.
Нервный, изнуренный, наконец протрезвевший, он смотрел на нее с печальной улыбкой.
— Да. Вы меня переиграли. С самого начала было ясно, что ее величество возьмет верх. Остается только надеяться, что под покровом ваших крылышек никто, кроме меня, не обожжет пальцы, стараясь уберечь эту девочку от ее, судьбы.
Маргарет Эрскин, внутренне ликуя, сказала обыденным тоном:
— Самой природой мне предназначено место у очага. Там меня никто не заметит.
— Кто не заметит, тот останется внакладе, — сказал Лаймонд, но, увидев, что Маргарет потупилась и покраснела, прибавил совершенно другим тоном: — Ну хорошо, миледи. Раз уж нам выпало на долю оберегать юную королеву, я должен задать несколько вопросов по сути дела. Ну вот, для начала: сплетничают относительно связи между Монморанси и вашей матерью. Скажите мне: Дженни — любовница коннетабля?
С тех пор как она выросла, Маргарет давно уже смирилась, научилась терпимо относиться к похождениям матери: они забавляли ее или вызывали раздражение, в зависимости от очередного предмета страсти. Беспорядочные связи членов королевской семьи и ее окружения были в порядке вещей, часто строились на деловой основе, и редко когда к ним примешивалась любовь. Союз, кратковременный или нет, бывал обычно гласным и общепризнанным, когда все происходило на самом высоком уровне, — и только на тайную интрижку, могущую повредить законным родственникам, общество смотрело косо, считая ее недопустимой.
Но подобные соображения действовали только дома. Будучи в гостях у суверена иностранной державы, свита шотландской королевы должна была вести себя безупречно. Поэтому, когда Маргарет Эрскин отвечала на вопрос, в ее спокойном голосе явственно ощущалась досада:
— Монморанси? Ах, Боже мой, нет. С матушкой спит не коннетабль. Любовник матушки — король.
В первый раз за весь этот беспокойный вечер Лаймонд искренне, громко расхохотался.
— Ах ты, Господи. Как же мне это сразу не пришло в голову? Боже ж ты мой — колесница Благоприятной Фортуны… Разве не расчудесная вышла королева из нашей прекрасной, ветреной Дженни? — Он изнемогал от смеха. — Если Диана узнает, что у нее соперница королевской крови… если королева обнаружит, что у ее супруга две любовницы… — Тут он вдруг осекся. — Кто еще об этом знает?
Маргарет вспыхнула:
— Коннетабль. Один из придворных короля. Служанка матери. И я.
— Она, конечно, мечтает занять место стареющей Дианы. Вы уверены, что королева Екатерина не в курсе дела? — спросил Лаймонд уже совсем серьезно. — Ибо, если вы не можете ручаться, у меня возникают очень сильные подозрения, что она и свела мужа с Дженни. Ведь это гениальный ход. Одним ударом устранить постоянную любовницу, скомпрометировать Дженни и королеву-мать, подорвать веру в ценность союза с Шотландией, ослабить всех, кто так или иначе связан с Гизами во Франции…
— И еще, — добавила Маргарет, — заронить сомнение в нравственных правилах маленькой королевы, а следовательно, в том, что она подходит для дофина… Обычное дело. Матушка расправляет крылья — и всюду, куда ни кинешь взгляд, рушатся все устои.
— Боюсь, это придется прекратить. Скажите ей. Нет, не надо: я сам скажу. А потом мне нужна будет помощь. Вы очень скоро убедитесь, что за вами наблюдают люди короля, не говоря уже о нашем неизвестном друге, умышляющем против королевы, — значит, что бы мы ни делали, нельзя допускать и тени сомнения в доброй воле французов и в том, что с их стороны Марии обеспечена полная безопасность. — Тут он спросил внезапно: — Кого подозревает королева-мать?
Маргарет явилась сюда, рассчитывая на помощь, и вот теперь только начала понимать, что перед ней подлинный мастер своего дела. На мгновение она смешалась:
— Я… я не знаю.
— Разумеется, кого-то из придворного окружения. Иначе она доверилась бы королю или по крайней мере собственным родным. Интересно, кто бы это мог быть. Возможностей хоть отбавляй. Королева Екатерина? Она ненавидит Гизов. Коннетабль или его племянники? Говорят, он стремится устроить другой брак для дофина — Монморанси были бы не прочь унизить Гизов, ходят «даже слухи, что они были бы не прочь и сменить религию. Есть ли мотив у кого-либо еще из ближайших друзей короля? А может, кто-то из шотландской знати… Например, я не стал бы доверяться Дугласам и их родным — они, да и многие другие тоже, склоняются к Англии и лютеранству, отвергая католичество и Францию. Если положение вещей таково, вдовствующей королеве неловко было бы посвящать в это дело французов… Ну, что еще? Кто из фрейлин девочки родом из Шотландии? Кому можно абсолютно доверять? Возможно ли незаметно пробовать всю ее пищу? Наблюдать за играми? За уроками? За путешествиями?
Он задавал все новые и новые вопросы, выпытывая все досконально, с исчерпывающей полнотой. И в конце концов внезапно спросил:
— Не поражает ли вас, что все, случившееся до сих пор, исключая слонов, было направлено против О'Лайам-Роу? Пожар в «Порк-эпик» вспыхнул в его комнате, а не в моей. Проделка на площадке для игры в мяч была задумана с тем, чтобы навлечь неприятности на О'Лайам-Роу. Капитан «Гуден Роос», который пытался потопить нас на подходе к Дьепу, — известный авантюрист; ему за это заплатили и дали указание ни в коем случае не оставлять О'Лайам-Роу в живых.
— Откуда вы знаете?
— Я расспросил. За достоверной информацией следует обращаться к законнику, цирюльнику или блуднице. Мой информатор пока еще не узнал, кто именно заплатил капитану.
— Но она узнает, — сказала Маргарет, и лицо ее сделалось суровым.
— Надеюсь на это, — сказал он тоже серьезно, нимало не смутившись. — Возможно, что все это направлено исключительно против О'Лайам-Роу. Возможно также, что О'Лайам-Роу пытаются запугать или выслать в Ирландию с тем, чтобы заодно избавиться и от меня. Но это маловероятно. Я ведь могу остаться под другим именем. А на мою жизнь никто не покушался, хотя, видит Бог, возможностей было предостаточно. И, по правде говоря, никто из тех, кто хоть немного обо мне знает, не стал бы даже и пытаться навредить мне на море. Остается еще одна возможность.
— Какая? — Маргарет, чей ум притупился от усталости, изо всех сил старалась следовать за ходом его мысли.
— На О'Лайам-Роу покушались потому, что кто-то принял его за меня.
Оба замолчали. Лаймонд ничуть не утратил хладнокровия, и Маргарет старалась тоже не поддаваться чувствам.
— Разумеется. Так оно, наверное, и есть. Но… ведь слоны испугались не случайно? Как вы это можете объяснить?
— Все было спланировано заранее, — сказал Лаймонд. — Человека, который это организовал, убили, чтобы он не заговорил. Другой, тот, который пихнул на мост этого проклятого кита, ничего не знает. Ему заплатили и дали определенные указания — вот и все. Больше он нас беспокоить не будет… Кстати, чтоб не забыть. О'Лайам-Роу и Доули, как вам известно, знают, по крайней мере, кто я такой. Но если вам, или Тому, или Дженни, или кому бы то ни было из тех, кто оберегает королеву, понадобится помощь, а меня вы не сможете найти, обращайтесь к Абернаси, смотрителю королевского зверинца. Он сделает все, что сможет… Итак, перед нами — два невероятно плохо продуманных заговора: один против О'Лайам-Роу, другой — против маленькой королевы. И в том, и в другом был задействован убитый Дестэ. Все делалось через вторые и третьи руки, в смехотворно искаженных масштабах, словно у того, кто за этим стоит, нет возможности расчистить путь для обыкновенного наемного убийцы. Кто-то является к Дестэ: сам ли руководитель заговора или какой-нибудь другой негодяй — и предложение сделано. Удастся попытка — тем лучше. Не удастся — ничего, спешить некуда; денег хватит и для следующего раза.
— Может быть, это не один человек, — сказала Маргарет с неожиданной резкостью, — а целая нация.
Лаймонд улыбнулся:
— Такой вывод напрашивается, не правда ли? Вдохновительницей обоих заговоров — и против ирландцев, и против шотландцев — должна была бы быть Англия, и я решил подобраться к Мейсону, чтобы прощупать почву. Но слишком явственно его горячее стремление привлечь О'Лайам-Роу на свою сторону — да и всякий может сказать, что живой принц Барроу куда полезнее для Англии, чем мертвый. Значит, перед нами — восхитительная неразбериха, и одно в ней хорошо, а другое — плохо. Если снова состоится покушение на Марию, расследовать его будет трудно, потому что оно не будет явным: до сих пор всякая попытка убить девочку была обставлена как несчастный случай. С другой стороны, О'Лайам-Роу остается, и это может сослужить нам службу. Кто-нибудь обязательно попытается снова убить его.
Лаймонд говорил вполне серьезно, однако Маргарет уловила блеск в его глазах и рассмеялась, но сразу же овладела собой.
— Но вы уверены, что О'Лайам-Роу решит остаться во Франции? Не сочтет ли он это чересчур унизительным? Вы будете при дворе, а он — в тени, на обочине.
— Чтобы ощутить унижение, нужна некоторая сила духа, — сухо заметил Лаймонд. — О'Лайам-Роу останется.
Маргарет встала и наконец направилась к двери, от усталости ничего не видя перед собой. Лаймонд взял на себя обязательство помочь королеве. Это она может с благодарностью сообщить Тому перед его отъездом, вдовствующей королеве, своей матери и всему тому узкому кругу доверенных лиц, с которыми Лаймонд будет отныне сотрудничать. Он тоже встал, не закончив фразы; лицо его осунулось от изнеможения.
Маргарет Эрскин сказала внезапно:
— Я нечасто цитирую Тома, но ведь и его грубый здравый смысл может оказаться полезен. Он полагает, что с вашей стороны было безумием связаться с О'Лайам-Роу. Принц, конечно, остроумный человек, но он ленив и сумасброден, и в придачу ему нельзя доверять. Он настолько безобидный, говорит Том, что в один прекрасный день возьмет и убьет вас.
— Ерунда, — отозвался Лаймонд. — Почему, спрашивается, я должен терпеть моральное вымогательство, пока О'Лайам-Роу разгуливает на свободе, без всяких оков? Он человек образованный. У него есть голова на плечах. Нужно только научить его воспользоваться всем этим. Я упою его пальмовым вином власти, — заключил Лаймонд стремительно, — и он свалится с дерева.