Плау винд, или Приключения лейтенантов

Давыдов Юрий Владимирович

Часть вторая

Шаг за шагом

 

 

Глава 1

В «петушьей яме»

– Леди и джентльмены, только один боб! Только один боб! – кричал служитель балагана мистера Уэлса, весело размахивая шляпой.

Почтенные жители Спилсби, городка графства Линкольншир, бросали в шляпу шиллинг – по-уличному «боб» – и ныряли в сумрак балагана, откуда доносилось пение скрипок, гуд контрабаса, слоновьи вздохи барабана.

– Только один боб! – кричал служитель, отвешивая поклоны и размахивая шляпой.

«Б-о-об…» – печально, ударами погребального колокола отдавалось в душе десятилетнего мальчика. Эх, если бы отец дал ему этот проклятый шиллинг! Отец! Мальчуган испуганно оглянулся на окна дома, что стоял, увитый плющом, на другой стороне улицы. Охо-хо-хо, недреманное око следило за сыном. Джон вздохнул, как осужденный.

Ну конечно, отец поджидал его в своем виндзорском кресле с резной деревянной спинкой: «Джон, сколько раз я говорил…» – и кивнул на стену, где висела гибкая витая ременная плетка. Нет нужды объяснять, что именно говорил отец столько раз, – говорил он, чтоб Джон не смел околачиваться у входа в заведение бездельника Уэлса. Все это Джон знал прекрасно, знал, что наказания не миновать, но искушение было так сильно, так необоримо… Он подал отцу плетку и стоически перенес очередную порку.

Поздним вечером семья бакалейщика Франклина, отужинав холодным ростбифом и крепким чаем, разошлась по комнатам. Джон лежал в постели: оперев подбородок на кулаки, он предался мечтам. Занятие это стояло у него на втором месте после восхитительного – и одновременно мучительного – пребывания у дверей балагана.

Братец Джеймс, благовоспитанный Джеймс, уже сопел. Сестрицы за стеною, похихикав, угомонились. В доме было совсем тихо, если не считать четкого постука больших часов с веселым солнцем и печальной луной на циферблате да таинственного поскрипывания, ибо привидения уже вышли на свои ночные прогулки.

Поразмыслив о привидениях, Джон задумался о том, что хорошо было бы смастерить лестницу, высоченную лестницу – до неба. Вот она уже готова, эта необыкновенная лестница. И он, мальчик из городка Спилсби, взбирается выше… выше… выше… Облака остались внизу, облака закрыли городок, всю Англию… И, поднявшись над облаками, он неожиданно и крепко уснул.

Джон спал, не подозревая, что в соседней комнате решается его судьба. Уильям Франклин с основательностью бывшего фермера, а ныне преуспевающего торговца толковал что-то жене. Жена его, успевшая за долгие годы супружества обзавестись дюжиной детей, безропотно слушала мужа.

Итак, не говорил, а размышлял вслух Уильям Франклин, итак, сыновья выходят в люди, будущее их обеспечено. Старший, Томас, занимается коммерцией и, унаследовав отцовскую сметку, пойдет дальше. Уиллингам учится не где-нибудь – в Оксфорде, и они еще увидят на нем адвокатскую мантию. Третий, Джеймс, поступит, должно быть, на службу в Ост-Индскую компанию, в большую разживу выйти может. Э, что там и толковать – все людьми будут. А младший… Ну, чем плох парень? Вот только эта дурацкая мечтательность. С малых лет видать человека – не быть Джону оборотистым и смекалистым, как отец, как старшие братья. И, выкурив сигару, Уильям Франклин решил: отдадим-ка нашего фантазера в школу, а там уж как господь бог рассудит.

То была грамматическая школа. Не в Спилсби, нет – неподалеку от курортного городка, на берегу залива Салтфлит. И не отцовские назидания, не зубрежки определили судьбу Джона.

Майским днем пришел он с приятелем к морю. Небо было чистое, волны свежо блистали. Рыбацкий парус четко белел вдали. У ног Джона шипела вода, оставляя на камнях пузырчатую радужную пену.

Тихий и важный, словно познав великую тайну, сидел Джон в классе, мечтая о сверкающем море. Улучив время, приходил на свидания с ним, часами созерцал переменчивый, как жизнь, простор. И уже догадывался, что вручит морю свою судьбу.

Однажды Джон заикнулся: не худо бы попытать счастье на службе. Отец замахал руками: и думать не смей! Что за бредни? Как девять английских отцов из десяти, Уильям Франклин был решительно против морской карьеры. Однако сын, как девять английских подростков из десяти, не только «смел», но ни о чем другом и думать не хотел.

Минул год. Джону исполнилось четырнадцать. Парень стоял на своем. Родитель наконец сдался.

«Поглядим, – сказал он, поджимая губы, – что-то запоет наш милый Джон, хлебнув этой соленой каторги».

Джон «хлебнул» на каботажном судне. Воротившись, он прошел мимо балагана мистера Уэлса, хотя теперь в его кармане был уже не один боб.

Несколько дней спустя старший брат Томас повез Джона в Лондон. Томасу чертовски было жаль убивать время на сумасброда. К тому же уже по-осеннему разненастилось. Но – приказ отца!..

Багаж пихнули в плетеную корзину на задке высокой почтовой кареты. Возница длинно прогудел в рожок, карета покатилась, разбрызгивая грязь и увозя Джона из страны детства.

Лондон, вопреки ожиданиям, не оглушил его. Был поздний час. На улицах тускло горели масляные фонари. Ночные сторожа погромыхивали трещотками и возвещали, какая на дворе погода, словно обыватели сами не слышали шума дождя и воя ветра.

Братья расположились в дешевой гостинице и тотчас уснули, разбитые дорогой. А утром Томас не обнаружил в номере младшего братца: Джон, презрев ненастье, отправился на прогулку.

Было уже людно. Торговки сиплыми голосами предлагали горячие пирожки и грог. Посреди мостовой шагали рослые солдаты в красных мундирах и белых штанах. Из игорных домов, одурев от форо и баккара, разъезжались бледные картежники. Семенили заморыши трубочисты, мальчуганы лет десяти – двенадцати. Дюжие полицейские хмуро поглядывали на толпу, опираясь на длинные палки.

Но вот наконец и старинный Лондонский мост. Вниз по течению тяжелой, темной реки означались бессчетные паруса и мачты. Джон замер: сколько же здесь кораблей?! Где-то там, в лабиринте торговых и военных судов, «Полифем», корабль его величества! «Полифем»… О, это уже настоящая военно-морская служба.

Весной 1801 года почтовая карета, та самая, что отвезла Джона в мир, полный тревоги, доставила в дремотный Спилсби очередной и не очень тучный мешок с почтой. В доме, увитом сохлым плющом, отец Франклин, вздев очки, торжественно прочитал чадам и домочадцам первое письмо младшего сына.

– «На королевской военной службе, – произнес Франклин-отец и многозначительно поднял палец. – На королевской военной службе, – повторил он, дабы слушатели осознали важность этих слов, и продолжал: – „Полифем“. Ярмут. Одиннадцатого марта тысяча восемьсот первого года. Дорогие родители! Я пользуюсь возможностью сообщить вам, что нам приказано следовать в Балтику, и мы отправимся на этой неделе. Многие думают, что мы идем в Гельсинер и попытаемся взять крепость, другие же полагают, что нам это не удастся. Я думаю, неприятель отступит, увидев наше могущество…» Что же это? – растерялся отец. – А? – Голос его задрожал. – Значит, малыш плывет под ядра датчан?

Мать и сестры всхлипнули.

– Он сам этого хотел, – деревянно брякнул Томас, закуривая сигару.

Все укоризненно глянули на него. Франклин-отец поднялся и сердито зашаркал в кабинет.

«Наш Джон плывет под ядра датчан», – сокрушалось семейство Франклинов, а в эти дни эскадра адмирала Паркера вспенивала Скагеррак и Каттегат, надвигаясь на притихший Копенгаген.

Старик Паркер боязливо думал о схватке с датчанами. В сущности, на эскадре начальствовал не он, а решительный одноглазый Нельсон.

В те времена политические обстоятельства на континенте были столь же переменчивы, как осенняя погода на Балтике, и столь же путаны, как фарватеры у датских берегов. Но одно было ясно: наполеоновская Франция и купеческая Англия никак не могут ужиться.

Дания заперла для британцев балтийскую морскую дорогу. Английское правительство решило силою отворить ворота в Балтику, и вот эскадра Паркера шла на Копенгаген.

Столицу защищал форт Трех Корон. Прорыв был возможен лишь через Королевский фарватер. Нельсон испросил у Паркера разрешения ринуться под огонь неприятеля. Старик, кряхтя, согласился.

Дело было жестоким. Противники соперничали в храбрости. Без малого девятьсот пушек датчан били по британской эскадре. В разгар боя Нельсону указали на сигнал флагмана.

– Прекратить огонь? – гневно вскричал Нельсон. – Будь я проклят, если подчинюсь! – Он схватил подзорную трубу, приставил ее к слепому глазу и совершенно серьезно заметил: – Что вы говорите? Уверяю вас, я не вижу никакого сигнала!

Джон остался жив. Но – странно! – юноша, очевидно, в очень малой степени заразился «военно-морским шовинизмом». Победа в Королевском фарватере не воспламенила в нем воинственности. Запах крови, стоны раненых, пожары – все это угнетающе подействовало на мичмана.

В те ураганные годы он не грезил об орденах и лентах. Иная слава манила его. Обаяние Нельсона чаровало Джона, как и всех морских офицеров, но завидовал он другим – таким, как муж его тетки, капитан Мэтью Флиндерс, моряк-географ.

Может, дядюшка порадел «родному человечку», может, Джон блеснул красноречием, как бы там ни было, а в июле восемьсот первого года капитан Флиндерс зачислил мичмана на свой шлюп «Инвестигейтор». И вскоре отписал в Спилсби:

С величайшим удовольствием я сообщаю о хорошем поведении Джона. Он прекрасный юноша, и его пребывание на судне будет полезно и ему и кораблю. Мистер Кросслей начал заниматься с ним, и через несколько месяцев, надеюсь, он получит достаточные знания по астрономии, чтобы быть моей правой рукой в этом деле.

«Инвестигейтор» отправился в Австралию. Долгожданное плавание: без пушек, без сигнала, извещающего атаку. Мичман был счастлив. Каждая неделя приносила ему нечто новое, он делался моряком-исследователем, шел тем путем, на котором ремесло морехода как бы сливалось с искусством проникновения в тайны природы.

Два года спустя «Инвестигейтор» потерпел крушение. Моряки едва спаслись. И все же мичман Джон кораблекрушение предпочитал бою. Нет, он не праздновал труса в сражении у Копенгагена, но изучение земли и океана было ему больше по душе, чем истребление себе подобных.

Однако «когда гремит оружие, законы молчат». Оружие гремело в Европе. Молчали не только законы – умолкли ученые. И когда «Инвестигейтор» вернулся в Англию, Джону пришлось надолго позабыть свои мечты.

Звезда Наполеона ярко сияла. Города и крепости сдавались императору французов. Но если Марс был милостив с корсиканцем, Нептун ему не симпатизировал. На море Наполеон никогда не мог добиться решающего перевеса.

Во многих боевых столкновениях участвовал Джон Франклин. Был он и при Трафальгаре. Нельсон тогда поднял сигнал: «Англия надеется, что каждый исполнит свой долг!» Красиво и торжественно. Но то было лишь мгновением в тяжелом, кровавом и совсем не торжественном деле, имя которому – война.

Войне же не виделось конца. Войска маршировали по европейским полям, вытаптывая посевы, а флоты бороздили моря.

Джон жил в общей каюте. Мичманы, по обычаю, отличались буйством: каюта мичманская зачастую напоминала излюбленную лондонцами королевскую петушиную арену, за это-то сходство и называли мичманские каюты «петушья яма».

Как и все, Джон вожделенно ждал сигнала, известного под именем «Ростбиф старой Англии» и означавшего наступление обеда. Тогда он усаживался на деревянную скамейку у деревянного стола и хлебал гороховый суп с кусками солонины (на корабельном жаргоне «соленая ворса»). Недаром говорилось: красавица может поразить мичманское сердце, но дьявол не в состоянии поразить мичманский желудок. И впрямь, сам нечистый был тут бессилен, ибо, закончив обед, обитатели «петушьей ямы» выпивали еще по стакану крепчайшего рома.

Чередуясь со сверстниками, Джон отстаивал вахты. Любил утреннюю, не терпел ночную – «собаку».

Ох уж эта «собака»! Приходит унтер, без особых нежностей дергает тебя за ногу, трясет за плечо:

– Пора, сэр!

– Угу… – обреченно бурчит мичман, стараясь увернуться от слепящего фонаря. Унтер неумолим, как рок:

– Сэр, пора!

Делать нечего – собирается мичман на вахту.

А закоренелых байбаков наказывали. Кому, какому вахтенному охота долго ждать сменщика? И вот был некий род возмездия – «срезывание вниз». В сладкий ночной час канат подвесной койки с маху перерубали ножами, и наказуемый при громовом хохоте «петушьей ямы» мгновенно занимал вертикальное положение, а затем, испуганно тараща глаза, ничего еще не соображая, грохался оземь.

По чести говоря, строевая служба быстро наскучила Джону. Но куда было деться, коли война продолжалась? В июне 1812 года пожар объял чуть ли не полмира: Северная Америка бросила перчатку Великобритании, а шесть дней спустя разноплеменная армия Наполеона мутным потоком хлынула в Россию. Война привела Джона к берегам Америки. Он участвовал в блокаде портов, в сухопутных сражениях. Пушки щадили его и у Копенгагена, и при Трафальгаре, но здесь, в Новом Свете, он был тяжко ранен.

Храбрость и распорядительность его были замечены. Ускользнув живьем от лекарей, он уже не явился в «петушью яму», а занял отдельную каюту, ибо был произведен в лейтенанты. И теперь, когда барабан бил «Ростбиф старой Англии», возвещая обеденный час, он шел к столу неторопливо – лейтенант не чета мичману: у лейтенантов аппетит нормальный.

 

Глава 2

«Звездочеты»

Он был похож на пастора. Черный сюртук и черный шейный платок подчеркивали пуританскую строгость его облика. У него было крупное большеносое лицо. Мешочки под глазами придавали ему несколько брюзгливый вид.

Его звали Джон Барроу. Он был секретарем адмиралтейства. Это он, Барроу, оказал некоторые услуги Крузенштерну, когда тот с Румянцевым готовил экспедицию «Рюрика»; это он, Барроу, писал письма в далекое эстонское поместье; это он, Барроу, составлял историю полярных плаваний и просил у Крузенштерна информации о русских достижениях.

Он, быть может, испытал досаду, когда тотчас после разгрома Наполеона русские взялись за решение великой загадки Северо-западного прохода. Да и как было не досадовать? «Рюрик» уже пересекал океаны, а секретарь английского адмиралтейства, один из учредителей Лондонского географического общества, все еще доказывал необходимость возобновления борьбы. Однако досада не помешала Барроу по-хорошему отнестись к русскому почину. Напротив, «Рюрик» дал ему лишний повод воззвать к чести мореходной нации.

Но Барроу знал, что существуют более мощные рычаги, нежели Честь и Престиж: промышленные и торговые интересы были теми рычагами. Неудача давних поисков Северо-западного прохода заморозила толстосумов. Теперь Барроу «разогревал» их. Англия-победительница, Англия, утвердившаяся на бойких морских перекрестках, вправе ль равнодушно взирать на тайны Арктики? Прежние неудачи ничего не доказывают. Вероятно, ждут новые неудачи. Но не окупятся ли затраты сторицей, если Северо-западный проход достанется Англии?

После долгой и жаркой журнальной перепалки, после обнадеживающих заверений китобоя Скоресби-сына о потеплении на севере, после дотошных разборов всех обстоятельств удалось наконец обломать власть имущих. В 1817 году план полярной экспедиции – той, о которой Барроу писал Крузенштерну, а Крузенштерн писал Румянцеву, – был представлен морским лордам.

Что же до исполнителей, то Барроу не сомневался: найдутся рассудительные смельчаки в стране Кука. Знаток флота, Барроу делил корабельных офицеров на три категории. Самую многочисленную составляли моряки-практики: эти пороха не изобретали, а честно тянули лямку палубной службы. Ко второй категории относились фаты в морских мундирах: эти всему прочему предпочитали теплое местечко в адмиралтействе, коего и добивались папенькиными связями. В третьей, самой отборной, были те, кто отменное знание мореходного дела соединял со страстью к наукам; их в шутку звали «звездочетами».

На «звездочетов» и рассчитывал Барроу.

Лейтенант Франклин жил в Дептфорде. Городок был оживлен почти так же, как театр Ковент-Гарден перед концертами знаменитой певицы Каталани. Кареты катили в Дептфорд – аристократы-лондонцы отправлялись к Темзе, где стояли четыре корабля. В дилижансах прибывали географы и натуралисты, астрономы и физики. Словом, трактирщикам оставалось лишь благодарить адмиралтейство за то, что оно назначило Дептфорд местом снаряжения экспедиций.

Вся четверка капитанов принадлежала к «звездочетам». Первым отрядом – корабли «Изабелла» и «Александр» – командовал Росс; подчинялся ему командир «Александра» Уильям Парри. Вторым отрядом – корабли «Доротея» и «Трент» – командовал капитан Бьюкен; ему подчинялся командир «Трента» Джон Франклин.

Четверка знала общие курсы будущих походов, но подробные инструкции еще не были получены из Лондона. Дни проходили в судовых работах, в беседах с лондонскими «паломниками». Интерес к экспедиции и радовал, и утомлял ее участников.

Вечерами Джон Франклин встречался с новым своим другом Уильямом Парри. Помощники начальников отрядов, командиры однотипных судов, а главное – оба, одержимые неизлечимой страстью к географическим исследованиям, Франклин и Парри быстро сблизились и теперь вечерами не могли не потолковать часок-другой.

Они сидели за столиком и тянули эль. Джон, нюхнув душистого табаку, сладостно жмурился и заводил разговор о грядущих подвигах. На лице Уильяма, мальчишеском и бесхитростном, блуждала мечтательная улыбка. А потом наступал его черед.

Уильям закладывал за щеку табак и тоже говорил о грядущих делах там, на Севере.

Поздним вечером Джон строчил письма. Родственников было уйма: братья женились, сестры выходили замуж, у жен и мужей, в свою очередь, были родственники. Вот и приходилось марать немало, дабы не обиделись, не подумали, что лейтенант Джон задрал нос.

Вы будете удивлены, – писал он в одном из писем, – услышав, с каким количеством людей я познакомился благодаря этому путешествию. Среди них и известные аристократы, и известные ученые. Они представили на наше рассмотрение несколько вопросов, которые надо будет разрешить, и все искренне желали нам успеха…

Ныне только то обстоятельство, что Вы идете на Северный полюс, везде служит достаточной рекомендацией. Я надеюсь, мне представится возможность выказать свою благодарность большим старанием в деле, которое все так близко приняли к сердцу.

В конце марта 1818 года виконт Мелвилл и три других морских лорда утвердили инструкции, составленные Джоном Барроу. В первый день апреля нарочный привез в Дептфорд толстые казенные пакеты. На одном из них значилось: «Давиду Бьюкену, эсквайру. Командиру шлюпа его величества „Доротея“.

Бьюкен послал за Франклином. Лейтенант явился. Они вскрыли пакет.

– Хоть день и не того, – усмехнулся Джон, – но… – Он махнул рукою.

Бьюкен осклабился: первое апреля считается в Англии «днем всех дураков».

Инструкция была длинной, обстоятельной.

Так как у нас нет никаких знаний о море выше Шпицбергена, руководства не может быть дано. Однако можно предложить проходить там, где лед меньше соединен с землей. Из лучших информаций нам известно, что к северу от Шпицбергена, в районе 83°5' или 84°, обычно не бывает льдов и путь не закрыт землей.

Если Вам удастся достигнуть полюса, вы останетесь там на несколько дней, чтобы сделать точные наблюдения. Кроме всех остальных научных и заслуживающих внимание наблюдений, вы особенно должны проследить за отклонением магнитной стрелки и за интенсивностью магнетической силы, а также насколько далеко распространяется влияние атмосферного электричества. Для сего вам будет дан электрический аппарат специальной конструкции. Вы должны исследовать течение, глубины, природу дна. Вам надо привезти несколько аккуратно запечатанных бутылок с морской водой, взятой с поверхности и из глубины.

С полюса вы направитесь к Берингову проливу. Но если встретятся большие препятствия, вам надо вернуться к юго-западу и попытаться пройти между Гренландией и восточным берегом Америки в море, называемое Баффиновым, а оттуда проливом Девиса в Англию.

Бьюкен передохнул. У Франклина горели глаза: он вертел в руках табакерку, раскрыл и снова закрыл ее, позабыв «зарядиться» очередной понюшкой.

Если вам удастся пройти через полюс или около него, вы должны будете через Берингов пролив выйти в Тихий океан, подойти к Камчатке с тем, чтобы передать русскому губернатору копии всех журналов и документов с просьбой отправить их по суше в Санкт-Петербург, а оттуда в Лондон.

Затем вы направитесь к Сандвичевым островам, или к Новому Альбиону, или же в какое-либо другое место Тихого океана, чтобы дать отдых команде и отремонтировать корабль. Если во время этой остановки вам представится надежный случай послать бумаги в Лондон, вышлите дубликат. Если же вы пойдете обратным путем, вы сможете зимовать на Сандвичевых островах, или в Новом Альбионе, или в каком-либо другом месте, а ранней весной снова пройти Беринговым проливом и снова проделать старый путь.

Если вам это удастся, постарайтесь пройти к востоку, чтобы Америка была в поле зрения настолько, насколько вам позволят льды. Вы сделаете это для того, чтобы установить широту и долготу некоторых наиболее выдающихся мысов и бухт, соблюдая все меры предосторожности, чтобы не быть затертыми льдами и не зазимовать на том берегу.

Возвращайтесь тем же путем, если будете уверены, что вы обязаны успехом не только временным и случайным обстоятельствам. И если это будет сопряжено с риском для кораблей и людей, вы должны отказаться от мысли возвращаться этим путем, а вернуться вокруг мыса Горн.

Но, черт набери, не слишком ли много «если»? Увы, они были оправданы: ведь никто не ходил путями, которые ждали «Доротею» и «Трент».

Инструкция далее указывала, что Бьюкен и Росс должны уговориться о встрече в Тихом океане: предполагалось, что корабли Росса «Изабелла» и «Александр» свершат рейс Северо-западным проходом.

На случай зимовки у берегов Канады секретарь адмиралтейства предписывал принять «все меры для сохранения здоровья людей», связаться с факториями торговых компаний, подружиться с эскимосами.

Барроу отвергал опрометчивость. Он предупреждал: «Вы должны уйти из льдов в середине сентября или, по крайней мере, в октябре».

Если ваше плавание удастся, – говорилось в инструкции, – это будет большим вкладом в географию и гидрографию арктических районов, о которых мы очень мало знаем.

Апрельский ветер, веселый и влажный, морщил широкую Темзу, далеко разносил крепкий запах тира – смоляного состава, которым был густо-нагусто смазан бегучий и стоячий такелаж.

 

Глава 3

После недолгой разлуки

Тусклые, залитые дождем окна, улицы, фасады домов.

Вереница экипажей, катящихся как бы по дну огромного аквариума. И торопливые хмурые люди в низко нахлобученных шляпах.

– Ко мне, а? Я снял квартирку неподалеку. Да вот же, совсем рядом!

– Чертовски рад, Уильям! Идемте, идемте!

Был октябрь 1818 года. Франклин отсутствовал ровно шесть месяцев. В адмиралтействе первым попался ему на глаза Парри. После крепких рукопожатий Джона как осенило: «О-о, столь быстрое возвращение Уильяма – признак неудачи». Такая же догадка стукнула Уильяма. Но радость встречи еще не улеглась, и они бодро шагали по мокрым сумрачным улицам. И даже дома, у Парри, когда они сели друг против друга со стаканами эля, и тогда еще беседа долго не входила в ровную колею.

– Стоп, Джон! – скомандовал наконец Парри. – Вы, вероятно, помните: я некогда служил на морских станциях в Новом Свете?

– Помню.

– Так вот, – улыбнулся Парри, – мне, понятно, приходилось иметь дело с краснокожими. Доложу вам, Джон: они сочли бы нас отъявленными грубиянами.

Франклин рассмеялся. Как же, как же! Индейцы – вот кто сама вежливость.

Разве они когда-нибудь перебивают? О нет! Индейцы выслушивают знакомца и незнакомца с равным вниманием и почтением.

– Отличное обыкновение, Уильям, клянусь богом. И нам надлежит его придерживаться. Не так ли? А? – Джон усмехнулся. – И не только нам, но и господам членам палаты общин.

– В особенности! – в тон приятелю отозвался Парри. – Итак, сэр, – провозгласил он с шутливой торжественностью, – вы у меня в вигваме, и вы на четыре года старше меня, а потому первое слово – прошу, сэр. – И, приготовившись слушать, он привычно заложил табак за щеку.

Джон расхаживал из угла в угол, изредка доставал табакерку с душистым и крепким рапе.

– Неприятности, разрази их гром, не заставили себя ждать. Что случилось? Извольте знать, Уильям, течь в бортах. И это – едва лишь мы вышли из Темзы. Повреждение устранили быстро. Да ведь не секрет – суеверность наших матросов. Тотчас по углам шу-шу, угодили, мол, братцы, в плавучий гроб. Однако ничего – добрались до Шпицбергена. Отдали якоря. Берега бухты Магдалины – в ледовых языках. Прелесть, голубой блеск, а к вечеру зеленое и синее.

Стоим в бухте, дожидаемся, когда лед севернее Шпицбергена хоть малость поредеет. Стоянка, признаться, ничем не примечательная. Впрочем, нет… Довелось видеть, как айсберги рождаются. Ну, доложу, зрелище! Однажды глыбища сорвалась с какого-то мыса, гром покатился, будто весь флот салют ударил… Забавно! Ну что еще? А еще, чтобы со скуки-то не шалеть, ходили на ялботах. В бухте Святой Магдалины гроты есть ледяные – хрустальные дворцы. И коли солнышко брызнет – такая прелесть, куда там иллюминациям в саду Воксхолл!..

Ладно. Стояли мы у Шпицбергена до седьмого июня. Хватит, думаем, жиреть. Вышли. И что же? Льды, льды, льды. Хоть плачь, право. Однако не уносить же ноги? Вперед! Как в песне: «Во имя Англии, домашнего очага и красоты…» Но какая, к чертям, красота? И туманы похуже лондонских смогов, и торосы, и плавучие горы. Ползали, ползали и… доигрались – затерло. Встала «Доротея», встал мой «Трент». Слезли мы на лед. Помогай, святой Патрик, – принялись рубить, ломать, пилить. Что? Да-да, и так и этак пробовали: на канатах тянуться, шпилевой тягой. Все пробовали, Уильям. Несколько миль сделаем, а потом проклятое течение – назад, назад. И все прахом. Опять несколько миль… Еще да еще, глядим, перебрались-таки за восьмидесятый градус. Кажется, можно бы и дальше, хоть и черепахой, а можно. Ведь только середина июля. А капитан Бьюкен вдруг и огорошил: кораблям возвращаться. Отчего? Почему? Зачем? Ведь июль! Июль только, а в инструкции – сентябрь или октябрь. Увы, господин капитан Бьюкен упрям… Как бы это сказать? Упрям, да не в ту сторону. Ну бог и наказал его. А вместе с ним и нас, грешных. Должно быть, ад не столь страшен, как шторм среди льдов. Бискайским бурям и тем не чета. Поставить штормовые паруса и спастись бегством? Так в Атлантическом или Индийском, но, увы, не в Ледовитом. А «Трент» с «Доротеей» трещат, словно грецкие орехи в щипцах. Пропали, совсем пропали. И тут как осенило: нет, не бежать, а лезть в самую гущу тяжелых льдов. Полезли. Удался маневр, хорошо удался. Ну, переждали мы эту беду, а потом и ретировались к Шпицбергену.

Как поступил бы настоящий моряк? Помните: «Мы, моряки Англии…» Вот-вот, настоящий моряк, исправив повреждения, снова выбрал бы якоря. Ну хорошо, «Доротея» была неприглядна, как нищенка из «вороньего гнезда». Хорошо, согласен. Но «Трент»? «Трент» пострадал меньше. «Тренту» надо было продолжить плавание. Однако Бьюкен уперся всеми копытами: нет и нет! Он, видите ли, не имеет права оставить мой «Трент» в одиночестве без «Доротеи». Нет и нет, черт его раздери на мелкие кусочки… – Джон Франклин сокрушенно развел руками. Потом единым духом осушил стакан.

Уильям-то понимал, что у него на сердце. Как не понять – сам хлебнул горюшка со своим начальником. Ох эти старшие капитаны! Экая постыдная нерешительность!

– Нет, вы только послушайте, Джон, как дело-то было. Полтора месяца, понимаете ли, всего несколько недель взял путь от устья Темзы до мыса Фарвель. А потом… Увы, Девисов пролив по горло был набит льдами. «Изабелла» и «Александр» долго пробавлялись в обществе китобоев. Славные ребята, они не теряли времени, занимаясь промыслом, а вот мы даром ели свой порцион.

Лишь в августе выбились на чистую воду. Разумеется, «ура», разумеется, «вперед на Запад!» и все такое прочее. В Баффиновом заливе далеко забежали в такие, представьте, широты и долготы, где уж лет двести, право, не развевались флаги.

Ну, закипела кровь! Горячие головушки обдумывали рапорты: вот, мол, отправим с Камчатки в Лондон. Обе команды исполнились рвения необыкновенного, все хорошо, исправно. Но… но – кому Бьюкен, а кому – Росс! Он, видите ли, заранее был убежден в ошибке славного Баффина. Он, изволите ли знать, заранее полагал, что здесь не прямой и не кривой путь, а фьорд! Ну а коли ты «убежден», то и «убедиться» невелик труд. И вот едва по курсу означилось что-то вроде береговой линии… Эдак смутно, не разберешь, чуть-чуть, а уж капитан Росс: «Лечь на обратный курс!» Каково? Что скажете, старина?

И, как давеча Франклин, Уильям сокрушенно развел руками. Потом вздохнул и усмехнулся:

– Недолгая у нас с вами разлука…

Франклин, хмурясь, снимал нагар со свечей.

– И что же?

Парри вопросительно поднял брови.

– Я говорю: что же теперь делать? – сказал Джон.

– А! – воскликнул Уильям. – Слушайте, слушайте. – И, бросив жевать табак, он быстро подошел к Франклину, положил руки ему на плечи и тихо, словно кого-то опасаясь, рассказал о своей нынешней беседе с Мелвиллем и Барроу.

 

Глава 4

Там, где флаг с литерами «Н.В.С.»

Палуба, недавно пролопаченная, была влажной. Облака бросали летучие тени на Темзу. Но даже на влажной палубе, даже на реке слышен был запах весенней земли.

Франклин понимал, что на душе у его товарищей.

Доктор Ричардсон, хирург королевского флота, профиль упрямца, прядь светлых волос, прищуренные голубые глаза.

Рядом с доктором – штурман, штурман Джордж Бек, с которым Джон плавал на «Тренте»; красивый малый Джордж – тонколицый, темноглазый, кудрявый… А мичман Роберт Худ? О, молодой человек тщится скрыть волнение, делает вид, что совершенно спокоен, хотя какое там спокойствие, когда ты надолго покидаешь родину. И последний, чуть в стороне, – матрос Хепберн. Плечистый, в густых бакенбардах, неловко опустил тяжелые руки, непривычные к праздности, и смотрит то на берег, то на бегущие тени облаков. Такие, как Хепберн, повенчаны с морем, они говорят: «Наша жизнь – на волнах, а дом наш – на дне океана». Послушай, Хепберн, послушай, тезка, на волнах будет жизнь у Уильяма, у друга моего капитана Парри… Кораблей «Гекла» и «Грайнер» не видать уж на Темзе: капитаны Лиддон и Парри две недели как в море. Дай бог им удачи, они уж скоро достигнут Баффинова залива. Да, так-то. А вот тебе, Джон Франклин, предстоит совсем, совсем иное…

Пятеро снимают шляпы. Пятеро прощаются с родиной. Ибо настал срок.

В Северную Америку идет «Принц Уэльский» с отрядом Джона Франклина. Но с первых дней крепкие ветры досаждают «Принцу»: долго-долго ковыляет он к болотистому берегу Гудзонова залива, к устью рек Хейс и Нельсон, и лишь в августе 1819 года видят путешественники строения Йорк-фактории.

На высокой бревенчатой башне плескался большой пурпурный флаг с литерами: «Н.В.С.», означавшими: «Компания Гудзонова залива». Флаг возвещал, флаг свидетельствовал – отселе и далее владычествует торговая компания, повелительница над землями, лесами, реками, озерами, над пространством в шесть миллионов квадратных километров.

Из трюмов «Принца Уэльского» вынесли свинец и порох, ружья, сукно, спирт, ножи. В трюмы «Принца Уэльского» понесли бобровые шкуры. Агенты компании, забираясь в чащобы, выменивали пушнину у охотников-индейцев: нож – бобровая шкура, одеяло – восемь шкур, ружье – пятнадцать… Велик барыш у чиновников, но куш еще больше у главных акционеров, у тех, что в Лондоне.

Покамест разгружают, покамест нагружают «Принца Уэльского», Джон Франклин живет в Йорк-фактории. В дальних далях сокрыто будущее пятерых, и лейтенант, начальник отряда, беседует, советуется со здешними людьми.

Господи, что это за сорвиголовы! Их зовут акадцами; они потомки пионеров, переселенцев из Франции; в их жилах изрядная доля индейской крови, и они отлично говорят по-индейски. Они хлещут спирт и рассказывают такие истории, что волосы встают дыбом.

Не только акадцы – добытчики богатства Гудзоновой компании, – не только они шатаются в глухомани и ведут меновой торг с бронзолицыми охотниками. Есть и другие: «лесные бродяги», или «вояжеры», – парни из Шотландии, с Оркнейских островов. И у каждого из них своя жизненная повесть, и каждая из таких повестей страшна и жестока.

Да, черт возьми, эти скитальцы-торгаши отлично знают Канаду. Впрочем, не всю. Когда речь заходит о берегах Ледовитого океана, они отводят глаза, мычат и теряют интерес к беседе с лейтенантом королевского флота. У них, право, нет никакого желания околевать с голодухи и коченеть на тех берегах. И они, ей-богу, не могут взять в толк, что за нужда гонит на север пятерых англичан и всех, кто с ними…

В сентябре большая лодка отваливает от пристани. Путешественники плывут по реке Хейс к озеру Виннипег. Они плывут на юго-запад, чтобы потом взять курс на северо-запад. Они все-таки уломали нескольких проводников, посулив им немалый заработок.

Всплески весел глушили угрюмый рокот лесов, но когда ветер позволял ставить паруса и гребцы, распрямив спины, потирали натруженные ладони, были слышны и этот рокот, и отрывистый, как заклинание, крик пепельно-седых воронов.

В октябре под килем лодки текли мутные воды озера Виннипег. Слева простирался мшистый берег, справа, до горизонта, – белесая озерная гладь, иногда подернутая крупной рябью.

Потом была река Саскачеван. Спокойно текла она по лесной травянистой равнине; спокойно и плавно доставила она путешественников к фактории Кумберлендхауз.

Засушливое лето давно сменилось погожей осенью. Рядом с факторией раскинулись на зиму куполовидные, крытые шкурами обители индейцев-кинетиносов.

Приветливые они люди, и Франклин частый гость в их вигвамах. Не очень-то радуется лейтенант житью-бытью туземцев. Изо всех благ цивилизации белые немногим одарили краснокожих. Спирту хватало с лихвой, а вот о медикаментах тут и не слыхивали; эпидемии, стремительные, как верховой пожар в тайге, пожирали кинетиносов.

Здесь, в Кумберлендхаузе, отряд встретил 1820 год. Река уже стала. Снежные шапки отягощали сосны. К мглистому небу тянулся блеклый дым. Ночами длинно выли псы. Морозы держались в тридцать градусов.

Франклина звала дорога. Он купил собак, лыжи, сани. С ним отправлялись штурман Бек, матрос Хепберн, несколько проводников. Доктор Ричардсон и мичман Худ оставались до весны, чтобы обследовать бассейн реки Саскачеван.

Сказать по правде, не так уж и далеко было от Кумберлендхауза до форта Чипевайан. Но лейтенант предпочел бы в десять раз бо́льший путь морем. Воспитанник «петушьей ямы» чувствовал себя на суше не столь уверенно, как в океане. Все тут казалось иным. И звезды, светившие сквозь ветви в часы ночных привалов. И ветер, гудевший в вершинах не так, как в вантах. И чужим, враждебным чудился запах снега и хвои.

Тысяча девяносто километров одолели они за полтора месяца. И вот – форт Чипевайан. Не промах, однако, агенты Гудзоновой компании: форт доступен индейским каноэ и со стороны озера Атабаска, и по течению нескольких рек.

В теплых рубленых хижинах дождался Франклин весны. К хозяевам форта тянулись индейцы – «люди бересты» и «люди восходящего солнца», «люди, искусно владеющие луком» и «люди из племени зайцев». Смуглые, скуластые, с жесткими темными волосами, широкогрудые и сильные, они смиренно выпрашивали боеприпасы. Торгаши давали, записывали должников.

Появление Франклина и его товарищей удивило индейцев. Что за странные чужеземцы! Говорят, пришли они не торговать, и не охотиться, и не факторию ставить. Проводники толкуют: они намерены идти еще дальше, эти странные чужеземцы. Куда же? О-о-о, в те края, где царит Северный Ветер! Что ж их манит? Ведь бледнолицые и шагу не ступят без хитрости. Есть что-то тайное в их помыслах…

Поджидая Ричардсона и Худа, Франклин бродил с ружьем. Солнце пожирало снега, вскрывались озера и реки, был слышен гул льдов. И уже блистали талые воды, шумели, пенились, и уже тянулись гусиные караваны. Но весна не радовала Джона. Чему было радоваться? Закрома форта давно опустели, экспедиция могла рассчитывать лишь на свои мешки с пеммиканом, на плитки бульона и шоколада, на чай да сахар. Негусто. Чему уж тут радоваться? А скоро в путь. Во-он индейцы заканчивают порученную им работу.

Индейцы сооружали для Франклина каноэ. Одни снимали с берез кору, другие выделывали шпангоут из упругих корней, третьи, расщепливая корни, сучили прочные нити-жилы.

Ух, как они работали, любо-дорого поглядеть было! Под загрубелой кожей играли бугристые мышцы, крупный пот блестел на скулах, и громко звучала индейская песня о лодках, таящих в себе чары лесов – тугую гибкость лиственниц, кряжистую мощь кедров, легкость белых берез.

Моряки взирали на каноэ со смешанным чувством. Они и восхищались, и скребли в затылках: на этаких-то штуках да в Ледовитый океан?!

Прибыли доктор и мичман – партия была в сборе.

Покорно взбулькнула вода, двинулись каноэ, пугая сигов, и ели прощально шевельнули разлапистыми, как якоря, ветвями: вышли из чащ короткогривые бизоны, проводили отряд задумчивым взглядом темных глаз.

За шестидесятой параллелью река была шире и глубже, и Франклин подумал, что тут, пожалуй, могли бы плавать солидные суда, из тех, что ходят вверх по Темзе.

Несколько дней пути, и распахнулось Большое Невольничье озеро. Неоглядное, окруженное топями и лесами. Каноэ повернули на запад, пристали у форта Провиденс.

 

Глава 5

Акайчо

– Эй, Венцель! Живо, Венцель!

– Чертов матрос, ревет, как медведь, – пробурчал канадец. Он выпростал ноги из-под оленьего покрывала, хрипло крикнул: – Иду-у-у!

Во рту у Венцеля было гадко: здорово нализались вчера проводники… Венцель выбрался из хижины, на ходу подпоясываясь кушаком.

Малиновое солнце всходило медленно. Холодная вода спокойно лежала до горизонта: справа и слева она отграничивалась лесами, как валом.

Венцель потянул носом, понюхал дым. Признаться, у англичан неплохой харч. Жаль, на исходе. А в форту Провиденс, ей-богу, не разживешься.

Вояжер отвесил поклон начальнику, кивнул прочим. Венцель знал приличия: начальнику поклон особый. Однако не чересчур угодливый. Конечно, англичанин хорошо заплатил, но не Венцель, по правде говоря, зависит от лейтенанта, а лейтенант зависит от Венцеля. Англичане – люди моря, а тут – сухопутье, и старшему проводнику все карты в руки.

Он скинул голубой плащ, сел рядом с Хепберном: матрос подвинул к нему миску, полную жареных оленьих ребер.

– А я и не предполагал, сэр, – радостно говорил Франклину мичман Худ, – вот уж не предполагал, честное слово.

Франклин отхлебнул кофе.

– Должен сказать, Роберт, ваш старший брат отлично держался под огнем.

Роберт Худ влюбленно смотрел на Франклина. Подумать только: лейтенант сражался при Трафальгаре на одном фрегате с Оливером! При Трафальгаре… Когда великий Нельсон поднял вечно-памятный сигнал: «Англия надеется, что каждый исполнит свой долг!»

– Вот, вот, Англия и ныне надеется, – серьезно заметил доктор Ричардсон, угадав мысли мичмана.

Ах, как хотелось Роберту обнять друзей! Обнять всех – и Джона Франклина, и штурмана Бека, и доктора, и матроса Хепберна. Всех! Но полноте, Роберт, храни спокойствие.

– После завтрака прошу надеть мундиры, – сказал Франклин. – Вождя надо принять официально. Не так ли, Венцель?

– Верно, месье. Золотые нашивки, форменные шляпы… – Он щелкнул пальцами. – Все это производит впечатление на краснорожих дурней.

Солнце уже оторвалось от леса, уже висело над озером, но светило сквозь тучи и было багровым, и озеро тоже было багровым и тусклым, угрюмое это озеро, которое, казалось, хранит какие-то страшные тайны.

Пятеро англичан поджидали вождя индейского племени, как на смотрах поджидают адмирала. Но адмирал может приехать или не приехать – это его дело, и никто на кораблях по адмиралам не скучает. А вот если не пожалует Акайчо, тогда вряд ли экспедиция покинет форт Провиденс.

Три больших каноэ, передняя с шестом и каким-то знаком вроде штандарта, приближались к форту. Молодчина Венцель – не подвел. Когда бы ни лесной бродяга, ни вояжер и агент Гудзоновой компании Венцель, еще неизвестно, поспешил бы Акайчо на свидание с англичанами или нет.

– Большеногий с ними, начальник, – сказал Венцель и сбил на затылок вязаную шапочку. Каноэ двигались быстро и плавно.

– Отличные гребцы! – молвил штурман Бек.

– Неплохо, – проворчал Хепберн.

Стало слышно, как шипит вода.

– Который? – спросил Франклин.

– На переднем, начальник. Вон тот.

Акайчо первым сошел на берег: рослый человек в парадной одежде вождя индейского племени – султан из длинных красивых перьев, меховая куртка и меховые штаны, пестро и хитро расшитые родовыми тотемными знаками, невысокие мокасины с изящным узором по верху голенищ.

Он шел упруго, охотник и воин. Он смотрел на пришельцев внимательными блестящими глазами. Глазами индейца, умеющего не только читать следы на лесных тропах, но и в душах людей.

Франклин выступил вперед. Акайчо остановился, поднял приветственно правую руку. Лейтенант тоже поднял руку. Потом сделал еще шаг и протянул Акайчо обе руки.

«Большой вождь, – подумал Акайчо, разглядывая Франклина. – Лицо доброе, как у того, кто не умеет лгать. Странный белый – он не умеет лгать…»

Стол был накрыт в просторной хижине. Индейцы сели на лавки по одну сторону, англичане – по другую. Все молчали. Только женщины при встрече трещат, будто трещотки из оленьих копыт. Слово мужчины дорого, как сухие трут и огниво в проливной дождь.

Франклин покосился на Венцеля: тот важно кивнул, и переговоры начались.

– Достопочтенный вождь! Мы рады видеть тебя в добром здоровье за нашим столом, – сказал лейтенант.

– Достопочтенный вождь! – переводил Венцель. – Мы рады видеть тебя в нашей хижине.

– Мы пришли в эту страну, согласно повелению нашего короля, самого могущественного монарха в целом свете.

– Мы пришли в эту страну, – толмачил Венцель, – по воле Белого Отца.

– Достопочтенный вождь! Ни у того, кто послал нас, ни у нас нет злых намерений.

– Достопочтенный вождь! Ни в сердце Белого Отца, ни в наших сердцах нет злобы к твоим людям.

– Мы не купцы, и мы не намерены ставить фактории и добывать пушнину. Мы хотим увидеть Ледовитый океан. Мы – путешественники.

– Нам плевать на меха, – переводил Венцель. – Мы мирные странники, нам надо увидеть Большую Соленую Воду в Стране Северного Ветра.

Акайчо курил. Акайчо слушал. Акайчо думал: «Они идут в Страну Северного Ветра, где так трудно выжить. Что им там нужно? Этот вождь не лжет. Но быть может, он не все говорит. У белых всегда недомолвки».

– Мы идем туда, – продолжал Франклин, – чтобы встретить друзей, которые будут ждать нас у берегов Ледовитого океана на двух кораблях.

– Мы идем к Большой Соленой Воде, чтобы встретить друзей, которые приплывут туда с восхода на двух каноэ, – сказал Венцель и отхлебнул из кружки со спиртом.

– Мы должны их встретить, великий вождь, и просим твоей помощи, за которую щедро заплатим. Путь наш очень тяжел, без твоей помощи, великий вождь, и твоих славных охотников нам не дойти. Богатые дары шлет его величество тебе, Акайчо, и твоим людям, но они еще в дороге. Я, начальник, даю тебе честное слово: будете вознаграждены так, что и внуки запомнят… Но… но если ты мне откажешь, мы пойдем одни. Пойдем, вождь, ибо не можем ослушаться повеленья нашего короля.

Франклин умолк. Акайчо курил. Он ждал. Так полагалось в мужской беседе. Он ждал, не захочет ли белый добавить еще что-нибудь. Нет, белый сказал все, что хотел. Белым нужна дичь, нужно мясо. И все? Но Акайчо знает, как трудно бывает набить едой одно брюхо, а тут много людей. Да-да, много, а в этом году охота не задалась. Акайчо положил трубку.

– Белый вождь! – сказал Акайчо. – Радостно мне приветствовать тебя, великого начальника, и твоих людей на земле наших предков. Не часто твои братья приносят нам добро, но тебе я верю. Мне говорили, что с тобой едет большой колдун, который может воскрешать мертвых, и все мы радовались, что скоро увидим у наших костров отцов и дедов, которые ушли в Страну Мертвых. Венцель огорчил меня: оказывается, и ваши колдуны тоже не умеют воскрешать мертвых…

Он помолчал, дожидаясь, покамест Венцель переведет: он затянулся дымом, опустил веки, но успел заметить, как помрачнел Франклин.

– Да, вы, белые, тоже не умеете воскрешать мертвых, – заговорил Акайчо, – хотя и твердят вожди ваших факторий, что могущественнее белых нет племени. Хорошо. Пусть так… Ты говоришь, что пойдешь в Страну Северного Ветра и без нашей помощи. Тогда всех вас ждет голодная смерть. Голодная смерть слишком жестока, чтобы обрекать на нее даже жестоких. Вот почему мы поможем тебе и твоим братьям.

Он опять помолчал, затягиваясь дымом из длинной трубки, опустив веки и неприметно усмехаясь, – эти белые совсем не умеют скрывать свои чувства. Как мальчишки, как женщины.

– А теперь, великий вождь, я хотел бы знать: какие дары ждут мое племя?

– О! Какие дары? Хорошо. Слушай, вождь! – И Франклин стал быстро перечислять: – Материя, порох, свинец, табак, ножи, топоры. Хорошо? А сверх того… А сверх того, Акайчо, после похода все ваши долги компании будут уплачены. И это так же верно, как то, что солнце восходит на востоке, а заходит на западе.

– Долги? – медленно переспросил Акайчо. – Ты говоришь, долгов не будет? – В его голосе слышалась горечь, горечь вечного должника проклятой Гудзоновской компании. – Хорошо, белый вождь. Акайчо согласен. – Он помолчал. Потом спросил: – Но ведь твои дары придут к нам позже? Не так ли? И значит… – Теперь в его голосе звучало торжество, – значит, впервые белые будут нашими должниками?

– Гм! Ну… Ну что ж, Акайчо. Пожалуй, так.

Уже глядели первые звезды и бледный месяц снялся с якоря, когда каноэ Акайчо отвалили от бревенчатой пристани форта Провиденс.

Франклин хотел было тотчас отправить очередное донесение в адмиралтейство, но нынешний договор с индейцами был скреплен спиртным, и глаза у Джона слипались, а рука такое выделывала, что он бросил перо.

Донесение было написано утром.

Форт Провиденс. 62°17' с.ш., 114°43' з.д.

2 августа 1820 г.

Милостивый государь!

Я уверен, Вы будете довольны, узнав, что экспедиция готова направиться к р. Коппермайн. Индейский вождь и его партия вчера отправлены вперед, а мы последуем за ними сегодня после полудня. Я задержался, чтобы написать это письмо. Я был так занят со времени нашего прибытия, 29 июля, переговорами с индейцами и разными необходимыми делами, что не был в состоянии написать ни лордам адмиралтейства, ни вам столь подробно о наших намерениях, как этого хотел, но так как мое письмо г-ну Гентхему содержит общие основы полученных сведений вместе с картой предполагаемого дальнейшего пути, я надеюсь, что лорды адмиралтейства и Вы не примете это за невнимание к Вашим указаниям по этому поводу. Каждое мгновение так дорого для людей в нашем положении, когда сезон для действий так краток, что нельзя терять ни минуты. Я очень озабочен тем, чтобы отправиться немедленно, для того чтобы скорее нагнать индейцев, согласно моему обещанию при их отъезде.

«Говорящую бумагу» отдали нарочному-индейцу. Господи, в скольких руках она побывает, прежде чем старый служитель с подносом для писем неслышно войдет в сумрачный кабинет секретаря адмиралтейства! Но лейтенант Франклин никак не мог предположить, что этой депеше предстоит путешествовать еще дальше. Ведь именно записку из форта Провиденс Барроу подарит русскому собирателю автографов. Ведь именно записку из форта Провиденс граф Орлов перешлет графу Румянцеву, и два года спустя краткую, но знаменательную депешу прочтут в Петербурге Иван Федорович Крузенштерн и Шишмарев.

А в то августовское утро нарочный-индеец спрятал брезентовый пакет на груди, кивнул белому вождю и степенно вышел из хижины.

Едва он переступил порог, как в хижину, толкнув индейца плечом, ввалился начальник форта Провиденс, и Франклин поморщился, услышав запах перегара.

– Никого?

– Как видите, – сухо ответил Франклин.

– И отлично. – Блейк грузно сел на лавку. – Отлично, лейтенант. У меня, право, нет желания поминать старое, но, клянусь, вы узнали меня, как только явились в Провиденс. Не так ли? А?

Франклин хмуро кивнул.

– Черт с вами, лейтенант, – продолжал Блейк. – Говорю вам: у меня нет ни малейшего желания поминать прошлое.

– У меня тоже, мистер Блейк. Однако, должен признаться, хотел бы видеть на вашем месте…

– Что поделаешь, сэр! В здешних краях… – Он недобро прищурился. – В здешних краях, говорю, и Гарри Блейк сойдет за ангела. Ладно! Итак, вы уходите? Счастливого пути, лейтенант. Вот и все, что я имел сказать вам.

Франклин глядел на него исподлобья.

Блейк поднялся, тяжело ступая, пошел к дверям.

 

Глава 6

Хижина у Зимнего озера

С севера двигались валкие, медлительные тучи. Пахло преющей хвоей, плотными туманами, ненастьем. Но мешки еще отягощала провизия, в баклагах еще булькала можжевеловая водка, а в расшитых кожаных кисетах шуршал табак, и потому плевать было на все.

Мичман Худ, улыбаясь, запевал «Английский флот». То была излюбленная на эскадрах песня. Ее знали кадеты королевского училища, голоса которых пускали петуха, ее басили задубелые капитаны, вышамкивали ветераны Гринвичского матросского приюта. Ту песню беззаботно насвистывал лейтенант, отправляясь на берег где-нибудь в илистом устье Ганга; ее мурлыкал вахтенный под пронзительные крики олушей и крачек Антильского моря, и бормотал, выпячивая мокрую губу, канонир, нализавшийся в кабаке Кейптауна. А теперь старая морская песня громко раздавалась над быстрой сердитой рекой.

«Все отменно хорошо» – припев этот подхватывали начальник и штурман, матрос и доктор. Все отменно, все своим чередом. В нынешнем году не видать Ледовитого океана? Жаль, но придется зимовать у истоков реки Коппермайн, где бродил некогда посланец Гудзоновской компании Самуэль Херн. Все идет своим чередом. Сперва помогут индейцы, потом – эскимосы. И да здравствует флот!

А проводники-канадцы пели свои песни. В тех песнях французские куплеты соединялись с индейским рефреном. Да, они здорово пели: «В пути повстречал я трех всадников на сытых добрых конях…»

В междуречье Маккензи и Коппермайн было уже не до песен. Тут бреди с поклажей среди голых скал, меж трухлявых валежин, по болотам, а над тобою смолкает прощальный клик лебедей, и широкий ветер несет тебе в лицо острый запах молодого снега.

На привале близ озера, подернутого, как морщинами, рябью, в сумерках, затушевавших лес, Акайчо присел у костра Франклина. Никогда Акайчо не заводил никчемных разговоров, и лейтенант знал, что индеец пришел неспроста. Венцеля не было: он заночевал с частью отряда милях в трех от озера, и Франклин крикнул проводника Михеля.

(Михель был индейцем из племени ирокезов. Бог весть когда и бог весть почему пристал он к вояжерам. В факториях навострился калякать с англичанами.)

Михель опустился на корточки и явно приготовился толмачить. Акайчо вежливости ради отхлебнул из фляги, предложенной Франклином. Акайчо не любил эту дрянь, ее и не пробовали в лесах до появления белых.

– Большой предводитель! – начал Акайчо. – Посмотри на это озеро и посмотри на этот лес. В озере есть рыба, а в лесу есть олени. Теперь посмотри на мешки. Видишь, каждый – как брюхо голодного волка.

«Эге, вот оно что, – обеспокоился Джон. – Нет, нет! Еще рано».

Костер, постреливая, швырял рыжие звезды. Ночь стояла черная и мохнатая. В озере что-то сильно всплескивало.

Акайчо сказал:

– В Страну Северного Ветра и глупец не идет с пустыми мешками. А зима будет ранняя.

– Что ж ты хочешь? – спросил Франклин.

Акайчо усмехнулся снисходительно: белые никогда не знают приличий.

– Не я хочу, вождь. Ты хочешь.

Франклин поморщился: дикарь не слишком-то церемонится с офицером королевского флота, не упускает случая щелкнуть по носу и напомнить, кто от кого тут зависит.

– Ну хорошо, хорошо… Жду совета, друг мой Акайчо.

– На берегу озера белые поставят хижину. Когда Дорога Солнца снова станет длинной, они пойдут к Большой Соленой Воде.

– Благодарю. Но скажи, Акайчо, не ты ли обещался привести нас к истокам реки, что течет в Большую Соленую Воду?

– Мое слово, вождь, верно, как и твое. Но я не знал, что белые так медлительны.

«Медлительны»? Черт побери, индейцы шли налегке, а вояжеры и путешественники тащили всю поклажу.

– Да, я не знал, что твои люди так медлительны и так скоро устают, – продолжал Акайчо. – Ответь: надо ль упорствовать в том, что противно разуму?

«Шельма! Он еще учит, что разумно, что неразумно…»

Акайчо выпускал через ноздри длинный табачный дым.

– Ты опечален, начальник? Не надо печалиться. Ты увидишь Большую Соленую Воду, ты увидишь друзей.

Опустив голову, Джон палкой ворошил костер. Искры взметывались, как зверьки, хищно и весело. Он долго молчал. «Ты увидишь своих друзей». Ха, Уильям Парри, должно быть, давно уж на своем корабле у берегов Канады. Согласно инструкции, рандеву где-то близ устья Коппермайн. Так задумано Мелвиллем и Барроу. Инструкция скреплена королевской печатью. Э… как это у Шекспира? «Ревущим волнам нет дела до королей…»

– Надо зимовать, – сказал Акайчо. – Но если ты пойдешь, я не покину тебя. Мне будет стыдно, коли ты и твои братья погибнут на земле моих предков.

Как сотрясались сосны и ели, как они брызгали белой пеною, как роняли вязкие слезы! А потом медленно кренились, словно мачты погибающих кораблей, и с треском, ломая ветви, рушились наземь, подминая кустарник.

На миг воцарялась погребальная тишина. С печальным шорохом сыпались иглы. И вот опять стучали топоры, но уже не размеренно и не звонко, а тупо и коротко – по ветвям, по ветвям, по сучкам, по сучкам. И вот лежало поверженное дерево, покорное, нагое, с еще мелко дрожащей вершинкой, а комель как бы дымился дымком уходящей жизни.

Бревна волокли на поляну. Там, у Зимнего озера, протесывали наскоро, без тщания. Хижина. Еще хижина. Амбар. Возникало селеньице.

Зима навалилась сразу, со свирепой силою. За ночь озеро сковало льдом, ручей онемел, а ветер свистнул, как стальной прут.

Акайчо держал слово. Его охотники били оленей, его рыбаки таскали добычу из темных прорубей. Высоко над огнем, в холодном дыму, индианки коптили рыбу. Но у Зимнего озера остановились не только англичане-путешественники и не только проводники-канадцы, но и многодетные семьи охотников. Ртов было много, боеприпасов мало. К тому же – и этого уж вовсе не предвидели флотские – недоставало топоров: с жалобным звоном ломались они о закаменевшие поленья. А костры требовали уйму дров.

Все дальше, все дальше забредали охотники Акайчо. Сперва пропадали дня на два, потом на неделю, а после и вовсе сгинули.

Низко нависло небо, снег валил не переставая, и все жиже была похлебка. Голод тишком заглядывал в хижины.

Мичман Роберт вызвался первым. Ей-богу, до смерти прискучило сидеть да слушать вьюгу! Он пойдет за подмогой в форт Провиденс, к этому толсторожему Гарри Блейку.

Франклин вздохнул:

– Нет, дорогой Роберт…

Он не пускался в объяснения. Как скажешь мичману, тут нужен человек постарше, поопытнее: известно, мичманское самолюбие…

– И не вы, доктор. У вас, боюсь, начинается цинга. Что? Вам лучше знать? Нет, нет…

А штурман Бек сказал:

– Все отменно хорошо, сэр. Полагаю, за месяц-полтора.

Ах, славный малый, Джордж Бек. Посмотришь – не то поэт, не то музыкант. И манеры такие, точно с колыбели тебя пичкали наставлениями лорда Честерфильда.

– До весны я вернусь, – сказал Джордж Бек. И усмехнулся: – Уж как хотите, без меня вам не удрать к Ледовитому океану.

Хепберн встал:

– Прошу, сэр…

– Э, нет, Хепберн, – возразил Бек. – Оставайтесь-ка. С меня довольно двух-трех вояжеров. – Он опять усмехнулся. – Как они поют? «В пути повстречал я трех всадников…»

Прощаясь, Франклин сказал:

– Джордж, прошу, будьте благоразумны. Слышите, старина? В Провиденс отдохните хорошенько.

– Ладно, – ответил штурман. И пошутил: – Но я буду здесь до того, как откроется театральный сезон.

Минул месяц, минул другой. Рождество стояло у ворот, а ни от штурмана Бека, ни от индейцев Акайчо известий не было. Амбар почти опустел, пороху и пуль в обрез, рыба, как назло, не шла. Пробавлялись остатками оленины.

Доктор Ричардсон, бодрости ради, пускался в рассуждения о пользе «легкого голодания». За эту теорию, уверял доктор, ему когда-нибудь присудят в Кембридже почетную степень.

– Видите ли, господа, – объяснял хирург, – чем обильнее пища, тем изнеженнее пищеварительный тракт. Желудок работает, как каторжник, мускулы его переутомляются, подобно всем иным мускулам нашего, то есть человеческого, господа, организма. И, как свидетельствуют вскрытия, богачи, предающиеся излишествам, чаще всего умирают именно от переутомления желудков…

– Так уж и от этого самого, доктор? – Матрос Хепберн недоверчиво покачивал головою, не замечая улыбок Франклина и Худа.

– Друг мой, – серьезно отвечал Ричардсон, – когда вам доведется вскрывать трупы…

Хепберн скривился и замахал руками.

– Полноте, – не выдержал Франклин. – Будет вам пугать Хепберна. И ваше красноречие все равно не отобьет нашего аппетита.

– Как угодно, господа, как угодно, – с комическим огорчением соглашался Ричардсон. – Мое дело предупредить: поменьше еды, побольше диеты. Ну-с, хорошо! Коль скоро я живу под одной крышей с такими обжорами, не угодно ли поговорить о другом. О чем? Ну-с… Хотя бы вот о чем… А не пожелает ли уважаемый Хепберн рассказать… Что бы вы хотели рассказать, мистер Хепберн?

Матрос смущался. Ричардсон грозил ему пальцем:

– Те-те-те, знаем мы вас, милейший!

– Да что вы это, сэр? – совсем уж терялся матрос.

– А вот то, господа, вот послушайте. Помните «Принца Уэльского»? Я там… по чистой случайности разумеется… Я там видел и слышал, как наш дорогой Хепберн изображал офицеров, у которых прежде служил. Потеха! Матросы гоготали, как в цирке Астли.

– Ох, доктор, – сконфузился матрос.

Но Ричардсон не отставал:

– А когда мы вернемся в Англию, он станет изображать вас, лейтенант Франклин. Ей-богу, помяните мое слово.

Тут уж Хепберн вскочил и выбежал в сени. Лейтенант и мичман рассмеялись. А неугомонный доктор без передышки прицепился к Роберту Худу.

Роберт частенько выхвалял «петушью яму», буйные нравы мичманской артели. Доктор же Ричардсон усматривал в обычаях «петушьих ям» лишь дикость и грубость, и ему очень хотелось убедить в этом мистера Худа. По сему поводу завязывались у них диспуты: Франклин в душе соглашался с Ричардсоном, но понимал и горячность Худа.

Так они сумерничали. Мутная синь скрадывала углы, обволакивая душу тоскливым холодом. Смолкали голоса. Никто не двигался, все словно дожидались чего-то.

Но вот Хепберн доставал трут и огниво, в два коротких удара высекал искру, и уже горела свеча, распространяя запах прогорклого сала.

При свечах пили чай, благо заварки было вдоволь, а потом лежа курили, благо еще был табак.

На дворе кто-то вздыхал, ухал, потом будто бы подходил к дому и возился за дверью, как приблудный пес.

 

Глава 7

Толсторожий мутит воду

Блейк был трезв, как пустая бутылка. Но, право, лучше б уж он был пьян. Видит бог, дело простое и ясное, а вот поди ж ты…

– Послушайте, мистер Бек, я ничего не имею против вас… – Начальник форта привалился к столу, оперев жирную щеку на руку. – Черт возьми, вы даже мне нравитесь, штурман. Ей-богу, нравитесь…

Бек нетерпеливо цыкнул языком:

– Я польщен, мистер Блейк, но…

– Э! Какие еще «но»? Вы человек молодой… Вам который? Двадцать шесть? Ну так слушайте, против вас я ничего не имею.

– Ваша настойчивость, мистер Блейк, внушает мне мысль, что вы имеете что-то против моих друзей. Ну что ж вы молчите?

Блейк угрюмо елозил пятерней по столу. И вдруг осклабился:

– Ошибаетесь, молодой человек.

– Очень хорошо. Итак, вы дадите нам… Муки сколько, мистер Блейк?

– Охо-хо-хо, вы опять за свое. Я ведь не играю в прятки, штурман. Продовольствия разве что воробья прокормить.

– Но индейцы утверждают…

– Индейцы! Что они знают, прохвосты? Я начальник, я знаю!

– Однако поймите… мистер Блейк! Ваши соотечественники терпят бедствие. Вы понимаете? Бед-ствие!

– Хорошо, штурман. Нет, нет, постойте, не надо благодарностей. Я не к тому… Слушайте, там, в Лондоне, адмиралтейство обо всем договаривается с Гудзоновской компанией. Верно? Ну, вот, вот… А форт Провиденс пока принадлежит другой компании. Северо-Западной! Вот так-то. И у меня нет никаких распоряжений, дорогой мой.

– Распоряжений? Но вы же не хуже меня знаете, что слияние обеих компаний решено. Стало быть…

– У меня нет распоряжений кормить экспедицию. Понятно?

– Мне только одно понятно… – Джордж стиснул кулаки. – Подл…

– Стоп! – окрысился Блейк. – Стоп, парень! Я не терплю оскорблений!

– А я не терплю подлецов!

Блейк словно обмяк.

– А теперь, – произнес он вяло, – теперь убирайтесь. И знайте: я, начальник форта Провиденс, сумел бы кое-чем снабдить вашу дурацкую экспедицию. Но вот не желаю. Я не желаю, я, Гарри Блейк! Понятно? А? Понятно?

Джордж хлопнул дверью.

– Пристрелю… пристрелю, – бормотал он, мотая головой и шагая куда глаза глядят.

Индеец Михель окликнул его у ворот форта. Бек вздрогнул:

– А… это ты…

– Михель все слышал, сэр. Надо туда – Атабаска, сэр.

Озеро Атабаска? Форт Чипевайан? Еще сотни миль? И наверняка не встретишь в пути «всадников на добрых сытых конях».

Бек сказал:

– Ты со мной?

– Михель не бросает в беде.

– А те двое? – сказал Бек.

– Михель спрашивал – они согласны.

Четверо – Бек, Михель и двое канадцев – ушли к озеру Атабаска. Быть может, там, в форту Чипевайан, им повезет.

За годы флотской службы Джордж изведал бискайские бури, натиски айсбергов. Он знал штормовые вахты, когда тебя колотит обо что попало, когда ты вымокнешь до нитки и продрогнешь до кишок. Слыхал он и горячий свист ядер, и яростный вой, когда корабли сваливаются в абордажной схватке. И штурман Джордж искренне полагал, что познал уж все, что может выпасть на долю настоящего мужчины. Но теперь, в походе от Большого Невольничьего озера к озеру Атабаска, Джордж понял, что он не знал еще очень и очень многого. Не знал, как от белого снега темнеет в глазах, как мороз гнет спину, словно горе, как голод подгибает колени; не знал, что такое подняться на ноги, когда с маху грохнешься на землю, споткнувшись о заметенный снегом валун, и какое надо терпение, чтобы на ветру из мерзлого хвороста сладить костерок! И еще не знал Джордж Бек, как сотрясает душу слабый запах человеческого жилья, как стучит сердце при виде чернеющих вдали хижин! Кто-то подхватил его под руку. Джордж не противился. Однако у него достало сил сказать:

– Надеюсь, тут уютно, как клопу в ковре?

Тут и впрямь жилось недурно. Служащие компании и окрестные индейцы отнюдь не голодали. Кое-чем можно было поживиться в этом форте Чипевайан. И спасибо ребятам – они согласились доставить провизию отряду Франклина. Спасибо!

Но вот что никуда уж не годилось: грузы, отправленные для экспедиции из Йорк-фактории, запропастились черт-то где. Может, они еще в Кумберлендхаузе, на реке Саскачеван? Тогда жди летом, не раньше. А ведь надо платить Акайчо. Впрочем, есть ли прок в пустых печалях? Франклин ждет, Франклин верит. И нечего мешкать, Джордж…

Возвращаясь, штурман не принял приглашения Блейка, не заглянул на огонек. Но сотню ружейных пуль в подарок принял. С паршивой овцы… Джордж передохнул дня два и уже собрался опять в дорогу, как вдруг объявился индейский вождь.

Что за притча? Индеец едва кивнул на радостное приветствие штурмана Бека.

– Нет, – хмуро сказал Акайчо, – он давно уж не был на Зимнем озере, охота не задалась, медведи задрали троих. А потом…

Акайчо помедлил и сказал, что он не желает возжаться с белыми, у которых хоть и нашито на куртках золото, но… Бек спросил растерянно:

– Что стряслось, великий вождь? Мы, посланцы Белого Отца, не сделали ничего дурного ни тебе, ни твоим людям, и мы заплатим сполна…

Бек долго убеждал Акайчо. Тот слушал недоверчиво, отвечал уклончиво. Так ни на чем и расстались.

А когда ушли из форта, когда метель закружила сухой и острый снег, лишь тогда ирокез сказал:

– Михель слышал, сэр: мордатый Гарри мутит воду. Мордатый Гарри твердит индейцам…

Один из носильщиков очутился рядом, Михель склонился к уху штурмана.

 

Глава 8

«Я клянусь, как воин…»

Матрос Хепберн водрузил его ночью. Утром англичане ахнули: майское дерево!

Перед хижиной на полянке высился шест, украшенный лоскутьями. Настоящее «майское дерево», разве что без цветов. Дедовский обычай: вкруг шеста с лентами заводи хоровод, отмечай праздник весны.

Май на дворе, май 1821 года. Десятый месяц изживал на зимовье отряд Джона Франклина. Скоро уж два года, как он вышел из Темзы, и это, право, было куда легче, чем войти в Коппермайн. До реки Коппермайн не так уж и далеко… Нет, не далеко. Но как добраться без Акайчо?

Теперь Франклин знал: Гарри Блейк ничуть не переменился. Это он сбивал индейцев с толку, это он врал индейцам, что пятеро англичан – плуты и обманщики, и нет у них ни пенса, и никогда они не рассчитаются… Акайчо умен, но и последний глупец знает, что от белых дьяволов не видать ни добра, ни благодарности… И Гарри, кажется, преуспел в своих подлейших наветах.

Ничего не позабыл этот Гарри Блейк, бывший мичман. И горсть ружейных пуль прислал как в насмешку. Бедняга штурман отмахал тысячу миль. Да-да, это так. Но от того, что Джордж добыл в форту Чипевайан, скоро останется пшик. И если обманутый Блейком индейский вождь… Боже милосердный, и подумать страшно! А как ладно все намечалось… Венцель, старший проводник, недавно залучил парочку эскимосов, те обещали уговорить соплеменников… Если б Акайчо привел отряд на реку Коппермайн, дальше бы помогли эскимосы… Ну а теперь что же?

Почти год ждали вешних дней. И дождались. Смотрите: Зимнее озеро звучно и весело плещет, вздувшийся ручей отчаянно пенится, а земля так и разомлела под солнышком. Лето валом валит, короткое лето. Не остановить. Но коли и нынешним летом отряд не достигнет Ледовитого океана… Увы, спустишь флаг и признаешь себя побежденным… Нет, нет, Акайчо придет. Акайчо не может не прийти к Зимнему озеру: ведь тут, в шатрах-типи, семьи индейские. Да, охотники явятся, наверняка явятся к своим женам и детям. Ну и что из того? Станут ли они возжаться с белыми после россказней Гарри Блейка, бывшего офицера королевского флота?

Весть принес Ричардсон. Доктор сидел у хворой индианки, когда примчался гонец Акайчо: вождь с охотниками, нагруженный добычей, спешит к Зимнему озеру.

В тот же вечер встретились Акайчо и Большой Белый Начальник. Впрочем, уж такой ли «большой» этот начальник, коли ему отказал в продовольствии Толстомордый?

Впервые в жизни пришлось Джону поклясться, что он не лжец, не мошенник, не проходимец. И кого же он убеждал? Дикаря, черт возьми! И в чем оправдывался? Запивохи-чиновники до сих пор не прислали товаров, предназначенных индейцам, и вот он, офицер, заискивает перед Акайчо. Однако спокойствие, сэр, не стоит кипятиться. «Маленький горшок быстро нагревается», а у Джона, ей-богу, нет никакого желания прослыть «маленьким горшком».

Он принял Акайчо так, будто ничего не знал о клевете Блейка, и после первых приветствий сказал:

– Мне очень жаль, почтенный вождь, но нам нечем пока отблагодарить тебя и твоих людей. Ты не веришь? Вот смотри. Видишь? – Он тронул пальцем грудь: на мундире красовался надетый по случаю встречи с Акайчо орденский знак. – Видишь? Важной награды удостоен я за честные воинские подвиги. – Он клятвенно поднял руку. – И я говорю тебе, как воин говорит воину, ты получишь все сполна.

Акайчо глядел на него пристально. Нет, этот лобастый не лжет. Толстомордый – вот кто врет. Проклятый Толстомордый, у которого в долгах он, Акайчо, и все его доблестные сотоварищи. Врет Толстомордый, которому отдает Акайчо лучшие шкуры, лучшие меха. И пусть Блейк лопнет от злости…

Много в тундре неба. И пестра, и мягка тундра. Красят ее маки. Одуванчики – как желтки в глазунье. Синюхи глядят застенчиво, березоньки льнут к скалам. А скалы опушились мхами то киноварными, то как ярь-медянка. И вокруг озер – улыбок тундры – плотно встает высокая и острая осока. Ледолома нет на Коппермайне. По каменистому ложу река движется крупным, как куница, скоком, шумит и брызжет холодной пеной.

В июле отряд был у Ледовитого океана.

Акайчо давно вернулся. Он свое сделал. Но куда девались эскимосы? Ведь Джон рассчитывал на их помощь. Каков без них будет обратный путь?.. Прочь, прочь опасенья, гони их, как гонишь москитов. Он близок, он совсем рядом – Ледовитый океан. Полярный океан.

Во второй половине июля каноэ подошли к устью Коппермайна. Река уж не бежала куницей. Опасливо, робко пробиралась она среди бугров и наносного песка, за которым лежал океан. А над океаном скрипели чайки, в океане льдины баюкали глянцевитых жирных тюленей.

Отныне начиналось то, ради чего пересекали Атлантику, одолевали тысячи миль: обозрение берегов, сопредельных с великой морской трассой, тех берегов, в виду которых, быть может, проследуют когда-нибудь корабли победителей Северо-западного прохода.

Франклин стоял у океана. Лысый мощный лоб, широкое крепкое лицо обвевал ветер. Сквозь низкие тучи светило солнце, широкие полосы расходились по небосклону веером, образуя нечто похожее на корабельные ванты. И Джону вспомнилось, как в мальчишестве снилась ему лестница, ведущая за облака. Он улыбался задумчиво…

– Начальник! Мы не желаем!

– Неладно получается, сэр!

Проводники-канадцы гомонили все разом, жестикулируя, переминаясь с ноги на ногу. Лица у них были злые, испуганные. Лейтенант оглянулся… Ах, вот оно что! Эти сухопутные празднуют труса. Они, понимаете ли, жаждут унести ноги.

– Да-да, начальник, мы не желаем подыхать!

– Право, не знал… – Франклин, хмурясь, покусывал губы. – Не знал, что у господ вояжеров заячьи души.

Венцель казался смущенным. Он старший, он каждого проводника вербовал, а теперь… Венцель ковырнул землю носком мокасина и отвел глаза.

– Гм! Что и говорить, начальник, каноэ-то поистрепались. А? Во какая беда, начальник. Утопнуть-то на них проще, чем из ружья выстрелить. А? Я говорю им: ничего, валяйте. А они мне: тебе-то, мол, что…

И точно, всем ведь было известно, что Венцель и еще четверо по его выбору не сегодня завтра уйдут к Зимнему озеру готовить форт для будущей зимовки. Венцель перестал ковырять песок.

– Пусть кто другой убирается, а я останусь.

– Эка важность, – загалдели проводники, – что с тобой утопнуть, что без тебя. На каноэ – в океан? Нет уж, начальник, уволь! Не пойдем, хоть ты тресни, не пойдем?

– Без вас обойдемся! – вспылил мичман Худ.

Проводники расхохотались.

«А не поймать ли рыбку на серебряные крючки?» – подумал штурман Бек и, прищурившись, повел речь о прибавке к окончательному расчету.

– Поищи-ка дураков в другом месте! – закричали проводники. – Нету дураков, нету!

Пока перекорялись, Михель с Хепберном нарезали ивняка, собрали плавник, разложили костры. Отряд, разломившись на две неравные части, сгрудился у огней. Ивовые прутья горели нехотя, пуская младенческую слюну, шевелясь, как сырой табак в чубуке.

Напившись чаю, Хепберн, не произнеся ни слова, направился к костру вояжеров. Англичане проводили матроса молчаливым недоумением. Они видели, как Хепберн умостился среди проводников, как перебросил на ладонях уголек, подул, сунул в трубку и заговорил о чем-то с канадцами.

Сперва вояжеры посмеивались, но скоро присмирели, недоверчиво взглядывая на матроса, а после уж всех подхватило, повлекло неторопливое течение Хенбернова рассказа.

Говорил он долго, говорил о море, о моряках, о капитанах, о морских происшествиях, и лицо его, тронутое оспой, заросшее бакенбардами, радостно светилось. Говорил он, как круто и солоно достается в морских походах, говорил, что, хотя и сухопутное странствие, да еще на Севере, не всякому, конечно, по плечу, но уж кто в океанах побывал, тому и черт не брат. И еще говорил он, что ежели какой вояжер выйдет в океан, то о нем слава по всей Канаде громом прокатится, ибо никто еще не отваживался в берестяных скорлупках океану перечить.

– Видели, братцы, начальник-то наш пишет да пишет? – спрашивал матрос, попыхивая трубкой. – Видели? А что пишет? Не знаете? А пишет он, где мы да как мы, за каждый день запись производит. А как в Англию воротимся, тогда, господа вояжеры, составится книга. Напечатают, карту приложат, и станут ту книгу читать разные люди в разных странах. Теперь представь… Ну вот хоть ты, Пьер. Ну скажи на милость, кто нынче знает, что жив ты на божьем свете? Мало, брат, кто знает. Так, что ли, а? Ну вот, вот. А ты вникни: из книги нашего начальника тебя везде знать будут. Эге, скажут, есть в Канаде вояжер Пьер, храбрый, оказывается, малый, в Ледовитом, представьте, океане побывал. А прочтут во Франции, то, может, так скажут: а он из наших, этот Пьер, сударь мой, из французской, значит, страны. Вот так-то, господа.

Господа не были лишены честолюбия, они заволновались:

– Всех назовет? А? Ну говори, говори! Всех? Черным по белому?!

– Лопни моя печенка, – поклялся матрос, – всех как есть! И про каждого отметит, каким он себя в опасностях-то выказал. Вот ей-богу, провалиться мне на этом месте.

Каноэ шли то на веслах, то под парусом, шли гонко. «Все отменно хорошо…» И ясное высокое небо, и прозелень океана, и стеклянные отсветы редких льдин, и дальних айсбергов огранка на зависть «Crop и Мортимер», и этот попутный ветер, упругий и бодрый, с ягодным, чудится, запахом.

Мыс вытянулся далеко в океан. За мысом колыхался блинчатый лед. Но было такое мирное затишье, что Франклин, не робея, ринулся дальше и, петляя зайцем, коротко подгребая, пихаясь баграми, пробился к чистой воде.

А пятый день народился голубой, туманный. И подстерегла путешественников роковая минутка, когда, оплошай они самую малость, лежали б каноэ на дне. Было мгновение – надвинулись вдруг две могучие льдины, и еще бы миг – хрупнули бы суденышки, как огурчики. Но прыгнули на льдины, вцепившись в багры, Хенберн и Бек с одного каноэ, индеец Михель и мичман Худ – с другого… Все обошлось. Однако Франклин учел урок, насторожился и, когда опять загустели туманы, приказал идти берегом.

Как год назад на водоразделе Маккензи и Коппермайна, так и теперь пришлось подставлять плечи, пришлось сгибаться и брести, чертыхаясь, сплевывая вязкую слюну, ощущая в висках и горле тяжелые толчки крови.

То сушей, то водой двигались к востоку. И ложилась на карту прихотливая береговая черта. Заливы и полуострова, устье реки. Опять заливы, то глубоко вгрызающиеся в сушу, то отверстые в сторону океана створками гигантской раковины, и опять мысы, обрывистые или пологие.

Едва среди островков, среди битых льдов проглянет ребристая даль открытого океана, тотчас захолонет сердце: не возникнут ли на горизонте темные вертикальные черточки? Темные черточки, как темные былинки, – мачты кораблей Уильяма Парри.

Увы, не было парусов «Геклы», не было парусов «Грайпера». Из-за пустынного горизонта каравеллами плыли грузные тучи. Где ты теперь, благодушный, упрямый шотландец? Где ты теперь, закадычный друг Уильям Эдвард Парри? Эх, гадай не гадай, а толк один – полное неведение. И потому, Джон, делай свое дело. Описывай канадский берег, благо вывозит тебя «добрая лошадка»: и погода сносная, и каноэ пока на плаву, и ледовые условия еще вполне благоприятны.

Но тревога кружила над головой. Ведь только в первый день по выходе из устья Коппермайна уложили жирного оленя. А потом… потом и зверь, и дичь сгинули. В мешках есть пеммикан. Но трать с оглядкой: предстоит возвращение к Зимнему озеру.

Минул месяц морского пути. Было 18 июля 1821 года. В тот день Ледовитый заштормил. Франклин отправился пешком на съемку берега. С ним шли Бек и Ричардсон.

– Пеммикану – на трое суток, – как бы невзначай обронил лейтенант.

– Угу, – промычал доктор.

– А шторм, видать, надолго, – сказал Бек.

– Итак? – спросил Франклин.

– М-да, – отозвался штурман.

Доктор вздохнул:

– Увы…

Канадцы возликовали. Оно, конечно, лестно, ежели в книге твое имя пропечатано. Но не лучше ль подобру-поздорову убраться поскорее в знакомые леса, зашить в кушак честно заработанную деньгу да и гульнуть напропалую в какой-нибудь фактории.

Экспедиция отступала медленно. Зима наступала стремительно. На оселке скал северные ветры точили длинные свои лезвия. Не то туман, не то дальние метели замглили горизонт.

Солнце день ото дня меркло. Окрестности как бы стеснились, и не было уж прежнего простора, и само небо будто уменьшилось. А в сентябре взвыли снежные бури. И не осталось ничего – ни земли, ни звезд, ни «близко», ни «далеко».

 

Глава 9

Ивовый венок

Хепберн считал: один, два, три… Англичане все, теперь – канадцы. Не сбиться б со счета. Только б не сбиться… О черт, не отличишь Пьера от Гастона, а Гастона от Жана. Как привидения… И никакого у них груза – все брошено. И каноэ тоже… Только бы не сбиться со счета… Пресвятая дева, как они тянутся! В прошлый раз, сменив штурмана Бека, он злился на вояжеров, понукал. А нынче… нет сил разозлиться.

Тянутся мимо Хепберна «лесные бродяги» в своих негнущихся оледенелых одеждах. А матрос Хепберн стоит по колени в снегу и считает, считает, шевелит губами. Ох, как медленно! А ведь день-то не в пример прочим: мох нашли, наскребли полные пригоршни. Ну, ну, Хепберн, не ошибись, не теряй счета… Сколь их? Одиннадцать? Двенадцать? Да, мох-то наскребли. Если натаять в рукавицах снегу, перемешать со мхом – ничего, съешь. Разумеется, не солонина, а все же… Эх, доктор, вы можете не бояться: нам не суждено помереть от обжорства, наши желудки, сэр, не слишком-то обременены работой… Так, еще один. Кто это? Господи, глаза как волчьи… А, Михель! Приятель Михель, твои мокасины, должно быть, весом с пушечное ядро. Что ты там бормочешь себе под нос? Шагай, шагай, малый!.. А в брюхе точно стекло лопается, как скребком скребет… Все, что ли? Все, слава тебе, господи.

До вчерашнего дня Франклин был молодцом, а вот нынче штурман Джордж поддерживает лейтенанта. Милый Джордж, ваш начальник здорово сдал. Он не может согреться. Ему все время холодно. Знаете, Джордж, сэр Джон Барроу окрестил вашего приятеля «арктическим парнем», а он просто-напросто мерзляк. Он и дома, в Спилсби, жался к камину. Старший братец Томас потешался над будущим «арктическим парнем». А сестрицы с укоризной замечали, что у Томаса черствое сердце. Черствое сердце… черствый сухарь… А? Что вы говорите? Ничего? Да-да. За один черствый сухарь… Нет, Венцель не оплошает. Венцель давно у Зимнего озера, и амбар ломится от припасов. Окорока, подернутые желтоватым жирком… А над кострами, там, где дым не так горяч, коптятся распластанные осетры… Мама сама отбирала мясо для бифштексов, не доверяла кухарке. В доме были отличные печи. Под рождество, когда надо приготовить получше, соседи несли гусей и уток – тушить, жарить. Отец разрешал, хотя уголь был дороговат, а дрова еще дороже… Дров – вот что нужно, дров. Побольше дров, Венцель, побольше дров, а если индейцы не смогут, то свалите несколько сосен. Ах, если б у Коппермайна росла хоть одна сосна…

Бек снова взял Джона под руку. Франклин вяло сказал:

– Не надо, старина… Берегите силы.

И тут они услышали ружейные выстрелы. Ни лейтенант, ни штурман ничего не видели. Какие-то пузырьки, какие-то пятна медленно плавали перед глазами. Ничего они не разглядели, но услышали громкий предсмертный хрип. Ричардсон убил мускусного быка! Коротконогого, обросшего бурой шерстью, похожего на бизона. О доктор, вы настоящий Адам Белл!

Проводники содрали шкуру ловчее опытных грабителей, сдирающих плащ с запоздалого прохожего. И вот уж освежеванный бык дымится розоватым дымом, и густой, дикий, горячий дух шибает людям в ноздри, сводит скулы, подкашивает ноги.

Они разодрали тушу. Они жрали, не утираясь, опустившись на колени, не видя, не замечая ничего, кроме дымящейся крови и дымящегося мяса… Теплая, густая, как вар, сытость туго разлилась по жилам, по мускулам, пот проступил на висках, на груди. И уже медленно двигались челюсти, уже тяжелели руки и ноги, в сладостной истоме хотелось растянуться на земле и лежать долго, долго, долго…

Худ, Михель и Хепберн засовывали в мешки остатки мяса.

– Много, много, – причмокивал Михель.

«Много? На два, ну, на три перехода», – прикидывал мичман Худ. Уж Роберт-то знал, что будет после третьего, после четвертого и пятого переходов. Отлично знал… Прежде раздачей провизии ведал старший вояжер Венцель. Потом, когда Венцель ушел к Зимнему озеру, – мичман Худ. У Венцеля дело спорилось. Да и не велик труд делить харч, если он в изобилии. А вот попробуй делить теперь…

И точно, на четвертый день мичман Худ делил крохи. Не поднимая глаз, протягивал щепотки съестного.

– Лучше сдохнуть сразу!

Это Михель, ирокез Михель.

– Проклятый начальник, – пробормотал кто-то из вояжеров.

Другой огрызнулся:

– Заткнись!

Люди еще понимают, что он, Роберт, не утаивает, делит честно. Это они пока понимают, но уже не могут удержаться от ненависти к нему. И лишь в эту минуту глаза у них блестят.

Крохи съестного исчезли. Потухли глаза. И остались мокасины. Зашагали по снегу. Снег не скрипел – издавал треск. Будто хворост.

До неба стояла железная стужа. И сизый голод. Скреби на валунах исландский мох, пихай, запихивай в провалившийся рот.

В последних числах сентября дошли они до реки Коппермайн. Кто-то отчаянно вскрикнул, кто-то горестно охнул, кто-то бессмысленно рассмеялся: лед не сковал Коппермайн!

Всклокоченная, в пене неслась река. И метель, падая наискось, истаивала на ее волнах. Четыре сотни шагов до противоположного берега.

И тут, глядя на Коппермайн, на берег, двадцать измученных, изможденных людей налились яростью. Они перейдут проклятый поток, должны перейти…

Они искали брод до темноты. Искали день, другой, третий.

Искать надо было здесь, в этих вот местах, только здесь: если идти вверх по течению, то брод отыщешь скорее, но тогда дашь такого крюку, что, пожалуй, никогда и не увидишь Зимнего озера. Да, здесь, только здесь.

Брода не было. Была зловещая стремнина. И стук гальки, как стук костей. Неустанный, вприскочку бег воды. И всплески ее, и рокот.

На девятый день они сдались.

Прутики ивы корчились в костерках. Жалкие, тоненькие, окоченелые прутики.

– Ивовый венок… Ивовый венок…

Что он такое шепчет, матрос Хепберн, тупо глядя на огонь?

– «Ивовый венок сплела я»… – Хепберн поднял голову. Посмотрел на Ричардсона: – Сэр, помните?

И доктор понял: старинная песня, ее поют простолюдины – «Ивовый венок сплела я»: ивовый венок – символ несчастной любви. Уж не рехнулся ли матрос?

– Как же, как же… – рассеянно отвечает доктор.

Франклин и Бек жуют мох.

Реполовы, малые птахи, осыпают непогребенных мхом. Так верили прадеды. Реполовы? Нет здесь реполовов. Непогребенных осыплет метель.

Они жуют мох. «Ивовый венок…» – твердит матрос Хепберн, сгибая и разгибая лозинку. Он протягивает ее Франклину.

– Что такое, Хепберн?

– Плот, сэр.

– Плот? А-а… Плот? Да-да! Молодчина! Плот!

В потемках, во мгле они срезают ножами иву. В потемках, во мгле плетут, плетут плот… Хоть бы один перебрался с канатом на другой берег. И тогда остальные, держась за канат, переправятся на другой берег…

Но хилый плот притонул, как решето. И зачем только вспомнилась Хепберну старинная песенка?! Песенка про ивовый венок – символ несчастной любви.

Коппермайн всплескивает, слышен стук гальки, звон воды. И падает наискось снег, торопится вслед за быстриной.

– Михель, – тормошит Ричардсон. – Михель, Хепберн…

Индеец и матрос придвигаются к доктору. Он что-то шепчет им. Ага, у доктора простой план, очень простой.

– Ничего не получится, доктор, – возражает Хепберн.

– Канат! – приказывает Ричардсон.

– Но…

– Канат…

Матрос и индеец обвязывают Ричардсона канатом.

– Крепче. Так. Еще разок.

И Ричардсон входит в воду, ломая с хрустом прибрежный лед. Ричардсон плывет на боку, скоро и часто выбрасывая руки, а Хепберн стравливает канат.

Франклин и Худ, поддерживая друг друга, стоят на берегу. Штурман Бек опирается на палку. И проводники тоже стоят на берегу.

Сухо и четко, как кости, стучит галька, стеклянно и злобно звенит вода.

– Господи, помоги ему, – шепчет Франклин.

 

Глава 10

Два убийства

Пьер упал. Он мертв, челюсть отвисла, в черную глотку сеется снег.

Запасные сапоги съедены. Буйволовый плащ мичмана Худа короче шотландской юбки: от плаща отрывали кусок за куском, рубили лапшой – жевали, жевали, жевали.

И еще один вояжер падает в снег. Кто это? А-а, не все ли равно? Этот тоже счастливец – песню смерти поет ему метель, снег укрывает самым теплым, самым мягким саваном.

Франклин слышит тяжелые удары барабана. Боже мой, да ведь это в Спилсби, это балаган мистера Уэлса! В балагане дрессированный слон. Нужен шиллинг, и – пожалуйте! – входите в балаган, леди и джентльмены. Один шиллинг…

– Настоящий мужчина, – шепчет Франклин. – Понимаете, Роб? Настоящий мужчина…

Отец скуп, ему жаль шиллинга. Но Джону так хочется увидеть дрессированного слона в балагане мистера Уэлса. Ах, как там тепло!..

Мичман Худ знает, что хотел сказать Франклин: «Настоящий мужчина идет до тех пор, пока он больше не может идти, а после этого он проходит в два раза больше». Так говорил и штурман Бек. Счастливец Джордж! Он, должно быть, уже греется в хижине, лакомится олениной… «А после этого проходит в два раза больше…»

– Не пойду! – говорит Роберт громко, отчетливо. – Не пойду!

– Спокойно, мой мальчик. Обопритесь. Вашу руку. Очень хорошо, мичман. Надо помнить «петушью яму». Так, хорошо… Хепберн, помогите. Ну, марш.

– Доктор, вы убили быка? – спрашивает Худ. Глаза у него закрыты, он обхватил за шею Ричардсона и Хепберна. Он мучительно соображает, почему не отвечает доктор… Ах, вот оно что: ведь доктор утонул.

Роберт поднимает голову – видит Ричардсона. Видит и внезапно все вспоминает: как доктора, потерявшего сознание, вытащили на канате из стремнины. А потом? Потом они соорудили челнок: клеенчатые мешки, ивовые прутья… Соорудили все же челнок. Одолели реку. Потом штурман Бек с двумя проводниками ушел вперед. Он шел, опираясь на палку, туда, к Зимнему озеру, чтобы выслать подмогу.

– Ваш брат, Роб, не сдался бы. Правда? – шепчет Франклин.

Ноги у Роберта волочатся по снегу, голова мотается, как тряпичная. Ах, брат, старший брат… Брат на корабле. Там сигнал к обеду «Ростбиф старой Англии» – и подставляй тарелку: гороховый суп с солониной… Он жалобно всхлипнул.

Ричардсон переглянулся с Франклином.

– Вот рощица, – сказал Ричардсон. – Я останусь с ним. Буду ждать.

– Нет, доктор, нет…

– Он больше не выдержит, – настаивает Ричардсон.

Доктор прав. До Зимнего озера не так уж и далеко. В хижине уйма съестного, заготовленного Венцелем… Ну что ж, доктор, оставайтесь втроем – бедняга Роберт, матрос Хепберн и вы. До Зимнего озера недалеко. Он, Франклин, пришлет оттуда проводников, пришлет провизию.

И Франклин с вояжерами уходят – цепочка шатких теней. Последним ковыляет ирокез Михель. Михель слаб, как мальчонка, выкуривший трубку табаку. Цветные круги мельтешат в глазах индейца, в голове мельтешит неотвязная мысль: в тундре остаются мертвецы – мясо остается в тундре.

Впереди Михеля ковылял канадец Жан. Михель смотрел ему в спину. И глаза у Михеля блеснули, когда Жан опустился на колени. Он тщился встать, канадец Жан, но его гнула к земле какая-то неодолимая сила. И канадец не встал.

Михель огляделся.

Никого. Дым поземки. И голод. Никого.

Михель бросил к костру куропатку и зайца. Ричардсон с Хепберном не могли отвести от них глаз. И, только насытившись малость, накормив Роберта, спросили ирокеза, почему он вернулся.

Михель потерял отряд. Одному-то как? И канадец Жан тоже отстал. Михель тащил его сколько мог, но канадец покинул Михеля и ушел один-одинешенек в Страну Мертвых. Вот оно, ружье Жана.

– Там сосны, – сказал Михель. – А в соснах олени.

Оставив мичмана, отправились втроем. И верно, совсем рядом был сосняк. Редкий сосняк, но Хепберн с Ричардсоном зачарованно слушали скрип деревьев, шорох хвои. Где-то взвыл волк, и вой зверя, выслеживающего оленя-карибу, прозвучал для матроса и доктора как надежда.

– Хорошо… – пробормотал невнятно доктор. – Надо Роберта…

– Ступайте, – сказал Михель.

Хоть и рядом, а доктор и матрос лишь на следующий день принесли мичмана в сосновый лесок.

Шалаш был, дрова были. А Михеля не было. И топора не было. Если ирокез преследует оленей, на кой ляд ему топор?

Огонь набросился на сосновые смолистые чурки. Давно уж не дышало такое духмяное пламя. И вот она, куропаточка, еще осталась, сберегли. Надо б разделить на четверых. Вот так: этот, большой кусочек – бедняге Роберту, а эти поровну – доктору, Михелю, Хепберну. Не беда – ирокез не промахнется, ирокез принесет оленину. Ага, вот для чего ему понадобился топор: всю тушу тащить не под силу.

Но Михель пришел с пустыми руками. Что делать – олень не пустил под выстрел. Завтра будет, посулил Михель, заваливаясь в углу шалаша. Будет мясо, будет. Молодец Михель, молодчина! Мясо у них будет. И бедняга Роберт выкарабкается, и подоспеют индейцы. Чего же нос-то вешать?

Михель спал долго, всю ночь и почти до полудня. Проснувшись, лежал, потягиваясь и зевая.

– Не пора ли, приятель? – мягко спросил доктор. – Ты, право, отменно выглядишь.

– Нет, – сказал Михель. – Отдыхать! – И натянул на голову куртку из волчьего меха.

А на другой день разгулялась лихая метель. Михель спал, как младенец. Доктор и матрос угрюмо сидели у огня. Роберт был в забытьи.

К утру все притихло.

– Михель идет, – сказал ирокез.

– Скотина, – буркнул ему вслед Ричардсон. Помолчал и задумчиво отнесся к Хепберну: – Вы ничего не заметили? А? Гм! Сдается, парень крепче прежнего.

Хепберн пожал плечами. Потом мирно произнес:

– Э-э, сэр, индеец знает, когда спать, когда охотиться.

Увы, и на сей раз Михель вернулся ни с чем. И опять захрапел в своем углу.

А ночью Ричардсон склонился над Михелем. Склонился и вдруг отпрянул в ужасе. Почудилось? Галлюцинация? Доктор опять нагнулся к Михелю. И теперь совсем уж явственно различил сладковатый сытный запах. Никогда в жизни не слышал Ричардсон этого запаха. Не слышал, но готов был поклясться, что так пахнет… человечина.

Утром Михель не выразил желания покинуть шалаш.

– Послушай, – глухо начал Ричардсон, – ты же видишь, наш молодой друг…

– А, – отмахивался Михель, – кто вас держит? Идите, олени ждут…

– Не пойдешь?

– Не пойду.

Ричардсон заскрипел зубами:

– Пойдешь, скотина!

– Послушай, – вмешался Хепберн, – ты был нам верным товарищем, а теперь тебя не узнать…

– Отвяжись!

– Ладно! Придет время… – угрожающе сказал доктор и обернулся к Хепберну: – Вот что, старина. Я насбираю лишайников, а вы – по дрова. Тут, знаете, где-нибудь рядышком. Хорошо?

Михель и бровью не повел.

Ричардсон приласкал мичмана:

– Мы скоро.

У мичмана навернулись слезы.

– Мне не встать, доктор, вы бы лучше…

– Полноте, мой мальчик. Мы скоро.

Роберт привалился к стенке шалаша.

Шаги утихли. С сосен глухо падали комья снега.

– И тебе не совестно? – сказал Роберт.

Михель ковырял в зубах. Лицо его выражало равнодушное презрение.

– Мерзавец! – тонко крикнул Роберт.

Михель перестал ковырять в зубах.

– Молодой, а бранишься, как старуха.

Вдалеке стучал топор Хепберна.

– Предатель, – сказал Роберт. – Скоро все в лесах узнают…

– Михель не предал, – с внезапным гневом ответил ирокез. – Есть закон Большой Беды. У вас свои законы… – Он заговорил сбивчиво, мешая английские слова-коротышки с индейскими, длинными, как ружейный ствол. – Михель предатель? Это ты, ты, ты… Проклятые белые! А-а, шелудивый пес…

Хепберн услышал выстрел. Доктор? Нет, доктор, кажись, в другой стороне… Хепберн вдруг побежал к шалашу что было мочи. Увязал, падал, переваливался через валежины. Спешил, спешил…

Как было не спешить? Ведь Хепберна осенило: это индейцы! Индейцы, присланные Франклином. Спасение… Он увязал в снегу, переваливался через валежины.

Он ворвался в шалаш… и попятился: мичман лежал на спине; лицо его было залито кровью, правая нога разута.

– Вот так, – торопливо сказал Михель. И показал, как мичман приставил дуло ко рту, курок нажал пальцем ноги…

Доктор шагнул в шалаш и оцепенел. Потом рухнул на колени, обеими руками сжал голову Роберта. В шалаше было сумеречно, костер не горел, но и Михель и Хепберн видели, как дрожат руки Ричардсона.

– Господин ружье… – возбужденно повторял Михель. – Я спал. А господин ружье… и… Господин ружье и так… вот так, господин…

– Стоп! Когда он разулся? – спросил доктор.

– Михель спал.

– Гм!.. Ну, ну… Спал. Хорошо. Должно быть, спал… – Ричардсон потупился. Потом посмотрел на матроса: – Полагаю, делать нечего?

– Верно, – вздохнул матрос. – Надо идти.

И они пошли к Зимнему озеру.

Михель настойчиво убеждал: к Зимнему озеру не добраться, лучше взять южнее, где олени, мясо, добыча. Хепберн рявкнул:

– Ишь нацепил!

И впрямь, у Михеля было ружье, два пистолета, кинжал, нож, а у них с доктором – ружье, да пистолет, да вот еще топор.

– Думаешь, мы не знаем? – злобно продолжал матрос.

– Придержите язык, Хепберн, – сердито приказал доктор.

Ирокез заглядывал ему в лицо:

– Михель не виноват, Михель клянется. А этот… – Индеец мотнул подбородком на матроса.

– Что ты мелешь? – угрюмо спросил доктор. – Хепберн ничего худого…

– Нет, господин, Михель один, белых двое. Белых двое – Михель один.

– Еще и скулит… – Хепберн длинно выругался.

Михеля перекосило:

– Ты… ты виноват! Ты уговорил идти к Большой Соленой Воде.

Хепберн взмахнул кулаком.

Ирокез отпрянул.

– Слушай, парень, – сказал Ричардсон, – ступай-ка ты на юг, а мы – своей дорогой. Так будет лучше. А? Ступай-ка подобру-поздорову.

– Мертвый белый лаял, как песец. А Михель никого не предал. Михель уйдет? Да! Белые тоже уйдут, господин. Нету Михель, и белый идет в Страну Мертвых.

На привалах они боролись со сном: двое караулили одного, один караулил двоих. И днем, в пути, петляя среди скал, они не спускали друг с друга настороженных угрюмых глаз.

Но однажды индеец как-то отбился в сторону, и Ричардсон наконец остался наедине с Хепберном.

– Знаете, – тихонько проговорил доктор, – а ведь проводника Жана…

– Да, – сказал Хепберн, – тут дело черное, это уж точно.

– И топор он брал… Понимаете?

– Угу, сэр. Зарыл в снег, а после рубил мерзлятину.

Они помолчали, тупо глядя под ноги.

– И нашего Роба… – начал снова доктор.

– Верно, сэр. А теперь, подлец, удумал нас… – Он сделал жест, будто ножом пырнул. – И концы в воду, сэр.

– Ну? – спросил доктор.

Хепберн медлил.

– Ох, сэр, грех на душу…

– Он рехнулся, – проговорил доктор. – Конченый человек.

– Ох, сэр, – вздохнул матрос и покачал головой.

Ричардсон взвел курок пистолета.

В ту минуту показался Михель, взглянул на Ричардсона и выхватил оружие.

Доктор и Михель выстрелили одновременно.

 

Глава 11

Обед с герцогом Гемфри

Святой Патрик топил печь снегом. Франклин нуждался в дровах. А дров не было. И ни крошки съестного. Ничего не было у этого Зимнего озера. Сугробы, да сосны, да обросшая инеем пустая хижина. И пятеро изможденных людей на грязном полу.

Джон первым превозмог себя. На столе посреди хижины белел клочок бумаги. Записка? Записка! Несколько строк, нацарапанных штурманом Беком. Франклин долго не мог их прочесть. «Большое Невольничье… Индейцы… Сомневаюсь…» Слова всплескивали, как рыбы, и тонули в темноте. Джон долго не мог прочесть строки, нацарапанные штурманом Беком. Но прочел, прочел все-таки.

Два дня назад был он здесь, в этой хижине, лишь два дня назад был здесь штурман Бек. От Венцеля никаких известий. Джордж ушел искать Акайчо. Джордж ушел к Большому Невольничьему озеру. Сто тридцать восемь миль? Нет. Как до луны. И потом… В этом форту Провиденс – толстомордый Гарри.

Да будь тысячу раз проклят день, когда Джон Франклин, старший офицер фрегата, уличил мичмана Блейка в краже денег, а товарищи тайком в «петушьей яме» жестоко высекли Блейка, да-да, офицер Гарри Блейк получил «starting». Он вопил: «Я застрелюсь!» – «Поспеешь», – отвечали ему и драли нещадно. Франклин, почитатель Шекспира, посмеивался: «Нет, поручусь, он виселицей кончит, хотя бы все моря и океаны уговорились потопить его». Потом Гарри подал в отставку и исчез. И вот годы спустя толстомордый Блейк – начальник одного из фортов, теперь он может свести с Франклином старые счеты.

Однако записка штурмана Бека заронила надежду. Тощую, как травинка, но все же, все же… Джон окликнул вояжеров:

– Эй, ребята! Слышите? Наш штурман ищет Акайчо.

Они слышали. Но они не хотели слушать. Жизнь кончилась. Не кончилось умирание.

– У штурмана все в порядке, ребята. Слышите? Говорю вам, он найдет индейцев.

И тут все четверо, не поймешь, откуда силы взялись, заорали:

– Индейцам плевать на тебя! Плевать! Плевать!

Они потрясали кулаками, кричали и разом смолкли – выдохлись. Тогда Франклин сказал:

– А в старых кострах найдем оленьи кости. И еще, помнится, здесь где-то брошены две-три шкуры. Ну-ка, молодцы, встать!

В смерзшейся золе нашлись обгорелые кости. И оленьи шкуры нашлись, и несколько свечей, и несколько кусков мыла.

Стали жить. Дел было много, сил – мало. Чурбак расколоть – как сосну свалить, дровишек натаскать – как баржу нагрузить, малый огонь вздуть – как большой камин разжечь.

Отжили день, отжили другой. А потом проводники вконец отчаялись: пришел час – не барахтайся, от «курносой» никуда не денешься. Проводники звали смертушку. И она, ей-богу, была рядом, совсем рядом была она, но почему-то медлила, хоть двери оставь ей настежь. Должно быть, страшилась этого лобастого англичанина с распухшим, обмороженным черным лицом, со свалявшейся бородой, в изорванном платье. Он разводил костер, варил какую-то вонючую жижу из обрывков сгнивших шкур, из обгорелых оленьих костей и кормил проводников, совал ложку в рты, покрытые язвами, а проводники отпихивали его руку, у Джона голова шла кругом, но он подносил ложку за ложкой терпеливо, непреклонно, механически.

Когда-то в этой самой хижине зимовщикам оленина набила оскомину, и Джон говорил: «О друзья, как бы не довелось с герцогом Гемфри обедать!» Теперь вот обедал, обедал с самим герцогом Гемфри. Да еще и не снимая шапку.

Однажды вечером Джон поил умирающих кипятком. В сенях вдруг заскрипела дверь. И вошли двое. Их лица были в трещинах, губы – как кровавые рубцы. Сипло дыша, они опустились на пол.

 

Глава 12

Привет тебе, Акайчо…

Блейк ухмыльнулся. Чудак штурман. Слабее мыши, а туда же – грозится.

– Убью! – тихо повторил Джордж Бек.

Всего сто тридцать восемь миль от Зимнего озера, где хижина Франклина, до Большого Невольничьего озера, где форт Провиденс. Сто тридцать восемь миль от хижины, где умирает Франклин, до форта, где сидит толсторожий Блейк.

Он смотрел на штурмана. «Славный малый, – думал Гарри, – везет Франклину: у него всегда были настоящие товарищи. Черт с ним, с Франклином, но этого штурмана, право, жаль…» И Блейк поймал себя на странной мысли: ему до смерти не хотелось, чтобы парень знал… «Вот поди ж ты разберись, – думал Гарри, – годы и годы наплевать было – это верно. Но теперь он дорого дал бы, если бы именно этот славный малый, этот штурман Джордж, ничего не слыхал про „starting“.

Бек сидел на лавке, уронив голову. Сто тридцать восемь миль… О блаженная теплынь, о сытость… Блейк виляет, не хочет помочь: «У самих не густо». Мысли Джорджа путались. Все было мутно, как в метель. И сквозь сумятицу пробивалось чувство, похожее на облегчение… Джордж вздрогнул, сердце его забилось – он понял, почему завладевает им чувство, похожее на облегчение: они мертвы и ему незачем искать Акайчо, незачем возвращаться к Зимнему озеру. Да, они уже мертвы – и Франклин, и Ричардсон… Зачем же искать Акайчо? Зачем возвращаться к Зимнему озеру? Никуда не надо идти, можно есть и спать, есть и спать…

– Я ухожу, – сказал штурман.

– Полноте, старина, – мягко возразил Гарри. – Прикиньте: товары, обещанные Акайчо, раньше лета не жди. Так? Теперь что же? Охоты были на редкость неудачные, я знаю. Индейцы бедствуют.

– Я ухожу, – сказал штурман.

Блейк глянул на него быстро и пристально.

– Хорошо, Джордж, черт с вами. Ради вас… Понимаете? По совести говорю: ради вас. Так вот, я пошлю надежных ребят за индейцами. Что? Чего вы бормочете? – Он насупился. – Не надо благодарностей. Ложитесь, ложитесь, Джордж. А я, пожалуй, выпью еще. А? Вы не против?

Джон Франклин не сразу узнал этих двоих, что ввалились в хижину. А узнав доктора и матроса, не допытывался, что сталось с мичманом и куда делся Михель.

Смерть уже прибрала канадцев-проводников. Кто следующий? Должно быть, твой черед, лейтенант Франклин…

Ричардсон с Хепберном пытались колоть дрова. Топор отскакивал, топорище вывертывалось из рук. Ударяли в очередь: три, четыре удара – матрос; три, четыре удара – доктор.

– Не хитри, – цедил Ричардсон.

– Чего?

– Нарочно роняешь топор. Вот чего!

– Нарочно?

– Я вижу, я все вижу.

Хепберн с ненавистью смотрел на доктора.

Валил снег. Тихий, равнодушный снег. Небо стлалось низко, и тусклые, неживые отблески означались на бугристом льду Зимнего озера.

– Оно того, доктор… – проговорил Хепберн, – мы вроде все того…

Ричардсон сказал:

– Давайте топор, Хепберн.

Это уже не в первый раз: то они ссорились, ревниво и злобно приглядываясь друг к другу, то смущенно мирились.

В тот ноябрьский день могло случиться всякое: и смерть, и слезы, и бред, но только не то, что случилось. Треск ружейного выстрела громом ударил. А затем длинный, с оттяжкой взвизг: прямиком через озеро – лыжники в меховых распахнутых куртках.

Индейцы развели огонь. Индейцы нагрели воды, вымыли белых, закутали в волчьи шкуры. Индейцы кормили белых, ухаживали за ними, как за малыми ребятами.

А неделю спустя они отдали англичанам свои лыжи, плетеные лыжи с ремнями и завязками, густо смазанными медвежьим жиром. И Франклин, прилаживая ремни, думал, хотя уж и был сыт, думал, что в случае чего очень уж будут хороши эти жирные ремни и эти завязки, съесть их можно, как съели плащ несчастного Роберта, и голенища сапог съели, и кушаки…

Белые шли на лыжах. Индейцы увязали в снегу по пояс. Острыми козлиными рожками месяц опирался на вершины елей. Под тяжестью снега гнулись ветви, крякали на морозе обомшелые стволы. И вдруг поплыли над лесом, над всей землею дымы индейского лагеря.

Акайчо вышел из большого шатра-типи. Акайчо был в куртке волчьего меха, в меховых шароварах, в низких расшитых мокасинах. Солнце слепило ему глаза, но он не защищался ладонью, стоял в рост, осиянный зимним солнцем, приветственно подняв правую руку.

Трое белых сидели в типи Акайчо.

Много индейцев сидело в типи вождя.

Они долго молчали.

То был, по индейскому обыкновению, знак великого сострадания.

 

Глава 13

Все дальше…

В июле восемьсот девятнадцатого года корабли «Гекла» и «Грайпер» подошли к проливу Ланкастера. В прошлом году в глубине его мерещились горы. Капитан Росс назвал их «Горы Крокер». Уильям Парри помнил свою тогдашнюю горечь. Теперь он сам начальник экспедиции.

Уильям, с высоко поднятыми бровями, бледный, сосредоточенный, глядел в подзорную трубу, и прекрасный инструмент, сработанный в известной мастерской Долланда, приближал какие-то клубящиеся синеватые громады.

Командир «Грайпера» лейтенант Лиддон тоже видит горы. Мэтью смотрит то на них, то на мачты «Геклы». Неужели славный парень капитан Уильям поднимет сигнал «лечь на обратный курс»? Но нет. «Гекла» по-прежнему вздымает волны пролива, и лейтенант Лиддон с радостным послушанием держит свой бриг в кильватере начальника.

«Ура!» – кричат на «Гекле». Кричат матросы, офицеры. Кричит капитан, и на бледном лице его счастливая улыбка. Горы, как он и ожидал, были рождены оптическим обманом. Впереди стелется чистый водный путь. Проливом Барроу называет его Парри. Секретарь адмиралтейства, вы будете довольны капитаном королевского флота Уильямом Парри.

Он все-таки помалкивает, не желая дразнить судьбу. Но и матросы, и офицеры в мечтах своих уже на Аляске. И корабли идут все дальше, все дальше, и вот экипаж выстраивается на палубе. Капитан возвещает, что суда достигли 110° западной долготы – средины пути между проливами Девиса и Беринга, а значит, «Гекла» и «Грайпер» выиграли премию в пять тысяч фунтов стерлингов, установленную парламентом еще в 1743 году.

Черт побери, если так везет, они, гляди-ка, выиграют и другую, еще большую награду – в двадцать тысяч фунтов стерлингов, обещанную тем же парламентским актом за открытие Северо-западного прохода.

Парри надеялся, что зима помедлит до октября, и он изловчится одолеть сотни и сотни морских миль. Увы, уже в первых числах сентября льды повалили такой грозной толпой, что принудили срочно искать зимовку.

Он облюбовал бухту на острове Мелвилла. «Гекла» и «Грайпер» вошли в бухту, но обширное ледяное поле не позволяло надежно укрыть корабли. Моряки вооружились топорами и пилами. Два дня прорубали канал. Наконец втянулись поближе к берегу, а вскоре рукотворный коридор этот запаяло льдом, и «Гекла» с «Грайпером» оказались плотно укупоренными в бухте острова Мелвилла.

Парри был отличным навигатором – это так. Но никогда еще в жизни не испытывал шотландец тягот арктической зимовки. К тому же он был не просто зимовщиком, а начальником зимовки: стало быть, кроме тягот, выпавших на долю каждого, отвечал за всех.

Продовольствия хватит, голод не грозит, они выдержат мрак и стужу полярной ночи. Но Парри знал, как важно наладить быт корабельного люда, как важно не позволить унынию и тоске закрасться в душу.

Сперва дела хватало. К бортам сгребали снег, укутывая корабли; над палубами натянули брезенты: в ненастье капитан намеревался устраивать там спортивные игры. Хотя провианта было с лихвой, начальник экспедиции поручил добровольцам заготовлять свежинку. Пятого ноября солнце ушло за черту горизонта; надолго ушло солнце – месяца на четыре, а то и больше. И в тот же день командам обоих судов был сделан сюрприз.

Жилая палуба «Геклы», тесно уставленная скамейками, обратилась в зрительный зал. На канате висел, ниспадая грубыми складками, парус. Он взвился, этот занавес, и при громе аплодисментов, каких, верно, не слыхивали сухопутные театры, начался первый спектакль корабельной труппы. Сам Уильям Парри явился одним из персонажей веселой пьесы «Девушка до двадцати лет».

Сыграть на военном корабле пьесу, да еще капитану актерствовать – это, конечно, весьма рискованно. Но Парри чуточку пренебрег чопорными традициями офицерской корпорации. Он заботился о зимовщиках и надеялся, что его как-нибудь да извинят адмиралтейские педанты.

Театром не ограничились. Уильям завел еще рукописный журнал. Его назвали «Зимняя хроника, или Газета Северной Георгии». Редактором избрали астронома и геодезиста Эдуарда Сейбина, в сотрудники пригласили всех – от кока до старших офицеров.

Редактор и его помощники писали научные статьи, стремясь изъясняться популярно, а многочисленные плодовитые репортеры строчили всяческого рода заметки, явно предпочитая юмористические и даже сатирические. Получился своеобразный журнальчик. Рядом с солидным сочинением на тему о полярной рефракции в нем можно было найти и такой, например, перечень невзгод полярного житья:

Выйти утром подышать свежим воздухом, спуститься с корабля на лед – и с первого же шага провалиться в прорубь, приняв против воли холодную ванну.

Отравиться на охоту, приблизиться к великолепному оленю, прицелиться, дернуть курок – и испытать ужасное разочарование, обнаружив, что порох на полке отсырел.

Пуститься в путь с куском свежего хлеба в кармане, почувствовать аппетит – и убедиться, что хлеб замерз, стал как каменный и может искрошить вам зубы, между тем как последним ни за что не удается искрошить хлеб.

Услыхав, что в виду корабля оказался волк, поспешно встать из-за стола, выйти наружу, а по возвращении убедиться, что обед ваш съеден другими…

Хотя гонорара и не платили, редактор едва поспевал вынимать из ящика, прибитого к дверям его каюты, заметки, «Письма к издателю», «Объявления», в которых каждый автор стремился блеснуть истинно английским остроумием.

Дни заканчивались развлечениями, а начинались, по строгому приказу Парри, гимнастикой. Затем матросы приступали к корабельным занятиям: тут уже заботились боцманы, проявляя не меньшее рвение, чем сочинители «Зимней хроники». А промысловые партии по-прежнему отряжались, и у матросов, и в кают-компаниях не переводилось свежее мясо.

Восемьдесят четыре дня стояла полярная ночь. Лишь в первых числах февраля 1820 года моряки приметили краешек солнца. А седьмого солнце медленно всплыло, в его встретили ружейным салютом, криком «хип, хип, ура-а-а…».

Но «Гекла» и «Грайпер» долго еще были недвижны. Мороз держался свирепый. Дожидаясь вызволения из ледовитого плена, Парри обследовал часть острова Мелвилла.

В марте мороз сдал и забот прибавилось. Теперь можно было обойтись и без утренней гимнастики: день-деньской матросы очищали корабли от снежных заносов.

Давно уж берега обросли щетинкой мхов, и давно уж пернатые обзавелись птенцами, и олени отелились, а морские волны все еще смиряла ослепительная и тяжкая кираса льдов. Только в середине августа удалось вытянуться из бухты.

Снова попытались Парри и Лиддон отыскать проход на запад, к Берингову проливу. Увы, тщетно. На вторичную зимовку Парри не решился. Пожалуй, и без того сделано было достаточно.

Всего за шесть дней «Гекла» и «Грайпер» покрыли расстояние от острова Мелвилла до пролива Ланкастера и вышли в Баффинов залив, который теперь казался почти безопасным для навигаторов. Еще полтора месяца плавания, весьма штормового, и вот с кораблей завидели родные скалы.

Полярников почтили торжественной встречей: ведь они проникли далее всех иных людей на свете, далее предшественников на тридцать градусов по долготе, а главное – убили сомнение в существовании Северо-западного прохода, и недоверие исчезло, как исчезли пресловутые «горы Крокер».

Жители городка Бат преподнесли земляку своему Уильяму Парри звание почетного гражданина. Он получил чин командора. Барроу поставил его выше Джеймса Кука.

 

Глава 14

Мрачные времена

Низкорослые, нагие или едва прикрытые шкурами кенгуру, они жили на острове, отделенном от Австралии проливом. Добывали огонь трением, плавали в лодках, охотились и собирали съедобные коренья, верили в духов – в добрых и злых. Злые водились в мрачных ущельях, только там и нигде больше. Не думали не гадали островитяне, что злые духи явятся из-за моря.

Впервые они приняли облик белокурых румяных голландцев. Но голландцы пришли ненадолго. И опять прояснело небо над островом, который уж был помечен на карте Вандименовой Землей, в честь губернатора голландской Индии.

Минул век, еще полвека, еще с десяток лет. И началось… Началось с того, что англичане основали поселок Хобарт. Один за другим поплыли в Хобарт корабли. Партии ссыльных, гремя кандалами, сумрачной вереницей сходили по трапам. Потом прибыли свободные колонисты. Эти, разумеется, почитали себя людьми порядочными, отнюдь не убийцами, не грабителями. Однако в представлении «дикарей» все они были убийцами и грабителями, ибо и те и другие нещадно гнали островитян с благодатных прибрежных земель, стреляли в них из странных железных палок, жгли шалаши, похищали женщин.

Все дальше к пустынным плоскогорьям отступали туземцы, и все больше погребальных костров пылало на острове. А пришельцы распахивали земли, заводили отары тонкорунных овец.

Наконец бедолаги, вооруженные деревянными копьями и бумерангами, решились постоять за себя. Белые ответили истребительной войной. Белые называли ее «черной войной». Видать, потому, что истребляли темнокожих, а вовсе не оттого, что творили черное дело.

Когда новый очередной губернатор принял бразды правления, коренных жителей было душ двести, а колонистов – больше двадцати тысяч. Но и это не удовлетворяло англичан: они стремились извести туземцев начисто.

Новый губернатор был человек лет пятидесяти, с облысевшим широким лбом, тяжелым подбородком и косматыми бровями, нависавшими на карие глаза. Резкие, грубоватые морщины на лице его свидетельствовали, что человек этот некомнатный, некабинетный. Он был глуховат и частенько прикладывался к табакерке с нюхательным табаком. С ним приехали Джейн, его жена – прелестная, веселая, статная, – и кудрявая дочка Элеонора.

По случаю вступления в должность губернатор задал праздничный вечер. Почтенное общество собралось. Офицеры блистали яркими мундирами, дамы – улыбками и обнаженными плечами, богатеи колонисты – перстнями и лысинами. Загремела музыка военного оркестра. Все прошли к столу. Отужинав, танцевали, и господа офицеры наперебой приглашали красавицу губернаторшу.

В разгар веселья лакей, склонившись, подал губернатору… большой кусок дерева. Его только что принесли из какого-то дальнего уголка острова. На дереве был изображен кенгуру. Искусная простота и точность рисунка доказывали, что он сделан рукой туземца, а свежесть коры, древесных волокон и угольных линий говорили за то, что начертан он совсем недавно.

Изображение кенгуру произвело магическое действие. Все умолкли, физиономии гостей исказились.

– Поймать! – злобно выкрикнул кто-то из судейских.

– Поймать черных собак! – дружно поддержала честная компания.

Маленький кенгуру, начертанный в какой-то дальней лесной глуши, был воспринят как вражеский боевой клич.

Ропот недоумения и недовольства пробежал по залу: губернатор мешкает. Губернатор не приказывает выступить на охоту за черными собаками?

Франклин молчал. Но темные его глаза глядели без гнева на живодеров, готовых убивать, убивать, убивать… Нет, в глазах его таилась печаль человека, бессильного изменить общий ход событий, именующихся колонизацией края. И все-таки он не отдал приказа об «охоте». Кто знает, не вспомнились ли ему в ту минуту другие «дикие», те, что спасли и его самого, и его товарищей?

И у хозяина, и у гостей, хоть и по разным причинам, настроение было испорчено. Музыканты исчезали, стараясь не шуметь стульями. Гости откланивались. Дом пустел. Лакеи убирали стол. Франклин сел у окна и достал табакерку.

В саду жестко, словно фольга, шелестели деревья. Над ними была звездная россыпь и черная глубь. Когда-то, тридцать с лишком лет назад, дядюшка Мэтью Флиндерс обучал юного мичмана астрономии и юный мичман прилежно всматривался в созвездия, которые нельзя было разглядеть над крышами Англии.

Теперь, десятилетия спустя, те же звезды все так же струили свой древний, молодо играющий свет. Но ни причудливая Южная Корона, ни вытянутая Южная Рыба, ни Южная Гидра и Большой Пес, ни Козерог и Летучая Рыба – все эти как бы дышащие созвездия Южного полушария не радовали его, хотя он любил смотреть на звезды. О звезды… Вот если бы увидеть Полярную, а чуть ниже под нею – ковш Большой Медведицы. Звезды Севера – свидетели самых тягостных и самых счастливых лет жизни. Но боже, как быстро минули годы. Подумать только: со времени второго, и последнего, канадского похода утекло много воды. Десять лет, десять лет…

И то ли для того, чтобы избавиться от горького осадка нынешнего вечера, то ли потому, что звезды Юга по контрасту вернули его мысли к созвездиям Севера, а рисунок на коре вызвал в памяти образы других «дикарей», то ли еще и потому, что Франклин был уже в том возрасте, когда люди охотно предаются воспоминаниям, но в этот печальный поздний час Джон Франклин мысленно перенесся в другие времена, в другие страны.

Разве позабудешь индейские типи-шатры, где за тобой и твоими товарищами ухаживали с молчаливым состраданием? А потом они вернулись. Домой. В Англию. Почти в одно время с удачливым Парри. И боже мой, какими глазами смотрели на Лондон! Неземным казался перезвон колоколов Сент-Мери-ле-Боу. А кофейня Уайта, где не один вечер провел он с Уильямом и Джорджем Беком? Впрочем, красавец штурман предпочитал балы в залах Олмэна… Да. И эта, как ее… что-то похожее на славу. Ведь толпы валили по пятам; мальчишки кричали: «Смотрите! Смотрите! Он съел свои сапоги!» Верно, пострелята, съел, съел-таки свои сапоги. Ей-богу, слава обременительна. Однако без нее, признаться, чего-то недостает. Отдых не затянулся. Барроу не дал валять дурака: беритесь за перо, господин Франклин. Адмиралтейство ждет подробного отчета. И он взялся за перо. Получилась объемистая книга: никаких гаданий на кофейной гуще – Северо-западный проход существует, будущих открывателей, тех, кто свершит наконец сквозное плавание, направить следует от залива Коронейшн до залива Коцебу, открытого русскими.

Джон Барроу не зря торопил с отчетом: секретарь адмиралтейства составлял новый проект. Тройственную экспедицию задумал старик. Две морских, одну сухопутную. Уильяму Парри прежняя дорожка: проливом Ланкастера – на запад, на запад. Фредерику Бичи – давнишнему приятелю, еще на «Тренте» вместе были, – Фредерику: из Тихого океана через Берингов пролив, благо русские его изучили. А ему, Франклину, опять в Канаду: проложить на карту материковые берега Ледовитого океана… Три экспедиции – две морские, одна сухопутная.

Он ушел в феврале 1825 года с друзьями, несокрушимыми в беде друзьями, – штурманом Беком и доктором Ричардсоном. Жаль Хепберна: ревматизм скрутил матроса… Да, в феврале отправились. Ну уж дудки! Он, начальник, многое предусмотрел. И чтоб от угодности какого-нибудь толстомордого Гарри не зависеть. И чтоб не хрупкие каноэ среди лязгающих льдов ходили. Нет, увольте: для тамошнего коварного мелководья лучше баркасов не придумаешь. Обзавелся баркасами. На Вуличских доках сделали. Из красного дерева и ясеня. Добротно, накрепко… В феврале, стало быть, выкатились из Темзы. А в июле – привет тебе, озеро Атабаска, и тебе привет, бревенчатый форт Чипевайан! Никто, говорят, в столь краткий срок не добирался. И опять были встречи с индейцами. Какие встречи! То-то лопнул бы с досады мистер Блейк. Не лопнул, подлец, – за год до того зарезали Гарри в пьяной драке. Упокой, господи, душу раба твоего… На Большом Невольничьем ждал Акайчо. Он был все тот же, этот Акайчо: суровый и спокойный. Как и прежде, слушал внимательно. Угу, белым нужна теперь другая река, им нужна река Маккензи, чтобы из ее устья плавать на запад и на восток по Большой Соленой Воде. Внимательно слушал Акайчо. Потом ответил: на Маккензи обитают люди племени Собачьего Ребра. Он, Акайчо, воюет с ними. Но если белому брату нужна помощь людей племени Собачьего Ребра, то вождь Акайчо выкурит с неприятелем трубку мира. И пусть белые братья спокойно плывут в царство Северного Ветра.

Они были в царстве Северного Ветра. Все три экспедиции там были. И контуры заветного пути из океана в океан проступили явственнее.

Тут бы, казалось, пришла пора навалиться всей силою, всей мощью. Увы, морские лорды судили иначе. Другие ветры задули в паруса, и на вот тебе – завела судьба на другой конец света.

Жестко шелестели деревья. Ящерица юркнула с подоконника в комнату. Звезды, южные звезды. Нет, не радуют они старого моряка. Больше десяти лет не определяет он высоту северных звезд да и сам не чувствует себя на «высоте» минувших лет. Вот уже больше десяти лет, как вернулся капитан из арктических странствий…

Взгляд Франклина упал на кусок дерева с изображением кенгуру. Трогательный и смешной, он будто поглядывал доверчиво на Франклина.

Франклин знал, что не придется ко двору этим господам в ярких мундирах, с блестящими лысинами и перстнями. О, конечно, они будут кляузничать, они будут доносить на него в Лондон. Что ж, пусть, он не приехал на Вандименову Землю за тугим кошельком.

Как и предполагал Франклин, отношения его с местной администрацией сложились из рук вон плохо. Сперва чиновников возмутила нерешительность губернатора в окончательном истреблении туземцев. Потом его решительность там, где они вовсе не желали ее видеть.

Одной из доходных статей вольных поселенцев, в первую голову «овечьих магнатов», заседавших по совместительству во всяческих учреждениях, были ссыльные. Заключенных заставляли пасти стада и обрабатывать землю. Обращались с ними как с рабами и, доводя до отчаяния, понуждали к бегству в глубь острова, где они предавались тому же, что делали вольные, – убивали и грабили туземцев.

В нарушение всех приличий Франклин посетил первый же корабль с осужденными. Он спустился в душные, вонючие, битком набитые трюмы. Чиновники с почти нескрываемым злобным недоумением наблюдали, как заслуженный офицер ее величества королевы участливо беседовал с отпетыми мерзавцами из Брайдуэла. Они своими ушами слышали, как этот рехнувшийся губернатор заверял бродяг и воров, что не потерпит жестокого обращения с ними.

И он действительно не потерпел. Он контролировал чиновников так, точно они служили у него корабельными кладовщиками-баталерами. И в довершение всего Франклин бесцеремонно попрал нравственность соотечественников. Судите сами…

Однажды в дом его притащили заплаканную, перепуганную девчушку. На «дикарке» только и было что ожерелье из ракушек. Старый моряк приласкал пленницу.

– Ну, ну, – пробурчал он добродушно, – утри глаза. Ой, ой, какое горе!.. Ну, ну, перестань. Как тебя звать? А? Ну-ка, отвечай, как тебя звать? – И, вытянув палец, пошевеливал ожерелье из ракушек.

– Метинна, – всхлипывая, отвечала девочка.

Франклину смеясь объяснили: метинна – бусы, ожерелье.

– О-о, какое красивое слово! – улыбнулся Франклин. – Ну вот, милай, так и будем тебя величать: Метинна. Очень красивое имя. Правда?

И Метинна осталась в доме губернатора. Это было бы еще так-сяк. Но вскоре леди и джентльмены ужаснулись: «дикарка» живет в одной комнате с дочерью сэра Джона, Элеонора учит ее грамоте, «дикарка» столуется вместе с губернаторской семьей, и белые лакеи вынуждены прислуживать ей. Хобарт вознегодовал. Это уж слишком!

Поклепы строчили на Франклина без устали. Лондон запрашивал. Франклин оправдывался. Он все больше мрачнел, и Джейн не шутя опасалась за его здоровье.

Наконец терпение высокого начальства лопнуло. Разразился скандал, губернатор был отозван. Леди и джентльмены возликовали.

 

Глава 15

«Дневник для Джейн»

Добрый, улыбчивый, живой – таким его помнили старые друзья. Угрюмый, замкнутый, потухший – таким они встречали его теперь.

Ему было уже около шестидесяти. Казалось, член британского адмиралтейства и Королевского общества, человек преклонного возраста, заканчивает жизненный путь, а полярные исследования, которые он считал своим призванием, навсегда ушли в область воспоминаний. Быть может, он и сам так думал…

На одном из заседаний адмиралтейства взял слово Джон Барроу. Его восковые руки легли на зеленое сукно. Опершись о стол, он с трудом поднялся, пожевал блеклыми губами и глухо заговорил.

Старый упрямый Джон Барроу снова седлал своего боевого коня. Он говорил, все более одушевляясь. Голова его перестала дрожать, глаза были ясными. Он говорил, что жертвы и подвиги моряков-полярников не должны пропасть даром; что после походов Парри и Франклина, Джона Росса и его племянника Джеймса Росса, наконец, после блестящего шлюпочного плавания Томаса Симпсона и Уоррена Диза, стерших последние белые пятна канадского побережья, – после всего этого было бы, говорил Барроу, чудовищным преступлением не довершить дела, ради которого так много выстрадано. Итак, господа, нет лучшего времени, чем нынешнее, для того чтобы славно увенчать и арктические предприятия!

На многих лицах видел Барроу равнодушное любопытство: опять, мол, старик трубит в свой рог. Зато у других, у тех, к кому он, собственно, и обращался, горели глаза: они привалились к столу, захваченные его словами. И, заканчивая речь, Барроу смотрел только на «звездочетов»: на Джона Франклина и Уильяма Парри, Джеймса Росса и Эдуарда Сейбина… Потом высказались эти четверо. Барроу, опустившись в кресло и уронив седую голову, услышал четыре «да».

Когда Франклин приехал домой, Джейн поняла, что произошло нечто в высшей степени знаменательное. Волнуясь и расхаживая по комнате, он рассказывал о решении адмиралтейства, а Джейн смотрела на мужа с откровенной тревогой: боже, неужели Джон, шестидесятилетний Джон, у которого теперь покойная, обеспеченная и безоблачная жизнь, неужели он, испытавший на своем веку столько невзгод и мытарств, уйдет в эти ужасные ледяные моря?

А ее Джон, позабыв о домашних туфлях, о халате и табакерке, все еще в своем парадном мундире с командорским орденом Бани, расхаживал по комнате, и широкое крепкое лицо его было таким просветленным и молодым, как в тот год, когда он вернулся из второго, очень удачного путешествия по Канаде и встретился с нею, двадцатидвухлетней Джейн.

Он вдруг остановился и взял ее за руки.

– Если они меня не пустят, я умру от тоски! Ох, Джейн, если они меня не пустят… – И он горестно и как бы с недоумением вздохнул.

Ее сердце больно сжалось. Она не могла понять, от чего – от жутких предчувствий или от восхищения перед решимостью Джона.

В адмиралтействе возразили:

– Вам шестьдесят!

– Нет, – воскликнул Франклин, – справки неверны: всего лишь пятьдесят девять!

Посоветовались с Уильямом Парри.

– Этот человек, – сказал Парри, – подходит для данной задачи лучше всякого другого. С нашим арктическим парнем ничего не поделаешь. Это у него в крови.

«Арктический парень» победил: в марте 1845 года сэра Джона Франклина назначили начальником экспедиции, которой предстояло плавание Северо-западным проходом.

И уже в марте, исполненный надежд и энергии, он торопил мастеров Вуличских доков. В доках, где двадцать лет назад делали шлюпки для его второго путешествия по Ледовитому океану, в этих самых доках теперь ремонтировали корабли «Эребус» и «Террор». Оба корабля недавно вернулись из долголетней антарктической экспедиции; там, во льдах, они прекрасно выдержали трудные испытания. И «Эребус» (триста семьдесят тонн водоизмещения), и «Террор» (водоизмещение триста сорок тонн) несли парусное вооружение, а к тому ж еще имели паровую машину мощностью в полсотни лошадиных сил.

Дом на улице Брук всегда был полон. В кабинете или в гостиной сидели моряки. Одни являлись представиться новому начальнику, другие – запросто скоротать вечер.

Чаще других наведывался капитан Френсис Крозье, командир «Террора». О, на Френсиса можно было положиться – трижды плавал в Арктику, четыре года провел в Антарктиде… Бывал у четы Франклинов и командор Фицджеймс, весельчак и знаток навигации… Заворачивали на приветный огонек и лейтенанты Фэргольм, Гори, Ле-Весконт. Первые двое относились к разряду «типичных флотских»: крепкие физиономии, походка враскачку, сиплые голоса. Лейтенант Ле-Весконт, напротив, производил впечатление меланхолического мечтателя.

Все эти люди могли спорить о чем угодно, но в одном они соглашались без обиняков: сэр Джон самый подходящий человек для командования полярной экспедицией.

– Когда б вы знали, какой это человек, – рассказывал Фицджеймс одному из своих многочисленных и, конечно, закадычных приятелей. – Он восхитительный, энергичный, упорный. Я питаю к нему уважение, даже любовь, и то же испытывает каждый из нас. Он полон жизни. Клянусь честью, это самый лучший моряк для командования предприятием, которое требует здравого смысла и настойчивости. Я многое узнал от него и, черт побори, счастлив, когда нахожусь рядом с ним. Ей-богу, сэр Джон отличный малый, и мы совершенно покорены им.

Но весна сыграла с «отличным малым» худую шутку: он схватил воспаление легких. И доктор, и Джейн, и товарищи-моряки пытались уложить его в постель. Франклин смеясь отвечал, что он ложится в постель лишь поздним вечером и непременно в «ночном колпаке». Единственное, в чем он уступил медикам, – так это в отказе от табака. Он больше не притрагивался к серебряной табакерке. Но привычка была столь же могущественной, сколь и старомодной, и, обманывая себя, Франклин заменил табак нюхательной солью.

Он перенес болезнь на ногах, продолжая хлопоты, связанные с заготовлением трехгодичного запаса продовольствия, доставкой угля, снаряжением вспомогательного транспорта, который должен был сопровождать экспедицию до Баффинова залива.

Наступил май. Отплытие было не за горами. Франклин поехал в город Бостон. Там, в доме его родственника, собрались те, кто носил имя Франклинов или был связан с ними семейными узами.

Все жаждали обнять Джона. Однако к гордости за Джона примешивалось и неодобрение. Что ни толкуй, но бросать судьбе перчатку в его возрасте? И зачем, о господи, шаткая палуба, зачем бессонные ночи на ветру и холоде, когда есть надежная кровля, веселый огонь в камине, красивая молодая супруга, а дочь почти уж невеста?!

Лишь один человечек, неприметный в скопище родственников, готов был разделить с дядей Джоном его участь. И человечек этот тихо молил маму упросить своего старшего брата взять племянника в экспедицию. Ну, хотя бы… подносчиком пороха.

– Джон, – сказала Генриетта, сдерживая улыбку, – вот тебе юнга.

Франклин обнял племянника за плечи, увлек за собою в угол, и они долго шептались.

– Нет, нет, – заключил Франклин с добродушной усмешкой, – ты все-таки пойми, милый, нам не разрешают брать котят, которые еще не умеют ловить мышей. Однако не горюй: придет и твое время. Если ты очень-очень захочешь.

Родня родней, но ведь до отплытия оставалось несколько дней, и ему хотелось побыть с Джейн и Элеонорой в доме на улице Брук.

Он любил вечерами вслух читать Шекспира: они любили слушать проникновенное чтение. В тишине, в семейном, чуть грустном покое текли светлые майские дни.

Но однажды маленькое происшествие омрачило Франклина.

Лежа на диване, декламировал он «Короля Лира»; они сидели в креслах – жена и дочь, занятые рукоделием. Пришив последнюю пуговицу, Джейн накинула куртку на мужа.

– О Джейн! – ужаснулся Франклин. – Что ты сделала?

И Джейн закусила губу, вспомнив примету: морскую куртку набрасывают на того, кому суждено быть похороненным в море.

Экспедиция покинула родину 19 мая 1845 года.

Океан! Твой старый служитель вернулся после долгой разлуки. Вот он стоит на палубе «Эребуса», грузный, широколицый, седой, и, ликуя, жадно и пристально озирает переменчивый простор.

Недолгое радостное плавание. В июле – остров Диско, осколок Гренландии. Стоп машины, отдать якоря. Становись борт о борт с транспортом «Баррето Юниор» – догружай трюмы углем и провиантом.

Заняты, как пчелы, – пишет Франклин лондонскому другу, – и так же, как эти полезные насекомые, делаем большие запасы. Мы надеемся сегодня получить нашу часть с транспортного судна, и тогда наш корабль будет обеспечен провизией и топливом на три полных года. Однако корабли очень заполнены, что, впрочем, не имеет большого значения, так как море большей частью спокойно, когда оно покрыто льдом, а к тому времени, когда мы дойдем до Берингова пролива или перезимуем, наш груз разместится хорошо, и у нас будет где поразмяться, для чего у нас сейчас едва ли есть место, так как до отказа заполнены каждые щель и угол.

Датских властей на Диско нет, все в инспекторском отъезде, так что я не смог получить сведений о состоянии льда. Но я поговорил со знающим человеком, с плотником, который за главного на станции около якорной стоянки, и от него узнал, что, хотя прошлая зима была очень суровой, весна наступила не позже обычного и лед отошел от земли к концу апреля. Он также знает, что лед отошел от земли на 73° северной широты в начале июня, благодаря чему, считает он, мы сможем пройти к проливу Ланкастера. На этом его сведения ограничиваются.

В отношении своей жены я больше всего боюсь, что, если мы на вернемся ко времени, которое ею задумано, она станет волноваться, и в этом случае я буду очень обязан моим друзьям, если они ей напомнят, что в конце первой и даже второй зимы мы можем очутиться в таких условиях, при которых мы захотим завершить дело, не удавшееся раньше, а имея такие запасы провизии и топлива, мы можем делать это совершенно спокойно. Чтобы предотвратить большие волнения с ее стороны и со стороны дочери, их надо настроить на то, чтобы они не особенно ждали нашего возвращения до тех пор, пока наши запасы не иссякнут.

Следующая возможность отправить письмо может быть только с китобойным судном, если нам посчастливится встретить его; если же нет, то пусть эта последняя записка передаст вам мое чувство уважения и любви.

Джейн собирался Франклин не письмо послать, а тетрадь повседневных записей. И подобно Свифту, писавшему «Дневник для Стеллы», Франклин начал близ Гренландии «Дневник для Джейн».

«Наше плавание до сих пор было благоприятным. Переход через Атлантику, как всегда, сопровождался сильными ветрами, которые дуют обычно с запада и юго-запада, и поэтому, когда мы пересекали океан, мы были отнесены к северу, приблизительно в 60 миль от Исландии, но Исландии мы не видели. Если бы мы обошли мыс Фарвель без шторма, это бы противоречило опыту гренландских моряков. Очень сильный ветер с юга быстро прогнал нас за мыс Фарвель 22 июня и продолжал сопутствовать нам до 25 июня, когда он утих и наступило спокойствие. Погода, прежде пасмурная, теперь прояснилась, и мы впервые увидели Гренландию на расстоянии в 40 миль; астрономические наблюдения говорят нам, что это было место близ Лихтенфелс.

Большие наблюдения усердно и энергично проводил Фицджеймс, который никогда не упустит возможность получить что-нибудь новенькое. Каждый офицер направляет свое внимание на то или иное повреждение корабля или наблюдения, и этот способ сосредоточивать свою энергию на чем-то определенном я поддерживал и буду поддерживать, так как это лучшее средство для экспедиции достичь результатов по научным вопросам. В то же время я внушаю офицерам, что эти их усилия – лучший способ привлечь благосклонное внимание адмиралтейства. Они все понимают это; я буду рад в свое время рассказать властям об их заслугах. Ты извини меня, если я добавляю, что мне приятно знать, что я пользуюсь у них доверием…

Мы уже заметили несколько айсбергов, однако все очень малые, и ни одного большого. Земля, которую мы усматриваем, обычно обрывиста и живописна, с отверстиями, обозначающими вход в фьорды, которыми изрезан весь берег…

После того как я издал письменные приказы, которые, думаю, необходимы для внутренней дисциплины и порядка на корабле, а также и инструкции для офицеров, касающиеся различных наблюдений, каковые им придется делать, и для общего руководства, я посвятил себя приготовлению кода сигналов, которые должны применяться на «Эребусе» и «Терроре», когда они окажутся во льдах, после того как транспортное судно оставит их. В этом мне помогли сигналы Парри, использованные в такой же обстановке и которыми он любезно ссудил меня. Мне пришлось только дополнить код сигналами, относящимися к паровой машине, имеющейся у нас.

Окончив эти первые обязанности, я снова занялся внимательным изучением отчетов ранних навигаторов… Ты, конечно, понимаешь, что не были оставлены без внимания и плавания Парри, а также Росса (я имею в виду сэра Джона).

Вчера я очень приятно провел время в чтении писем, которые ты так заботливо собрала и положила в мой письменный стол. Некоторые из них содержат высказывания и споры между Ричардсоном и мной по поводу моей настоящей экспедиции; другие – сообщения Диза и Симпсона в Гудзоновскую компанию; третьи – Ричардсона и мои в Географическое общество, на которых была основана последняя экспедиция Бека. Все они будут мне полезны. Эти чтения я считаю своим долгом, но все же изредка достаю некоторые из интересных маленьких томиков, которыми ты украсила мою библиотеку».

«Из-за туманной и ветреной погоды мы встали на якорь у Китового острова, куда мы должны были прибыть 2-го, делая таким образом одномесячный переход от Стронсея. Мы появились около Лиевели, резиденция губернатора о-ва Диско, вечером 2-го, но не смогли связаться с ним. Следующий день дал нам прекрасную возможность изучить состояние льда в проливе Вайсгат, прежде чем мы пришли сюда. Было приятно узнать, что лед сломан, хотя громадные его массы плавают вокруг.

По описаниям Парри, а также и по нашему мнению, эта якорная стоянка наиболее подходящее место для разгрузки транспорта (каковой с этой целью сейчас находится рядом с нами) и для магнитных и астрономических наблюдений, которые мы охотно начали под руководством Крозье и Фицджеймса на том же самом месте, где в 1824 году стоял Парри.

В сопровождении мистера Ле-Весконта я поднялся на самую высокую точку, чтобы осмотреть группы островов и скал этой местности, определить их положение и нанести на карту. Ничего нет более голого, чем эти острова, это тесное нагромождение скал с небольшим количеством мха и болотолюбивыми растениями подле речушек и ручьев. Комаров изобилие, и крупных размеров. Однако на их укусы пока еще не многие жалуются.

Все страшно заняты разгрузкой транспорта, который мы не сможем освободить сегодня. Мы до отказа заполнили корабли, но для хорошей упаковки нужны аккуратность и время.

Эта вынужденная задержка кстати. Она необходима для магнитных и других наблюдений, которые мы ведем на берегу, и полковник Сейбин будет доволен, когда узнает, что результаты наблюдений с обоих кораблей хорошо совпадают. Я не сомневаюсь, что Крозье и Фицджеймс напишут ему о магнитных наблюдениях. Я, в свою очередь, напишу ему. Я также напишу Ричардсону и пошлю рисунок двух редких рыб, которые он, как полагает Гудсир, будет рад получить. Вчера я видел, как Фицджеймс зарисовывает бухту; копию он надеется послать тебе…

Я дописал до сих пор, когда м-р Гори принес мне рисунок для тебя, изображающий нашу теперешнюю стоянку, но сделанный с противоположной стороны, чем капитаном Фицджейсом. Два корабля вместе – «Эребус» и транспорт, один корабль – «Террор». Это правильное изображение берега и нашего местоположения.

Затем капитан Фицджеймс тоже принес мне свой рисунок, который он пошлет тебе. Рисунок сделан с островка Боат, на котором Парри производил свои наблюдения и где теперь занимаются ими наши офицеры. Поэтому будет интересно показать Парри это место. Меня очень трогает доброе отношение к тебе со стороны офицеров…»