Коготь Хоруса

Дембски-Боуден Аарон

Когда Хорус пал, его сыны пали вместе с ним. Лунные Волки — сломленный легион, раздираемый соперничеством и преследуемый прежними союзниками, рассеялся по всему пространству Ока Ужаса. Что касается Абаддона, величайшего из последователей магистра войны, то о нем ничего не слышали уже долгие годы. Но когда тело Хоруса исчезает из мавзолея, союз легионеров отправляется на поиски бывшего Первого капитана, чтобы убедить его принять собственный жребий и продолжить то, что начал Хорус.

 

ПЕРВАЯ КНИГА

о Черном Легионе

Идет сорок первое тысячелетие. Вот уже более ста веков Император неподвижно восседает на Золотом Троне. По воле богов он стал лидером всего человечества, а с мощью своих неутомимых армий — повелителем миллионов миров. Его тленная оболочка незримо подпитывается энергией изобретений, дошедших из Темной Эры Технологий. Он — Владыка Империума, которому ежедневно приносят в жертву тысячи душ, поэтому он никогда не умрет до конца.

И в этом бессмертном состоянии Император несет свою бдительную стражу. Могущественные флоты курсируют в зараженных демонами миазмах варпа, на этой единственной тропе, соединяющей далекие звезды. Их путь освещает Астрономикон, физическое воплощение воли Императора. Громадные армии сражаются в бесчисленных мирах с его именем на устах. Величайшими из его солдат стали Адептус Астартес, космические десантники, генетически модифицированные супервоины. У них есть и братья по оружию — Имперская Гвардия и бесчисленные планетарные защитные силы, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но даже при всей своей громадной численности они едва ли смогут сдержать натиск извечной угрозы чужих, еретиков, мутантов и еще более ужасных врагов человечества.

Быть человеком в такие времена означает быть песчинкой в громадной пустыне. Это значит жить под властью самого кровавого и жестокого режима из всех существующих. Нужно забыть о власти технологии и науки, ведь уже многое было потеряно и никогда не возродится. Забыть обещания прогресса и разума. Во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, есть лишь бойня и смех ненасытных богов.

 

Действующие лица

В алфавитном порядке

Анамнезис

Усовершенствованный машинный дух, управляющий боевым кораблем «Тлалок». Рожден в Кузнице Церера на Священном Марсе.

Ашур-Кай Кезрема, Белый Провидец

Воин XV легиона, рожден на Терре. Колдун группировки Ха Шерхан, провидец пустоты на боевом корабле «Тлалок».

Валикар, Резаный

Воин IV легиона, рожден на Терре. Страж мира-фабрики Галлиум, а также командир боевого корабля «Тан».

Гира

Демон, рожден в Море Душ. Связан с Искандаром Хайоном.

Джедхор

Воин XV легиона, рожден на Терре. Жертва Рубрики Аримана.

Искандар Хайон

Воин XV легиона, рожден на Просперо. Колдун группировки Ха Шерхан, а также командир боевого корабля «Тлалок».

Кадал Орлантир

Воин III легиона, рожден на Кемоше. Сардар группировки 16-й, 40-й и 51-й рот Детей Императора, а также командир боевого корабля «Элегия совершенства».

Кераксия

Адепт Механикум, рождена на Священном Марсе. Правительница мира-фабрики Галлиум, а также Госпожа Ореола Ниобии.

Куревал Шайрак

Воин XVI легиона, рожден на Терре. Воин группировки Дурага-каль-Эсмежхак, один из юстаэринцев.

Леорвин Укрис, Огненный Кулак

Воин XII легиона, рожден на Высадке Нувира. Предводитель группировки Пятнадцать Клыков, а также командир боевого корабля «Челюсти белой гончей».

Мехари

Воин XV легиона, рожден на Просперо. Жертва Рубрики Аримана.

Нефертари

Эльдарская охотница, Чистокровная Коморры. Подопечная Искандара Хайона.

Оборванный Рыцарь

Демон, рожден в Море Душ. Связан с Искандаром Хайоном.

Саргон Эрегеш

Воин-жрец XVII легиона, рожден на Колхиде. Капеллан ордена Медной Головы.

Телемахон Лирас

Воин III легиона, рожден на Терре. Младший командир группировки 16-й, 40-й и 51-й рот Детей Императора, а также командир боевого корабля «Опасность экстаза».

Токугра

Демон, рожден в Море Душ. Связан с Ашур-Каем Кезремой.

Угривиан Каласте

Воин XII легиона, рожден на Высадке Нувира. Солдат группировки Пятнадцать Клыков.

Фабий, Прародитель

Воин III легиона, рожден на Кемоше. Бывший Главный апотекарий Детей Императора, командир боевого корабля «Прекрасный».

Фальк Кибре, Вдоводел

Воин XVI легиона, рожден на Хтонии. Вожак группировки Дурага-каль-Эсмежхак, а также командир боевого корабля «Зловещее око». Бывший командир юстаэринцев.

Цах'к

Мутант («homosapiensvariatus»), рожден на Сорциариусе. Смотритель стратегиума на борту «Тлалока».

Царственный

Солнечный Жрец, Воплощение Астрономикона, рожден волей Бога-Императора.

Эзекиль Абаддон

Воин XVI легиона, рожден на Хтонии. Бывший Первый капитан Сынов Хоруса, бывший Верховный Вожак юстаэринцев. Командир боевого корабля «Дух мщения».

 

Две минуты до полуночи

999. М41

Началу предшествовал конец.

Я говорю, а перо тихо скребет по пергаменту, исправно записывая каждое мое слово. Этот мягкий звук кажется почти уютным. Мой писец пользуется чернилами, пером и пергаментом — старомодно и почти забавно.

Мне неизвестно его подлинное имя, неизвестно даже, сохранил ли он имя. Я несколько раз спрашивал его об этом, однако ответом был лишь скрип пера. Возможно, у него есть лишь серийный код. Подобное не редкость.

— Я буду звать тебя Тотом, — обращаюсь я к нему.

Он никак не реагирует на учтивость. Я рассказываю, что так звали древнего и прославленного просперского писца. Он не отвечает. Представьте, как я разочарован.

Не знаю, как он выглядит. Мои заботливые и милосердные хозяева ослепили меня, приковали к каменной стене и предложили исповедаться в своих грехах. Мне не хочется называть их пленителями, поскольку я появился среди них без оружия и сдался без сопротивления. Термин «хозяева» представляется более справедливым.

В первую ночь они лишили меня первого и шестого чувств, оставив слепым и бессильным во мраке.

Итак, мне неизвестно, как выглядит мой писец, однако я могу предположить. Это сервитор, который не ведает сомнений, как и миллионы прочих. Я слышу биение его сердца. Оно бесстрастно, словно размеренное тиканье метростандарта музыканта. Когда он двигается, киборгизированные суставы стрекочут и пощелкивают, вдохи и выдохи с механической размеренностью срываются с вялых губ. Ни разу не слышал, чтобы он моргнул. Скорее всего, его глаза заменены аугметикой.

Чтобы начать подобное повествование, требуется честность, и только эти слова кажутся истинными. Началу предшествовал конец. Так погибли Сыны Хоруса. Так вознесся Черный Легион.

История Черного Легиона начинается со штурма Града Песнопений. Именно там все изменилось, именно там сыны нескольких легионов отбросили былые цвета и впервые отправились на битву в черном. И все же для этой истории нужен контекст. Давайте начнем с Войн легионов и поисков Абаддона.

Со временем записи о той эре в анналах имперской истории пострадали, как это обязательно бывает со всеми воспоминаниями, а подробности исказились, сделав летопись смехотворной. Это была эпоха относительного покоя и процветания. Пламя Ереси подернулось слоем пепла, и империя человечества неоспоримо властвовала над Галактикой.

Немногие уцелевшие архивы, зафиксировавшие хоть какие-то детали того «золотого века», взывают к нему почтительным шепотом — а хронометры все тикают, приближая полночь этого последнего, темного тысячелетия.

Если можете, представьте себе эти владения. Единая и непобедимая империя, раскинувшаяся среди звезд, — враги уничтожены, предатели истреблены. Любой, кто возвышает голос против поклонения «божественному» Императору, несет наивысшее наказание, расплачиваясь жизнью за грех богохульства. Все породы ксеносов в имперском пространстве выслеживаются и вырезаются с беспощадной безнаказанностью. Человечество обладает той мощью, которой ему недостает теперь. Подлинный упадок межзвездного царства Императора еще не начался.

И все же осталась опухоль. Империум не уничтожил своих врагов. Не до конца. Он просто забыл о них. Забыл о нас.

Впервые за долгую историю человечества мир был построен на горделивом невежестве, которое следует за победой, доставшейся слишком горькой ценой. Уже спустя считаные поколения после того, как пылала галактика, Ересь и последовавшее за ней Очищение начали уходить в легенды.

Верховные Лорды Терры — те видные деятели, кто правил от имени павшего Императора — думали, будто нас больше нет. Думали, что мы сокрушены или погибли в позорном изгнании. Между собой они распространяли истории о том, что мы низвергнуты в загробный мир и вечно терзаемся в Великом Оке. В конце концов, какой смертный может выжить в величайшем варп-шторме, когда-либо прорывавшемся в реальность? Губительный вихрь в центре Галактики обеспечил удобный способ казни — бездну, куда новое царство могло сбрасывать изменников.

В те первые дни крепость, которой предстояло стать военным миром Кадия, представляла собой всеми забытый аванпост из холодного камня. Она не нуждалась в громадном боевом флоте для патрулирования своих галактических владений, а население ее было избавлено от своей нынешней участи. Сейчас губернаторы-милитанты скармливают людей мясорубкам Имперской Гвардии, которые поглощают детей и выплевывают наружу солдат, обреченных на смерть.

В ту забытую эпоху Кадии не было нужно ничего из этого, ведь ей почти ничто не угрожало. Империум был силен, потому что его враги больше не поднимали клинков для свержения ложного Императора.

У нас были иные войны. Мы сражались друг с другом. Это были Войны легионов. Они бушевали по всему Оку с яростью, которая заставляла вспоминать о Ереси со смехом.

Мы забывали Империум в той же мере, что Империум забывал нас, хотя со временем наши битвы начали выплескиваться в реальное пространство. Нашей вражде стало тесно в самой преисподней.

Я пообещал открыть все, и я человек слова, несмотря на те прегрешения, которыми, по мнению моих тюремщиков, запятнана моя душа. Взамен они пообещали мне столько чернил и пергамента, сколько понадобится для записи моей исповеди. Они распяли меня, зная, что это мне не повредит. Лишили мою кровь чародейства и вырвали глаза из глазниц. Но мне не нужны глаза, чтобы диктовать эту хронику. Все, что мне нужно, — терпение и небольшая слабина цепей. Я — Искандар Хайон, рожденный на Просперо. На низком готике Уральской области Терры «Искандар» произносят как «Сехандур», а «Хайон» как «Кайн».

Среди Тысячи Сынов я известен как Хайон Черный — за свои прегрешения против нашего рода. Войска магистра войны зовут меня Сокрушителем Короля — магом, который поверг Магнуса Красного на колени.

Я — предводитель Ха Шерхан, лорд Эзекариона и брат Эзекиля Абаддона. Я проливал вместе с ним кровь на заре Долгой Войны, когда первые из нас стояли закованными в черное в лучах восходящего красного солнца.

Каждое слово на этих страницах — правда.

Позором с тенью преображены, В черном и золоте вновь рождены.

 

Часть первая

ДЬЯВОЛЫ И ПЫЛЬ

 

Глава 1

КОЛДУН И МАШИНА

Долгие годы, предшествовавшие Битве за Град Песнопений, я не ведал страха, поскольку мне было нечего терять. Все, чем я дорожил, обратилось в пыль на ветрах истории. Вся истина, ради которой я сражался, теперь стала не более чем праздными философствованиями, которые изгнанники нашептывают призракам.

Все это меня не особенно злило и не погружало в меланхолию. За столетия я усвоил, что лишь глупец пытается бороться с судьбой.

Оставались только кошмары. Мой дремлющий разум получал мрачное удовольствие, возвращаясь к Судному Дню, когда по улицам пылающего города с воем бежали волки. Всякий раз, когда я позволял себе уснуть, мне снился один и тот же сон. Волки, постоянно волки.

Адреналин рывком выдрал меня из дремоты. Мышцы ныли от молочной кислоты, руки дрожали, а кожа покрылась холодными кристалликами пота. Протяжные вопли последовали за мной в дневной мир, угасая в металлических стенах моей медитационной камеры. Бывали ночи, когда этот вой отдавался в моей крови — я ощущал, как он движется по венам, отпечатавшись в генокоде. Пусть волки и были всего лишь воспоминанием, но они охотились с упорством, превосходящим ярость.

Я дождался, пока они растворятся в гуле корабля вокруг. И только потом поднялся. Хронометр показывал, что я проспал почти три часа. После тринадцати дней бодрствования даже урывки сна были желанной передышкой.

На настиле пола моей скромной спальни лежала, отдыхая и внимательно наблюдая, волчица, которая не была волчицей. Ее белые глаза, бесцветные, словно безупречные жемчужины, следили за тем, как я встаю. Когда спустя мгновение зверь поднялся, его движения были неестественно плавными, словно независимыми от мышц и сухожилий. Волчица двигалась не так, как настоящие волки, даже не как волки, что преследовали меня в снах. Она двигалась, словно призрак, натянувший на себя волчью шкуру.

По мере приближения к существу оно все меньше походило на подлинного зверя. Когти и зубы были словно отлиты из черного стекла. В сухой пасти не было слюны, и волчица никогда не моргала. От нее пахло не плотью и шерстью, а дымом пожарища — вонь пепелища моего родного мира.

«Хозяин», — пришла мысль волчицы. На самом деле, это было не слово, а понятие, знак подчинения и привязанности. Впрочем, человеческий — и постчеловеческий — разум инстинктивно воспринимает подобное как язык.

«Гира», — отправил я в ответ телепатическое приветствие.

«Ты спишь слишком громко, — сообщила она. — Я славно наелась в тот день. Последние вздохи рожденных на Фенрисе. Треск белых костей и пряный вкус мозга внутри. Пощипывание благороднейшей крови на языке».

Ее веселье развеселило и меня. Ее самоуверенность всегда была заразительной.

— Хайон, — разнесся по комнате тусклый нечеловеческий голос.

В нем совершенно отсутствовали как эмоции, так и признаки пола.

— Мы знаем, что ты проснулся.

— Так и есть, — заверил я пустоту.

Под кончиками пальцев была темная шерсть Гиры. Она казалась почти что реальной. Пока я почесывал волчицу за ушами, она не обращала на это внимания, не проявляя ни удовольствия, ни раздражения.

— Иди к нам, Хайон.

В тот момент я не был уверен, что готов для этой встречи.

— Не могу. Я нужен Ашур-Каю.

— Мы фиксируем интонационные сигнификаторы, которые указывают на обман в твоем ответе, Хайон.

— Это потому, что я тебе лгу.

Никакого ответа. Тем лучше.

— Что там с уровнем энергии в предкамерах, подключенных к хребтовым магистралям?

— Изменений не зафиксировано, — заверил меня голос.

Жаль. Впрочем, не удивительно, учитывая режим энергосбережения на корабле. Я встал с плиты, которая служила мне ложем, и помассировал саднящие глаза большими пальцами. Сон не освежил меня. Из-за истощения энергоресурсов «Тлалока» освещение отсека было тусклым — в точности как в те годы, когда я, тизканский мальчишка, читал пергаменты при свете переносной светосферы.

Тизка, некогда именуемая городом Света. В последний раз я видел родной город во время бегства, когда на обзорном экране оккулуса уменьшался горящий Просперо.

В какой-то мере Тизка продолжала существование в новом родном мире легиона — Сорциариусе. Я посещал его, затерянный в глубинах Ока, несколько раз, но мне никогда не хотелось там остаться. Многие из братьев чувствовали то же самое — по крайней мере, редкие счастливчики, чей разум остался нетронут. В те бесславные дни Тысяча Сынов в лучшем случае представляли собой разобщенное братство. В худшем же они вообще забывали о том, что значит быть братьями.

А что же Магнус, Алый Король, некогда вершивший суд над своими сыновьями? Наш отец сгинул в метаморфозах Великой Игры, ведя Войну Четырех богов. Его устремления были эфирны и призрачны, а амбиции его сынов все еще оставались мирскими и смертными. Все, чего нам хотелось, — выжить. Многие из моих братьев продавали свои знания и боевое чародейство крупнейшим из игроков в сражающихся легионах, ведь на наши таланты всегда был спрос.

Даже среди мириада миров, купающихся в энергиях Ока, Сорциариус отличался особенной неприветливостью. Все его обитатели жили под пылающим небом, которое лишало смысла понятия день и ночь, и где в непрестанном хороводе кружились терзаемые мукой мертвецы. Я видел Сатурн в той же системе, что и Терра, а также планету Кельмаср, которая вращается вокруг белого солнца Клово. Обе планеты окружали кольца из камней и льда, выделявшие их среди небесных собратьев. У Сорциариуса было такое же кольцо — призрачно-белое на фоне бурлящего лилового пространства Ока. Оно состояло не изо льда или скал, а из вопящих душ. Мир изгнания Тысячи Сынов в буквальном смысле венчала корона из завывающих призраков тех, кто погиб из-за величайшей лжи.

По-своему это было красиво.

— Иди к нам, — послышался механический голос из настенных вокс-динамиков.

Почудилась ли мне легкая примесь мольбы в мертвенной интонации? Это обеспокоило меня, хотя я и не мог сказать, почему.

— Лучше не стоит.

Я направился к двери. Гире не требовалась команда идти следом. Черная волчица неслышно шагала за мной. Белые глаза наблюдали, обсидиановые когти щелкали и скрежетали по палубе. Иногда — если бросить взгляд в нужный миг — тень Гиры на стене казалась чем-то высоким с рогами и крыльями. В иные моменты моя волчица вообще не отбрасывала тени.

За дверью стояли на часах двое стражей. Оба были облачены в кобальтово-синий керамит с бронзовой отделкой, а шлемы отличались высокими хельтарскими плюмажами, которые напоминали о просперской истории и древних ахцтико-гиптских империях Старой Земли. Как я и ожидал, оба повернули головы ко мне. Один, мрачный, словно храмовая горгулья, даже удостоил меня медленным приветственным кивком. Когда-то такое проявление жизни раздразнило бы меня призраком ложной надежды, но теперь я избавился от подобных заблуждений. Мои сородичи давно сгинули, их убила гордыня Аримана. Их место заняли эти рубрикаторы, не-мертвые пепельные остовы.

— Мехари. Джедхор, — приветствовал я их по имени, несмотря на всю бессмысленность этого.

«Хайон». Мехари смог передать имя, однако это было проявлением простого и безличного повиновения, а не подлинного узнавания.

«Прах, — передал Джедхор, тот, кто кивнул мне. — Все — прах».

«Братья», — ответил я рубрикаторам.

Когда я пытался взглянуть на них вторым, куда более острым зрением, это сводило с ума: ведь в керамитовых оболочках, в которые они обратились, таилась как жизнь, так и смерть. Я потянулся к ним — не физически, а робким усилием психического восприятия. С таким же напряжением мы вслушиваемся тихой ночью в звук отдаленного голоса.

Я ощущал близость их душ, в точности как в те времена, когда они ступали среди живых. Однако внутри доспехов был лишь пепел. Вместо памяти в их сознании плавал туман.

В Джедхоре я почувствовал крошечный тлеющий уголек воспоминания: вспышка белого пламени, которая затмевает все остальное и длится не дольше мгновения. Так умер Джедхор. Так умер весь легион. В беснующемся огне.

Хотя в разуме Мехари порой вспыхивали такие же проблески памяти, в тот день я ничего в нем не почувствовал. Второй рубрикатор замер в величественной позе стража, сжимая болтер и глядя на меня бесстрастным Т-образным визором шлема.

Я не раз пытался объяснить парадокс живых мертвецов Нефертари, но мне всегда недоставало верных слов. В последний раз, когда мы беседовали на эту тему, это выглядело особенно беспомощно.

— Они там и не там, — говорил я ей. — Оболочки. Тени. Не могу объяснить это тому, у кого нет второго зрения. Это все равно что пытаться описать музыку родившемуся глухим.

В тот момент Нефертари провела своей когтистой перчаткой по шлему Мехари, и ее хрустальные ногти царапнули одну из неподвижных красных глазных линз. Ее кожа была белее молока, светлее мрамора, достаточно прозрачной, чтобы смутная паутина вен просвечивала под резко очерченными скулами. Она и сама выглядела полумертвой.

— Ты это объяснишь, — отозвалась она с холодной, нечеловеческой улыбкой, — если скажешь, что музыка — это голос эмоций, которые музыкант посредством искусства передает зрителям.

И ответил на эту изящную шпильку кивком, но больше ничего не сказал. Мне не доставляло удовольствия делиться подробностями проклятия братьев даже с ней, не в последнюю очередь потому, что на мне лежала часть вины за их судьбу. Это я пытался помешать Ариману в последний раз бросить кости.

Это я потерпел неудачу.

Привычный укол смешанного с виной раздражения вернул меня в настоящее. Рядом со мной зарычала Гира.

«За мной», — приказал я двум рубрикаторам.

Команда с треском пронеслась по психической нити, соединявшей нас троих, и их подтверждение откликнулось гулкой пульсацией. Мехари и Джедхор двинулись следом, глухо стуча подошвами по палубе.

В длинном проходе, ведущем на мостик, зашипел и ожил еще один вокс-динамик.

— Иди к нам, — произнес он.

Снова тот же монотонный призыв, манивший меня в глубь холодных коридоров корабля.

Я посмотрел прямо на один из бронзовых акустических приемников, которые испещряли сводчатые стены основного хребтового коридора. Этому придали форму улыбающейся погребальной маски андрогина.

— Зачем? — спросил я.

Из динамиков по всему кораблю шепотом раздалось признание — всего лишь очередной голос в хоре призраков:

— Потому что нам одиноко.

Жизнь на борту «Тлалока» была контрастна и противоречива, как и на всех имперских кораблях, выброшенных на берега Преисподней. В Великом Оке существовали как участки стабильности, так и турбулентные потоки, и корабли, заходившие в пространство Ока, в конечном счете починялись такому же нерегулярному ритму.

В этом царстве мысль становится реальностью, если иметь силу воли, достаточную, чтобы вызвать нечто из ничто варпа. Если смертный чего-то жаждет, варп зачастую дает ему это, хотя лишь в редких случаях не просит заплатить нежданную и непомерную цену.

После того как слабейшие покончили с собой, будучи не в силах совладать с собственным взбунтовавшимся воображением, на хаосе обломков начала возводиться иерархия экипажа. В сводчатых залах «Тлалока» общество вскоре перестроилось по принципу деспотичной меритократии. Те, кто был мне наиболее полезен, возвышались над теми, кто не был. Вот так просто.

Многие в экипаже были людьми, захваченными в рабство во время набегов в ходе войн легионов. Ниже них стояли сервиторы, а выше — звероподобные мутанты, урожай генных хранилищ Сорциариуса. Ночь за ночью по коридорам разносилось эхо их рева, сопровождавшего ритуальные схватки. Они сражались на нижних палубах, где смердело звериной шерстью и потом.

Чтобы добраться до Анамнезис, ушло почти два часа. Два часа переборок, медленно, со скрежетом открывающихся в режиме энергосбережения. Два часа трясущихся подъемных платформ. Два часа темных коридоров и песни варпа, терзающей металлические кости корабля. Когда корабль рассекал наиболее плотные из волн Ока, все хищное тело «Тлалока» натужно скрипело и по нему проходила дрожь.

Снаружи бушевал шторм. Нам редко приходилось реактивировать поле Геллера внутри Ока, однако эта область была больше варпом, чем реальностью, и за нами пылал океан демонов.

Я не обращал внимания на мелодию варпа. Прочие в нашем отряде утверждали, что во время самых жестоких бурь слышат голоса — голоса союзников и врагов, предателей и преданных. Я ничего подобного не слышал. По крайней мере, голосов.

Гира следовала за нами, периодически исчезая в тенях по собственной прихоти или из-за соблазна на что-то поохотиться. Моя волчица исчезала во мраке и возникала где-то еще из другой тени. Каждый раз, когда она сливалась с пустотой, незримые связывающие нас узы чуть ощутимо дрожали.

Мехари и Джедхор, напротив, вышагивали в безмолвном согласии. Я находил в их обществе мрачное удовлетворение. Они были надежными и верными спутниками, пускай и неважными собеседниками.

Порой я обнаруживал, что разговариваю с ними, как будто они до сих пор живы, обсуждаю свои планы и отзываюсь на их стоическое молчание так, словно слышу ответ. Я гадал, как расценили бы мое поведение еще способные дышать сородичи на Сорциариусе и страдает ли кто-либо еще из братьев подобной слабостью.

Чем дальше мы уходили в глубь корабля, тем меньше он напоминал овеянную скорбью крепость и тем сильнее — трущобы. Аппаратура становилась все более ветхой, а обслуживавшие ее люди — все более жалкими. Когда я проходил мимо, они кланялись. Некоторые плакали. Кое-кто разбегался, словно паразиты на свету. Им всем хватало ума не заговаривать со мной. Я не питал к ним особой ненависти, однако из-за постоянного зуда их мыслей рядом с ними неприятно было находиться. Они вели бессмысленную жизнь во тьме, рождаясь, живя и умирая рабами непонятных им господ на непонятной войне.

Нижние палубы опустошали циклы эпидемий. Во время большей части наших набегов мы просто охотились на рабов, чтобы пополнить ряды неквалифицированной рабочей силы. Раз в несколько десятилетий требовалось атаковать другой легион, чтобы заполнить палубы экипажа после очередной заразы, порожденной Оком. Око Ужаса было неласково к немощным и слабовольным.

Когда я добрался до просторных, связанных между собой помещений Внешнего Ядра, вокруг появилось некое подобие порядка. Громадные залы были заполнены сервиторами и облаченными в рясы культистами Бога-Машины. Все они суетились вокруг лязгающей машинерии, выстроившейся вдоль стен, прикрепленной к потолку и установленной в гнездах, вырезанных в полу. Здесь нам предстал обнаженный мозг «Тлалока», с венами из композитных кабелей и витых проводов и плотью из ветшающих черных стальных машин и ржавеющих железных генераторов.

Однозадачные рабочие бригады по большей части не обращали внимания на появление своего господина, хотя культисты-надсмотрщики кланялись и расшаркивались так же, как людское стадо на верхних палубах. Я ощущал их нежелание склоняться перед властью, которая не разделяет их трепета перед Омниссией, однако я не был к ним жесток. Пребывая здесь, они могли служить нуждам самой Анамнезис, а такой чести алкали многие в Машинном Культе.

Лишь немногие выражали искреннее почтение, приветствуя командира корабля. Однако их уважение не имело для меня значения. Меня не заботили и те, кому его недоставало. В отличие от неквалифицированных людей-чернорабочих, также влачивших жизнь без солнца в чреве корабля, у этих жрецов были более неотложные обязанности. Им некогда было простираться ниц перед владыкой, уделяющим им очень мало внимания. Я позволял им спокойно трудиться, а они отвечали мне таким же вежливым равнодушием.

В каждом зале над сгорбленными жрецами и шаркающими сервиторами высились несколько роботов-часовых: человекоподобных кибернетических воинов типов «Таллакси» и «Бахарат». Все они стояли неподвижно, свесив головы и опустив оружие. Как и сервиторы, неактивные роботы не замечали нашего перехода из Внешнего Ядра во Внутреннее.

Внутреннее Ядро представляло собой один отсек, отрезанный от остального корабля серией герметичных люков. Туда имели доступ лишь высшие чины экипажа. Автоматические лазерные турели неохотно ожили, со скрипом выдвинувшись из гнезд в стенах и отслеживая наше приближение по подвесной палубе. Я сомневался, что энергии для стрельбы хватит больше чем половине из них, — однако зримое доказательство того, что управляющий «Тлалоком» машинный дух все еще придерживается определенных стандартов, ободряло.

Вход во Внутреннее Ядро отличался вычурной отделкой, почти как дворцовые врата. Сами двери представляли собой огромные плиты темного металла, на которых были выгравированы свивающиеся тела просперских змей. Змеи высоко держали гребнистые головы и широко раскрывали пасти, чтобы пожрать двойное светило.

Единственным стражем здесь был еще один автомат «Бахарат»: четыре метра механических мускулов и металлической мощи, вооруженные наплечными роторными пушками. В отличие от тех, что были во Внешнем Ядре, этот оставался активен. Из сочленений доспеха все еще доносился шум поршней, а оружейные установки гудели от заряда.

Безликое забрало киборга равнодушно и оценивающе уставилось на меня, после чего массивные железные лапы машины сделали шаг в сторону. Робот не заговорил. Здесь почти никто не говорил. Все общались при помощи пакетов шифрованного машинного кода.

Я прижал руку к одной из огромных скульптур — ладонь накрыла лишь одну чешуйку на шкуре левой змеи — и направил сквозь запертые врата мгновенный мысленный импульс.

«Я здесь».

Под нестройный хор лязгающих засовов и дребезжащих механизмов первая из семи переборок с натугой начала открываться.

Машинный дух — воплощение важнейшего из союзов: прямой связи между человечеством и Богом-Машиной. Для техножрецов марсианского Механикум — того более чистого и достойного института, что предшествовал закосневшему Адептус Механикус, — нет формы существования священнее, чем это божественное слияние.

Тем не менее большинство машинных духов — примитивные и ограниченные создания. Их производят из разномастных биологических компонентов, сохраняющих подобие жизни с помощью химических растворов, а затем подчиняют системам, с которыми им придется вечно работать по воле загруженных программ. В империи, где искусственный интеллект является верхом ереси, создание машинных духов сохраняет в ядре любого автоматизированного процесса живую человеческую душу.

Вершиной этой технологии обычно считаются боевые машины легионов космодесанта и культов Марса, которые позволяют воинам после увечья и смерти продолжать сражаться внутри бронированной оболочки кибернетического полководца. Ступенью ниже находятся вспомогательные системы целенаведения боевых танков и десантно-штурмовых челноков, а сразу за ними следуют второстепенные когнитивные устройства боевых кораблей размером с Хорусод, бороздящих пустоту.

Однако существуют и иные шаблоны. Иные вариации на тему. Не все изобретения равнозначны.

«Я здесь», — передал я за врата.

Я почувствовал, как биологические компоненты машинного духа ворочаются в своей цистерне с холодной аква витриоло, запуская в ответ последовательность действий подчиненной системы. Спустя мгновение двери Внутреннего Ядра начали Ритуалы Открытия.

Сущность в сердце корабля, известная как Анамнезис, ждала. У нее это очень хорошо получалось.

«Стоп», — передал я братьям безмолвный приказ.

Мехари и Джедхор мгновенно замерли, низко держа болтеры.

«Убейте всякого, кто попытается войти». Излишнее распоряжение — никому бы не удалось войти во Внутреннее Ядро без дозволения Анамнезис — однако призрачные остатки личности, оживлявшие доспех Джедхора, выдали неуверенный ответный сигнал. Мехари все еще безмолвствовал. Его молчание меня не тревожило — периоды активности и тишины сменялись друг другом, словно непредсказуемые приливы.

Получив команду, оба воина-рубрикатора развернулись к последней из дверей, подняли болтеры и прицелились. Так они и стояли, безмолвные и неподвижные, верные даже после смерти.

— Хайон, — поприветствовала меня Анамнезис.

Она была большим, чем многие из машинных духов, — по крайней мере, большим, чем блюдо требухи в амниотическом баке. Анамнезис не подвергали вивисекции перед тем, как предать ее судьбе. Она осталась практически невредимой и, обнаженная, парила в высокой просторной цистерне с аква витриоло. Выбритую голову соединял с сотней машин помещения горгоний венец толстых кабелей, имплантированных в череп. При солнечном свете ее кожа раньше была карамельного цвета. За то время, что она пребывала внутри этой комнаты в своей жидкой гробнице, плоть ее заметно побелела.

В похожих на семена гнездах генераторов, которые, словно пиявки, лепились к бокам герметичного бака, покоился вторичный мозг — часть была создана искусственно, часть силой изъята из еще живых тел сопротивляющихся доноров.

Под колыбелью из бронестекла гудели очистители, которые дезинфицировали холодную влагу и восполняли ее уровень. Фактически Анамнезис была девушкой, запертой в искусственной утробе и обменявшей подлинную жизнь на бессмертие в ледяной жидкости.

Она видела сканерами ауспиков «Тлалока». Сражалась, стреляя из его орудий. Мыслила при помощи сотен вторичных мозгов, подчиненных ее собственному, что делало ее собирательной сущностью, шагнувшей далеко за пределы былой человечности.

— С тобой все в порядке? — спросил я.

Анамнезис подплыла к передней стороне цистерны, глядя на меня мертвыми глазами. Ее рука прижалась к стеклу раскрытой ладонью, как будто могла прикоснуться к моему доспеху — однако полное отсутствие жизни во взгляде лишало момент всякой теплоты.

— Мы функционируем, — ответила она.

Голос машинного духа во Внутреннем Ядре имел мягкую андрогинную интонацию, которую более не маскировал треск помех вокса. Он исходил из ртов четырнадцати костяных горгулий: семь злобно таращились с северной стены покоев, а семь — с южной. Они были изваяны так, будто пытались выбраться из стен, прорываясь сквозь лабиринт кабелей и генераторов, придававший Внутреннему Ядру вид промышленной городской окраины.

— Мы видим двух твоих мертвецов.

— Это Мехари и Джедхор.

От этого ее губы дрогнули.

— Мы знали их прежде.

Затем она посмотрела вниз, на волчицу, которая нарисовалась в тени одного из визжащих генераторов.

— Мы видим Гиру.

Зверь присел на задние лапы, ожидая в своей неволчьей манере. Его глаза были такого же перламутрового оттенка, как амниотическая жидкость, поддерживавшая жизнь в теле машинного духа.

Я оторвал взгляд от нездорово-бледного лица девушки и приложил руку к стеклу, повторяя ее приветствие. Как всегда, я инстинктивно потянулся к ней и ничего не почувствовал за мушиным жужжанием миллиона мыслительных процессов, идущих в собирательном разуме.

Однако она улыбнулась при упоминании Мехари и Джедхора, и это меня насторожило. Она не должна была улыбаться. Анамнезис никогда не улыбалась.

Тревога уступила место коварнейшему из соблазнов: надежде. Могла ли улыбка означать нечто большее, нежели проблеск мышечной памяти?

— Скажи мне одну вещь, — начал я.

Взгляд Анамнезис по-прежнему был сфокусирован на Гире. Девушка плыла в молочной мгле.

— Мы знаем, о чем ты спросишь, — произнесла она.

— Мне следовало спросить раньше, но когда воспоминания о сне о волках еще свежи, мне труднее терпеливо ждать и предаваться самообману.

Она позволила себе кивнуть. Еще один лишний человеческий жест.

— Мы ожидаем вопроса.

— Мне нужна правда.

— Мы никогда не лжем, — немедленно отозвалась она.

— Потому что предпочитаешь не лгать или потому что не можешь?

— Несущественно. Результат одинаков. Мы не лжем.

— Ты только что улыбнулась, когда я сказал, что двое мертвых — это Мехари и Джедхор.

Она продолжала неотрывно глядеть на меня безжизненными глазами.

— Непроизвольный моторный отклик наших биологических компонентов. Движение мышц и сухожилий. Ничего более.

Моя рука, лежавшая на стекле, медленно сжалась в кулак.

— Просто скажи мне. Скажи, осталось ли в тебе хоть что-то от нее. Хоть что-то.

Она перевернулась в жидкости — призрак в тумане, шепчущий из динамиков комнаты. Ее глаза были глазами акулы: та же тупая, бездушная ограниченность.

— Мы — Анамнезис, — наконец произнесла она. — Мы — Одно, состоящее из Многих. Та, кого ты ищешь, — всего лишь превалирующая часть скопления наших биологических компонентов. Та, кого ты помнишь, играет в нашей мыслительной матрице не большую роль, чем любой другой разум.

Я ничего не сказал, лишь встретился с ней взглядом.

— Мы фиксируем на твоем лице эмоциональную реакцию печали, Хайон.

— Все в порядке. Благодарю за ответ.

— Она выбрала это, Хайон. Она вызвалась стать Анамнезис.

— Знаю.

Анамнезис вновь прижала руку к стеклу — ладонью к моему кулаку через толстый барьер.

— Мы причинили тебе эмоциональный ущерб.

Я никогда не умел лгать. Этот талант не давался мне с самого рождения. И все же я надеялся, что фальшивая улыбка ее обманет.

— Я не настолько подвержен порывам смертных, — ответил я. — Мне просто стало любопытно.

— Мы фиксируем, что спектр твоего голоса указывает на существенный эмоциональный вклад в данный вопрос.

От этого моя улыбка стала более искренней. Можно было только гадать, зачем создатели из Механикум наделили ее способностью анализировать подобные вещи.

— Не превышай своих полномочий, Анамнезис. Веди корабль и оставь мои заботы мне.

— Мы повинуемся.

Она вновь перевернулась в жидкости. Кабели и провода тянулись от выбритой головы, словно механические волосы. Забавно, но Анамнезис выглядела нерешительно.

— Мы повторяем наш запрос на разговорный обмен, — произнесла она со странно-женственной учтивостью.

Я прошелся по комнате. Шагов не было слышно за приглушенным рычанием систем жизнеобеспечения машинного духа.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросил я, обходя ее стеклянную тюрьму.

Она плыла рядом, следуя за мной.

— Мы хотим просто общения. Предмет несущественен. Говори, а мы будем слушать. Расскажи историю. Анекдот. Отчет о событиях. Предание.

— Ты слышала все мои истории.

— Нет. Не все. Расскажи нам о Просперо. Расскажи, как тьма пришла в город Света.

— Ты была там.

— Мы были свидетелями последствий. Но не участвовали непосредственно в событиях. Мы не бежали по улицам с болтером в руках.

Я прикрыл глаза — вой вырвался из моих снов и преследовал меня даже здесь, в этом зале. На другом конце палубы Гира издала гортанный звук, смесь рычания и смешка. Сколь много бы я ни утратил при падении моего родного мира, у волчицы были иные воспоминания. Как Гире нравилось мне напоминать, в тот день она славно поела.

— Быть может, в другой раз.

— Мы распознаем, что спектр твоего голоса…

— Итзара, прошу тебя, довольно. Мне плевать на спектр моего голоса.

Она воззрилась на меня, и вновь, как и всякий раз, меня поразило парадоксальное сочетание мертвого взгляда и пристального внимания. Встретившись с ней глазами, я заметил собственное призрачное отражение в стеклянной стенке цистерны. Видение в белых одеяниях, со смуглой кожей: мальчик, родившийся на жаркой планете, чудовищно трансформировался благодаря древнему генетическому искусству, став орудием войны.

Анамнезис подплыла ближе, теперь приложив к стеклу обе руки. Рот безвольно приоткрылся в мути чана. В этой женщине не было ни капли живого.

— Не зови нас так, — произнесла она. — Та, что носила это имя, теперь Одно из Многих. Мы — не Итзара. Мы — Анамнезис.

— Знаю.

— Мы более не желаем твоего присутствия, Хайон.

— У тебя нет власти надо мной, машина.

Она не ответила. Паря в неподвижной жидкости, она склонила голову, словно вслушиваясь в далекий голос. Кончики пальцев оторвались от стекла и погладили несколько кабелей, подключенных к обнаженной голове.

— В чем дело? — спросил я.

— Ты… нужен.

Она посмотрела мне в глаза, и какое-то мгновение казалось, что она вновь улыбнется. Но улыбка так и не появилась. Неземной взгляд сохранял безмятежность.

— Мы слышим крики чужой, — сказала она. — Она кричит в вокс, требуя встречи с тобой. Но ты здесь, без доспехов и не отвечаешь.

— Что ей от меня нужно? — спросил я, хотя мог угадать ответ.

Чужая проявила невероятную силу, сдерживаясь так долго.

— Ее мучает жажда, — отозвалась Анамнезис.

В глазах ее снова мелькнуло нечто, так и не ставшее эмоцией. Возможно, тень неловкости. Или отвращения. Или, как она утверждала, то была всего лишь мышечная память.

— Ты хочешь связаться с ней?

И что сказать?

— Нет. Закрой Гнездо. Запри ее внутри.

Не последовало ни паузы, ни колебания. Анамнезис даже не моргнула.

— Готово.

В наступившей тишине я взглянул в безжизненные глаза Анамнезис.

— Пожалуйста, активируй моих оружейных сервиторов. Мне нужен доспех.

— Готово, — ответила она. — Нам известно о полезности Нефертари. Поэтому мы спрашиваем, намереваешься ли ты убить ее.

— Что? Нет, конечно же нет. Что я, по-твоему, за человек?

— Мы не думаем, что ты вообще являешься человеком, Хайон. Мы думаем, что ты — орудие, в котором сохранились следы человечности. Теперь иди к своей чужой, Искандар Хайон. Она нуждается в тебе.

Я развернулся, чтобы уйти, однако не к своей подопечной, а чтобы вооружиться и подготовиться к сбору флота. И дать Нефертари еще полежать во мраке.

 

Глава 2

СЕРДЦЕ БУРИ

Если вы услышите, как имперские проповедники вопят о «порче» варпа, о «Хаосе» и его непостоянной сущности, то знайте — это не так. Пантеон злобен: настоящее, сознательное зло. Существование столь колоссальной и темной эмоции отрицает саму идею любого случайного воздействия. И то, и другое не может быть одновременно правдой.

Перемены в эмпиреях и преображения плоти — это не стихийные, беспорядочные изменения. Варп, несмотря на все свое внешнее безумие, совершенствует своих избранников. Он творит их заново, вытягивая тайны их душ и воплощая это знание в смертной плоти. Когда нилот сливается с консолью своего истребителя или десантного корабля, это не уродство, вызванное случайным проклятием, или же некая непостижимая божественная прихоть. Невзирая на всю претерпеваемую им боль, он обнаруживает, что его рефлексы и реакции стали куда более отточенными, а также получает больше физиологического и чувственного удовольствия от совершаемых в пустоте убийств. Вооружение воина становится продолжением его тела, в зависимости от того, насколько важным он считает то или иное орудие.

Такова простейшая из истин о жизни в Великом Оке. Каждый видит твои прегрешения, секреты и желания, отчетливо начертанные на твоей плоти.

И еще у варпа всегда есть план. Бесконечное множество планов. План для каждой души.

«Тлалок» столетиями путешествовал по морям, где в бурлящих волнах реальность сходилась с преисподней. Его мостик вмещал семьсот человек, большая часть которых навсегда срослась со своими постами посредством кибернетических усовершенствований или же путем более «естественного» слияния плоти с машиной — результат долгих лет, проведенных кораблем в Пространстве Ока.

Основную часть передней стены занимал колоссальный экран-оккулус. На нем, в сердце лилового шторма, плавно вращалась планета. Чтобы добраться до нейтральной территории, выбранной точкой сбора флота, потребовалась максимальная концентрация — однако они добрались. Место сбора и задумывалось как предельно недоступное, по очень простой причине: предательство не замышляют прямо на виду у врагов.

После странствия сквозь яростную бурю сердце шторма было желанной передышкой для всех нас, однако обладавшие психическим чутьем ощущали особенное облегчение. На нашем пути к месту сбора в шторме обитало бессчетное множество сгинувших душ и бесформенных сущностей, кормившихся ими. Обе разновидности эфирных духов терзали барьер реальности, выставленный вокруг «Тлалока»: души мертвых, с воплями сгоравшие в волнах варпа, и Нерожденные, беснующиеся на своем бесконечном пиру.

Здесь, в сердце бури, было спокойно. Конечно, во многих областях Великого Ока океан варпа был тише — пожалуй, даже в большей его части. Однако сейчас это место подходило для наших целей.

— Твоя чужая все еще кричит, — произнес мой брат Ашур-Кай. — Я отправил ей в пищу нескольких рабов. Похоже, они не помогли.

У Ашур-Кая были красные глаза, а на лице навечно застыло выражение настороженного отвращения. В его алом взгляде не было ничего сверхъестественного — всего лишь физический дефект, от которого он страдал с рождения. Чрезмерно налитые кровью радужки плохо реагировали на яркий свет, а белая как мел кожа легко обгорала под недобрым прикосновением светила любого из миров. Подсадка геносемени легиона Космического Десанта улучшила его состояние — до того, как он стал воином Легионес Астартес, ему было сложно даже открывать воспаленные глаза при прямом солнечном свете — однако ахромию было невозможно вылечить или обратить вспять.

При личном общении экипаж обращался к нему как к лорду Кезраме — постоянно искажая его родовое имя — или же просто «лорд-навигатор». Среди группировок легионов, знакомых с ним, его чаще называли Белым Провидцем.

Все мы знали, что за спиной Ашур-Кая смертные члены экипажа именуют его куда менее лестными титулами. Это его не интересовало. Пока рабы уважали моего брата и повиновались ему, его совершенно не заботили их мысли.

Когда он говорил вслух, а не прибегал к привычной беззвучной речи, голос его звучал раскатисто и низко, с неприятным гортанным бульканьем в конце каждой фразы. Таким голосом очень легко угрожать, хотя Ашур-Кай был не из тех, кому требовалось произносить вслух угрозы. Также, даже с большой натяжкой, его характер нельзя было назвать мягким. Мой брат стремился к эффективности и ценил тонкое мастерство. Это имело для него значение. Большое значение.

На центральном возвышении мостика у него был трон — однако Ашур-Кай занимал его нечасто, предпочитая в одиночестве стоять на высоком подвесном балконе над постами экипажа. Там он мог отсечь шум и запахи всех тех, кто трудился внизу. Также ему не было дела до того, что показывает оккулус. У него было две обязанности: добираться и видеть, а видение требовало немалых усилий. Так что он стоял там, над братьями и нашими рабами, пристально глядя через открытые порталы окон в неприкрытую пустоту Пространства Ока.

Его трон — размещенный перед моим командирским постом и расположенный лишь чуть-чуть ниже — щетинился бесчисленными соединительными кабелями и психо-чувствительными системами, которые позволяли ему удаленно связывать свой разум с машинным духом корабля. Подобный интерфейс было проще использовать, нежели альтернативный вариант, однако Ашур-Кай считал его нечувствительным и медленным. Это просто не соответствовало чистоте подлинно единого мышления. Намного проще было потянуться и соприкоснуться разумом с Анамнезис, обмениваясь информацией с ее физическими составляющими посредством телепатической связи и позволяя ей видеть его шестым чувством. Такая связь с «Тлалоком» позволяла гармоничность действий и реакций, с которой не мог бы сравниться ни один из рожденных в Империуме навигаторов, подключенных к своим тронам.

Это не значит, что ему было легко. Как-то он поделился со мной сомнениями, что смертному удалось бы достичь необходимой глубины концентрации, и я беспрекословно поверил ему. Если от своих психических обязанностей он уставал через несколько дней, то у не модифицированного человека вообще не было ни малейшего шанса. Он излучал силу в виде белой ауры, которая никогда не грела. Ты словно купался в воспоминаниях о солнечном свете.

Заговорив, он не смотрел на меня. Я ощутил краткое прикосновение, когда его чувства мимоходом прошлись по моим: психический эквивалент контакта взглядов. В миг единения я почувствовал, как на меня упал отблеск собственной ауры. Если его казалась светом без солнца, то моя оставляла ощущение скользящего по шелку ножа.

— Ты мог бы, по крайней мере, поблагодарить меня за то, что я покормил ее, — сказал он, все еще не оборачиваясь.

Я подошел и встал рядом с ним, опершись о перила верхней палубы. Каждое наше движение сопровождалось гулом активированного доспеха.

— Благодарю тебя, — добродушно произнес я.

— Я берег тех рабов для себя. Чтобы наблюдать за узорами, в которые сложатся брызги их крови. Улавливать их последние вздохи и читать в этих финальных судорогах сокровенные стремления их душ. Чтобы вырвать их глаза и разгадать тайны непролитых слез.

— Ты просто позер, — сказал я.

— А ты исключительно плохой провидец, Сехандур.

— Ты постоянно это твердишь.

— Я так и считаю. Ты ослеплен сентиментальностью и не думаешь о мелочах. Впрочем, все, что заставляет ее заткнуться, — стоящая жертва. От этого создания у меня болит голова.

Я наблюдал, как перед нами на оккулусе проплывает мертвый корабль. Еще горстка кораблей держалась в стороне, каждый поодиночке. Рядом с каждым судном по обзорному экрану струились просперские руны, фиксирующие результаты первичного ауспик-сканирования.

Слишком мало кораблей. Слишком мало.

— Что-то не так, — предположил Ашур-Кай.

— Число кораблей не обнадеживает. Возможно, прочие еще в пути.

— Нет, не с флотом. Что-то не так с пряжей судьбы. Сколько раз за последние месяцы мне снился этот шторм? Помяни мои слова, мы движемся навстречу опасности.

Мало что раздражает меня до оскомины так, как прорицание. Какая еще наука или волшба столь бесполезна и неточна? Какое еще искусство столь часто меняет местами причину и следствие?

Взгляд красных глаз Ашур-Кая наконец-то упал на меня.

— Ты готов?

Я молча кивнул. Он проследил за моим взглядом — я смотрел на оккулус. На видеодисплее были рассыпаны названия пришвартованных кораблей, осторожно державшихся на расстоянии от собратьев: «Зловещее око», «Челюсти белой гончей», «Королевское копье».

Небольшой флот окружал колоссальный остов обесточенного линейного крейсера. Корабль был давно мертв: сто лет назад его сразили орудия людей и клинки демонов. Когда-то он странствовал среди звезд, повинуясь амбициям полубога, и с яростной гордыней носил имя «Его избранный сын». Теперь же он ворочался с боку на бок, дрейфуя в сердце бури: разверстые раны и искореженный штормом металл. Как и несколько раз прежде, ему предстояло послужить нам нейтральной территорией.

Еще живые корабли медленно сходились. Все прикрывались от угрозы обстрела из лэнсов приближающихся сородичей. Каждый сам по себе был крепостью, выделявшейся хребтовыми бастионами и выступающими носами, а громадные корпуса с потрепанной броней вмещали в себя экипаж рабов, которого хватило бы на целый город.

Самый крупный из них представлял собой выдающийся памятник военному гению человечества. «Зловещее око». По всему лазурно-зеленому корпусу окруженного крейсерами линкора виднелись шрамы от бессчетных сражений. Рядом со своим флагманом плыли «Королевское копье» и «Восход трех светил». Казалось, они сомневаются, стоит ли приближаться к безжизненному остову. «Его избранный сын» — или хотя бы то, что от него осталось, — носил на себе следы расцветки их легиона.

Каждый из собравшихся кораблей видел лучшие дни, и это было еще мягко сказано. Маленький флот Фалька был близок к полному уничтожению.

«Челюсти белой гончей» — как и «Тлалок», один из самых малых крейсеров — приближались медленнее, однако пришвартовались ближе всех. Мы держались на расстоянии.

— Фальк и Дурага-каль-Эсмежхак уже тут, — указал я на бегущие руны. — Как и Леор из Пятнадцати Клыков.

При упоминании последнего имени тонкие губы Ашур-Кая скривились.

— Как мило.

Я повернулся к еще одной группе изящных просперских рун.

— Не узнаю этого корабля. Второго в цветах Шестнадцатого… Кто командует «Восходом трех светил»?

Колдун-альбинос долгое мгновение, не моргая, безразлично глядел на меня.

— Я не архивариус легиона, — наконец произнес он. — А учитывая полученные кораблем повреждения, я сомневаюсь, что командир «Трех светил» времен Осады — кем бы он ни был — по-прежнему стоит у руля.

Я отмахнулся от его сварливой реплики и обратился к оперативной палубе:

— Вызвать «Зловещее око».

Люди и существа, когда-то бывшие людьми, кинулись исполнять распоряжение. Пока мы ожидали открытия канала связи, Ашур-Кай развлекал себя тем, что извлек свой меч и принялся изучать змеящиеся руны, выгравированные по бокам.

— Советую тебе взять на эти… переговоры Оборванного Рыцаря.

Должно быть, мое лицо на миг омрачилось. Даже в моменты наибольшей открытости Ашур-Кай редко расщедривался на эмоции, которые имело бы смысл скрывать, — однако в ту секунду его тонкие брови чуть поднялись в легкой удивленной гримасе.

— Что? — спросил альбинос. — В чем дело?

— В последнее время он мне противится, — признался я.

— Я это учту. Но возьми Оборванного Рыцаря, Хайон. Мы рассчитываем на честь людей, у которых нет чести. Давай не будем полагаться на авось.

Повелители трех армий встретились на нейтральной территории. Там отсутствовала гравитация. Мы ковыляли в ботинках с магнитными захватами, из-за чего походка становилась крайне неуклюжей. Каждый из нас прихватил горстку телохранителей и подопечных на останки «Его избранного сына», и мы сошлись в безжизненном и безвоздушном мраке командной палубы мертвого корабля. Десятки опустевших контрольных кресел выстроились перед разбитым обзорным экраном оккулуса. Замерзшие и мутировавшие тела сервиторов были изъедены варпом. Многие из них свободно парили, другие же оставались пристегнутыми к своим постам. Эти иссохшие идолы с промерзшими костями наблюдали за нашими переговорами, пялясь на нас отключенными смотровыми линзами, пустыми глазницами и ледышками глаз.

По полу были разбросаны тела мертвых воинов — воинов, облаченных в истлевшие от времени комплекты керамитовой брони, носившей стершиеся знаки различия Сынов Хоруса. Корабль был мертв уже очень, очень давно. Экипаж оставался не погребенным и не сожженным.

Фальк прибыл первым. Его воины, все в доспехах зеленого оттенка океана или же черной броне юстаэринцев, оцепили зону и заняли оборонительные позиции по всему стратегиуму. Одна из стрелковых групп присела за возвышением ближе к задней части мостика: в их руках неподвижно застыли тяжелые снайперские винтовки. Несколько других отделений заняли узловые точки и приподнятые платформы. Воины сидели на корточках или прикрывали стоявших на коленях братьев. Другие, подняв оружие, целились в направлении нескольких открытых люков, которые вели в оставшуюся часть корабля.

Несмотря на изменившиеся за это время боевые доспехи, я узнал нескольких офицеров Сынов Хоруса. Нельзя скрыть личность от тех, кто может читать разум. Каждая сущность обладает собственным ароматом, каждый человек проецирует собственную ауру.

Наша группа вошла внутрь под прицелом дюжины стволов болтеров, цепко следящих за нашими передвижениями.

— Как же ободряет, что Фальк все так же осторожен, — произнес по воксу Ашур-Кай.

Он находился на борту «Тлалока», однако соединился со мной разумом, смотрел моими глазами и, несомненно, заодно наблюдал за данными с записывающих сенсоров моего шлема. Потрескивание электрической связи не лишило его голос влажной хрипотцы.

«Опустите оружие, Фальк». Я вложил в импульс одни лишь слова, позаботившись о том, чтобы не допустить в телепатический сигнал никаких эмоций, — иначе просьба могла превратиться в психическое принуждение.

Фальк стоял в одиночестве, недалеко от трупа в доспехах, пристегнутого к центральному командирскому трону. Шлем терминатора был увенчан уже не просто офицерским плюмажем, а двумя закрученными рогами, похожими на бараньи. Рога образовывали чудовищную костяную корону. Услышав мою беззвучную просьбу, он поднял руку, приказывая своим людям сместить прицел.

Прежде чем он заговорил, в наушниках раздалась серия щелчков: вокс-системы наших доспехов настраивались друг на друга.

— Хайон, — сказал он, и я услышал в его интонации неприкрытое облегчение.

— Мои извинения за задержку. Шторм сделал путешествие нелегким.

Он поманил меня к платформе на возвышении. Его голос напоминал скрежет гравия.

— Я слыхал, что ты пал при Дрол Хейр.

— При Дрол Хейр я был на правильной стороне, — отозвался я. — В кои-то веки.

В лучшие времена Фальк входил в число самых высокопоставленных офицеров XVI легиона. На его доспехе до сих пор сохранился драгоценный золотой нагрудник, врученный ему в качестве награды генетическим отцом. Широко распахнутое, лишенное века око горело испытующим блеском. За время, прошедшее с момента нашей последней встречи, варп изменил Фалька. На костяшках и локтях прорезались костяные гребни, а рогатая корона свирепо утверждала его власть над братьями. Варп медленно преображал его физическое тело, и сквозь человеческие черты проступала холодная эффективность убийцы.

Самым наглядным были устрашающие бивни, появившиеся на лицевом щитке. Бивни воплощали свирепость и непокорство — черта, часто встречающаяся среди элиты терминаторов Девяти легионов.

Как и большинство из нас в ту бесславную эпоху, он в первую очередь был предан своей группировке и тем воинам, кому мог доверять более других. Его клан образовался из рот, которыми он когда-то командовал на войне, и перебежчиков, набранных за столетия, прошедшие после Осады Терры. Они называли себя Дурага-каль-Эсмежхак — «серое, что следует за огнем» — древний хтонийский траурный термин, относящийся к пеплу, который остается после кремации тела.

Слишком сентиментально — ведь глубоко в душе Фалька пылал позор поражения. И все же я восхищался тем, что он принимает это с мрачным юмором, а не отрицает напрочь. Или, хуже того, не возвеличивает неудачи прошлого.

Мы начали приближаться, и рука Фалька поднялась в предостерегающем жесте.

— Только ты, брат.

Мои спутники остановились. Гире не требовались магнитные подошвы, чтобы цепляться за палубу. Волчица стала бродить по залу, обнюхивая трупы, несмотря на отсутствие воздуха, и рыская, как это делал бы настоящий волк. Я чувствовал, что она настороже и приноравливается к окружающей обстановке. Ей не нужны были предупреждения, чтобы оставаться начеку.

Мехари и Джедхор были Мехари и Джедхором. «Если нас атакуют, — передал я им обоим, — уничтожьте любого, кто выступит против нас».

«Хайон», — бесстрастно отозвался Мехари.

Джедхор кивнул, не сказав ни слова. Пальцы перчаток обоих рубрикаторов напряглись — воины прижали болтеры к груди.

Я в одиночестве направился к возвышению.

— Вызывая меня, ты не сказал ничего определенного, — заметил я.

— Так и задумывалось. Где Белый Провидец?

— Командует «Тлалоком» в мое отсутствие.

— А где твоя чужая? — В его голосе вдруг вспыхнуло отвращение. — Твоя сосущая боль пиявка не с тобой?

— К ее вящему неудовольствию, она тоже еще на борту «Тлалока».

Ей пришлось остаться там. Даже если бы ее голод не был столь острым и я мог бы позволить ей находиться здесь, среди всех этих воинов, она все равно была бесполезна там, где нет атмосферы. Ее крылья делали любой пустотный скафандр неуклюжим до полной никчемности.

Фальк указал на мою правую руку, лежавшую на обтянутом кожей чехле. Чехол с коллекцией потрепанных пергаментных карт был пристегнут цепью к моему поясу. Рогатый шлем Фалька вполне соответствовал прозвучавшему в воксе гортанному рыку.

— Я вижу, в твоей колоде больше карт, чем в прошлый раз, когда наши пути пересекались.

Он не мог видеть улыбку за моим лицевым щитком, но, несомненно, уловил нотку насмешки в голосе.

— Несколько добавилось, — согласился я. — Я не сидел без дела.

— Ждешь неприятностей?

— Я ничего не жду, просто подготовлен. Где остальные?

Он тихо выдохнул:

— Хайон, вы с Ашур-Каем, скорее всего, последние, кто прибудет. Мы пробыли здесь несколько недель, и ни единого слова. Леор утверждал, что вы тоже мертвы.

— И он почти не ошибся.

Мы с Фальком издавна знакомы. Мы доверяли друг другу, насколько вообще возможно доверять постороннему в Девяти легионах. Когда его не охватывала ледяная боевая ярость, он был терпелив. Мы не раз служили вместе — сперва в ходе Великого крестового похода, затем во время самой осады Терры и, наконец, когда мы начали свою новую жизнь в Великом Оке.

— Так зачем я тащился сюда? — спросил я его.

— Подожди Леора. Тогда я все объясню.

Прибывшая абордажная команда Леора беспорядочно, без всяких церемоний ввалилась в зал. Группа воинов, окруженная простыми солдатами, шагала, не соблюдая строя. Шлемы, увенчанные стилизованными коронами с символом бога Войны, медленно поворачивались — бойцы осматривались по сторонам. Отделанные бронзой боевые доспехи имели цвет крови, пролитой на железо, и на них виднелись заделанные трещины — следы бесконечных ремонтов и сбора несовпадающих частей.

Никто из абордажников даже не стал делать вид, будто проверяет обстановку, держа на изготовку болтер. У большинства даже не было стандартных болтеров — их заменяли цепные топоры, пристегнутые к запястьям цепями. Другие воины несли подвешенные к плечам массивные роторные пушки. Ни один не занял оборонительной позиции, несмотря на следящие за их движениями болтерные стволы. Казалось, они неспособны на подобные предосторожности. Или же просто доверяли Фальку и его людям до такой степени, что считали это излишним.

Их предводитель держал тяжелый болтер с ловкостью воина, рожденного для этой ноши. Он швырнул оружие одному из подчиненных и подал своим людям знак оставаться у южного входа.

До войны он был центурионом Леорвином Укрисом из 50-й роты тяжелой поддержки XII легиона. Тогда я его не знал. Наше знакомство состоялось уже в годы жизни в Империи Ока.

Леор направился прямиком к возвышению и встал перед Фальком, который, в свою очередь, стоял перед командирским троном мертвого корабля. Тело бывшего капитана звездолета было облачено в светлую, припорошенную инеем броню.

Пожиратель Миров бросил взгляд на останки, уделив трупу не больше чем полсекунды внимания. Затем повернул ко мне свои синие глазные линзы и ротовую решетку, изготовленную в виде стиснутых зубов ухмыляющегося черепа. Он не стал меня приветствовать. Не поприветствовал даже Фалька, которого оглядел следующим. Он стоял и смотрел на нас обоих, а мы наблюдали за ним.

— Колдун, твоя колода Таро с набором сомнительной ерунды выглядит толще, — обратился он ко мне.

— Так и есть, Леор.

— Замечательно. — Судя по интонации Леора, дело обстояло как угодно, но только не так. — Я слышал, ты умер при Дрол Хейр.

— Был близок к этому.

— Ну, кто-нибудь из вас намерен мне рассказать, зачем я здесь?

— Ты здесь потому, что ты мне нужен, — произнес Фальк. — Вы оба нужны мне.

— А где остальные? — поинтересовался Леор. — Палавий? Эстахар?

Фальк покачал головой.

— Луперкалиос пал.

Никто из нас не ответил. По крайней мере, не сразу. Слова даются нелегко, когда тебе сообщают, что легион мертв.

Среди медленно дрейфующих флотилий легионов постоянно ходили слухи — слухи о том, что крепость Сынов Хоруса пала или что уничтожен аванпост XVI легиона. Их обещали непременно разрушить, и сотни командиров и полководцев эхом повторяли эту угрозу на протяжении десятков лет при каждой встрече кораблей в нейтральных космопортах или же во время совместных набегов.

И вот теперь нам сообщили, что это, в конце концов, произошло. Меня разрывали два чувства: изумление, что такое вообще оказалось возможным, и обида за то, что «Тлалок» не позвали в рейдерский флот.

— Монумент пал? — спросил Леор. — Я слышал эту историю тысячу раз, однако каждый раз она оказывалась фальшивкой.

Голос Фалька, и без того басовито-раскатистый, загудел, как земля при сдвиге тектонических плит.

— Думаешь, я стал бы шутить над чем-то столь серьезным? На нас напали Дети Императора, которые вели за собой корабли всех прочих легионов. Монумента больше нет. От него остались лишь засыпанные пеплом развалины.

— Так вот почему от твоего флота осталась разве что половина, — отозвался Леор.

Сейчас уже не было никаких сомнений, что под щерящимся забралом он улыбается.

— Вы только что сбежали, потеряв последнюю крепость.

— Луперкалиос не был последней крепостью. У нас есть и другие.

— Но это была единственная, имеющая значение, а?

Черепные имплантаты Леора нарушали работу его нервной системы. Его плечи конвульсивн