Обед в итоге происходит в восемь часов вечера, и к этому времени мои ягодичные мышцы образуют гордиев узел, а легкие прокопчены до большей черноты, чем у трупа из торфяного болота.

Но мне это нравится. Я мог бы привыкнуть к таким вещам. Конечно, страшные эпизоды были страшными, а скучные эпизоды были невыносимо скучными, но ни страх, ни скука по силе не идут ни в какое сравнение с тем подъемом настроения, который я сейчас испытываю. Мы сделали это. Мы выжили.

И мы отдыхаем как настоящие мужчины, Райдер и я, курим сигареты и пьем пиво в единственном, наверное, ресторане во всем Лос-Анджелесе, где не запрещают курить, и, возможно, в единственном ресторане во всем Лос-Анджелесе, который открыт. Какого-либо особого шика или блеска или Вольфганга Пука в нем нет. Это просто знакомое Райдеру место около Лонг-Бич под названием «Капитан Ахаб», стилизованное под рыбачью хижину, украшенную сетями, буями, якорями и столами, сделанными из отполированного плавника, где готовят в основном морепродукты с жареным картофелем, а хозяин похож на Хемингуэя. В сущности, паршивенький тематический ресторан. Но сегодня тут круто. Сегодня тут собрались все отчаянные люди Лос-Анджелеса: стойкие пьяницы, неисправимые курильщики, отчаянные любители общества и вольные иностранные корреспонденты — такого сорта люди, которые не позволят каким-то общественным беспорядкам испортить им пятничный вечер.

Говорит в основном Райдер — о девочках, о наркотиках, о том, как жизнь его не раз висела на волоске во время его карьеры пожарного (так называют тех странствующих иностранных корреспондентов, которые специализируются на гражданских конфликтах, зонах боевых действий, районах катастроф и т. д.), Я в основном слушаю, только иногда в приливе вызванной пивом сентиментальности я начинаю рассказывать о том, как замечательна Симона, как я скучаю без нее и что как мне ни жаль, но я не смог бы начать зарабатывать на жизнь тем, что делает Райдер, потому что Симона никогда не позволила бы мне этого, так сильно она меня любит.

— Ты думаешь, что я тряпка?

— Сколько тебе лет? — спрашивает он.

— Двадцать шесть.

— Трудно сказать, потому что я не знаю эту девушку. Но двадцать шесть — слишком молодой возраст, чтобы исключать открытые перед тобой возможности.

— Так ты полагаешь, что если бы я захотел, то смог бы стать корреспондентом, работающим в горячих точках?

— Конечно, — говорит он. И — как бывает, когда подростком ты таскаешься за каким-нибудь парнем, убедившим тебя, что он служил в Херфордском полку — да, думаешь ты, всякий, кто знает, что их штаб в Херфорде, должен понимать, о чем он говорит — и ты рассказываешь ему, что и сам бы не прочь туда же, а он смотрит на тебя холодными голубыми глазами, теми же, которыми, прищурившись, смотрел в прицел снайперской винтовки в Дофуре перед тем, как снести какому-то арабскому террористу голову, треснувшую, как арбуз, при ударе о бетон, и произносит: «Нет никаких препятствий для такого смышленого парнишки, как ты. Нам нужно, чтобы под обмундированием были мозги, а не мускульная сила», — я чувствую приятное тепло успеха, тем более привлекательное, что оно совершенно не заслужено.

— Но… это, возможно, звучит глупо — насколько страшная это работа?

— Иногда бывает страшно. Чаще — нет.

— Хорошо, но возьмем сегодняшний день. Тот гигант, у которого был магнум с глушителем. Он насколько потянет на шкале страха?

Райдер кривит губы, как бы оценивая вопрос, и я уже жалею о заданном вопросе. «Какой гигант?» — скажет он сейчас. Или: «Ну, если тебя пугают такие пустяки…»

Он говорит:

— Довольно высоко, я бы сказал. Точно, очень высоко.

— Тогда скажи… — Это значит самому напрашиваться на неприятности, но я пьян. — С тобой случались вещи пострашнее?

— Ну, тут много случаев, которые могут поспорить между собой. Высадка в бухте Сан-Карлос была довольно опасна. Случай, когда боевой вертолет появился над гребнем горы в Афганистане — тоже никогда не забуду. Ну, еще Либерия. Там все время страшно.

— Вот как, — говорю я, тайно приходя в ярость из-за того, что Либерия — такое непревзойденно паршивое место.

— Теперь что касается сегодняшнего утра, — прибавляет он. — Знать заранее было трудно. Могло получиться так, как оно случилось. А могло обернуться скверно. Для гражданских конфликтов это характерно. В некотором смысле они гораздо опаснее обычной войны, где хотя бы знаешь, как правило, где хорошие парни, а где плохие и где между ними линия фронта. Так что — да. Я думаю, нам повезло сегодня утром.

Я скручиваю еще одну сигарету. Выпиваю еще пива. «Опаснее, чем обычная война, — думаю я. — Опаснее, чем обычная война!» Нет, не хочу мусолить эту противную мысль, возникшую у меня в голове, что Райдер, может быть, сказал это только потому, что знал, чего мне хотелось услышать.

— Бог мой, — говорит Райдер, — вижу кое-кого из знакомых.

— Где?

Он кивает в сторону темной ниши, где сидят мужчина и женщина.

— Черт возьми, — говорю я, — я тоже.

— Ты знаешь Чарли?

— Нет, не Чарли. Девушку, которая с ним.

Райдер крутит шеей, чтобы разглядеть ее:

— Выглядит ничего.

— Нет сомнений.

— Очень хороша, — решает он. — Как ее зовут?

* * *

Чарли пишет о беспорядках для «Санди таймс», он очень любезен, очарователен и щедро распоряжается деньгами мистера Мердока, часть которых он тратит на то, чтобы отметить наше появление, купив две бутылки шампанского. Очевидно, что он учился в Итоне. Как я это определил, сказать не могу, потому что итонцы прямо никогда об этом не говорят, они как-то намекают на это. Когда они говорят о колледже, например, то произносят это слово так, что слышишь в нем заглавную букву, так что когда мы с вами (предполагая, что вы не один из чертовых итонцев) можем сказать: «Да, мне кажется, он учился с нами в колледже», итонец скажет: «Мм. А он не учился с нами в Колледже?» — и мгновенно все слушающие, которые чего-то стоят, поймут, а все слушающие, которые ничего не стоят, не поймут, но если они не в счет, какая разница? Еще они иногда любят вставлять в разговор загадочные упоминания — типа «Квинз Эйот» (это, следует вам знать, маленький остров в Темзе и произносится «Эйт») или «четвертое июня», или «поп». Или они просто распространяют вокруг себя безграничную и далеко не всегда оправданную самоуверенность, которой обладают только итонцы. Но больше всего их выдает одно: они вечно появляются в обществе Молли Эзеридж.

Молли, конечно, совершенно фантастически рада меня видеть, как и я ее. В конце концов, она — моя самая наилучшая и замечательнейшая подруга, а теперь, когда я вдали от злобного пресса Симоны, я вдруг понимаю, как мне хорошо и приятно в ее обществе. И насколько абсурдно, что из-за неуместной ревности Симоны я не вижу ее чаще. Мы заключаем друг друга в объятия и долго целуемся, в том числе в губы. Но я не уверен, насколько сдерживающий эффект это окажет на намерения Райдера или Чарли. Когда два льва находят свежее тело, их не отпугнет шелудивый шакал, который уже кормится около него.

— Давно знаете этого парнишку? — спрашивает Райдер у Молли.

«Не так хорошо, как мне хотелось бы его знать. Мы уже годами и так, и сяк пытаемся достичь согласия, и я не хочу испытывать здесь судьбу, но у меня есть ощущение, что сегодня вечером у нас наконец все получится». Этого нет в ответе Молли. Она говорит:

— С Оксфорда.

Это дает Чарли подсказку, позволяющую определить, в каком колледже мы были, и похвалиться знакомством с некоторыми известными людьми, которых может знать Молли, и она действительно их знает.

Райдер парирует похвальбу Чарли, заявив, что ему не удалось самому получить степень в Оксфорде, потому что его выгнали в конце второго курса после того, как был замят инцидент, в котором он был поставщиком «спидбола», едва не прикончившего графскую дочку, с которой он в то время спал.

Это дает Чарли возможность парировать удар, сказав, что он хорошо помнит этот инцидент, поскольку вырос в имении своего отца в Шотландии, граничившем с имением того графа, и арендаторы и слуги обсуждали эту историю все лето.

Это дает Райдеру возможность вспомнить, что для него все обернулось очень хорошо, потому что она в результате познакомилась у «Анонимных наркоманов» со своим будущим мужем, а он улетел в Сайгон, откуда передал свой первый сенсационный материал, потому что город пал через день или два после его прибытия.

Все это заставляет меня сидеть скучая, расстроенно и разочарованно вертя головой то в одну, то в другую сторону, как зритель Уимблдона, размышляя, удастся ли мне когда-нибудь вступить в игру самому В отличие от Райдера и Чарли, я не могу произвести на Молли впечатление чем-либо, чего она не знает.

Ну, одна вещь есть: удивительная история того, как я покрыл себя славой и не менее двух раз рисковал жизнью, освещая бунт в Лос-Анджелесе. Но я не могу рассказывать ее, потому что Райдер это уже слышал, а кроме того, если я стану рассказывать так, как мне этого хотелось бы, то Райдер подумает, что я рисуюсь и преувеличиваю, а это недостойно иностранного корреспондента.

Некоторое время спустя, после коктейля из шампанского с пивом, я слышу, как Райдер потчует Молли и Чарли удивительной историей о кровавом убийце семи футов роста, с еще дымящимся после предыдущего нападения стволом, на которого он едва не наехал, проезжая по Южному Централу, и что в зеркало заднего вида он видел, как этот тип целился в него из своего магнума с глушителем.

— Одному Богу известно, почему он не выстрелил, — говорит Райдер.

Я пользуюсь моментом:

— Да, мы оба едва не наложили в штаны.

— Ты тоже был там, дорогой? — говорит Молли.

— Да, — отвечаю я. — После того как утром я пообщался с бандой «43 крипс», я решил, что неплохо узнать точку зрения другой стороны.

Молли смотрит на Райдера:

— Он, наверно, шутит?

— Нет. Он способный мальчик. Весьма порадовал нашего иностранного редактора, а если вы знаете, что такое наш редактор иностранных новостей… — Я вдруг перестаю чувствовать какую-либо ненависть к Райдеру.

— Милый мой, ты произвел на меня большое впечатление. — Молли сжимает мою руку и даже целует в щеку. Очевидно, она так же пьяна, как и я.

— Я просто выполнял приказ, — говорю я, немного смутившись. — Давай лучше о тебе. Ты не рассказала нам, что произошло после твоей встречи с Томом Крузом.

— О, господи, ты сейчас начнешь рыдать, — говорит Чарли.

— Ты, по-моему, преувеличиваешь, — говорит Молли.

— Вполне серьезно. Ты обеспечила своей газетенке самый сенсационный материал за все время ее существования, — говорит Чарли.

— Рассказывай, — говорит Райдер.

Молли рассказывает. Я не могу точно передать детали, потому что эта история вызывает такую тошнотворную зависть, что хочется забыть ее сразу, как слышишь. Но суть в том, что Молли берет интервью у Тома в его доме утром того дня, когда он должен принимать в качестве гостей несколько сотен своих близких голливудских друзей. К обеденному времени интервью готово, Том и Молли неплохо поладили друг с другом, и в порыве щедрости или похоти он решает отвезти ее в тот притон на другом конце города, где она поселилась, потому что скряги из ее газеты не могут позволить жилья поближе. Едва они выезжают за ворота Беверли-Хилз, как видят сгоревшую машину, «скорую помощь» и полицейский пост, и коп сообщает Тому, что это не лучший день для поездок, ситуация очень быстро меняется и лучше всего ему вернуться домой и подождать, пока все успокоится.

В результате Молли приходится провести день, нежась на солнце у бассейна в доме Тома Круза, наблюдая за ходом восстания на гигантском телеэкране, который один из людей Тома благоразумно установил в тени веранды, чтобы толпа уже начинающих съезжаться знаменитостей могла получить хотя бы отдаленное представление о реальности.

Кто там присутствует? Все, кого можно себе представить. Джулия Робертс, Брэд Питт, Мел Гибсон, Шон Коннери, Мэг Райан, Ума Турман, Джек Николсон, Мерил Стрип, Мики Рурк, Стивен Спилберг, Мартин Скорсезе, Том Хенкс, Арнольд Шварценеггер, Тим Роббинс, Сьюзен Шэрандон, Мишель Пфайфер и Мадонна — таковы мои личные предположения, хотя я могу сильно ошибаться, и ни одного из них там не было; может быть, это был даже не Том Круз, и я спутал его с кем-то из столь же знаменитых, не знаю, я же говорю, что попытался забыть эту историю, как только услышал ее, и, кроме того, у меня паршивая память. Но суть истории от этого не меняется: Молли Эзеридж приходится пережидать лос-анджелесский бунт в условиях единоличного доступа к двум или трем сотням самых суперзвезд мира. После этого она получает во временное пользование собственный офис, компьютер, факс-машину и секретаря, чтобы подготовить весь материал для своей газеты с минимальными неудобствами. А затем, как будто все это уже не было совершенно невыносимым для любого соперничающего репортера, она получает приглашение переночевать в одном из люксов для гостей.

— Черт возьми. И чем же ты там занимаешься?

— О, боже, ну ты же знаешь, что за типы там, в Голливуде.

— Нет.

— Шаловливые ручки. Не привыкли слышать «нет». Так что Джек лапает меня с одного боку, Мэл поглаживает с другого, а Клинт говорит «проведем день вместе».

— Ты нас просто дразнишь.

— Конечно, но общая идея понятна. Мне пришлось уехать. И вот я здесь, — говорит она.

— По этому поводу нужно заказать еще одну бутылку, — говорит Чарли.

— Я подумывала заказать такси, — говорит Молли.

— Сейчас такси не найти. Мы тебя подвезем, — говорит Райдер.

— Еще лучше завалиться ко мне. У меня куча свободного места, — говорит Чарли.

— Или ко мне, что может быть проще. У меня номер со смежными комнатами, — говорит Райдер.

— Спасибо, ребята, вы очень добры, — говорит Молли.

— Моя комната дрянная и маленькая и провоняла табаком, — говорю я. — Но я могу лечь на полу, а ты — на кровати. И обещаю не приставать к тебе.

* * *

Это было мое самое опрометчивое обещание. В тот момент, когда проявлю к ней хоть малейший интерес — не говорю, что я собираюсь это сделать, — она обязательно скажет: «Надеюсь, ты не пытаешься переспать со мной», — и, независимо от ее истинного желания, это будет концом для меня.

Могло быть хуже. Мне хотя бы удается выпросить у ночной смены зубную щетку и временную кровать, чтобы не спать ночью на полу. Но не намного хуже. Несмотря на крайнюю усталость и перебор с алкоголем, я не в силах уснуть.

Утреннее похмелье просто омерзительно. Не могу даже утешить себя мыслью, что оно стало расплатой за чертовски хорошо проведенное время. В этот день все должно быть хорошо. Мне бы следовало наслаждаться теплой редакторской похвалой, радоваться тому, что сегодня суббота и не нужно посылать никакого материала до воскресенья и тратить деньги со своего счета иностранного корреспондента. Но я ни о чем не в состоянии думать, кроме как о женской фигуре, посапывающей в постели в нескольких метрах от меня. А точнее, о том, что по каким-то причинам, которые мне не понять из-за тошноты, головной боли, паранойи и ненависти к себе, эта ночь не прошла у меня в исступленном и пьяном сексе с ней, с применением бесчисленных изобретательных и бесстыдных позиций.

— О-о-о, — стонет Молли.

— Все в порядке, ты этого не делала.

— Рада это слышать.

— В самом деле? — говорю я, слегка обидевшись.

— Смотря чего именно я не делала.

— Не занималась со мной сексом.

Молли садится в кровати и подкладывает подушку под спину. У нее посеревшее лицо, жидкие волосы, пересохшие и покрытые коркой губы. Несмотря на это, она поразительно привлекательна. Она с любопытством смотрит на меня.

— Но я знала, что я в безопасности. Ты же обещал.

— Да, но я был пьян. Что, если бы я попытался применить силу?

— Не думаю, что потребовалась бы большая сила.

— Почему?

— Не думай, что я горжусь этим. Я никогда так не напивалась. Если бы ты не спас меня вчера, неизвестно, что бы могло произойти.

Она выскакивает из постели в пижаме, которую я ей дал. До чего же соблазнительно выглядят девушки в пижаме.

Она подходит к раковине и начинает чистить зубы.

— Ты хочешь сказать, что если бы я попытался, то ты, возможно, не стала бы противиться?

— Может быть.

Она споласкивает рот и выплевывает воду в раковину.

— Но хорошего секса не получилось бы. Это был бы грубый, пьяный, безумный, извращенный секс, незнакомая гостиница в чужой стране.

— А что тебя в этом не устроило бы?

— Гм. Да. Все же мы пожалели бы об этом.

— Ты так считаешь?

— Для начала, существует Симона.

— Давай сделаем вид, что мы все еще пьяные?

— Я всегда вижу, если мужчина изображает это.

— Ох, Молли, это очень несправедливо. Ты хочешь сказать, что если бы я вел себя по-хамски, то добился бы успеха?

— А разве так не происходит всегда?

— А если я сейчас возьму тебя грубой силой?

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет.

— Так что же мне делать?

Она пожимает плечами и мило улыбается.

— Попроси меня, когда будешь один.

— Ты хочешь, чтобы я порвал с Симоной?

— Я ничего не хочу от тебя, дорогой. Я просто не имею привычки спать с приятелями других девушек, вот и все. Так — мы будем пить кофе и курить сигареты здесь вдвоем или спустимся вниз, чтобы сделать это с Райдером?

— Здесь будет лучше, — говорю я, надувшись. — Я не хочу, чтобы у него сложилось правильное представление.