Меня охватило страстное желание убить. Думаю, что еще чуть-чуть — и я бы свернул шею этой ядовитой змее, Элен. Салли! Моя дорогая Салли! Я сам вызвал ее от Фергюсонов… Я… Она оставила наших малышей, чтобы приехать в эту квартиру, где, я чувствовал — мы чувствовали это все трое, — притаилась смерть, и вот…

Затем на меня обрушилось состояние полной прострации. Я не мог ни двинуться, ни говорить, мысли застыли, как в летаргии. Еще немного погодя, так же внезапно, мне удалось вырваться из своего оцепенения.

— Номер телефона Массэ! Быстро! Быстро! Быстро!

Она вздрогнула.

— Но…

— Да поймите же, наконец, там моя жена.

— О! Боже мой! Звоните: Майо 58–14.

Я схватил трубку. Портье чуть задержался с ответом. Меня разрывало отчаяние.

— Слушаю.

— Срочно соедините меня… Нет, не надо.

Я вспомнил, что штепсель от телефона Массэ, оборванный мной, когда я выскакивал на улицу к приехавшей Салли, лежит в моем кармане.

* * *

Увидев, как я перескакиваю через шесть ступенек подряд, лысый толстяк, наверное, подумал, что я сошел с ума и перерезал горло постоялице их отеля. Выскочив на улицу, я бросился к своей машине.

Я повторял про себя:

— Салли! Моя Салли! О Господи! Сделай так, чтобы ей не хотелось пить! Сделай так, чтобы она ничего не выпила! Если я найду ее мертвой, я убью это чудовище, эту девку!

У Порт-Майо я чуть не протаранил такси, водитель которого наградил меня потоком ругательств. Я знал, что в Булонском лесу скорость ограничена, но на широких аллеях, превращенных дождем в каналы, где туман не казался слишком густым, выжимал сто пятьдесят километров в час.

Наконец бульвар Ричарда Уоллеса! Черные решетки, как будто выписанные тушью! Белый фасад надменного дома, в котором, возможно, уже лежат два трупа… Свет в гостиной горел. Я немного постоял у машины, надеясь увидеть за шторами милый силуэт Салли, но широкий квадрат окна был пуст, как экран сломанного телевизора.

Салли! Моя Салли! У Фергюсонов спали, наевшись до отвала сладостей и вдоволь навеселившись, наши малыши.

Все смешалось в моей бедной голове. Если бы я был более сильным человеком! Если бы не нуждался в присутствии жены…

Я чуть было не заорал снизу: «Са-алли-ии!» Мне казалось, что, если я позову, она появится, а если поднимусь наверх…

У консьержки, наконец, горела лампочка. Ее муж что-то косноязычно бормотал, а она после каждой его фразы отвечала: «Тихо! Тихо!»

Я поднялся наверх.

На лестничной площадке я прислушался к звукам в квартире. За дверью царила полная тишина. Тишина… да, мертвая тишина! Я бесшумно открыл дверь. В квартире была атмосфера роскоши и потрясения. Из гостиной лился обильный свет. Готовясь к худшему, я сразу направился туда. Если бы меня приговорили к расстрелу и унтер-офицер отдал приказ взводу: «Цельсь!» — и то бы я не был более напряжен.

Никого!

Я позвал, сначала тихо, затем громче:

— Салли!

Никто не отвечал.

Я повторил, еще громче:

— Салли! Салли!

Теперь я не торопился. Я знал, пока буду звать ее, она будет жить.

Меня заставил умолкнуть вид азалии, лежавшей на полу, — я бросил в горшок с ней кубик льда, а Люсьенн выпила виски, не дождавшись меня. Растение поникло и пожелтело: оно погибло!

Это был первый труп.

— Салли! Салли! Любовь моя!

Ни звука.

Должно быть, она находилась в спальне. Но прежде чем отправиться туда, я зашел на кухню. Бессмысленная надежда еще жгла мое сердце.

Я повторял про себя:

«В морозильнике я обнаружу все кубики льда, кроме одного…»

Холодильник выглядел почти так же устрашающе, как белые двери морга. Я потянул за ручку, она открылась с легким щелчком. Находившиеся в нем продукты выглядели мирно и успокаивающе. Я открыл морозильник. Бачок с отравленным льдом был на своем месте. Я потянул его за ручку. В миниатюре повторялась сцена в морге. Полный кошмар! Бачок оказался полон воды. Вода, едва начавшая замерзать из-за того, что я слишком резко потянул за ручку, проломив корочку, выплеснулась мне на пальцы.

Значит, Салли взяла лед и снова наполнила бачок!

В спальне было темно, но, когда я толкнул дверь, внутрь комнаты проник свет из гостиной, образовав розовый прямоугольник. Благодаря ему, я смог разглядеть обеих женщин. Люсьенн Массэ лежала на кровати, прикрыв лоб рукой. Салли полулежала в кресле. Ее руки свисали по обе стороны его, а голова склонилась на грудь.

О, моя Салли! Почему Бог позволил мне дожить до этой страшной минуты?

Я упал перед ней на колени и схватил ее теплую руку. Салли вздрогнула и слабо прошептала:

— Ах! Наконец ты вернулся, любовь моя!

Я вскочил одним рывком. В полумраке глаза моей жены радостно блестели, сверкали зубы потрясающей белизны.

— Салли, — пробормотал я, — Салли! Значит, ты не пила?

Она сказала: «Тихо», как консьержка своему мужу, и показала на Люсьенн. Нагнувшись над кроватью, я увидел, что на голове молодой женщины лежит резиновый пузырь, наполненный льдом.

— Я положила ей на голову лед, потому что у нее была страшная мигрень, — объяснила Салли. — У бедняжки жуткое похмелье.

И горячо добавила другим голосом, в котором слышалась любовь:

— С Новым годом, Вилли!

— С Новым годом, Салли!

Не помню, что я сделал потом: разрыдался или расхохотался.