Не так часто удается одной-единственной произнесенной фразой разрушить всю свою жизнь. Но, надо сказать, я был близок к этому на заключительном этапе собеседований при поступлении в Оксфорд осенью 1983 года. Я прошел все собеседования с преподавателями английской литературы в Крайст-Черче, и меня даже направили на собеседования в два колледжа, которые я выбрал как менее предпочтительные, Ориел и Мэнсфилд, что не предвещало ничего хорошего, но я об этом не подумал.

Гвоздь в мой гроб был забит, когда меня пригласили на беседу в комиссию, возглавлявшуюся деканом Крайст-Черча.

— Скажите, мистер Девере, — спросил декан, — чем вы собираетесь заняться, если не поступите в Оксфорд?

При этом вопросе мое сердце упало так, что глухой звук удара едва не раздался в комнате. После двух дней допросов обуянный подозрительностью мозг начинает мгновенно расшифровывать подтекст совершенно невинно выглядящих вопросов. И машинка Энигма для этого не понадобится.

Моя нижняя губа отвисла, как бывает, когда я попадаю в совершенно безвыходное положение. Шея напряглась, как струны на теннисной ракетке, а веки непроизвольно задрожали, когда я подумал обо всех годах, днях, часах, минутах, секундах и миллисекундах, в течение которых я мечтал о том, как это классно — учиться в Оксфорде, как я даже тренировался, раз за разом выписывая свой воображаемый новый адрес — Джош Девере, Крайст-Черч, Оксфорд, и как в мгновение ока мои мечты с визгом тонут в реке Изиды, как мешок со щенками.

Я знаю, что мне хотелось ответить: «Наверно, я просто покончу с собой», — я был на грани того, чтобы лишить себя жизни, таковы были мои мысли и чувства, и, казалось, высказав их, я уже ничего не теряю.

Бог знает, каким чудом мне хватило самообладания и взрослости, чтобы частично скорректировать свои чувства и произнести менее театральные слова: «Наверно, я попробую поступить в Экстер». Я уверен, что это решило все. Подумайте сами. Представьте себя деканом Крайст-Черча, который определяет, кого из сомнительных кандидатов принять в колледж, и вдруг один из них угрожает, что убьет себя, если его не примут. Что вы решите: «Бедный мальчик, это так важно для него, наверно, лучше его принять»? Или: «Ну вот, еще один, который станет резать себе вены. Поскорее избавимся от него и отправим в Экстер»?

В последующие годы я часто думал об этом случае. Я думаю о нем и сейчас, на прощальном обеде, который все преподаватели английской литературы Крайст-Черча дают для всех старшекурсников Крайст-Черча по специальности «английская литература». Подумать только, что, если бы я высказал то, что собирался, а не то, что сказал в действительности, я все это пропустил бы.

Под «всем этим» я, конечно, имею в виду не просто прощальный обед. Я имею в виду все три года в Оксфорде, от первого вечера, когда впервые я надел мантию, услышал предобеденную молитву в Крайст-Черче и был так ошеломлен величественностью обстановки, и вот я внезапно переношусь в настоящую минуту и больше не чувствую себя испуганным или подавленным, лишь немного грустно и настроение прощания. Кажется досадным покидать это место как раз тогда, когда стал с ним хорошо знаком.

Я смотрю на лица сидящих за столом — студенты, преподаватели, студенты, преподаватели — и думаю, возникают ли у моих сокурсников такие же мысли. Уверен, что да, даже у тех дерзких со странными прическами, кто выступал за изъятие древнеанглийского из оксфордской программы по английской литературе, кто всегда вел себя так, что казалось, будто произошла какая-то серьезная ошибка с их формами UCCA, в которых они указали желательные для поступления университеты, и они должны были попасть не сюда, а в какое-то более новое и надежное заведение. Все снова, как при окончании школы. Ты ее ненавидишь и хочешь высказать учителям, что ты о них думаешь. Но наступает момент, когда тебя охватывает ностальгия. Начинаешь понимать, что тебе вовсе не было здесь так плохо, как ты себя пытался в том убедить; что на самом деле в этой дыре было много хорошего; что в действительности ты, сукин сын, был счастлив здесь, как не будешь больше нигде.

— Что будете делать после окончания — есть какие-нибудь планы? — спрашивает меня преподавательница, сидящая по левую руку. Ее зовут Петра, она марксистка и феминистка.

— Да, у нас есть великолепное шампанское под названием Cremant de Cramant, стынет в холодильнике у Молли — стоит попробовать, если оно вам не встречалось. Присоединяйтесь к нам. После выпускных экзаменов осталось еще много, а после сегодняшнего вечера мне, наверно, уже никогда не захочется его пить, — говорю я и при этом не пытаюсь завести ее, выступая как типичный представитель «золотой молодежи», скорее, она нравится мне, а кроме того, было бы невероятной удачей соблазнить преподавательницу марксистско-феминистского толка на то, чтобы попить шампанского у себя на квартире, и потом я начинаю понимать, что более пьян, чем мне казалось. Ясно, что, когда вокруг столько преподавателей и так легко совершить неловкость, я старался умерить себя. Но это зал для старшекурсников, и за моей спиной находится чрезмерно старательный официант, который, когда я не вижу, постоянно подливает мне в бокал довольно приличный кларет, а теперь сотерн, когда мы перешли к десерту.

— Спасибо, вы очень любезны, — говорит Петра. — Я думала, скорее, о ваших планах после окончания колледжа.

— Ах, об этом. В жизни, вы имеете в виду? Право, не знаю, — говорю я задумчиво, даже изумленно, глядя в свою тарелку с фруктами. Виноград восхитителен — мускат, как кто-то сказал, — но у него толстая и горькая кожица, которую гораздо лучше не полениться и снять. — За исключением того, что, вне всякого сомнения, я хочу зарабатывать кучу денег. Я, конечно, понимаю, что этого никак не следовало рассказывать марксистке-феминистке…

— Это я марксистка-феминистка?

— А разве нет?

— Я не представляюсь таким образом, когда куда-либо прихожу.

— Но вы согласны, что несколько более подходите под это определение, чем я?

— Да, — говорит Петра, улыбаясь, — я полагаю, что мне следует с этим согласиться.

— Во всяком случае, я хотел сказать — как бы отвратительно это ни звучало, — что у меня есть ощущение, что я не останусь в бедности. Возьмем, к примеру, этот виноград. На мой взгляд, совершенно возмутительно — я уверен в этом, — что я должен сам снимать с него кожицу. И это одна из проблем, которые я решу, когда разбогатею. Я найму кого-нибудь, кто будет персонально для меня снимать кожицу с винограда.

Думаю, что я говорю таким образом в основном потому, что меня слушает определенная аудитория. Сью, еще большая, чем Петра, феминистка и марксистка; Дарий, высокий и загадочный старый итонец; даже мистер Курц и мистер Молдон, мой уважаемый и страшно застенчивый преподаватель староанглийского языка и по совместительству вербовщик МИ-5, который, кажется, не знает, как меня зовут, — все они начинают прислушиваться к нашему разговору.

— Вы считаете, что это излишество? — продолжаю я.

— Ничуть, — отвечает Петра. — Я бы сказала, что для человека вашей утонченности это просто необходимо.

— Если хотите, я мог бы устроить вам сейчас пробу. Петра, очищенную виноградину, пожалуйста. И поживее, — говорю я.

Тут оказывается, что у Петры на тарелке уже лежит почти очищенная виноградина. Она разрезает ее пополам, выгребает косточки и готовится отправить себе в рот. Внезапно ей приходит в голову мысль, и она, несколько неуверенно, протягивает виноградину мне.

Я раскрываю рот, как ждущая угощения собачка, и пальцем показываю, куда должна попасть виноградина.

Петра закидывает ее мне в рот.

— Здорово, — говорю я, чувствуя, как краснеют щеки, потому что не думал, что она это сделает, как, наверно, не думали ни она, ни те, кто за нами наблюдает, и внезапно я чувствую себя как самый непристойный эксгибиционист.

— Когда я разбогатею, эта работа будет ваша, — говорю я, заливаясь краской.

— Он вам рассказал, как вырядился на выпускной экзамен? — спрашивает мистер Курц с другого конца стола.

Петра отрицательно качает головой.

— Но я не сделал этого в итоге, — говорю я.

— Чего не сделал? — спрашивает Петра.

— У меня был план явиться на последний экзамен в женском платье, но потом я струсил.

— И очень осмотрительно, я уверена, — говорит Петра.

— Вы так полагаете? Я боюсь, что это было крупной ошибкой. Ведь правда, такую замечательную историю можно было бы рассказывать своим внукам? — говорю я.

— Да, но что, если бы вы провалили экзамен и никогда не разбогатели бы так, чтобы нанять личного чистильщика винограда? — говорит Петра.

— Бог мой, мне кажется, что результаты экзамена не столь важны. Или я не прав? Другое дело, конечно, если хочешь стать ученым, поступить на службу в Форин Офис и тому подобное.

— Мне очень жаль узнать, что вы не войдете в наш академический круг, — говорит мистер Курц.

— Ну, как будто такая возможность когда-либо существовала. А вот против Министерства иностранных дел я бы не возражал. Или МИ-5, если на то пошло, когда бы мистер Молдон не упустил блестящую возможность устроить меня туда, — говорю я, глядя через стол туда, где беспокойно ерзает мистер Молдон. — Бьюсь об заклад, от меня было бы много пользы, — говорю я, обращаясь к нему, — особенно в качестве наживки.

— Да, и тебе свойственны как раз необходимые скромность и желание держаться в тени, — добавляет Молли.

— Послушай, едва можешь связать два слова, а они все же… — Я собирался закончить словами «предложили тебе работу», но взял себя в руки и после паузы продолжил: — Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Прятаться в кустах и скрывать свою личность — это, вероятно, не мое призвание.

— Совсем напротив, — говорит мистер Курц. — Возможно, вам вообще не нужно искать работу. Возможно, вам следует нанять себе помощника по связям с общественностью и просто быть самим собой.

* * *

— Ты был в блестящей форме, — мрачно говорит Молли. Она наливает шампанское в два бокала и передает мне один из них.

— Ты сердишься на меня?

— Нет.

— Нет, сердишься. Ты злишься на меня за то, что я сказал про МИ-5.

— Это было несколько жестоко по отношению к мистеру Молдону. Бедняжка! Никто не должен знать, что он подбирает для них кадры, — говорит она.

— Но об этом знают все, — говорю я.

— Не в том дело. Просто есть вещи, о которых нельзя болтать на публике.

— Почему нельзя?

— Джош, дорогой мой, если ты не понял этого после трех лет пребывания в Крайст-Черче…

— Мне не нравится, что ты говоришь со мной свысока.

— Послушай, зачем ты сюда приехал? Чтобы научиться вести себя с умом и правильно поступать.

— О, господи, — говорю я, доставая сигареты, — ты сегодня действительно не в духе.

— Может быть, иногда ты можешь считаться с чувствами других людей, а не стараться произвести эффект?

— Я думаю, что мистер Молдон достаточно взрослый и переживет это.

— Я не имею в виду только мистера Молдона.

— Кого я еще задел? Петру? Ей понравилась игра с виноградом. Сью? Так ей и надо за ее левацкие замашки. Мистера Курца? Я ему нравлюсь. Он считает, что я должен быть в жизни самим собой.

— Боже милостивый! — стонет Молли. — Это никогда не кончится.

— Но согласись, что сказано было довольно круто.

— Ты больше нравился мне милым и неотесанным, каким ты был, когда мы встретились.

— Ты хочешь сказать, когда ты могла командовать мной?

— Я никогда не командовала тобой.

— Еще как командовала. Этим наполовину и объясняется то, каким я стал сейчас.

— Теперь ты меня пугаешь.

— Да, доктор Франкенштейн, проснитесь и приготовьтесь. Если бы ты так не издевалась надо мной, когда я проходил этап увлечения твидом и псовой охотой, я, возможно, так и остался бы тем мягким, вежливым, претендующим на щегольство, который показался тебе таким милым и привлекательным. — Я снова наполняю свой бокал. — Ну, мне что, одному приканчивать эту бутылку?

Молли допивает свой бокал и я наполняю его тоже.

— Когда я издевалась? — спрашивает она.

— Постоянно.

— Приведи хоть один пример.

— Пожалуйста. Мм… да. Когда приезжал мой брат, — я невольно делаю паузу. Мы с тех пор не обсуждали этот случай, и я жалею, что заговорил о нем сейчас. — Когда ты сказала, что он выглядит гораздо интереснее, чем я, во всей этой туземной одежде.

— И ты полностью сменил свой имидж лишь из-за меня? Какая прелесть!

— Я не сказал «лишь». Была куча других причин.

— Да, но ты сказал, что я была одной из главных причин.

— Ты совершенно неправильно все понимаешь.

Молли ликующе делает большой глоток шампанского. Я снова наполняю ее стакан.

— Ты хочешь меня напоить? — спрашивает она.

— У тебя и самой неплохо получается.

— Может быть, лучше остановиться, прежде чем мы сделаем что-нибудь опрометчивое, — говорит Молли, но ее слова звучат неискренне.

— Я думаю, что мы должны быть пьяны все время, — говорю я.

Молли поднимается, чтобы сменить пластинку. Снова Эдит Пиаф. Помимо Нины Симоне и Тома Уэйтса, которых, должно быть, всучил ей Маркус, это единственная популярная музыка, которая у нее есть. Мне кажется, что она не поняла моей литературной шутки, но, возвратившись, она говорит отчасти передразнивая, отчасти подстрекательски: — Ты своего Себастьяна Флайта не нашел.

— Наверно, потому что они все придурки.

— Он появился как выскочка, а ушел как борец за классовые интересы.

— И что только я делаю тогда с такими презренными сливками общества, как ты?

— Может быть, я — твой Себастьян, — говорит она.

— Себастьян должен быть красив и обаятелен.

— А разве Чарлз не должен быть полон сочувствия?

Еще раз наполняем бокалы. Мы уже выпили каждый по полбутылки, не считая того, что было принято за обедом, но я не испытываю желания остановиться, и Молли, кажется, тоже. Чем все это закончится? Слезами? Сексом? Кровопролитием? Явно чем-то в этом роде. В комнате возникло такое напряжение, что его энергией можно было бы осветить весь город. Но разгадать Молли пока не удается.

Я откупориваю следующую бутылку — с некоторым трудом, потому что у Mumm Cremant de Cramant особая пробка, которая чертовски тяжело извлекается, — и плещу немного в бокал Молли.

— Я рад, что у тебя поднялось настроение, — говорю я.

— Это у меня поднялось?

— Ну, не я же вышел из себя по поводу этого обеда, — говорю я.

— Не у меня же возникла такая обида из-за того, что я не так крута, как мой младший брат.

— Обида? Я всего лишь сказал…

— Обида! — повторяет она раздраженным и капризным голосом.

— Ты просто пьяна.

— Можно подумать, что ты не пьян!

— Достаточно трезв, чтобы понять истинную причину, из-за которой ты так разозлилась во время обеда. Все из-за этой истории с виноградом и Петрой.

— Мне было ужасно неловко, если хочешь знать.

— Слава богу, что не ревнуешь.

— С какой стати я должна ревновать к ней?

— И в самом деле, потому что если оставить в стороне те очевидные факты, что она слишком стара для меня и я ни в малейшей мере не увлечен ей, то остается еще одна маленькая деталь: мы с тобой не состоим в близких отношениях.

— Не переживай так сильно.

— Просто мне кажется, что наша дружба не дает тебе права ревновать меня по поводу каждого безобидного флирта.

— Говори что хочешь.

— Да?

— Не хотела говорить об этом, но не думай, что я не обратила внимания на то, как ты избегал меня весь последний год, — говорит она.

— Что? Да ты же все время торчала в этой чертовой библиотеке.

— Прежде это тебе не мешало.

— Послушай, но на последнем курсе по необходимости остается меньше времени для общения.

— Да неужто? Однако его оказывается достаточно, чтобы околачиваться у Маркуса почти каждый вечер.

— Просто мы живем в одном здании.

— И отправляться в Амстердам в свободные выходные.

— Ну и что? Если бы ты курила травку, может быть, я и с тобой ездил бы в Амстердам.

— Думаю, я правильно поняла, почему ты меня избегал, — говорит она.

Я смотрю на нее самым бесстыдным взглядом в надежде, что она не скажет того, что, как мне кажется, собирается сказать.

— Это из-за Дика, верно ведь?

— Нет.

— Потому что ты никогда не простил мне ту крохотную фразу, что Дик круче тебя.

Сука, хочется мне сказать. Хитрая сука. Но я молчу. Я просто холодно смотрю на нее, желая показать, как изумлен, что она может говорить такие вещи, не краснея. А она смотрит в ответ с трепетом и невинностью Бемби в глубоких серых глазах.

Я разжимаю кулак и берусь за бутылку. Она нас сюда завела, может быть, она же поможет и выбраться.

Наполнив наши бокалы, я снова смотрю на Молли и говорю со спокойствием, удивляющим меня самого:

— Ты спала с ним.

Молли так старательно изображает шокированность, что не сразу отвечает.

— Нет, — произносит она наконец.

— Молли, я был там тогда и видел. — И я рассказываю ей об обстоятельствах, при которых открыл их секрет.

— И ты, конечно, был в комнате и видел, как мы занимались любовью, да?

— Ладно, какова твоя версия? Ослепленная необычайным интеллектом моего брата, ты проговорила с ним полночи? Расскажи же, чтобы я наконец-то узнал истину!

— Господи, каким же садистом и уверенным в своей правоте ослом ты иногда бываешь, — говорит она.

— Я просто не люблю, когда мои друзья лгут мне.

— А я не люблю, когда я говорю им правду, а они не верят мне.

— И какова же твоя версия правды?

— Это не моя версия, а то, что произошло в действительности. Я столкнулась с твоим неотразимым донжуаном-братцем во дворе и позвала его к себе выпить стаканчик моего солодового виски, что он и сделал, после чего выпил еще стаканчик и еще, а затем благополучно уснул. Я подумала, не разбудить ли его, но потом решила не делать этого, потому что ты, наверно, еще не вернулся. Я не ложилась и немного почитала — «Отелло», как я припоминаю, что, как ты согласишься, мой дорогой Мавр, было чертовски к месту, — а потом поняла, какое уже позднее время, выпроводила твоего брата и легла в постель. Одна. А если ты мне не веришь, то, честно говоря, мне наплевать, потому что я, со своей стороны, считаю крайне оскорбительным, что ты принимаешь меня за особу, которая может переспать с младшим братом своего друга. Этого тебе достаточно?

Молли закуривает сигарету. Я тоже.

— Да, — говорю я наконец.

Молли молчит.

— Ну, тогда я должен извиниться, — говорю я.

По-прежнему никакой реакции.

— Я очень, очень, очень виноват, — говорю я.

Молли разглядывает меня с подозрением.

— Не просто виноват, — говорю я. — Решительно повержен раскаянием.

— Что-то не вижу коленопреклоненности, — говорит она.

Я опускаюсь на колени и тащусь к ней по полу, молитвенно сложив ладони. «Умоляю, прости меня», — говорю я, жалобно цепляясь за ее колени. Пока я в этой позе, у меня мелькает мысль о том, как хорошо было бы зарыться головой у нее между ног. Я пытаюсь прогнать эту мысль, пока она не завладела мной полностью.

— Достаточно, — говорит она, слегка отталкивая меня. — Ты прощен.

— Ох, — говорю я, снова садясь с ней рядом, но теперь немного ближе, чем раньше, — я испытал удовольствие.

— Удовольствия ты в данный момент заслуживаешь меньше всего, — говорит она.

— Досадно. Я как раз подумал, не откупорить ли еще одну бутылку. И провозгласить тост в честь того, что ты не распущенная девица, которой я тебя считал.

— Ты очаровательно выражаешься, — говорит она.

— Ну так как?

— Я уже выпила сверх всякой меры, а ты?

— Я тоже, но мне нравится мысль о том, чтобы сделать нечто такое, о чем мы будем жалеть.

— Тогда давай.

— Что давай? Открыть еще одну бутылку или сделать нечто такое, о чем мы будем жалеть? — говорю я.

— Что хочешь. То и другое. Мне все равно.

— Правда?

— Лишь бы ты перестал трястись, — говорит она.

В одно мгновение я преодолеваю остающееся между нами расстояние. Наши ноги касаются, а моя рука двусмысленно охватывает ее спину.

— Как тебе показалось — быстро?

— Ужасно быстро, сказала бы я. — Она рассматривает меня со странной нежностью.

Я для пробы целую ее в губы. Она раскрывает рот, но лишь слегка, так чтобы наши языки коснулись и я успел ощутить вкус настоящей Молли, заглушаемый табаком и шампанским. Мне и хочется проникнуть глубже, и в то же время я себя сдерживаю. Это почти как целовать собственную сестру.

Молли отстраняется от меня, но мягко.

— Ты, кажется, собирался открыть еще одну бутылку?

— Я решил, что тебе все равно.

— Но если ты хочешь, чтобы я сделала то, о чем могу пожалеть…

— А ты хочешь? — говорю я, осторожно беря ее за руку.

— Да. — Она сжимает мою руку. — Думаю, что да. Вот только…

— Что?

— С чего именно мы должны начать?

— Меня это тоже слегка озадачивает.

— Это не значит, что я не могу себе представить, что мы можем заниматься этим.

— Да, вполне. Я уверен, что все будет замечательно.

— Я тоже.

Это могло быть мне указанием на то, чтобы запустить свой язык до самого ее горла, засунуть одну руку под бюстгальтер, а другую в трусики. Вместо этого я никак не могу прекратить обмениваться с ней нежными, но глупыми улыбками.

— Как ты думаешь, косяк не поможет? — спрашивает она через некоторое время.

— Возможно. Но тебе может стать дурно с непривычки. Особенно после шампанского.

— Я уже пробовала такое раньше.

— И как?

— Мне показалось, что это очень расслабляет.

Для того, кто столько выпил, я сворачиваю косяк с изумительным проворством и скоростью. Но я оказываюсь слишком медлителен, чтобы успеть до перемены настроения. Молли встала, чтобы сменить пластинку и принести воды. Выпуклость у меня в штанах опала. Мы даже не сидим больше вплотную друг к другу. Мы уже почти снова лишь добрые друзья.

Из-за этого я решил сделать косяк — гашиш, к сожалению, не марихуана — очень крепким. И держу в себе как можно дольше три глубокие затяжки, прежде чем передать косяк Молли.

Молли возвращает его мне обратно. Я еще затягиваюсь. Удовольствие невелико — по сравнению с сладковатым колбасным вкусом, — но цель, я уверен, будет достигнута. В случае Молли так оно и есть, потому что она отрицательно качает головой, когда я хочу передать ей сигарету, и мечтательно расслабляется в моих объятиях.

Я смотрю на ее обращенное вверх лицо. Ее глаза закрыты. Я бы попробовал снова поцеловать ее, но слишком кружится голова. Пусть пройдет несколько минут. Подумай о том, что очень скоро произойдет, — это произойдет, потому что она уже сказала, что так же хочет этого, как и ты, и вы оба знаете, что все будет великолепно, поэтому некуда спешить сломя голову. Все скоро произойдет.

— Молли. — Я глажу ее волосы, чтобы успокоить не только ее, но и себя, потому что головокружение не ослабевает, а, наоборот, усиливается. Кажется, я собирался прибавить, что люблю ее, но мне не выговорить слова из-за тошнотворных позывов в груди.

— Джош!

— Мм?

— Мне кажется, меня сейчас вырвет, — говорит она, соскакивая с моих колен и нетвердыми шагами двигаясь к раковине.

Я решительно встаю, чтобы помочь ей, но пока я стою, дрожа и онемев, и тру ее по спине, запах из раковины достает и меня.

Вытерев свои лица, убрав грязь, выпив воды, мы смотрим друг на друга полуудивленно-полуиспуганно и внезапно протрезвев.

— Как ты думаешь, не хочет ли кто-то там наверху что-то нам сообщить? — спрашивает она.

— Думаю, что да, — говорю я со слабой улыбкой. — И должен сказать, что он поганый-поганый негодяй.