Любимец Гитлера [Русская кампания глазами генерала СС]

Дегрель Леон

VIII

Арденнский клапан

 

 

В то время как разворачивалось сражение за Эстонию, в августе и сентябре 1944 года весь Западный фронт сломался и рухнул. Мы слушали радиосводки с помощью наших маленьких полевых радиоприемников: сражение на берегах Сены, взятие Парижа, прорыв американских танков к Сомме и Реймсу… Затем дошло до Бельгии: Турне, Монс, Брюссель. Каждый из наших солдат думал о своем очаге. Что стало с нашими семьями?

Затем был взят Льеж. Когда я прибыл к фюреру, союзники собирались в Голландии, в Эльзасе и Лотарингии и перед городом Экс-ла-Шапель.

Тем не менее я нашел всех в цветущем настроении. Гиммлер шутил за столом, интересовался всеми вопросами, заданными мне в течение десяти минут — ровно столько потребовалось ему, чтобы поглотить свое спартанское блюдо и несколько соленых кренделей с тмином, смоченных в стакане воды, выпитом залпом.

Заместитель фюрера Мартин Борман, упитанный, кругловатый, шумно спорил с генералом СС Зеппом Дитрихом, прибывшим самолетом с Западного фронта.

Твердо расставив сильные ноги, с медным, как грелка, лицом, Зепп долго распространялся о мощи англо-американцев и о разрушениях, причиненных союзниками. Но он не был особенно взволнован, шутил, попивал коньяк каждый раз, как вздыхал, и ушел в свою комнатушку в пять часов утра, заботливо поддерживаемый четырьмя гигантами охраны.

Гиммлер готовил десяток новых дивизий ваффен СС. Он доверил мне командование дивизией «Валлония» — 28-й дивизией СС, в которую кроме нашей ударной бригады войдут тысячи рексистов, убежавших от оккупации и бродивших по Рейху.

В общем, окружение Гитлера соглашалось с тем, что отступление на западе было ощутимым ударом, но в тишине и секрете готовился контрбросок.

Вечером Гиммлер удалился для своей обычной ночной работы, чтобы принять пятнадцать-двадцать человек, иногда ждавших аудиенции до утра. Тогда высшие офицеры вполголоса сообщили мне, какие сюрпризы подготовили новые армии. Они придерживались непроверенной информации. Царила атмосфера веры.

* * *

В частности, я был удивлен, видя, как за шесть месяцев Гитлер обрел свежую, новую энергию. Его походка была спокойной, уверенной, лицо — отдохнувшим, удивительной свежести. С начала войны он сильно поседел, его спина ссутулилась, но все его существо излучало жизнь, жизнь размеренную, дисциплинированную.

Он наградил меня, затем подвел к маленькому круглому столу. Он производил впечатление, что никакая забота — ни назойливая, ни срочная — не волновала его. Ни одно слово разочарования не таило в себе и малейшего сомнения в конечной победе.

Он быстро завершил военные дела и перешел к вопросу буржуазного либерализма. Он с чудесной ясностью объяснил мне, почему падение буржуазного либерализма было неизбежным. Его взгляд сверкал хорошим настроением. Он страстно заговорил о будущем социализма. Его тщательно выбритое лицо дрожало. Его тонкие, правильные руки делали простые, но выразительные жесты — живые спутники оратора.

Эта дискуссия вселила в меня уверенность. Если Гитлера занимали социальные проблемы настолько, что он говорил о них целый час, жил ими, ясно излагал их, — то это говорило о том, что в отношении остального он был спокоен.

Тем не менее на этой неделе дивизия, десантированная Черчиллем, пыталась вступить в Голландию близ Арнема…

В момент моего отъезда, как бы желая навсегда оставить более личное воспоминание, Гитлер взял мои руки в свои…

— Если бы у меня был сын, — медленно и с чувством сказал он мне, — я хотел бы, чтобы он был такой, как вы…

Я смотрел в его светлые глаза, такие чувствительные, с простым и светлым огнем. Он ушел под ели по дороге, усыпанной иголками и веточками. Я долго смотрел ему вслед…

 

Театральный трюк

В низменных и грязных деревнях под Ганновером худо-бедно устроили тысячи бельгийских беженцев, убежавших от англо-американских танков.

Я добился того, чтобы моя новая дивизия проводила боевое обучение в этой провинции Рейха с тем, чтобы каждый из наших солдат смог вне службы поддержать свою семью в изгнании.

Вдруг случился один театральный трюк. Я только что взял слово на завершении конгресса европейской прессы в Вене. Неделей раньше я встретил министра фон Риббентропа, который доверительно сказал мне таинственным тоном:

— Скоро будут изменения к лучшему.

Я подумал, что он шутит, потому что ни по чему не было заметно, что грядут изменения положения. Я вспоминал, конечно, что мне объяснили два месяца назад в окружении фюрера. Но была уже зима, шел снег, приближалось Рождество. Что нового могло произойти? По возвращении из Вены я остановился в отеле «Адлон» в Берлине.

Вечером после ужина я встретил одного высшего чиновника из Министерства иностранных дел. У него был сияющий вид.

— Вы не знаете? — спросил он у меня. — Мы в разгаре наступления!

— Наступление? Где это наступление?

— У вас же! В Бельгии! Наши войска уже в центре Арденн!

На следующий день официальные круги в Берлине ликовали. Появились невероятные уточнения: Льеж отбит! Восемь тысяч новых немецких самолетов участвовали в наступлении.

Мне доставили телеграмму от Гиммлера: это был приказ немедленно отправиться в Бельгию с моей дивизией. Мы переходили под тактическое подчинение к генералу Моделю, командовавшему наступлением, и генералу ваффен СС Зеппу Дитриху, командовавшему группой армий.

Формально нам было запрещено участвовать в боях на нашей территории. Мы отправились на фронт, чтобы помочь избежать ошибок немецкой оккупации 1940–1944 годов: это были валлонцы и фламандцы, которые реорганизуют Бельгию!

Я проехал в машине всю ночь. Грузовики, прибывшие из Ганновера, утром загрузили первую партию солдат, они незамедлительно должны были сопровождать меня к границе, остальная часть дивизии проследует скорыми поездами.

Наши беженцы подбегали к порогам дверей, плача от счастья при мысли вскоре вернуться в свою страну…

Несчастные люди, в каких условиях увидят они ее через шесть месяцев!

На рассвете мы проехали Кёльн.

 

Рождество в Бельгии

Кёльн в декабре 1944 года представлял собой груду развалин. Я встретил гауляйтера Грохе в бункере, сооруженном на выходе из пригородов, в парке со срубленными деревьями, распиленными и изрубленными.

Оптимизма у этих подземных обитателей было меньше, чем в Берлине на Вильгельмштрассе.

— Англо-американцы? Но они же в тридцати двух километрах отсюда!

И это было точно! Карман, выступ союзников у Экс-ла-Шапель протянулся на несколько лье к западу от Рейна. Гауляйтер верил реальности. Один новый удар по его сектору, и танки янки спокойно могли оказаться перед его маленькой бетонной лестницей!

Каждый помещает на порог своего жилища порог всего мира. Тем не менее, если джипы союзников 24 декабря 1944 года находились в тридцати минутах на северо-западе от Кёльнского собора, было бесспорно, что в тот же момент на западе и юго-западе Рейнской области англичане и американцы бросятся галопом на Маас и Семуа.

Гауляйтер указал нам, где находится, почти у кромки бельгийской границы, КП генерала Дитриха. С волнением в сердце мы тронулись.

Редко, короткими вспышками, показывалось солнце. Мы слышали рокот английских «Типфлигеров», но, защищенные закрытым небом, смогли быстро переброситься к юго-западу.

Мы дошли до холмов Эйпена. Дорога скользила вглубь очаровательной долины. Городки с их старыми домами вдоль ручья, средневековыми оградами, массивными дверьми, сторожевыми башнями были еще относительно нетронутыми. Маленькие городские площади, зажатые между домиками с длинными вывесками, были облагорожены ратушами с приземистыми аркадами и широкими точеными камнями.

В глубине долины блестели фиолетовые крыши и голубые колокольни, что говорило о солнце и черепице. Снег на полях был чистым и блестящим. На каждой доминирующей высотке были наши очень мощные орудия.

Мы были под приятным впечатлением: колонны грузовиков продвигались без помех. В четыре часа дня мы прибыли к Зеппу Дитриху. Он возвратился из экспедиционной поездки.

Зепп совсем не подтвердил мне ложные обнадеживающие известия, кружившие над Берлином, как листья по ветру. Льеж отнюдь не был отбит. Но немецкие танки дошли до Либрамона и Сент-Юбера. Они захватили Ла-Рош и Марш. Далеко уже за этими городами, перейдя Арденны, они находились в нескольких километрах от Намюра и Динана. За три дня был полностью пройден Арденнский массив. Урт прошли без боя. Наступление в направлении реки Маас было таким же стремительным, как в мае 1940 года.

* * *

Я спал в холодном, заледенелом доме, над которым постоянно с мрачным воем проносились длинные краснохвостые кометы немецких «Фау». Сильно морозило.

В десять часов утра я был на церковной Рождественской службе. Мы вышли из собора, все перемешавшись: старые крестьяне, солдаты с мечтательным видом, малыши с красными носами.

Мы едва успели броситься в снег: англо-американские истребители кружили вокруг церкви. Бомбардировщики бороздили небо, оставляя длинные белые полосы, скрещивавшиеся, как лыжные следы. Бомбы падали на убогие крестьянские хижины, на людей. Горели фермы. Оттуда спасали, выводили женщин, девочек, желтых от штукатурки, со следами крови, обсыпанной пылью.

Только что началась контратака союзников, не на земле, но в воздухе. В течение десяти дней нам предстояло узнать одно и то же королевское солнце с рассвета до ночи. И также ночи были сказочно прозрачны, они четко вырисовывали в долине каждую стену, каждую хижину, светлые кубики с четкой линией гребня, такие же белые, как свежее белье, что сушилось на солнце.

Солнце будет более убийственным для немцев, чем две тысячи танков, шедших в наступление. Благодаря этому солнцу тысячи союзных самолетов смогли систематически разносить дороги, деревни, перекрестки и зенитки, старавшиеся оградить небо.

* * *

КП Зеппа Дитриха переместился на Рождество между Мальмеди и Сен-Витом. Мы тоже тронулись в путь. Прошло всего несколько часов с восхода солнца, а разрушений было уже не счесть.

Конечно, большинство бомб падало рядом с целью, вырывая бессмысленные огромные воронки, серые в снегу полей. Они валили целые ряды елей. Тем не менее падало столько бомб, что все же сотни попадали, куда хотели. Горели автомашины, зияющие дыры возникали на горных дорогах. Дома складывались гармошкой и полностью преграждали путь.

Эти бомбардировки не были неожиданностью, поэтому большие группы русских и итальянских пленных были подтянуты ко всем критическим точкам. Они быстро разбирали завалы, заполняли воронки, впадины. Но для этого нужно было время. Целые колонны транспорта останавливались. Английские самолеты пикировали на них, поджигали многие грузовики, что создавало дополнительные трудности. С этого дня было уже ясно, что транспорт будет в затруднении.

Я использовал большой командный автомобиль. Он был с исключительно мощным мотором, ползал, как танк, через все преграды, но глотал свои семьдесят литров горючего на сто километров.

Я потерял как-то пять минут, чтобы путем переговоров достать канистру горючего на одном перевалочном пункте. Эта канистра спасла мне жизнь. Без нее я бы оказался в Сен-Вите как раз в тот момент, когда город взлетел на воздух.

Мне оставалось около трехсот метров от этого городка. Я выехал из леса и спускался по большому склону серпантином, когда увидел в воздухе эскадрилью союзников.

Было примерно шестнадцать тридцать.

Это было зрелище конца света. Едва были сделаны первые выстрелы зениток, как вдруг целая улица взлетела в небо. Ни одного дома не осталось, ни снопов обломков.

Но целая улица, прямо в небо!

Она поднялась одним махом на высоту в десять метров, затем рухнула с ужасным грохотом.

В течение двадцати минут эскадрильи сменяли одна другую. Люди, маленькие синие точки в снегу, носились вдалеке среди полей. Затем сильный грохот авиамоторов удалился к солнцу, освещавшему на западе верхушки елей.

Город был уничтожен.

Были видны ступни, головы, женские или солдатские туловища, торчащие из нагромождения рухнувших балок. Улицы были на уровне земли, как рухнувшие от щелчка пальцем карточные домики.

Нам удалось перепилить несколько толстых деревьев, перекрывших дорогу. Вскоре наши усилия оказались напрасными. Все вокруг рухнуло, проезд был невозможен для всех и всего. Мой вездеход встал, как и другие.

Эти двадцать минут принесли такие разрушения, что населенный пункт Сен-Вит в течение всего наступления станет непроходимым.

* * *

Мы попытались обойти эти апокалипсические развалины по полям. Моя машина валила изгороди, буксовала в снегу. Я добрался до одной траншеи на западном хребте от Сен-Вита.

Там лежала шеренга убитых американцев. Они были точно выложены в ряд. Они сохранили здоровый кирпичный цвет лиц хорошо питавшихся парней, напоенных свежим воздухом. Их накрыли очереди из танков. У двоих лица были плоскими, как конверт, но эти лица, лишенные выпуклости, сохранили выражение впечатляющего благородства.

В траншее не было пустого места. Каждый из этих ребят остался на своем посту, несмотря на волну из пятидесяти или ста танков, поднявшихся к ним по склону, след гусениц которых можно было проследить на толстом слое снега.

Мы хотели добраться до северного выхода из Сен-Вита и вступить на дорогу в Мальмеди, но все выходы были непроезжими.

Полевая жандармерия была перегружена, не знала куда, на какой побочный, окольный путь направить блокированные колонны. Мы всю ночь пробирались по лесным дорогам, забитым укрывшимися там грузовиками.

Только к рассвету мы подошли приблизительно на восемь километров от Сен-Вита к одному хутору, затерянному в долине. Маленькая церковь на холме была окружена простыми могилами крестьян со скульптурами Христа из черепицы. Северный фронт был совсем близко, мы слышали яростную канонаду артиллерии. Ночью к опушке леса подтянулись американские пушки.

Зепп Дитрих располагался в белом домике, одиноко стоявшем в верхней части городка. Я познакомился там с генералом Моделем. Это был пожилой низкорослый мужчина, розовощекий, с хитринкой в глазах. О его храбрости ходили легенды. В 1945 году он покончил жизнь самоубийством, чтобы не видеть разгрома своей родины.

Сопротивление врагу на севере от Мальмеди до Моншау было упорным: знаменитый полковник Скорцени, освободивший и увезший на самолете Муссолини в сентябре 1943 года, попытался проникнуть в Мальмеди неожиданно, с несколькими сотнями людей, которых он сам готовил. В этой заварухе он потерял много своих солдат, но добился победы и был ранен. Его лоб пересекала царапина. Заплывший глаз еще более добавлял мрачности его испещренному шрамами лицу.

* * *

День и ночь неустанно выли «Фау-1», пронося по небу свои длинные огненные розовые хвосты. Один из них два раза описал круг над деревней, затем уткнулся носом в соседнее поле.

По картам за три дня положение ненамного изменилось. Это были опять одни и те же названия: Бастонь, Сен-Юбер, Марш, Динан, Сине.

Немецкий план был обширным: он смог бы на несколько месяцев серьезно изменить положение на западе.

Маневр был, так сказать, в три этапа. Стояла задача не только пробиваться к реке Маас или Северному морю. Это была одна из просчитываемых операций. Второй этап операции имел целью обойти и окружить союзников, находившихся на востоке Льежа, на плацдарме Экс-ла-Шапель. Это должна была быть работа Зеппа Дитриха, силы которого были дислоцированы на севере от Арденн. Третий этап операции состоял в том, чтобы оттянуть и сократить силы союзников в Эльзасе.

Там тоже немецкий фронт был готов к атаке. Гиммлер лично находился на Рейне, ожидая успеха прорыва при Льеже и Седане, чтобы повторить маневр 1940 года на линии Мажино.

Натиск в направлении Льежа (операция номер два) поначалу не имел серьезных успехов. Дорога Льеж — Экс-ла-Шапель держалась. Поэтому силы Зеппа Дитриха собирались повторить операцию выше по течению Мааса. Реку надо было форсировать при Юи. Только после этого развернется настоящее сражение, которое отрежет от своих тылов двести тысяч англо-американцев в районе Экс-ла-Шапель и окружит их вместе с техникой.

Зепп Дитрих показал мне на карте пространство Тронгерен — Синт — Трейден на северо-западе Льежа, затем с горящим взором он положил большой палец на название Экс-ла-Шапель, священный город империи.

В тот же вечер ударные дивизии ваффен СС просочатся к северо-западу и выстроятся в линии на высотах Барво и Льерне. КП Зеппа Дитриха расположился на мельнице в одном поселке, находящемся на второстепенной дороге между Уффализ и Ла-Рош.

* * *

Мы присутствовали на матче как трепещущие от волнения зрители. Мы прошли через наши красивые арденнские деревни с совершенно белыми фермами, на стенах которых можно еще было прочитать написанные нами в дни великих политических сражений буквы: REX.

Мы спустились до деревни Штайнбах в нескольких километрах к северо-востоку от Уффализа. Там был старинный пустой холодный замок. Мы остановили возле него нашу маленькую колонну. Арденнские крестьяне вышли из домов, вышли нам навстречу с трогательной теплотой, добросердечностью. Каждый вспоминал моих деда и бабушку, живших здесь, вспоминали речи, что я говорил. Они угостили нас едой в своих низких фермах, освещенных старыми керосиновыми лампами. Жареный картофель с салом дымился на красивых тарелках, разрисованных цветами, все как в детстве.

Эти суровые и благородные лица, несущие на себе отпечаток крестьянского труда, были любимыми мною лицами. Мы дышали полной грудью, наши души лучились. В протопленных фермах, полных таинственного мрака, у огня мы опять с теплотой вкушали общение с нашей землей, с людьми из нашего народа…

 

Потерянные дороги

Чудесное солнце продолжало ласкать своими золотистыми лучами белые долины, большие рыжие, фиолетовые и голубые леса, взбиравшиеся по склонам. Со все более яростным постоянством союзническая авиация пропахивала каждую проселочную дорогу, каждое узкое перепутье, перекрестки дорог.

Сотни бомбардировщиков искрились в воздухе, как стаи голавлей. Немецкой армии удался невиданный прорыв, но она не смогла захватить ни одну из двух главных связующих дорог север — юг: дорогу Экс-ла-Шапель до Льежа и дорогу от Трев до Арлона.

Девятьсот танков и триста тысяч солдат, принявших участие в немецком наступлении, двинулись по второстепенным дорогам, довольно медленным для транспорта. Они были изрыты гусеницами танков, а потом покрылись толстым слоем снега. Прохождение войск по маленьким деревням было малоэффективным и немобильным: существовало много крутых поворотов между домиками, стоявшими почти вплотную друг к другу. Тысячи бомб падали на эти дороги, разрушая их повсеместно. Потом эти деревни и прелестные маленькие городки взлетели на воздух.

Уффализ, остававшийся абсолютно целым в глубине своей глубокой долины между суровыми, крутыми скалами, на берегу поющей реки, дважды подвергся массированной атаке. После первого штурма по главной улице еще можно было проехать. Дома зияли окнами без стекол, но дорогу быстро освободили от обломков. На другое утро вернулась авиация союзников и учинила тотальный разбой. Дорога, спускавшаяся с восточной стороны, делая изгиб очень высоко над долиной, была буквально оторвана и висела над пропастью.

В глубине долины у одного одинокого домика, окруженного невероятными воронками, крыша была покрыта слоем земли, как сад. Ели стали серыми и грязными. Уффализ был буквально раскатан. Проход через него был больше невозможен.

В Ла-Роше отступавшие американцы оставили целым мост; самолеты союзников вернулись потом, чтобы исправить это маленькое упущение. Они превратили своими бомбами очаровательный городок в чудовищную груду развалин, под которыми лежали убитые мирные жители.

Арденны были отутюжены за несколько дней. Трагедии не удалось избежать ни одному населенному пункту, ни одному перекрестку.

Это был ужасный способ ведения войны за счет женщин и детей, раздавленных в подвалах, но средство, беспощадно использованное англо-американцами, быстро оказалось решающим: через неделю все дороги, использовавшиеся для прохода колонн Рейха, стали практически непролазными.

Пришлось идти на авантюры, проводить огромные колонны снабжения, боеприпасов и горючего по лесным дорогам дровосеков, дорогам узким, где грузовики буксовали в снегу, создавая бесконечные пробки. За целую ночь колонны проходили пять-шесть километров.

Битва в Арденнах была проиграна немцами не только на подходах к Маасу и в Бастоне, но в этих ельниках и в этих буковых лесах, где вдоль невероятных дорожных путей останавливались тысячи машин, опасно свешиваясь на вершинах откосов.

Армия только тогда побеждает, когда за ней быстро и регулярно следует обоз с вооружением, едой, боеприпасами и горючим.

* * *

Первый облом, с самого начала проиллюстрировавший эту элементарную истину, произошел тогда, когда танки, двинувшие на Динан, способные легко взять город, были вынуждены остановиться в деревне Сэл, в восьми километрах от Мааса, и не потому, что, как смеха ради говорят, их остановила очкастая мегера, но потому, что полностью не хватило горючего. Немецкие экипажи ждали два дня, их радиопередатчики безрезультатно передавали сообщение за сообщением. Ни капли горючего не прибыло к месту. Чтобы покончить со всем этим, им пришлось поджечь свои прекрасные танки.

Положение с каждым днем становилось все серьезнее. Надо бы было воспользоваться эффектом неожиданности, как это сделал Роммель в 1940 году. Плод созрел, все было готово. Тылы союзников были пусты, не было никакой преграды, только перемахнуть Арденны.

Но горючего не подвозили, хотя на границе его было в избытке: недалеко от Сен-Вита находились склады, где были многие миллионы литров! Дивизии, устремившись и победоносно пройдя определенный путь, оказались изолированными и лишенными горючего, потому что ослепительное солнце затопило с утра до вечера Арденны на десять дней, позволив огромному воздушному флоту американских бомбардировщиков неукротимо разнести в пух и прах все узловые коммуникации.

Чтобы выйти из положения, немцам было достаточно, как это часто бывает в туманных Арденнах, десяти дней тумана. Продовольствие, боеприпасы, миллионы литров горючего прошли бы к месту. Но удача оставила Рейх, и августовское солнце не покинуло снежные пейзажи декабря.

* * *

Даже сообщение, взаимодействие посредством эстафет, связных и отдельного транспорта днем стали невозможными. Едва кто-то появлялся на дороге, как «Типфлигеры» пикировали вниз. Они бороздили парой, затем еще пара, затем еще две другие замыкали группу. Они контролировали каждый километр дороги. Дороги были отмечены сгоревшими грузовиками и легковыми машинами, это было ужасное зрелище.

Находясь много дней без вестей от германского командования, я попытался добраться по дороге до КП генерала Дитриха. Едва я успел полюбоваться бело-коричнево-голубой панорамой Арденнского плато, как на полдороге между Уффализом и Ла-Барак-Фретер один «Типфлигер» бросился на нас, пролетев почти над головами. Две пули толщиной с большой палец пробили мотор, третья стукнула меня по каске, пройдя точно между моими ребрами и левой рукой. Один грузовик, встретившийся нам, сделал безумный пируэт в кювет и превратился в настоящий факел.

Мы смогли вытащить из этого костра одного более-менее невредимого солдата. Другие, придавленные под машиной, сгорали заживо. Было видно, как подпаливаются их ноги. На протяжении четверти часа самолеты заходили на нас непрерывно, с отменным азартом, каждый раз посылая нам в упор зажигательные очереди. Вдоль всех дорог это была одна и та же охота на человека и машину.

 

Дни ожидания

Мы провели новогоднюю ночь среди наших арденнцев из Штайнбаха. Повсюду наши солдаты были как члены семьи. Крестьяне звали их по именам, они вместе делали рагу из различных сортов мяса с каштанами и репой.

Эти славные люди просили только одного: мира. Пусть им позволят работать! Пусть с ними не говорят больше о политике. Быть спокойными у себя дома, заниматься своей семьей, своим домашним скотом, своими полями!

Они, конечно, были правы и только повторяли на своем мягком тягучем наречии желания крестьян поэта Вергилия.

Я поел у них вафли в сочельник. В полночь люди обнялись, поцеловались запросто, эти смуглые от солнца крестьяне и женщины с пушком усов на лицах.

У меня даже защемило сердце. Я смотрел, как пели мои товарищи. Но я думал и о снегах, среди которых на подходах к Бастони, вдоль Урта, в лесах Льерне и Ставелота сражались наши солдаты. Я думал о разорванных Арденнах, горевших в бело-розовой ночи…

Куда приведет нас этот новый год?

На следующий день мы должны были передать наш ледяной замок под полевой госпиталь, не знавший, где укрыться, и разместивший здесь, в мрачных залах, раненых, прибывавших из сектора у Бастони. Мы отошли на три километра оттуда, в одну богатую деревню под названием Лимерле. Теоретически я должен был бы взять в руки административную реорганизацию этих районов. Главнокомандующий военными операциями маршал Модель только что официально, письменно передал мне полную политическую власть на бельгийской территории, отвоеванной у союзников.

Но повсюду все представители гражданских властей сбежали, кюре сделали то же самое. Терроризированные англо-американскими бомбежками семьи с начала января выживали как могли, чаще всего зарывшись вглубь подвалов. Не время было лезть с декретами и реформировать Конституцию!

Я ограничился тем, что дал жителям Лимерле и Штайнбаха молитвенное утешение: наш полковой священник СС из аббатства Святого Траписта Форж-ле-Шиме Р. П. Штокман сопровождал нас. Невзирая на самолеты врага, колокольни деревенских церквей отзвонили, чтобы созвать гражданских и солдат в лоно любви, к Божьему алтарю мира и милосердия.

* * *

Я послал по всем направлениям связных, чтобы получить сведения о ситуации в коммунах, освободить заключенных товарищей, собрать коллегии журнала «Монитор» и газет.

Рассказы наших освобожденных товарищей леденили кровь. Они описывали нам дикое обращение, которому подвергались по всей Бельгии тысячи мужчин и женщин, заключенных в ужасных условиях. Их унижали, пытали, оскорбляли, над ними издевались, даже убивали, потому что они исповедовали идеи, отличные от тех, что были в сентябре 1944 года.

Газеты Брюсселя, Льежа, Арлона, которые приносили нам наши эмиссары, представляли собой исключительно ненавистнические и яростные воззвания к животным инстинктам толпы. Они кормили своих читателей бесконечными списками наших славных парней, заключенных в камеры политических победителей за то, что когда-то разделяли наши взгляды или подписывались на наши газеты. Толпами, приблизительно в сто тысяч человек, их бросили в тюрьмы, в казармы, подвергая насилию бешеных надсмотрщиков. Около полумиллиона бельгийцев было вытеснены, изгнаны из своей нации.

Самое волнительное зрелище мы увидели, когда прибыли человек пятнадцать детей, убежавших из исправительной тюрьмы города Сент-Юбер. Этот исправительный дом для преступников и малолетних ущербных имел мрачную репутацию в Арденнах. Тем не менее туда по безумию и наглости заперли некоторое число детей из семей рексистов. Отцы и матери были брошены в тюрьмы, детей вырвали из семейной среды и относились к ним как к умственно отсталым, смешав их с ненормальными малолетками, снедаемыми самыми худшими пороками!

Преступлением, за которое грозил срок или смерть, стал не только факт наличия идей, отличных от воззрений властей предержащих. Даже девушек и женщин толпами сажали в тюрьмы, стригли наголо, грубо обращались с ними, часто насиловали; матерей многодетных семей отрывали от их детей и варварски бросали в камеры; стариков бросали в камеры за преступления родственников, и они погибали от нищеты и боли; малыши платили за все самым беззаконным образом!

Вымещали злобу на семьях, старались измазать, коррумпировать и отдать порокам детей, ничего не знавших о политике! Все это, разумеется, во имя Права и Цивилизации!

Мы могли бы ответить за это позорное обращение с людьми и отомстить за эти преступления. Мы клянемся перед Богом: мы были над властью, выше злобы и ярости. Хотя возмущение переворачивало наши души, мы не пролили ни капли крови за те недели. Все то, что авторы брошюрок, эти журналюги, смогли рассказать с тех пор о якобы имевших место экзекуциях, совершенных нами в бельгийских Арденнах или с нашего согласия, — все это либо полицейский заговор, или самая отвратительная клевета. Мы были свидетелями страданий наших соотечественников, сотрясаемых бомбардировками и окруженных со всех сторон военными действиями, боями. Мы не могли добавлять еще несчастья.

Мы также знали, что ничего нельзя построить из мести. Мы хотели примирить различные страты нашего народа, смирить ярость, вместо того чтобы продолжать ее кровавыми репрессиями. Ни один из нас не нарушил этих братских обязательств.

 

Однажды утром…

В конце декабря 1944 года главным для немцев было отрезать, быстро зажать и сломить военный потенциал союзников на Западном фронте. Это сражение на уничтожение через неделю стало нереальным для немецкого командования.

Шестьдесят часов хватило моторизованным частям Рейха, чтобы совершить чудесный прорыв через весь арденнский массив; большая железнодорожная ветка Люксембург — Брюссель была пересечена в районе Жемеля; в западном направлении леса и горы были пересечены из конца в конец; немецкие дивизии вышли на просторные долины Кондрозы и Фаменны.

На исходе трех дней беспорядочное бегство союзников было в самом разгаре. Если бы немцам удалось пополнить запасами горючего и боеприпасов свои танки и дальнобойную артиллерию, они свободно развили бы успех в полной мере.

Даже в этот конец 1944 года эти дивизии были замечательно экипированы. Конечно, для рутинной работы были вспомогательные части, в частности гримасничавшие части монголов для затыкания дыр, желтолицых, одетых в полевую форму, растерянные толпы которых мы захватили в снегах Бастони.

Но танки генерала Мантойфеля, продвинувшиеся до Динана, но «Фау-1» Зеппа Дитриха, но вереницы сверкающих свежей краской грузовиков из моторизованных частей были еще способны совершить смелый и сенсационный рейд.

Конечно, было всего лишь девятьсот штурмовых танков. Но сколько их было у Роммеля в Абвиле в 1940 году, в Эль-Аламейне в 1942-м? Сколько было у англосаксов, когда они входили в Брюссель и Антверпен 3 и 4 сентября 1944 года?

Сюрприз для союзников в Арденнах был полным. Дороги были открыты. Пятьдесят тысяч бойцов мотопехоты, двинувшиеся 26 и 27 декабря на Намюр, Анден и Юи, могли бы сразу обеспечить форсирование реки Маас. Именно в этот момент под сенокосным отвесным солнцем авиация союзников уничтожила на земле возможности массированного передвижения и переброски горючего.

Каждый день ситуация ухудшалась. Германия потеряла возможность завести свои двигатели, ей не удалось даже обеспечить достаточное снабжение продовольствием частей, брошенных на сто пятьдесят километров вперед от линии Зигфрида. Скоро положение этих дивизий станет трагическим.

Если Зепп Дитрих не смог зажать в свой железный кулак северный выступ фронта, то генерал Мантойфель не смог достаточно разгрести свой левый фланг на юге Бастони. Надо было бы беспрепятственно занять Арлон и Виртон, расширив зону безопасности.

Там, так же как и при Мальмеди, оказалось несколько тысяч солдат союзнических войск, и они вместо того, чтобы по примеру других убежать, сопротивлялись с таким мужеством, какое вызывает уважение у любого солдата. Они дали себя окружить, сдержали напор и выиграли время.

Это сопротивление противника под Бастонью осложнило, затруднило наступление Рейха на всем левом крыле.

Но опять же, Бастонь, как и Мальмеди, могла бы быть легко отбита, если бы бронетанковые части, вовремя обеспеченные горючим и боеприпасами, смогли максимально использовать начальный прорыв, двинуться еще дальше, посеять панику, завладеть складами, исключив для противника возможность перегруппировки и контратаки. По причине того катастрофического положения, в которое немцев бросили солнечные дни начиная с третьего дня, Мальмеди и Бастонь, изолированные и фактически обреченные точки сопротивления, смогли сыграть главную роль.

Почти через неделю для маршала Моделя жизнь стала абсолютно невыносимой. Его дивизии продвинулись вдоль длинного коридора в сто пятьдесят километров, снабжаемого только по второстепенным дорогам, методично расстреливаемым врагом, или по сильно забитым снежным путям.

По обеим сторонам этого вытянутого мешка, далеко позади головных немецких частей, каждый день сжимались англо-американские тиски по линии Мальмеди — Бастонь.

План ближайшего и двойного флангового контрнаступления союзников можно было увидеть невооруженным взглядом. Исход дуэли не оставлял больше сомнений. Немцы — реалисты. Они сразу начали маневры по отступлению войск.

* * *

Этот маневр был проведен с тщательностью и с полным хладнокровием, которыми всегда отличались приказы Верховного командования Рейха.

Дивизии ваффен СС были брошены на оба фланга, в самые горячие точки, в то время как рождественские победители поэтапно методично отходили от Мозанского района, затем от Сент-Юбера и Марша, затем от долины реки Урт.

Американские части, поднимавшиеся с юга, английские войска, спускавшиеся с севера, сближались все больше, постоянно угрожая разрезать в самой середине полосу отступавших немецких солдат, растянувшихся от Урта до Эйпена.

В начале второй недели января между двумя наступательными волнами, английской и американской, оставался только узкий коридор в двадцать километров. В конце концов осталась только одна-единственная дорога для обеспечения маневра немецких войск.

Мы переживали дни и ночи сильнейшего напряжения, но восхищение было доминирующим чувством. Ни один батальон не поддался паническим настроениям. Подразделения, сформированные несравненным духом дисциплины, принимали отступление с таким же настроением, с каким двумя неделями раньше они шли через реку Урт. Тысячи солдат отходили к востоку ледяными ночами, под грохот бесчисленных орудий янки и англичан. На каждой развилке, как огромные сторожевые псы, стояли танки прикрытия. Они пыхтели, бросали назад свои огненные языки. Колонны шли в снегу, ссутулившись, молча, размеренно.

Все было кончено. Мы попытались победить, попытка не удалась. Солдат уходил, как и пришел, навстречу новым сражениям — один Бог знал куда, к новым страданиям — один Бог знал их меру. Не было слышно ни одного ропота. Такая служба: служба есть служба…

* * *

В то время как маршал Модель маневрировал в Арденнах со своими отличными дивизиями Вермахта и ваффен СС, другие дивизии, с таким же боевым духом и так же хорошо снаряженные, напрасно ждали перед границей Эльзаса приказа о наступлении через восточные районы Франции.

У Гиммлера был свой план. Он цеплялся за него до последнего, даже после начала наступления в Арденнах, потому что любое замешательство в действиях врага, даже ценой больших потерь, любое смятение в разработке наступательных планов неприятеля представляли более, чем когда-либо, неисчислимую ценность для Рейха. Выиграть три месяца передышки, три месяца, что еще позволило бы, может быть, завершить разработку, сделать и применить новые виды вооружений и переломить ситуацию.

Германия с нечеловеческим героизмом, движимая этой последней надеждой, все поставила на карту, поэтому наступление в Эльзасе осталось лишь в планах. Его начало было намечено на середину января 1945 года.

Но в тот момент русские, ускорив наступление, прошли Варшаву, бросились на Данциг, Познань и Бреслау, смертельная опасность нависла над Берлином.

Рухнула надежда на успех на западе, и дивизии, вернувшиеся из Арденн, как и те, что были готовы в Эльзасе, спешно перебрасывались во главе с Гиммлером в направлении жестоких сражений на Восточном фронте.

* * *

Мы оставались в Лимерле, пока не приблизились танки союзников. Немецкое командование вот уже три дня как располагалось на территории Рейха.

А мы, мы должны были оставить нашу родную землю, нашу страну, наших людей… Мы не могли оторваться от этой последней деревни. И тем не менее нам абсолютно нечего было делать. Всякая надежда на выправление положения умерла.

Мы бродили вокруг дома, по снегу, рассеянно глядя на белевшие поля, курившиеся вдали крыши маленьких ферм, черепичные крыши церквей, похожих на голубые церкви нашего детства. Надо было решиться. Мы обняли старую добрую арденнскую мать, что приютила нас и дала нам кров. Это был последний поцелуй на Родине.

Мы в последний раз обошли длинную розовую ферму, прошли вдоль черных елей: граница была близко. Сыны Европы, мы были также сыновьями своей малой родины, и с болью в сердце мы закрыли глаза, чтобы ничего больше не видеть…