Письма к Тому

Демидова Алла Сергеевна

Письма к Тому Батлеру – профессору Гарвардского университета – актриса Алла Демидова стала писать с 1990 года. Переписка продолжалась 15 лет.

 

Первое предисловие

Наверное, надо объяснить, как возникла эта книга. Я давно не разбирала свой архив – и все бумаги за долгие годы перемешались, и когда нужно что-то найти – проще было написать заново. Как-то я (в очередной раз) что-то искала и наткнулась на свое неотправленное Письмо Тому Батлеру – моему другу из Бостона. Неотправленное – потому что писалось за границей и, видимо, мне лень было искать марку, или я не знала, где почта. Читаю: начало 90-х годов. Гастроли «Таганки»… Мне показалось, что этот сколок времени нашей гастрольной жизни может быть интересен не только мне. И тогда я подумала: хорошо бы найти все мои письма того времени моему другу. Позвонила Тому Батлеру, спросила, сохранились ли у него мои письма. Он ответил: да, сохранились, и переслал их мне по электронной почте. Я стала искать его письма у себя: это оказалось труднее – я не такой аккуратный человек, как Том. Часть писем нашлась, часть нет, но какая-то линия переписки с начала 90-х годов по 2005-й выстроилась. Потом мы перешли на нелюбимый мною Интернет, и обычные письма перестали существовать.

Том Батлер – профессор Гарвардского университета. Преподавал он древние науки – историю Византии и древние славянские языки, хотя по происхождению он ирландец. Любит поэзию, сам пишет стихи и занимается поэтическими переводами. Познакомилась я с ним случайно, как именно – выясняется из переписки. Поскольку он плохо знает русский – думает на английском, а потом мысленно переводит это на русский – его письма не до конца передают тонкость его души и ирландский парадоксальный юмор.

…Надо вам сказать, что вот такие, так называемые американские чудаки – именно они запали мне в душу. В Америке ведь такой же народ, как и везде, толпа проходит через тебя, как вода сквозь сито. Но… Так вот Том Батлер. Когда из-за возраста он перестал преподавать в Гарварде, то стал писать книги по культуре Византии, Сербии и Болгарии (потому он и знает кириллицу). Уже много лет он собирает волонтеров, которые едут в Сербию и помогают ее восстанавливать. И они делают это абсолютно бескорыстно. Эта его черта – бескорыстный отклик – для меня является исключительной, и я его сразу же выделила из «толпы».

Или, например, другой персонаж, которая встречается в нашей переписке – Роберта Редер, с которой меня познакомил Том. Она тоже была в Гарварде профессором. Именно она повела меня в театральную библиотеку в Гарварде. Я тогда очень любила Сару Бернар, собирала ее фотографии, и спросила, есть ли у них ее какие-нибудь снимки? Они принесли мне огромный длинный ящик, по материалам которого можно было бы писать научный труд об этой уникальной актрисе. И тогда я спросила: у вас есть что-нибудь о Театре на Таганке? – и они принесли мне бесконечные папки – там были программки наших спектаклей начала 60-х, там были стенограммы наших закрытых худсоветов! То есть там сохраняется все. Вот мы удивляемся: как это англичанин написал прекрасную книгу про Чехова или швед про Маяковского? Да потому что и в Кембридже, и в Оксфорде, и в Гарварде собирают и сохраняют богатейшие архивы!..

У Тома семья, жена Юлия, которая совсем не говорит по-русски, но очень тепло ко мне отнеслась. У него сыновья, внук, сестра. Дом в Гарварде и на Океане – словом, нормальный благополучный человек. Но состояние души у него – чеховское «перекати-поле». Чеховский недотепа. Как они это умеют сохранять?!

В письмах Том упоминает о моих банковских делах. Кое-что объясню: когда я играла в Бостонском театре «Федру», то гонорар за спектакли я не могла перевести в Россию и оставила деньги в банке, на имя Тома Батлера. Время от времени он высылал мне кредитную карточку с определенным количеством денег. Что я ему, зачем ему это – только головная боль – но тем не менее он делал это много лет и тоже совершенно бескорыстно. Словом, эта переписка – не только описание наших поездок и гастролей (кто сейчас не ездит!), но – люди, с которыми я там встретилась, оставившие в моей жизни какой-то след.

Кстати, как многие ирландцы, Том Батлер в свое время был алкоголиком – у них там есть клуб бывших алкоголиков и они время от времени хвастаются: я не пью уже 30 лет, а я 20!.. Потом, когда я знакомилась с другими ирландцами, выяснилось, что они знают про этот клуб и практически все там состояли или состоят. Однако всего этого нет в письмах, и поэтому мне, наверное, придется кое-что комментировать. Письма многое открывают, но возникает масса пробелов по части имен и событий. Поэтому я решила чередовать их с выписками из моих дневников или с какими-то маленькими главками, которые я называю «Ремарками» – в них я объясняю ситуацию или рисую портрет человека, который недостаточно выявлен в письме, но о котором мы с Томом говорили или по телефону, или при встрече.

И, может быть, в конце этой книжки время – с начала 90-х по 2005-й – высветится для читателя чуть-чуть по-новому. Только поэтому я и решила издать эти письма.

 

Второе предисловие

 

Письмо Тома

20 февраля 2004 г.

Дорогая Алла!

Как тебе уже сказал, я чуть-чуть не уверен, что эти письма заслуживают отдельного издания [ «Письма Тому»]. Они «покрывают» 15 лет [1990–2005].

Отсутствие свободной или надежной почты диктовало, чтобы все ваши письма были посланы из-за границы (вне СССР и вне России). Не было возможности взаимного сообщения. Как, например, я боялся отвечать непосредственно на некоторые ваши замечания об условиях в СССР или по отношению к 9 переменам в новой России.

Ты пишешь о концертах поэзии по всей Европе и даже в Колумбии и США, и даже если мы понимаем, что вам надо «зарабатывать» что-то, я в то же время осознаю твою настоящую роль как хранительницы и распространительницы культуры русской литературной речи. Ты это бы не сказала, но я это пишу и повторяю. Я где-то заметил, что ты и твои «гастролеры» обмениваете «душевные (культурные) „изделия“ на продукты, и что, может быть, это всегда была судьба актеров. „Жизнь на гастролях“ – может быть, так назвать книжку, если ты все-таки решишь ее издать?

Есть и «сладкие» моменты в твоей «переписке» – воспоминание о нашем выступлении перед архитекторами… Я вспоминал нашу «репетицию» в кафе и мое непонимание некоторых слов в театральном употреблении, и твоя нервность из-за этого: «Том, ты пропадешь… какой ты будешь переводчик и т. д.», и мой дерзкий ответ: «я не пропаду, увидишь».

Конечно, в книжку можно включить и мои письма тебе, но в общем-то не знаю, что они содержат и как они относятся к твоим письмам.

Может быть, я был почти хороший, подходящий американский корреспондент для тебя: (1) неплохо понимал по-русски, даже если я не русский; (2) довольно умный, чтобы разобраться в твоем почерке; (3) знал и читал почти все русские дела, о которых ты писала, даже перевел «Ревизора» для постановки здесь; (4) я любитель Гоголя; (5) любитель русской поэзии 19-го и 20 веков (но не на вашем уровне); (6) Твой Том. читатель Грибоедова («Горе от ума»); (7) Достоевского; (8) выступил в «Каменном госте», знаком с испанской, французской и до некоторой степени греческой (византийской культурой) и т. д. Есть достаточно «соотношений» между нами, чтобы поддержать нашу переписку. И, конечно, есть и моя роль как твоего американского банкира – сюжет некоторых моментов в нашей переписке.

 

1990 год

 

Ремарка

Можно было бы начать эти записки о заграничных гастролях с 1968 года, когда я первый раз поехала в другую страну. «Щит и меч» снимали в ГДР и в Польше. Больше всего меня тогда поразил запах воздуха – другой! Потом я поняла, что это запах другого бензина, дезодорантов, которых у нас тогда не было, другого табака и т. д. Но решила ограничить эти записки перепиской с Томом Батлером, с которым познакомилась в 1990 году на концерте, посвященном 100-летию со дня рождения Анны Ахматовой. Как это произошло? Как всегда, у меня: спонтанно.

Сейчас заграничные поездки стали обыденностью, но все равно как-то на даче одну мою книжку прочел наш комендант и после удивился, что я так долго жила за границей. Я для него оставалась русской дачницей в сарафане, которая занимается только своими грядками и домашними животными.

А мой друг Виталий Вульф, который в то время сделал обо мне передачу для телевидения, в заключение нее сказал, что Алла сейчас не работает в театре, лежит на диване и предается фантазиям. И это в самый мой напряженный период работы за границей. Просто я человек закрытый, и, когда меня не спрашивают, – предпочитаю молчать, а то, что делается не на виду, то этого, как известно, не существует.

1990-й год. Неожиданно раздается звонок: «Это говорит Иосиф Бродский. Мы с Вами не знакомы, но я хотел бы Вас пригласить на вечер, посвященный 100-летию Ахматовой, который я устраиваю в Театре поэзии в Бостоне». Я спросила: «А кто еще там будет?» – «Анатолий Найман, я, Вы. И с американской стороны – актеры и переводчики».

Хотя день рождения Ахматовой в июне, юбилейным был 1989 год, Бродский устроил вечер 18 февраля, зимой. Я помню в Гарварде огромные сугробы, расчищенные дорожки, красные каменные дома, белок, которые никого не боялись. А по расчищенным от снега дорожкам из библиотеки – в столовую, из столовой – на лекцию бегали студенты в башмаках на босу ногу, в майках и шортах…

После концерта целую неделю можно было ничего не делать, гулять, ходить на званые ужины. Мы с Найманом подолгу гуляли, и я все время расспрашивала его про Ахматову, и по его рассказам у меня сложилось ощущение некой его «близорукости» – из-за слишком близкого расстояния (такое же ощущение, кстати, возникает, когда читаешь записки современников о Пушкине или о Достоевском).

Обедали мы в профессорском клубе. Однажды я пришла, а там в одном из залов выпивают. Я тоже выпила и закусила, ко мне кто-то подошел. Я говорю: «Я не понимаю по-английски. Вы говорите по-французски?» – «Нет». Так пообщались. Потом пришел Найман, и выяснилось, что я присоседилась к какому-то колледжу, который справлял свой юбилей… Вот такую мы вели жизнь.

Вечер Ахматовой. Может быть, потому, что я уже раньше выступала в этом Театре поэзии и знала, что туда приходят люди заинтересованные, я не волновалась. Взяла две книжки, привезенные в подарок Бродскому, и мы пошли.

…Сорок минут до начала концерта. Мы все сидим в пустом зале и ждем Бродского, который должен распределить, кто за кем выступает. А его нет. Наконец появляется. Устроитель подводит его ко мне, мы знакомимся, я ему протягиваю две книжки и говорю: «А вот это я Вам привезла из Москвы». Он, как вчерашнюю газету, не глядя, кинул куда-то за спину. Я подумала: «Ну, уж это слишком!» Он говорит: «Последовательность такая – сначала стихи читаются по-английски, потом по-русски. Все сидим на сцене, русские – я, Алла и Толя – слева, американцы – справа. В конце первого отделения – „Реквием“. Тут я встряла: „Реквием“ – сначала по-русски!» Он отвечает: «Нет-нет, как всегда, сначала по-английски». Я говорю: «Тогда я его не буду читать». Он снисходительно пожал плечами, но спорить было некогда… и сказал: «Хорошо!» И мы сразу ринулись на сцену. Переполненный настороженный зал. Много русских. Бродский читает Ахматову так же, как свои стихи – поет, соединяет строчки. Чтение на слух монотонное, не подчеркивается ни мысль, ни метафора, ни подробность, не расставляются никакие логические акценты и не выделяется конец строфы, и только неожиданный обрыв на последнем слове, как спотыкание. Найман – по-другому, но тоже в основном поет. И мне вспоминается фраза Мандельштама: «Голосом работает поэт, голосом». Американцы читают поразному. Одна актриса читает: «Звенела музыка в саду…» и последние строчки – «Благослови же небеса, / Ты первый раз одна с любимым», – произносит с надрывом, почти со слезами. Дальше я по-русски читаю это же стихотворение как очень далекое воспоминание – еле слышный напев, прозрачно-акварельные краски… Зал зашевелился. Поняв, что зал хорошо реагирует на ранние ахматовские стихи в такой манере, следующая американка читает: «Сжала руки под темной вуалью…» так же прозрачно и легко, как и я в предыдущем стихе. Потом моя очередь. А я помню, что Ахматова со временем терпеть не могла это стихотворение. И тогда я, войдя в образ старой Ахматовой – надменным, скрипучим голосом, выделяя твердое петербургское «г», почти шаржируя, прочитала: «Сжа-ла ру-ки под те-мной ву-алью». Сажусь на место. Бродский мне – тем же голосом старой Ахматовой: «По-тря-са-юще…» В общем, когда я прочла «Реквием», английский вариант уже почти не слушали. Старалась я, в основном, для Бродского, играла перед ним Ахматову, как она мне представляется в разные периоды ее жизни.

После вечера был «Party» – прием. …Бродского обступают пожилые американки, в «золоте», с вытравленными уложенными волосами, говорят пошлости, в основном – по-русски. Бродский, судя по разным воспоминаниям, не стеснялся отшивать. А тут – нет: слушает, улыбается, курит, пьет водку, и все больше бледнеет. Я подумала: «Уйду!», подошла к нему и говорю: «Иосиф! Я ухожу и хочу Вас поблагодарить за это приглашение. Но мне жаль, что Вы бросили те две книжки – я их купила в антикварном магазине и на нашей таможне перевозила их, спрятав на животе, потому что я их привезла Вам в память об Илюше Авербахе, который мне о Вас рассказывал». У него посветлели глаза: «Илюша Авербах! Нет-нет, эти книжки мне нужны, я обратил на них внимание, спасибо». Я, видя, что он потеплел, признаюсь: «Все последнее лето я зачитывалась вашими стихами». Он опять закрылся как раковина. И тогда я, немного разозлившись, говорю: «Знаете, Иосиф! Я тоже терпеть не могу, когда после спектакля говорят пошлые комплименты, но когда говорят друг другу профессионалы – это другое. Ведь сегодня, простите, мы оба были просто исполнителями». «Да-да…» – согласился он. После этого мы с Найманом еще неделю жили в Гарварде, Бродский опять не появлялся.

Наступило лето, и кто-то привез мне книжку стихов Бродского с надписью: «Алле Демидовой от Иосифа Demi-Dieu – с нежностью и признательностью. 9 июня 1990 года, Амхерст. Иосиф Бродский».

Роберта Редер – странная, одинокая, в рваном пальто, хотя занимается Ахматовой и преподает русскую литературу в Гарварде. И Вида Джонсон, с которой меня познакомила еще в Москве Нея Зоркая. Вида – киновед, тогда писала книжку о Тарковском, пришла ко мне домой, расспрашивала об Андрее, и я ей подарила единственный мой экземпляр сценария «Белый день» – первоначальный вариант «Зеркала», где, в основном, было интервью с его матерью, а игровые сцены вкраплением по ходу ее рассказа.

 

Из дневников 1990 года

17 февраля

Прилетаю в Нью-Йорк. Меня никто не встретил. Телефонов знакомых Нью-Йорка и Бостона не взяла с собой. Денег мало. Что делать? Стою в растерянности. Рядом стоял поляк с сыном (встречал кого-то). Я объяснила свою ситуацию. Он оставил сына встречать, взял меня за руку, и мы пошли… Он подошел к какому-то окошку, спросил телефон Театра поэзии в Бостоне. Позвонил. Там сказали, что ждут меня только завтра (такую получили телеграмму из международного отдела ВТО), они тут же выслали по факсу билет, Яцек (так звали поляка) взял этот билет и проводил меня на местный terminal. Но Бостон не принимает самолеты из-за снега. Яцек передал меня какой-то пожилой паре из Гарварда и ушел. Я осталась с ними. Они возвращались из отпуска, были в Индии. Ждали несколько часов. Вместе ходили обедать за счет авиафирмы. В Бостоне они опять позвонили в театр, и меня, наконец, отвезли в прелестный гостевой дом в Гарварде. Найман был уже там. Мне дали комнату, в которой в свое время жил Солженицын.

18 февраля

В 15 ч. – назначена репетиция. Долго ждали Бродского. Пришел за 30 мин. до начала.

20 ч. – вечер Ахматовой. «Реквием» прошел хорошо. После прием.

19 февраля

15 ч. – интервью для американского TV об Ахматовой. Читала куски «Реквиема» и что-то рассказывала.

17 ч. – встретилась с Робертой Редер. Пошли в Синема-центр. Она познакомила меня с директором Влада Петрич. Он милый. Из Югославии.

18.30 – ужин с Робертой и Влада Петрич. Рассказала ему о своей подруге Татьяне Эльмонович, которая живет в Лос-Анджелесе, и о ее книге о Тарковском. Его институт зовется: Синема-центр (KARPENTER CENTER). Он заинтересовался ее книгой, обещал помочь: она эмигрировала совсем недавно.

20 февраля

Гуляли с Анатолием Найманом после завтрака. Красота! Снег! Днем встретилась с Томом Батлером – местный профессор. Вечером – в гости к Бабенышевым. (Закрытый Алик и славная Наташа.) Я помню, как их провожали в эмиграцию и думали, что не увидимся никогда.

22 февраля

В 12 ч. – с Видой Джонсон. К ней домой. Особняк. У нее целая комната, набитая компьютерами. Она пишет книгу о Тарковском вместе с соавтором, который живет в Канаде, – пересылают друг другу написанные листочки по компьютеру. Чудеса. С ней вместе в ее университет. Пообедали в студенческой столовой. Все очень натурально и обильно: «шведский стол».

19 ч. – в кафе с Томом Батлером.

20 ч. – выступление перед молодыми архитекторами об устройстве новых театров.

25 февраля

Поехала с Бабенышевами в Амхерст в гости к Вике Швейцер (родная сестра Михаила Абрамовича Швейцера). Она мне подарила свою книжку о Цветаевой. Сейчас пишет о Мандельштаме. Погуляли с ней в лесу среди сугробов – очень похоже на подмосковный лес. Она мне понравилась. Здесь в Амхерсте в одном из колледжей Иосиф Бродский преподает теорию стихосложения. Но сейчас он в отъезде. А я как раз подарила русские книжки 19 века по философии стихосложения.

26 февраля

Утром в 11.50 – поезд в Нью-Йорк.

5 марта

В Москву.

 

Ремарка

В Москве 2-й год демонстрации на улицах. Нашла в записной книжке запись 4 февраля 1990 года: «В 12 часов дня от Парка культуры демонстрация по Садовому кольцу и улице Горького. Из окна вижу плакаты: „Фашизм не пройдет!“ „Политбюро в отставку!“ На каком-то транспаранте перечеркнутый магендовид. Шли до 3 часов. Ко мне из рядов демонстрантов зашел Боря Биргер с сыном Алешей и каким-то приятелем. Пили чай. Обсуждали ситуацию, смотрели в окно на площадь перед Моссоветом. Я вспомнила, когда в детстве мы жили на Балчуге, к нам тоже заходили знакомые после первомайской демонстрации попить чайку после длинных переходов. Но транспаранты, конечно, несли другие. Около телеграфа митинг. С утра я видела, как милиция ставила трибуны у Моссовета, но митинг прошел дальше. Боря сказал, что слышит с трибуны голос Маши Синявской (она приехала вчера из Парижа, на таможне отобрали все номера „Синтаксиса“). После 5-ти Боря с К ушли продолжать митинговать. К вечеру народ шел обратно группами. Опять вижу транспаранты: „Межрегионалы, руки прочь от России“. Что-то про Москву и Ельцина. Другая толпа пошла „к Ленину“. Кто-то с хриплой речью пытался задержать их. Все настроены очень агрессивно.

Когда-то я не могла смотреть американские фильмы из-за их внутренней агрессивной энергетики, о чем бы они ни снимались. Теперь к этому отношусь спокойнее, но американские фильмы по-прежнему не очень люблю.

 

Письмо

20 июня 1990 г.

Том, здравствуйте! Спасибо за Письмо и заботу. Очень обрадована Вашей душевной щедростью. У нас в России люди, в основном, закрытые. И ваша бескорыстная помощь мне, понимаю, что и не только мне, удивляет.

Я сейчас в Италии. Во Флоренции. Приехали сюда играть «Федру». Гостиница в парке Александер. Играем рядом. Когда возвращаюсь поздно после спектакля в гостиницу через парк, – немного страшно. Темно. И миллиарды светлячков. Говорят, это души умерших. Мальчики, с которыми я играю, сразу же отделились от меня, завели знакомства с belle итальянками и живут своей жизнью.

Переводчица Габриелла дала мне свою машину и я поехала в Пизу. Поднялась, конечно, на башню. Красота. Спускаться опасно. Вспомнила, как я поднималась на Вавилонскую башню в Ираке. Лестница без перил. Очень крутая, и когда поднимаешься вверх – смотришь только вперед, т. е. наверх – а там серое небо. Наверху небольшая круглая площадка, правда, огороженная. Серое небо, серая пустыня и вдалеке золотые и голубые башни мечетей и минаретов. А когда спускаешься по крутым ступенькам, смотришь, чтобы не упасть, только под ноги, т. е. вниз. И вот земля ближе, ближе и, наконец, видишь уже маленькие камешки на ней и когда вступаешь на землю, ощущаешь тяжесть земли. Удивительно!

Спектакль наш начинается около 10-ти вечера, поэтому днем гуляю по Флоренции. Здесь есть что посмотреть! Галерея Уффици, Питти, Тициан – «La bella». Бродила, бродила и набрела на виллу и огромный парк Демидовых, моих дальних родственников. Все закрыто, даже парк на запоре. Написано: «Villa Demidoff, parco pratolino I Ardino di Meravigle».

И еще забавный случай. После спектакля подошла ко мне одна русская с мужем итальянцем. Она мне говорит, что ее муж утверждает, что мы с ней похожи. Я отвечаю, мол, потому что русские обе. Пригласили они меня к себе домой. У них вилла за городом. Очень красивая. После ужина стали смотреть их семейный альбом, и вдруг я вижу мою бабушку, а мне Лиза (так зовут эту женщину) говорит, что рядом ее прабабушка. Похожи. Потом мы все-таки выяснили родство Демидовых и Олсуфьевых. Дальнее, конечно, но забавно, что я уже не первый раз нахожу своих родственников за границей. Дома раньше об этом ничего не говорилось.

Гуляя по городу, встретила профессора психиатрии москвича Виктора Шкловского с женой. Пригласила их на «Федру». Они тут туристами. Русские уже стали встречаться не группами, как раньше, а в свободном плавании. Свобода!

Обнимаю, Том.

 

Письмо

27 июня 1990 г.

Здравствуйте, дорогой Том! Вы меня еще помните? А я Вам пишу из Италии. Я последние 15 лет каждый год езжу к подругам в разные страны погостить. Сейчас я приехала в Венецию к Мариолине. После гастролей «Федры» во Флоренции. Это персонаж! Вам бы понравилась. Красавица. В конце 60-х она приехала в Россию и сразу попала в хорошую компанию – Бродский, Мераб Мамардашвили, Игорь Виноградов, ну и т. д. Выучила русский язык. Я с ней познакомилась где-то в середине 70-х, и каждый год, когда она приезжала, я охотно ее сопровождала всюду, благо я за рулем, и подпитывалась от нее энергией. Сейчас она замужем за ультрабогатым человеком, поэтому принимает меня по высшему разряду. В Милане я жила в лучшем отеле в номере с видом на их знаменитый собор. Но она, как талантливый человек, чужая в компаниях родственников ее мужа. Я тут наблюдала это расслоение в доме ее мужа в небольшом городке, где его текстильные фабрики. Он, кстати, граф. Дом его в поместье немного напоминает 2-этажные американские особняки. На меня, ее подругу, «русскую актрису», косятся как на ее оче редную причуду. Попробовала я тут свежие белые грибы – привезли с альпийских гор – оказалось, очень вкусно. Вообще, ничего не делать иногда полезно. В «La Scala» послушали «Турандот». В Милане пошли на вечер Ирины Ратушинской (русская поэтесса, осталась жить на Западе), выступала она на плохом английском, который переводили на итальянский. Почему не по-русски? Так уж быстро откреститься от родного языка, по-моему, грех. Переехали в Рим, где на ужине в ресторане я оказалась рядом с Марчелло Мастрояни. Говорили с ним на французском. Он так же плохо его знает, как и я. Но хвастался, что его дочь знает несколько языков. А у нас, мол, полочка в голове, на которой держатся иностранные слова, занята текстами пьес и сценариев. Потом поехали к нему домой. Милая жена Анна-Мария – вполне интеллигентный вид. Квартира небольшая, правда 2-этажная. Много книг. Наверху в белой очень простой гостиной несколько белых кресел и диванов и на стене старая фреска. Он мне понравился. Вполне славянская душа. Но моя Мариолина и здесь не вписывалась. Она слишком играла светскую даму. Ему это, я чувствовала, неприятно. А может быть, из-за ее мужа Мардзотто, которому титул графа дал Муссолини. Кто их разберет.

Я в Риме осталась одна. Походила, погуляла. Пошла пешком к Ватикану и, не доходя площади, вдруг справа увидела афишу симфонического концерта, где дирижером Владимир Спиваков. Я Вам, по-моему, рассказывала, что мы с ним и с его оркестром «Виртуозы Москвы» сделали «Реквием» Ахматовой. Были с этими концертами и в Германии, и в Париже, и в Израиле. Я обрадовалась. Зашла привычно в театр со служебного входа и тихонько села в пустой зал. На сцене огромный оркестр, хор и маленькая фигурка Спивакова. Он мне обрадовался. Пошли вместе обедать.

А когда я полетела в Венецию, обратно к Мариолине, прилетела ночью. Она была в другом городе, оставила мне ключи, и я ночью по всему городу не могла найти ее улицу. Бродила, бродила и вдруг наткнулась. Это рядом с площадью Святого Марка.

Том, пишу Письмо в кафе, жду Мариолину. Поедем сейчас с ней на выставку в Vicenza на виллу, где настоящие фрески Тьеполо.

Вот уже вижу ее. Красавица венецианка. Очень отличается от толпы.

Пишите мне. Привет Юлии.

 

Ремарка

Мариолина в конце 60-х годов поступила на филологический факультет Московского университета, выучила русский язык и стала преподавать русскую литературу и историю в Болонском университете. Она первая написала книгу о гибели Романовых, которую издали и на итальянском, и на русском.

У Мариолины два сына. Один – врач, он Россией раньше интересовался, а потом наступило разочарование. Второй – архитектор, очень утонченный, красивый мальчик Даниеле. Ему было непонятно, почему мама так влюблена в Россию. И вот однажды он приехал в Москву. Я показала ему русский модерн, который спрятан в основном в московских дворах. Например, на Кировской улице, или недалеко от меня, во дворе дома № 6 по Тверской. Он был восхищен и сказал, что впервые видит архитектурный модерн в таком количестве в одном городе. Втроем – Мариолина, он и я – мы поехали на дачу. Ночью, посередине поля, у меня сломалась машина – закипела вода в радиаторе. Мы вышли. Низкое летнее небо. Пахнет мокрой травой, потому что недалеко канал. Но где эта вода? И я вспомнила, что в багажнике машины есть пиво, открыла бутылку и стала вливать в бачок с водой. Даниеле сказал, что это не пришло бы в голову ни одному итальянцу. Так мы и доехали.

В одной комнате спала Мариолина, в другой – я, он – на лоджии. Утром я проснулась, он сидит и смотрит… Луг, канал, водохранилище – дали неоглядные. По каналу шел 4-палубный красавец пароход, где-то на другом берегу среди леса мелькала электричка, а через все небо самолет оставил белый след. Абсолютный ландшафт Тарковского. Когда мы пошли в лес, он все поражался, как много в России сохранилось невозделанной ничейной земли.

Вечером я пошла их провожать на электричку, побежала за билетами. Подошла электричка – воскресная, набитая. Двери открылись, моя пуделиха Машка ринулась внутрь, я крикнула: «Машка!» не своим голосом, и она проскользнула обратно ко мне в щель, намного уже, чем она. Мы стоим с ней на платформе, и я вижу, как среди дачников с тяпками стоит итальянская графиня Мариолина и ее красавец-сын с глазами, полными ужаса. Я только крикнула им вслед: «Не говорите!» В то время в электричке нельзя было говорить не по-русски, ведь Икша – недалеко от Дубны – тогда закрытый город для иностранцев.

 

Письмо

11 июля 1990 г.

Том! Как странно идет наша переписка.

Вы – мой дневник. Когда я уезжаю, я оказываюсь в каком-то вакууме. Мне хочется поделиться увиденным, но не будешь же это рассказывать там живущим. В Москву писать бесполезно – письма не дойдут. Поэтому я Вам и надоедаю со своими письмами. Я пробовала Вам звонить, но вовремя спохватывалась, что когда у нас день – у вас ночь и наоборот.

Сейчас, например, я в Швейцарии. Первый раз я приехала сюда в начале 70-х, когда снимали фильм «Ты и я». Вы его, конечно, не могли видеть. Тогда я была в гостях у Жоржа Сименона, написала про него статью, опубликовала и получила за нее какой-то журналистский приз.

А сейчас меня пригласил Жорж Нива – известный славист, Вы, наверное, про него где-нибудь читали в связи с делом Пастернака и «Доктором Живаго». Он профессор Женевского университета. Устроил мне поэтический концерт. Живу я в доме преподавателя Женевского университета Лики Брон. Она русская, но где-то в начале 60-х вышла замуж за швейцарца. Они меня опекают и всячески развлекают. Ездим на машине вдоль Женевского озера. Чистота кругом стерильная и масса цветов. Как-то поехали к их знакомому в маленький городок Ношатель, а потом к нему в загородный дом. По дороге – вишни со спелыми ягодами, малина. И можно останавливаться и лакомиться, сколько хочешь. Еще ездили в Монтана́ и остались на несколько дней в пустой квартире их родственницы. Рядом с Монтана́ – маленький городок Мартини. В горах. Очень уютный. Пили кофе в hotel, где останавливались Гёте, m-me de Stael и др. А через несколько дней приехал сюда мой друг Боря Биргер с семьей из Германии. После его эмиграции я его не видела. Он очень хороший художник. У меня дома осталась прелестная его картина «Дверь». Он мастер света.

Я, как кукушка, живу в чужих семьях. По моему характеру одинокого волка – трудновато. Но вокруг так красиво, ухожено, что стоит потерпеть. Мне бы жить в скиту, да где его теперь найдешь.

Не забывайте меня, Том. Кланяйтесь Вашей милой, доброй жене. Алла Демидова.

 

Ремарка

У меня ассоциативная память, и я, перечитывая свои письма, кое-что вспоминаю и, надеюсь, что это будет интересно и читателю.

В 1974 году я снималась у Ларисы Шепитько в фильме «Ты и я», и там была сцена, где я присутствовала на международном хоккее. В тот год этот матч был в Женеве, но как туда попасть? И мы купили туристические путевки для болельщиков на эти соревнования. Поехала Лариса, оператор, я и неизменный сопровождающий. В самолете я сидела рядом с Игорем Ильинским, который был страстным болельщиком. Он тогда рассказывал про Толстого. Он должен был играть Толстого и все думал: каким был Толстой? На портретах – мощный старец. Но кто-то, кто был у Толстого в Ясной Поляне, рассказал ему: «Мы приехали, нам сказали: „Ждите. Сейчас выйдет Толстой“. Вдруг из-за угла вышел маленький сухой старичочек, потирая руки…» И Ильинский показал, как он вышел.

…Мы приехали в Швейцарию вчетвером – Шепитько, я, оператор и гример, который нам был не нужен, но он, видимо, исполнял роль «искусствоведа в штатском». Нас поселили в роскошную (как мне тогда показалось) частную гостиницу «Montana» с цветами в холле, с мягкими креслами, с дубовыми скрипучими лестницами – в общем, старый женевский дом. Нам с Шепитько, как туристам, дали комнату на двоих. Мы входим: старинная мебель, кровать одна, но очень большая. Я говорю: «Ну, Ларис, мы на ней как-нибудь разойдемся…» Туалета не было, но зато было биде, которое мы видели впервые. Мы посмеялись, но душ, туалет были рядом в коридоре.

Когда мы приехали, нам выдали какие-то деньги, но сколько – мы не понимали, потому что впервые попали в настоящую «заграницу». Я предложила: «Лариса, пошли погуляем, чего-нибудь съедим, ведь есть хочется». Она говорит: «Я устала». И вот я пошла одна…

Я уже говорила, что могу не заблудиться в самом дремучем лесу, а в городе у меня топографический идиотизм – начинаю плутать вокруг одного и того же места. Поэтому решила идти все время направо и не переходить улицу, чтобы потом возвращаться все время налево. И вот я вижу окно первого кафе: там сидят только мужчины, играют в карты, происходит какая-то незнакомая жизнь – и понимаю, что мне туда нельзя. Иду дальше – вижу роскошный ресторан. Туда тоже нельзя – не хватит денег. Наконец, вижу сквозь стекло двух сидящих женщин. Остальные места – пустые. Обстановка напоминает бывшее ленинградское кафе «Норд»: низкие круглые столы, вокруг – лавочки. Я вхожу, плюхаюсь на первое же место и понимаю, что отгорожена от остального пространства полузеркальными стенами. Ко мне подходит официант, что он говорит – не понимаю, так как французский тогда знала совсем плохо. Смотрю меню и по цифрам понимаю, что денег хватает. Осмелев, я ткнула пальцем в начало, середину и конец, надеясь, что принесут закуску, основное блюдо и десерт. «Потом, – думаю, – разберусь».

…Официант приносит мне много-много пиалочек с едой, но не приносит приборов. Я не могу вспомнить, как по-французски «вилка» и «нож». Попыталась показать, но я застенчива и жестами скорее что-то скрываю, чем объясняю. Официант как-то странно пожал плечами и ушел, а я подумала: «Наверное, это экзотический филиппинский ресторан, где едят руками». Все эти небольшие кусочки можно было есть руками, правда, не очень солено, но у меня атрофия к соли. Я все съела и решила, что сюда можно будет ходить с Ларисой. И когда я, уже предвкушая, как сейчас пойду налево-налево-налево и расскажу все Ларисе, расплатилась и спокойно осмотрелась, то увидела: недалеко от меня сидят две женщины и пьют через соломинку коктейль, а на низких столиках стоят эти мисочки-пиалочки и из них едят собачки. Вышла на улицу: на вывеске была нарисована собачка. Я ужинала в собачьем ресторане, вернее, в кафе, где можно накормить и собак.

Мы с Ларисой долго хохотали над этой историей. Потом жизнь наладилась, начались съемки. А через какое-то время я побывала у Сименона, он жил над Женевским озером. Все это казалось мне тогда запредельно интересным.

И вот прошло много лет. Я опять оказалась в Швейцарии и сказала своим друзьям: «Мне хочется вспомнить тот собачий ресторан и гостиницу. Как бы их найти?» Мы побродили и, наконец, нашли ту гостиницу. Она привокзальная. Вокруг стоят проститутки – в красных лаковых юбках, с рыжими патлами – как шарж. А я их тогда принимала за хорошо одетых экзотических женщин! И гостиница наша была для одноразового пользования. Но ее, наверное, было выгодно снимать для туристов вроде нас.

Когда мы летели в Швейцарию, вся съемочная аппаратура и пленка были в наших чемоданах. И мы боялись, что, когда будут просвечивать чемоданы, пленку засветят (мы еще не знали, что так засветить нельзя).

В Женеве мы снимали контрабандой, потому что за любую съемку запросили бы огромные деньги. Ну, например, оператор контрабандой ставил камеру, а я должна была перебежать с одной стороны улицы на другую перед идущими машинами, чтобы возникло ощущение тревоги и стало ясно, что я куда-то спешу. Машины идут, Лариса мне машет рукой, я ставлю ногу на мостовую – все машины останавливаются и меня пропускают.

Хорошо. Второй дубль. Опять то же – машины останавливаются и пропускают пешехода – меня.

Мы так этот проход и не сняли, пройти перед идущими машинами оказалось невозможно. Сейчас, кстати, в Женеве мало кто бы пропустил, а тогда останавливались все.

Во время международного хоккейного матча нужно было снимать и меня, и хоккей. И меня – с раз решения нашей сборной – посадили за лавкой, где сидят запасные игроки. Я первый раз была на хоккейном матче и не очень понимала, что происходит. Обратила внимание на какую-то дебильность игроков, которых все время теребил тренер: «Поддерживайте! Поддерживайте!» А они только друг другу говорили: «Ну, давай, давай!» Что «давай»? Куда «давай»?! Правда, я заметила одного игрока, он был немножко горбатый, как Квазимодо, который вроде бы не очень и двигался, замирал, как паук, потом что-то быстро делал – и шайба была в воротах. Когда он приходил на скамью запасных, тренер к нему не приставал, и он – единственный – не говорил это слово «давай!». Молча садился, молча отдыхал, а потом опять мчался и забивал шайбу. И он мне так понравился! Я спросила: «Кто это?» – «Фетисов». Кто такой Фетисов? Потом мне объяснили, что это первый игрок. А тогда я думала: вот в этой несуетности – смысл своего дела. И Лариса – абсолютно такая же, вся зашоренная, под колпаком своего дела. Для нее не существует мир, другие люди – у нее все идет в одно.

Кстати, этот международный матч передавали в Москве по телевизору. И мои домашние видели, как я там сижу и смотрю хоккей.

Швейцария. Женевское озеро. Дворец наций. Шильенский замок с автографом лорда Байрона на каменной колонне (оказывается, великие тоже любили расписываться на стенах), сумбур впечатлений… И вдруг… это решилось в пять минут – я еду к Сименону!

Скажу честно: Сименон меня не приглашал. Я увязалась в эту поездку вместе с четырьмя журналистами. Сименон ждет журналистов – при чем здесь я?.. Решила, что я тоже буду корреспондентом. Я буду спрашивать Сименона про кино.

Дом Сименона в 65-ти километрах от Женевы, недалеко от Лозанны; в старинном маленьком городке Эпаленж.

Едем по новой, только что открытой скоростной дороге. Сияет солнце, внизу блестит озеро. На другом берегу озера – горы. Но там уже Франция.

Мы подъезжаем. Слева – высокая каменная не то стена, не то скала. Более осведомленные журналисты объясняют мне – скала искусственная. Дом Сименона наверху. Наверное потому, что от скоростной дороги шумно.

Так было тогда. А уже в 1998 году – я ехала по той же дороге в санаторий в Монтрё. Жила на берегу озера и наслаждалась красотой, тишиной и одиночеством…

Как и тогда гуляю по берегу Женевского озера и учу роль (так, кстати, актерская память держит ассоциативно многочисленные тексты пьес и стихов) для предстоящей работы у Анатолия Васильева в «Дон-Жуане». Мне не давалось одно пушкинское стихотворение – «Плещут волны Флегетона…», и тогда я стала его перекладывать на картинки, которые видела перед собой: волны Флегетона – это, конечно, волны Женевского озера; вдоль пустынного залива…» – и я иду, загибая угол перед Шильонским замком, и учу эту строчку и т. д. Потом, когда играла, каждый раз мысленно шла вдоль Женевского озера.

Я хожу по темным катакомбам замка, где на сей раз не нашла автограф Байрона, но зато прочитала у Гоголя в переписке с Жуковским, как он «нацарапал свое имя русскими буквами в Шильонском подземелье, не посмел подписать его под двумя славными именами творца и переводчика „Шильонского узника“ (то есть Байрона и Жуковского). И далее читаю у него: „внизу последней колонны, которая в тени, когда-нибудь русский путешественник разберет мое птичье имя, если не сядет на него англичанин…“ Имя Гоголя я тоже, к сожалению, не нашла, но русских отметин тут много… Да и вообще русские всегда стремились к Женевскому озеру.

Недалеко от моего санатория – гостиница, где последние годы жил Набоков. Но осенью народу мало, и я хожу, не стесняясь вслух учить роль, на берег, а у себя в комнате бренчу на кастаньетах, которые мне тоже нужны для роли. Выучила на них даже швейцарскую медсестру, которая по утрам мне приносила лекарство.

Ну так, Жорж Сименон…

Въезжаем в ворота. На столбиках – по букве «S». Как будто герб, как будто фабричная марка.

Вымощенный двор. Несколько построек, среди которых – небольшая белая двухэтажная вилла. Горничная проводит нас в холл. Окна во всю стену, за окнами – гладко выбритая лужайка… Я уже чувствую себя корреспондентом. Достаю блокнот, лихорадочно записываю все, что потом ускользает из памяти: большая синяя рыба на белой стене… Картины – абстрактная живопись. Телевизор, белые полки с книгами, ковер на полу, камин. Не хватает только Сименона.

И вот он входит из боковой двери, не заставляя ждать нас ни минуты – человек семидесяти лет, среднего роста, бодрый, сухощавый, с трубкой в зубах. Желтая рубашка, желтые носки, черная бабочка.

Увидев женщину, он извиняется, хочет надеть пиджак, но – жарко, и Сименон, не особенно настаивая, остается в рубашке. Знакомимся.

Задавать вопросы особенно не приходится.

Наверное, журналисты здесь частые гости, и он изучил круг обязательных вопросов.

– Да, пишу быстро. Хочу, чтобы мои романы читали за один вечер. Семь дней пишу, четыре – правлю рукопись. Почему так быстро? Это привычка. Я вхожу в образы. Все во мне зудит (так он и сказал), требует немедленного выплеска. Если бы писал дольше – образы выветривались бы, испарились. Пишу быстро, чтобы концентрировать себя на одном. («Может быть, затянутые ритмы русского театра – от долгих расхолаживающих застольных репетиций?» – при этом думала я.) Надо делать все быстрее. И включаться в ритм сегодняшнего дня.

Я вспомнила: в Репино, в Доме творчества кинематографистов, жил когда-то высокий худой старик в очках с толстыми стеклами – старейший режиссер Александр Викторович Ивановский. Он любил стоять в коридоре в длинном своем халате и, едва завидев кого-нибудь из молодежи, тотчас несказанно оживлялся: «А ну-ка, идите-ка сюда, молодой человек… Скажите, что главное в кинематографе?» – и сам себе отвечал уверенно: «Ритм! Ритм!» – и объяснял, как он это понимает. Тогда мы слушали больше из вежливости, но сейчас, у Сименона, я еще раз убеждаюсь, как прав был высокий, худой старик в Репино…

Хочется задержаться на этой теме, поговорить подольше – но… беседа уже ушла вперед, и за своими мыслями я и так что-то пропустила: кажется, Сименон говорил о проблемах современного романа.

– Да, – продолжает он, – по переводам занимаю второе место. После Ленина. Потом идет Шекспир…

– Что Вы скажете об Агате Кристи?

Отвечает быстро:

– Не знаю, не читал. Наверное, она идет после Шекспира.

(Знал бы Сименон о миллионных тиражах Марининой, Дашковой, Поляковой, Незнанского и других современных детективщиков!.. Сименона я уже давно не читаю, да и нынешние детективы тоже приелись.)

Впечатление такое, что идет хорошо отрепетированный монолог. Сименон говорит: «Да, во время работы пью холодный чай с сахарином, чтобы не толстеть», но глаза его существуют словно сами по себе, они подолгу останавливаются на каждом из нас, словно изучают, запоминают.

И, будто угадав мои мысли, Сименон объясняет:

– Никуда не хожу, не езжу. Но люблю принимать гостей.

Да, да, потом каждого из его гостей можно найти в его романах – он преображает их в персонажи…

Не кажется ли ему, что это узковатый круг впечатлений для писателя? Нет, не кажется. Сколько людей – столько характеров. Для меня главное – обнаженный характер. Остальное читатель домыслит сам. Читатель стал образован и эрудирован. Ему не нужны эпитеты. Если действие происходит на набережной в Киеве (он так и сказал – именно в Киеве), – не нужно ее описывать. Это уже сделало радио, телевидение, кино, географические путеводители. Нужно только будить фантазию. Так делали Чехов, Достоевский, Хемингуэй…

С этим я – «корреспондент» – не могу согласиться. В прозе должны оставаться и прилагательные, и глаголы. Это драматург пусть орудует только глаголом, оставляя прилагательные на выбор актера (незачем, например, описывать, какой Гамлет. Это сыграет актер). Но здесь говорит Сименон, и единственное, что я могу сделать, – это изменить русло разговора, произнося, наконец, слово «кино».

В ответ – такая же уверенная реакция:

– Так и в кино. Слишком много логичных фильмов: завязка, кульминация, развязка. Все последовательно и скучно. Нужно больше алогизма. Эта новая манера имеет большое будущее – и в кино, и в литературе, и в театре.

– Не видно ли в этом опасности увлечения формальными приемами?

Да, есть некоторая опасность символизма, но это уже не страшно. Искусство болело символизмом лет 20, потом это прошло. Будущее за реализмом. Но это не исключает поиска, не так ли? …Так, Вы спрашивали про кино? Люблю Феллини. Это здоровый малый с медленными жестами, говорит спокойно, а внутри – самый неспокойный человек на свете. Как Достоевский. Из этого беспокойства состоят и все его фильмы. И это нельзя передать в старых традициях. Он пробивается, как боксер – напролом…

Сименон ходит по комнате. Кажется, увлекся разговором, во всяком случае, выходит за рамки обязательного:

– Все в наш век развивается бурно, очень бурно, это отражается на искусстве. За последние сто лет человечество пережило, по крайней мере, два ренессанса… Бурное развитие печати, фото, кино, воздухоплавания, электроники, жесточайшие войны – все это подхлестнуло и искусство. Сейчас назревает какой-то новый взрыв… Какой?.. Если бы я знал – сам бы ринулся впереди всех.

Время идет, а впереди еще предусмотренная экскурсия по дому.

Откладываю блокнот, и мы отправляемся в путь.

В этом кабинете Сименон только пишет.

Красный пол, красные сафьяновые папки на полках. Любимые книги – в основном по медицине. Ведь Сименон учился на врача, и девять десятых его друзей – врачи… Все прибрано и аккуратно. Ничего лишнего. Трубки; на маленьком столике – пишущая машинка.

– Инструмент пыток, – говорит Сименон и показывает твердый мозоль на указательном пальце.

На стене фотография, единственная в доме. Человек со спокойным взглядом, усы, трубка.

– Мегрэ? – невольно спрашиваю я.

– Нет, – Сименон качает головой. – Это мой отец. Он умер, когда мне было 16 лет, и я вынужден был бросить медицину.

– И занялись?..

– Вначале – чем придется, потом – начал писать.

Специальная комната в доме Сименона отведена его книгам, изданным во всех концах земли. Здесь его переводы – по одному экземпляру. Отдельная полка – издания на русском языке, их явно меньше, чем издано в Советском Союзе. Спрашиваю – почему?

Сименон пожимает плечами:

– Я не коллекционирую специально. Здесь только то, что мне присылают. Я получаю много писем и посылок из России, но в основном – это подарки. Русские любят дарить…

Он рассказывает, что был в Советском Союзе дважды. Первый раз – в 1932 году, месяц жил в Батуми, месяц – в Одессе. Второй раз – в 70-х годах. Круиз по Черному морю и опять Батуми, Одесса, Ялта, Новороссийск.

Через маленький коридорчик идем в другой кабинет. Здесь происходят деловые встречи, здесь Сименон диктует секретарше ответы на письма, здесь он принимает гостей.

У него много друзей среди актеров. Почти все французские, английские актеры побывали здесь, в этом кабинете. Его старший сын женат на французской актрисе Милен Демонжо. Незадолго до нас у Сименона побывали Симона Синьоре и Жан Габен…

– Кстати, Вы ведь спрашивали о кино. Я всегда его очень любил. Особенно раньше – в двадцатые годы, когда кино было молодым и задиристым. Мы были друзьями с Рене Клером, Ренуаром. Знал и Эйзенштейна. Тогда все мы были такими же молодыми и задиристыми. Боролись за новые направления. В парижских кафе доходило до драк… – Сименон улыбается. – Вызывали жандармерию…

Несколько раз был в жюри международных кинофестивалей. Например, в 1959 году, в Каннах.

Но Сименон – домосед, испытывает страх перед толпой. Внизу, в подвале дома у него – маленький кинозал. Ему привозят новые фильмы и старые – и он смотрит их в полном одиночестве.

Или еще – телевизор. Недавно видел фильм «Кот» с Синьоре и Габеном, поставленный по его роману. Это редкий случай. Из пятидесяти пяти экранизаций своих романов Сименон видел только три…

И смотреть не любит. На экране – совсем другое, чем было в голове (сценарии пишет не он). Обидно и досадно. Такое впечатление, словно родная дочь вернулась домой после пластической операции.

Хотя нет, видел фотографию советского актера Тенина в роли Мегрэ для телевизионного спектакля. Очень, очень похож! Пожалуй, больше всех. Передайте это ему, если встретите.

Два часа мы были в этом доме. Мы ходили по комнатам, по которым до нас прошли сотни других корреспондентов.

Седой, приветливый гид водил нас по дому, где сотни раз рождался заново Мегрэ; водил, рассказывая о себе, как биограф.

В этом рассказе одинаково важным было все: и то, что думает месье Сименон о современной молодежи, и то, как месье Сименон плавает по часу в день в собственном роскошном бассейне.

Когда мы прощались, Сименон выглядел простым, радушным и довольным. Может быть, оттого, что его обязанности гида кончились, и теперь он мог снова засесть за свой «инструмент пыток» и писать новую повесть о похождениях Мегрэ.

И когда мы вновь проехали мимо ворот с буквой «S» на столбиках, я представила себе новую главу его очередного романа, где будем все мы: и я, и журналист из «Огонька», и корреспондент «Комсомольской правды», и наш фотограф, и Жан Габен, бывший у Сименона до нас…

Теперь, когда я бываю в Швейцарии, мы с друзьями иногда проезжаем мимо дома Сименона. На воротах по-прежнему сверкают буквы «S», но вилла пустует, как пустует и вилла его друга Чарли Чаплина в десяти километрах отсюда. Деревья вокруг домов выросли, и вилла Чаплина еле-еле видна сквозь чугунную ограду и разросшийся парк. Но зато внизу, у озера в Лозанне, стоит на земле, среди клумб, в рост человека бронзовый Чарли с тросточкой и в котелке, и с ним можно сфотографироваться…

А наложение одного времени на другое я давно полюбила. И для меня Сименон до сих пор живет на своей вилле, наверху – над Женевским озером…

 

Из дневников 1990 года

8 июля

С Ликой и Арманом, у которых я живу в Женеве, едем на несколько дней в горы.

Монтана. Встречаем машину Бори Биргера. Сидим в кафе на маленькой площади, где круглая клумба. Сидим на улице, чтобы не пропустить машину, хотя жарковато. Ждали около часа. Наконец я увидела совершенно на другой улице, не на той, по которой должен приехать Боря, белую машину «Фольксваген». Увидела за окном машины напряженное худое лицо Бори, рядом растерянную Наташу и сзади детей. Обрадовались. Расцеловались. Сидим вместе, пьем кофе, дети – какао. Как Боря проехал по этому серпантину горных дорог – загадка. Недаром был разведчиком во время войны. Потом поехали разгружаться. Обедаем дома. Мой грибной суп пригодился. Ели все, кроме Бори и младшей Машки. Она и по привычкам и по витальности на него похожа. Женя – немного квашня, с задатками старой девы, хоть и рыжая. Арман приготовил жареные маслята – очень вкусно. Он их жарит очень быстро и с перцем. Итальянские пельмени для Бори и Машки – как наши, только мельче и круче. Красное вино. Сыры. Пошли гулять. Маленький фуникулер. Дети от меня не отходят, особенно Машка. Быстрый и некрасивый спуск. Опять кафе. Дома чай с пирогом из малины и черники. Погуляли по городу. Они остались в нашей квартире на недельку, а мы поехали обратно в Женеву. Боря сказал, что в Бонне у них 3-комнатная квартира, сняли на год. Дети с 1 августа пойдут в немецкую школу. Мне за них тревожно. Я подумала, что в 20-е годы вот так же уезжали на год, а потом не видели Россию никогда. Машка не хотела есть пряник, который ей подарили в Берне (с медведем), так как хотела его сохранить до Москвы, Боря ей мягко намекнул, что Москва будет не скоро, и мы пряник съели. Оказался очень вкусный – мёд, орехи, и еще что-то.

Обратная дорога, как всегда, оказалась скучнее. Слева в углу долины Роны остался прелестный Мартини, и мы повернули направо на Женеву.

9 июля

Спала плохо, как всегда, после ванны. Некоторых она успокаивает, а у меня обратные парадоксальные реакции. Например, когда бессонница – я пью крепкий чай и засыпаю. Читала Осоргина – хорошо, особенно про белую коробочку среди массы ненужных вещей. Как, например, в столе у моего мужа помимо всякой дребедени лежит окаменевший кусочек сахара. Что-то он ему напоминает, наверное. В 12 ч. – поезд во Fribourg. Отвез Арман. Я купила билет retour за 50 fr. Еду, смотрю в окно. Опять Женевское озеро и по сторонам маленькие города. Поля. Все очень ухожено. У меня 2-й класс. Через нас, не останавливаясь проехала тележка с напитками, кофе и шоколадом, в 1-й класс. Проехали Лозанну. Лозаннский вокзал оказался не такой, как я его представляла по Сименону (роман об убийстве в Лозанне и поезде) – более обыденным. Поезд поднимается вверх и вдруг открылось сверху все озеро и побережье с Лозанной. Маленький темный туннель и опять озеро. Внизу виноградники. На той стороне озера – Франция, горы Юра́. Впереди видны Альпы, где мы были еще вчера. Озеро синее, как на Открытках. Длинный туннель, и мы повернули от озера в глубь страны. Деревья, как в Подмосковье. Поля, иногда селения. Красивая черепица крыш на фоне зелени. Quelle boutе́! Фрибург. Встретила Жибекка. К ней домой. Дом огромный. Обставлен со вкусом. Мне – гостевая комната на 2-м этаже. Розы. Обед на двоих на веранде – изысканный. Я погуляла по старому городу. Кафе на улице «образцовых супругов». Вечером приехал с работы Джузеппе – муж. На ночь читаю Кестлера «Сияющая тьма» (кажется, правильно – «Слепящая тьма»).

10 июля

Я встала поздно. Все уже были на ногах. Джузеппе подрезал розы в саду. Приехали на воскресенье дети – сын Марко и дочь. Они учатся: он – в Италии, она – во Франции. Нереальная для нас жизнь. Поздно вечером еду обратно в Женеву.

11 июля

Лика и Арман уехали в Монтана к Боре Биргеру. Боря хочет сделать портрет Армана. Днем встретилась с Тихоном – сын русского священника первой эмиграции. Тихон сейчас преуспевающий юрист. Он доброжелателен и медлителен. Обедали с ним на воздухе недалеко от русской церкви. Показал мне квартиру Софи Лорен. Погуляли по старому городу. В 6 ч. – пошли домой к Симону Маркишу. Эстер – мать, элегантная, говорливая, живая, приехала недавно из Израиля, где живет. Пили вместе чай. Симон тихо раздражается на мать. Поехали вместе к Жоржу Нива через границу. Его дом во Франции. Я боялась контроля, у меня не было французской визы, но на пункте даже не посмотрели на нашу машину со швейцарскими номерами. Большой дом. Скучный ужин. Раздражительный Симон. Рассказал, что ездил в Париж и был на концерте Юрского, своего друга, и на «Виртуозах Москвы». Сати (жена Спивакова) читала вместо меня «Реквием». Обидно. Больше никогда не буду с «Виртуозами».

12 июля

Целый день с Ликой по магазинам. Устали. Вечером втроем в кино – последний фильм Куросавы «Сны». После фильма по моей просьбе искали улицу возле вокзала, где мы жили с Ларисой Шепитько 20 лет назад. Тогда мне все – и гостиница Hotele Montana, и улица – казались верх респектабельности. Оказалось, что это улица проституток. Одна стояла в длинных красивых лаковых сапогах и в мини, другая с белыми волосами, старая в красном платье – очень некрасивая. Рядом эта же гостиница и кафе. Как все перевернулось в сознании.

13 июля

С Ликой в музей. Рисунки, гравюры Пиронези. Petite Palais – хорошая атмосфера. Якулов и много псевдоимпрессионистов – рядом с бюро Тихона и квартирой Софи Лорен. Погуляли вдоль озера. Лебеди. Я стояла под струей фонтана (150 м). Купила для Москвы сыра, кто-то меня просил купить корицы и т. д. Вечером дома. Заходил Жорж Нива, принес письма для Москвы. Потом все в кино на фильм Феллини «Голоса луны» – очень хороший. Главный герой – правильный, солнечный клоун, а кругом все сумасшедшие.

В самой Женеве есть город Каруж. Город в городе. Немного кукольный. Построен королем Сардинии в противовес Женеве. А потом Женева окружила его. Там есть театр Каруж, который был в январе в Москве. Зашли в театр, Лика меня познакомила с главным режиссером. Поговорили о будущей совместной работе. Ужинали дома. Арман пожарил грибы – розовые мухоморы с черносливом в водке – вкусно. Эти мухоморы мы с Неей Зоркой собираем на Икше. Мы их называем perl pilz. Однажды собрали их маленькими. А когда они маленькие их легко перепутать с обычными мухоморами. И мы перепутали. Ночью я не спала, пила молоко, писала прощальные письма, Инна Генс со своим прибалтийско-немецким воспитанием тоже почувствовала дискомфорт, проснулась, два пальца в рот и спала дальше. Нея тоже среди ночи что-то почувствовала, сказала про себя: «Ох уж эти комплексы Аллы Сергеевны», перевернулась на другой бок и спала дальше. Разные характеры.

14 июля

Встала рано. Собираю чемодан. Завязываю картину, которую вчера купила в Petit Palais «Кошки под зонтом» и поехала в аэропорт. Забыла все сыры дома в холодильнике. Лечу 1-м классом. Народу мало, в основном посольские чиновники.

 

Ремарка

Боря Биргер, Эдисон Денисов долгое время были моими близкими друзьями. Боря обладал удивительным талантом объединять совершенно разных людей. Такие московские компании теперь распались, а если есть, то у других поколений.

У Бори была маленькая мастерская на Сиреневом бульваре. Помню коридор с бесконечными дверями и за каждой – гениальный художник. Когда входишь в этот коридор, пахнет красками, кофе и чем-то блудным.

Я знала многих художников и всегда поражалась, как они каждый день едут к себе в мастерскую – ведь никто их не заставляет. Боря ездил в мастерскую каждый день.

В маленькой студии, за шатким столом, мы собирались «обмывать» его картины. То портрет Васи Аксенова, то его жены, то двойной портрет, например: Сахарова с женой, Евгения Борисовича Пастернака с женой, Льва и Раисы Копелевых…

Можно было не очень хорошо знать тех, кого он рисовал, но стоило посмотреть на его портреты, и сразу становилось ясно, какие у этих людей отношения, какие характеры и т. д.

Я говорила: «Боря! Ну нельзя же так выдавать людей!» Он: «Я не виноват. Я, наоборот, хотел все приукрасить…»

Иногда он делал портреты компаний. Например, картина начала 70-х: Валя Непомнящий, его жена Таня, Григорий Поженян, Володя Войнович – типичная компания 70-х, но почти все в карнавальных костюмах, и среди них сам Боря в красном колпаке шута.

Позже – другой групповой портрет: Олег Чухонцев, Эдисон Денисов, Булат Окуджава, Бен Сарнов, Фазиль Искандер – уже разобщенные, хотя сидят за одним столом с тревожными красными бокалами в руках. Это уже конец 70-х.

Последний портрет – компания конца 80-х: мы сидим, как часто сидели в мастерской или у Бори дома. За столом – Олег Чухонцев, Булат Окуджава, Игорь Кваша, Игорь Виноградов, Эдисон Денисов, я отдельно – в кресле. Сам Боря стоит, держа поднос с курицей, и тревожно смотрит в дверь. Эта дверь – со сквозняком, потому что пламя свечей в шандале колеблется. Все сидят вместе, но никто ни с кем не общается.

Мы действительно тогда еще были вместе, устраивали кукольный театр, писали ночами тексты к нашим кукольным капустникам. У нас была кукла Боря, кукла Белла (мои голосовые пародии на Ахмадуллину, которые потом вошли в спектакль «Владимир Высоцкий», начались у Бори), кукла Булат, кукла Олег Чухонцев. На наши кукольные представления в маленькую Борину квартирку народу набивалось, как на прием. Приходило немецкое посольство – немецких друзей у Бори было много, он хорошо знал немецкий язык (во время войны он был разведчиком. На всю жизнь с того времени у него осталась присказка на все случаи жизни: «Пробьемся!»).

Теперь Боря живет в Бонне.

А начался кукольный театр с того, что у Бори появились две маленькие дочки. Мы стали устраивать детские утренники – делали попурри из сказок.

Помню, как-то я целую ночь обклеивала камушками волшебную палочку, чтобы она сверкала.

В одном из наших представлений я играла фею бабочек. И старшая дочь Бори, Женя, поверила, что я настоящая фея, тем более что у меня была волшебная палочка. С тех пор, когда надо было ее увещевать, Боря набирал мой телефон и соединял Женю с феей бабочек. И я – от феи – давала ей какие-то наставления.

Однажды мы сговорились с Борей, что он придет ко мне в гости с Женей – она очень хотела посмотреть, как живет фея бабочек. Они должны были прийти днем, а утром мне позвонили и сообщили, что умер Сергей Александрович Ермолинский. Мне нужно было мчаться к его жене, чтобы поддержать ее, но отменить визит Бори с Женей я не могла. Тогда я быстро нарезала куски разных блестящих тканей, соединила в середине нитками, и получились бабочки. Они были разбросаны по всей квартире – на цветах, на стене, на потолке. И даже на входной двери снаружи висела огромная бабочка. Я надела платье, на котором были бабочки, поставила на стол чашку с бабочками…

Теперь Женя уже взрослая, она живет в Германии и учится вокалу. Но для нее я так и осталась феей бабочек. Боря Биргер очень часто приглашал меня приехать, но для меня он был слишком связан с Москвой, с кукольным театром, с феей бабочек, с бесконечными посиделками по поводу очередного портрета.

Он, кстати, сделал и мой портрет. Я тогда была очень занята – репетировала «Деревянные кони». Приходила, и он поражался, как я меняюсь: то молодая, а то вдруг – северная старуха. «Я не знаю, какой портрет писать», – говорил Боря. Этот мой портрет теперь в Германии. Еще в Москве его хотел купить один меценат, чтобы подарить Бахрушинскому музею, но Боря слишком быстро уехал. А у меня, чтобы его купить, не было денег.

 

Письмо

25 июля 1990 г.

Том, это Письмо пишу с оказией. Мой приятель – гениальный композитор Эдисон Денисов (запомните это имя!) – опустит его в Париже. Я что-то плохо себя чувствую последнее время. Хотя, как всегда, была весь май в Крыму в Ялте. Но ряд последних событий выбил, видимо, меня из колеи. В Ялте мне позвонила приятельница и сказала, что умер от сердечного приступа Антуан Витез. Он только что был в апреле в Москве, мы расписали все дни репетиций, назначили день премьеры. Я Вам, по-моему, рассказывала, что у нас был совместный проект – «Федра» Расина. А 20 июля умер другой мой друг – Сергей Параджанов. Вы должны были, наверное, видеть его фильмы. У вас в прокате один назывался «Огненные кони».

И хоть к уходу я отношусь философски, помните у Ахматовой: «Смерти нет, это всем известно, / Повторять это стало пресно, / А что есть – пусть расскажут мне».

А Вы верите в то, что за чертой? И как Гамлет должен воспринимать призрака – как реальность или как больное воображение?

Вы читали Толстого «Отец Сергий»? Я, кстати, снималась в этом фильме. Играла Пашеньку, к которой он приходит в конце. Если читали – помните монолог отца Сергия перед гробом? Если Бога нет – все бессмысленно. И Достоевский продолжает – все дозволено. Мы не успели с Вами спокойно поговорить на эти темы. А в письме, при моей скорописи, ничего не выскажешь путного.

Не знаю, дойдет ли до Вас это Письмо. Денисов, как все гениальные люди, рассеянный, но на него я не в претензии. Обнимаю, Алла.

 

Ремарка

Познакомилась я с Антуаном Витезом во время первых гастролей «Таганки» в Париже в 1977 году. Витез в то время работал в Бобини́, на окраине города, куда я с моими новыми французскими друзьями ездила смотреть его экспериментальные спектакли.

13 января 1987 года умер Эфрос, а в феврале мы играли его «Вишневый сад» в театре «Одеон» в Париже.

Дарить после спектакля цветы во Франции не принято, их приносят в гримерную перед спектаклем. Моя гримерная, как в голливудском фильме про звезд, была вся уставлена корзинами цветов. После спектакля я лихорадочно стирала грим и мчалась куда-нибудь со своими друзьями – в кафе, в ресторан или просто в гости. Я, кстати, давно заметила, что почти все актеры во всех странах после спектакля спешат – неважно куда, может быть, просто домой. Вероятно, в этом сказывается обычная человеческая деликатность – не задерживать после спектакля обслуживающий персонал, или же свойства и привычки чисто профессиональные – скорее сбросить «чужую кожу» и войти в собственную жизнь.

И вот однажды после «Вишневого сада» ко мне в гримерную зашел Антуан Витез. Как он раздражал меня своим многословным разбором «Вишневого сада» и моей игры! Он говорил об эмоциональных перепадах в роли, которые ему по душе, об экзистенциальной атмосфере сегодняшнего театра… Я устала, знала, что внизу меня ждет Боря Заборов с компанией, чтобы идти вместе в кафе, и поэтому не особенно Витеза слушала – я быстро вытирала грим, отмечая про себя, что по-русски он говорил хорошо – очень жестко, со скороговоркой парижского интеллектуала, но почти без акцента.

После он написал обо мне статью – «Комета, которую надо уметь уловить». Видимо, он назвал ее так потому, что я всегда спешу и часто опаздываю… Тогда же, после «Вишневого сада», Витез сказал, что хочет со мной работать. Я такую фразу слышала не раз от западных режиссеров, но, зная, как трудно это воплотить из-за нашей неповоротливой советской системы, и к этому предложению отнеслась как к очередному комплименту.

Я помню, как на одном из официальных ужинов продюсер наших гастролей г-н Ламбразо поднял тост за меня и сказал, что дает деньги на любой спектакль любого режиссера в Париже с моим участием. Это было услышано представителями нашего посольства, и в то время им по каким-то своим причинам выгодно было эту идею поддержать.

Директором «Таганки» был тогда Николай Дупак, а Витез был тогда уже художественным руководителем – по-французски директором – театра «Шайо», в котором проходили наши гастроли «Таганки». И вот мы с Дупаком ходим в «Шайо» на переговоры. Однажды пришли, а у Витеза – сотрясение мозга, он упал, сильно ушибся, но, несмотря на это, слушал нас очень внимательно. Потом сказал, что приедет в Москву, и мы поговорим всерьез. На прощание он подарил мне видеокассету со своими спектаклями.

Его «Антигону» я запомнила надолго…Полулагерные железные кровати вдоль всей сцены, окна с жалюзями, через которые пробивается резкий свет. По этим световым контрастным полосам понимаешь, что все происходит на юге. Иногда жалюзи приподнимаются, и видно, что за окнами идет какая-то другая городская жизнь. По изобразительному ряду, мизансценам и необыкновенной световой партитуре это был театр совершенно иных выразительных средств, чем тот, к которому мы привыкли.

В «Шайо» я посмотрела в его постановке «Свадьбу Фигаро». Во втором акте, в сцене «ночи ошибок», меня поразил свет – странный, мерцающий (софиты с холодным светом были тогда еще неизвестны театру, я их увидела впервые). И движения персонажей были какие-то нереальные, «неправильные». Потом Витез объяснил, что этот эффект создавался за счет медленного вращения большого круга, а внутри него был круг поменьше, который крутился в другую сторону. Когда актеры попадали на эти круги, непонятно было, в какую сторону они идут. Сценографом этого спектакля был грек Яннис Коккос. Главную роль играл знаменитый Фонтана, и мотором спектакля, конечно, был он. Он потом перешел вместе с Витезом в «Комеди Франсез», играл там первые роли (я его видела, например, в Лорензаччо) и, заболев СПИДом, умер, начав репетировать и не успев сыграть Арбенина у Анатолия Васильева в «Маскараде».

Витез приехал в Москву и, посмотрев цветаевскую «Федру», которую мы сделали тогда на «Таганке» с Романом Виктюком, предложил: «Давайте тоже поставим „Федру“, но Расина с французскими актерами». К тому времени он уже был директором «Комеди Франсез» и пригласил меня во Францию для знакомства с труппой.

Он пытался влить в этот театр новую струю, привел с собой своих учеников – молодых актеров – Митровицу, Фонтана, Валери Древиль. Он решил, что Федру я буду играть на русском – ведь она иностранка среди греков. Хотел построить спектакль на жестком соединении культур, манер исполнения, разных актерских школ и разных языков.

Для того чтобы было удобно репетировать, я должна была выучить французский язык. Я приехала в Париж. Витез оплатил мои занятия французским в специальной школе для иностранцев, оплатил проживание. Каждый вечер я ходила смотреть спектакли «Комеди Франсез», сидела на месте Витеза в первом ряду амфитеатра. Иногда приходил он, с ним смотреть было интереснее – время от времени я могла что-то спрашивать. Ну, например, мы смотрели «Много шума из ничего» – спектакль, поставленный до Витеза. Спектакль – изумительный, куртуазный, с костюмами Джи Вань Ши, выполненными в стиле 20-х годов, – льющиеся крепдешины, аккуратные прически, смокинги.

В «Комеди Франсез» почти всегда бывает два занавеса – один постоянный, а второй – сделанный для конкретного спектакля. И вот в начале спектакля в складках второго, шелкового занавеса, кто-то копошился. А когда он полностью открылся, стало видно, что это один из героев в облике английского лорда целуется со служанкой. Его играл удивительный актер Жак-Люк Боте. Когда по роли он падал на колени, чувствовалось, что у него болят ноги. Я подумала: «Даже не забыл про английскую подагру!» На поклонах он хромал больше, чем в спектакле. Я спросила Витеза: «Это актерский принцип – выходить на поклон в роли?» Мне это понравилось, я и сама часто думала: «Как странно – сыграл трагедию, а потом улыбчиво кланяешься, мол, „спасибо за аплодисменты“. Но Витез ответил: „У него рак и метастазы в ногах. Он доживает последние дни…“ Потом, слава Богу, Жак-Люк Боте играл еще долго, сыграл у Витеза в „Лорензаччо“, но мизансцены у него были статичные. Спектакль вообще был статичный.

…Жак-Люк Боте пережил Витеза и вместо умершего Фонтана играл Арбенина в «Маскараде» в постановке Анатолия Васильева, сидя уже в инвалидной коляске. На рисунок роли и всего спектакля это очень ложилось и воспринималось как дополнительная краска.

Витез всегда работал с художником Яннисом Коккосом. Для его последнего спектакля в «Комеди Франсез» – «Жизнь Галилея» – Коккос придумал удивительное оформление: около левых кулис были декорации средних веков, и действие в средневековых костюмах развивалось только там. Но мимо этих кулис, через всю сцену, по диагонали проходили какие-то странные люди в современных серых плащах. Постепенно действие переходило в центр, где были декорации 19 века, и, наконец, заканчивалось у правой кулисы, среди современных домов. И становилось понятно, что мужчины в серых плащах – это те, кто сегодня следит за наукой и за искусством. Думаю, Антуан Витез воспользовался этим образом, зная не только историю Франции, но и советские дела. Ведь одно время он был членом Коммунистической партии Франции, но после 20 съезда, как многие на Западе, вышел из нее. Впрочем, думаю, что коммунистом он стал скорее из-за своего философского восприятия жизни.

Когда я посмотрела все спектакли «Комеди Франсез», Витез решил меня познакомить с труппой. За кулисами этого театра намного интереснее, чем в фойе, – ведь здание строилось для Мольера. Все осталось как при Мольере: в репетиционных залах и гостиных стоит мебель того времени, висят картины, на лестницах между этажами стоят мраморные скульптуры знаменитых актеров прошлого. Даже гримерные у sosieters – основных актеров – состоят из двух комнат со старинной мебелью: комната для гримирования и комната для гостей. А в кабинете Витеза – кабинете Мольера – даже таз для умывания 18 века.

И вот, в одной из гостиных Витез устроил в мою честь прием с шампанским. Пришли только мужчины. Пришел Фонтана, Жак-Люк Боте, пришли все прекрасные актеры «Комеди Франсез», кроме… женщин. Из актрис пришла только Натали́ Нерваль, но она русского происхождения и в нашей «Федре» должна была играть Кормилицу. Витез понял эту «мизансцену» и сказал: «Алла, в „Комеди Франсез“ „Федра“ не полу чится. На этой сцене все-таки главное – сосьетеры, а они не хотят пускать чужую актрису на свою сцену. Давайте сначала сделаем это с русскими, а потом перенесем в „Одеон“, где часто играют интернациональные труппы».

Антуан Витез приехал в Россию и, с моей подачи, в репетиционном зале «Ленкома» отбирал московских молодых актеров. Работал он быстро, потому что его ждали в других местах. И каждый раз он сообщал мне свою занятость, чтобы вместе выбрать отрезок времени для репетиций.

Вот, например, записка Витеза ко мне, написанная еще в 1987 году: «Алле. Моя жизнь: Paul Cloudel „Le Soulier du Saten“. Репетиции с 1 марта 1987 по 9 июня 1987. Авиньон. Торонто. Афины. Сентябрь – „Отел-ло“ в Монреале. Октябрь, ноябрь, декабрь – работа в „Шайо“. Январь – Брюссель. Но обязательно встретимся в этом году. Художником утвержден Яннис Коккос, композитором – Жорж Апержмис, художником по свету – Патрис Тротье…» В конце он добавляет: «Нам достаточно будет месяца сценических репетиций».

Странно, но я почти не помню распределения ролей. Помню, что Ипполита должен был играть Дима Певцов и какая-то совсем молоденькая актриса – Арикию. Для Витеза было важно, что Арикия очень молода. Помню, как в перерывах между прослушиваниями Витез приходил ко мне, благо, что мой дом был рядом. Я кормила его обедом, а потом он часа полтора спал на диване в нашей гостиной. Советская театральная система тогда была очень неповоротлива, все надо было согласовывать, а Витез мог приезжать в Москву не больше чем на неделю. И тогда он работал сутками.

Идея всегда притягивает талантливых людей – Наталья Шаховская принесла нам новый, прекрасный перевод «Федры». Витез сказал, что этот перевод почти адекватен александрийскому стиху Расина. Яннис Коккос и художник по свету Патрис Тротье сделали макет, гениальный не только по конструкции, но и по свету. Источник света должен был быть один – сверху, такой же яркий, как солнце. Для Витеза было очень важно это сценическое решение. Древнегреческая трагедия, как известно, развивалась от восхода до заката. И вот в начале «Федры» появлялись косые лучи восходящего солнца. Кулис не было, выход один – сзади, в глубине, почти в углу. Я должна была выходить из угла и идти, крадучись, по еще темной стене. Знаменитый монолог Федры – ее обращение к Солнцу (ведь она внучка Солнца) произносился, когда свет над головой – в зените. Перед смертью Федры освещалась стена, противоположная той, что была в начале. Солнце садилось, и Федра умирала вместе с ним.

У меня сохранилась кассета, на которую Витез начитал все монологи Федры по-французски. Читал он размеренно, с красивой цезурой в середине. Каждая строчка – накат океанской волны. И даже потом, когда мы решили работать на русском, он хотел сохранить дыхание александрийского стиха, его тяжелую поступь. Он был очень музыкальным человеком – недаром писал стихи, для него было важно найти музыку текста. Мизансцены же диктовала сценография Коккоса.

…Тема Федры меня притягивала к себе давно, задолго до Витеза и еще до начала репетиций с Романом Виктюком. Как-то, когда мы с Высоцким уже репетировали «Игру для двоих» Тенесси Уильямса, я попросила его записать все мужские монологи из «Федры» Расина. Записали мы все это на плохой маленький магнитофон, правда, кто-то из радистов «Таганки» сказал, что запись можно очистить. Мне тогда пришло в голову сделать такой спектакль: на сцене – одна Федра, а другие персонажи существуют только в ее сознании, их голоса звучат в записи. Я в то время и не подозревала о «Медее» Хайиера Мюллера, а ведь у него Медея тоже все действие разговаривает с воображаемым Ясоном. Видимо, эта идея внутреннего монолога героини с другими персонажами носилась в воздухе.

Прошло несколько лет, и я рассказала о своем замысле Витезу, отдала ему пленку с голосом Высоцкого. Она так и осталась у него. После его смерти я спрашивала о ней его близких, но никто ничего не знал. Может быть, ее еще можно найти?..

Как-то раз Витез приехал в Москву с Яннисом Коккосом и художником по свету Патрисом Тротье. Наше Министерство культуры предложило им выбрать для «Федры» любую театральную сцену. Они посмотрели ефремовский МХАТ, «Ленком» и остановились на Театре Пушкина, решив сыграть «Федру» в память Таирова и Коонен. Потому и макет Коккос сделал как бы треугольный, сильно уходящий в глубину – ведь сцена Театра Пушкина тоже очень глубокая. Но осветительного прибора для «яркого солнца», которое нужно было в спектакле, в Москве не оказалось. Поскольку другом Витеза был тогдашний министр культуры Франции Жак Ланг – договорились, что Министерство культуры Франции подарит Театру им. Пушкина осветительный прибор, который послужит солнцем для «Федры».

Переговоры между двумя министерствами культуры велись долго. У меня в бумагах нашлась записка от Антуана, переданная через французское посольство в Москве:

«23 апреля 1990 года. Как согласовано во время нашей командировки в Москве (12–15 апреля), мы изучили все технические проблемы… Общая сумма не превысит 80 000 франков. С другой стороны, возможен прием „Федры“ Театром Европы. Нами рассматривается также и европейский тур под эгидой союза Европейских театров, что даст возможность использовать систему бартера, предлагаемую СТД СССР в том случае, если французская сторона возьмет на себя покупку добавочного электрического оборудования.
С дружеским приветом:

Это последняя записка, которую я получила от Витеза. Через семь дней он умер.

Через два месяца, 21 июля 1990 года, в Авиньоне был вечер его памяти. Пригласили и меня, я должна была читать монолог цветаевской Федры. На сцене сидели все актеры, когда-либо работавшие с Витезом, и даже министр культуры Жак Ланг, который тоже раньше был актером. Все выходили на авансцену один за другим и читали свой текст по бумажке. Актер, который только вчера играл «Жизнь Галилея», встал и прочитал свой монолог, глядя в текст. У меня же не было ни листа, ни папки. Я думала: «У кого попросить?!» Но слева от меня сидел Жак Ланг, которого так охраняли, как, наверное, не охраняли даже Сталина, а справа – актриса «Комеди Франсез», которая повернулась ко мне в три четверти, мол: «Зачем здесь эта русская?» В общем, я вышла и начала говорить по-французски, что через 5 дней, 26 июля, мы с Витезом должны были начать репетировать «Федру»… и вдруг слышу откуда-то издалека (а зал огромный) полупьяный французский голос: «Что она говорит? Я ничего не понимаю! Что это за акцент?!» Ведь французы терпеть не могут, когда иностранцы говорят на их языке.

И тогда я, разозлившись, сказала, что прочитаю монолог Федры по-русски. В первом ряду сидели жена и дочь Витеза и Элизабет Леонетти – его неизменная помощница. И вот я стала читать и увидела, как они плачут… Хотя я потом не спала всю ночь и думала: «Вот она, наша русская провинциальность. Даже в маленьком монологе мы хотим что-то доказать, устроить соревнование, а ведь это вечер памяти! Все читали по бумаге – как это было тактично, отстранение». Утром я встретила Элизабет Леонетти, пожаловалась ей, она говорит: «Что вы, Алла! У нас тоже был однажды случай с Мадлен Рено – она забыла очки, а должна была читать басни Лафонтена. Кто-то побежал к ней домой за очками, кто-то предложил свои. Наконец она надела очки, а потом отвела их и книжку в сторону и прочитала наизусть…»

У меня сохранились все программки спектаклей Витеза, сохранился макет «Федры» со всеми вычислениями и эскизы костюмов (отсутствует почему-то только эскиз костюма Федры). Яннис Коккос стал впоследствии режиссером, и я предложила ему доделать этот спектакль в память о Витезе. Но он понимал, что в России работать сложно, а во Франции он не набрал еще такого авторитета, чтобы работать с русской актрисой. Поэтому он сказал: «Я вам дарю и макет, и эскизы. Можете делать спектакль».

«Федру» на сцене Театра имени Пушкина я все-таки сыграла – «Федру» Цветаевой в постановке Виктюка. На этой сцене проходил фестиваль памяти Таирова и Коонен, я получила главный приз – барельеф. На черном фоне – бронзовые профили Коонен и Таирова. Он до сих пор висит у меня на стене, но напоминает, как ни странно, не о работе с Романом Виктюком, которая тоже была очень интересна, а об Антуане Витезе. Видимо, несбывшиеся работы дольше остаются в памяти.

 

Письмо Тома

11 августа 1990 г.

Дорогая Алла!

Как ты живешь? Ты сейчас на гастролях или на даче? Надеюсь, на даче. Три дня назад мы с Юлией и болгарином, который будет поступать в колледж здесь, были на океане, в том же месте, где мы были с тобой. Я стоял там около бассейна и думал о твоем посещении – как хорошо было в тот день! Целый день прошел блестяще, с успехом, с тихим голосом чего-то близкого и уютного.

Сегодня написал для Роберты Редер рекомендацию (Письмо), по ее просьбе в фонд. Она хочет побывать в Германии, в институте, где исследуют театр. Она собирается проанализировать «Поэму без героя» Ахматовой и, может быть, устроить постановку этой поэмы. Я уверен, что она очень хотела бы, чтобы ты участвовала в таком представлении, если ты сможешь и заинтересуешься этим. Но все это должно происходить в будущем году, и еще далеко от одобрения.

Извини, Алла, вижу, что пишу хуже, чем обычно. Все, что пишу, «американский язык в русской рубашке».

Сегодня тоже написал короткую статью о «памяти» для приятеля в Калифорнии, который издает маленькую литературную газету. Я был доволен результатом, и завтра утром отправлю ему. Интересно – при написании этой статьи понял, почему люди, страдающие от амнезии (amnesia), производят немного смешное впечатление на нас. Это потому, что мы все «амнезики» до какой-нибудь степени, и эти больные представляют собой крайнюю степень одного общечеловеческого явления – временного забвения «кто я», «где я». Увы, боюсь, что ты ничего не поняла. Мой русский ни на что не похож! (Но это мне не мешает!)

Включаю с этим Письмом статью из «Нью-Йорк таймса» о сотрудничестве Малого театра с театром в Нью-Йорке («Круг в квадрате»). 22 студента из «Школы имени Щепкина» получают уроки этим летом в школе американского театра. В будущем году мы отправим наших студентов в Москву.

Вот, это все. Я очень устал и собираюсь спать «сном праведных», если осмеливаюсь выразиться так. Надеюсь, что все проходит хорошо с тобой.

P.S. Я говорил с этой женщиной, которая обманула тебя насчет вашего спектакля о Высоцком. Ничего благополучного не выйдет из всего этого, к сожалению.

 

Из дневников 1990 года

14 сентября

Летим с театром в Берлин со спектаклем «Владимир Высоцкий» и «Годуновым». Получила в аэропорту разрезанный мой новый чемодан. Составляли акт. Труппа ждала в автобусе и злословила по моему поводу. Акт – трата времени. Гостиница «Гамбург». Встретила Биргит – она уже сносно говорит по-русски. Отдала ей деньги за detax, когда в прошлый раз покупала здесь шубу. Позвонила Натану Федоровскому – у него в Берлине галерея, и он с помощью Васи Катаняна сделал выставку о Лиле Брик.

15 сентября

В 9.30 автобус. Репетиция «В. В.» до 2-х. Днем сходила к Федоровскому. Выставка хорошая. Даже есть манекен с «моим» платьем Ива Сен-Лорана, которое мне Катаняны дали, чтобы читать «Реквием». У Натана в галерее есть небольшая квартирка. Там сейчас живет Курехин с женой. Я пришла – они как раз обедали. Поела вместе с ними. В 18 ч. – автобус и в 20 – спектакль. Был на спектакле Отар Иоселиани. После спектакля прием. Потом Отар, Натан, его жена Галя и я пошли в русский местный ресторан. Вернее – еврейский. Отару спектакль не понравился. Сказал, что когда пели «Баньку» и нас всех закрывало белое полотно, ему особенно было нас жалко – ведь тряпка хоть и белая, но пыльная.

16 сентября

Полдня спала. Потом погуляла по городу. Что-то перекусила в кафе. Зашла в местный зоопарк. Зверей жалко, хоть и содержатся лучше, чем у нас. Спектакль, на мой взгляд, прошел хуже, чем вчера, но хлопали больше. После спектакля позвонила в Бонн Боре Биргеру. Он обрадовался. Приглашал к себе. Не сумею, наверное.

17 сентября

Здесь Альма Лоу из Бостона, с которой я общалась, будучи в Америке. Собирает материал про «Таганку». Будет писать книжку. Все время хочет быть со мной. Ну да, ей ведь нужен и Федоровский, и Отар. Вечером репетиция «Годунова».

18 сентября

В 2 ч. заехал за мной Наум Федоровский, прихватили по дороге Альму и поехали в его галерею, где окончательно все развешено. На белых стенах немного фотографий и картин, но очень все изысканно. Потом к Отару домой. Он снимает здесь квартиру. Пусто. Мебели почти нет. Стоит большой монтажный стол, он все делает сам. И в соседней комнате раскладушка. К нему приехала дочь Нана с мужем и детьми. Нана художница, рисует Отару большие листы – разбивки по кадрам – для следующей картины. В Берлине он уже 2-й год. Квартира большая, но пустая и темная.

19 сентября

Заехали с Альмой в театр. Репетировали 1-й акт. Много местных актеров в зале и корреспондентов. Любимов что-то постоянно громко говорит, на что Губенко при всех сказал Любимову со сцены: «Что вы все время говорите х…ю (ерунду)». Любимов не нашелся, что ответить. С Альмой сидели в кафе и говорили про театр. У нее есть весь материал о нас. Будет писать. Я вспоминала, как мы с ней зашли в Бостоне в театральную библиотеку и попросили фотографии Сары Бернар и мне дали их огромное количество – целый набитый ящик. Тогда я попросила что-нибудь про «Таганку» и мне принесли папки, набитые уникальными материалами, вплоть до стенограмм наших закрытых худсоветов.

20 сентября

Я свободна до 28 сентября, до Мюнхена. Поехали с Альмой в музей Дельма. Далеко – ехали на U-бане. В музее много Рембрандта и Кранаха. Там же пообедали. Обычная музейная «столовка». Во всех странах в музейных кафе очень невкусно.

В taxi – к зубному. Приехала – открыла рот и уехала: дорого и долго.

21 сентября

Хороший день. Солнце. Встретились с Альмой. На автобусе в Национальный музей. Неинтересно. Потом пешком в Восточный Берлин – недалеко, через нейтральную полосу, правее от Бранденбургских ворот. Восточный Берлин – другие лица, другая одежда. Советские. Нищие магазины. Бесконечные стройки и перегороженные улицы. Знаменитое кафе «Унтер ден Linden» – лучше: в основном люди из Западного Берлина. Пешком обратно через Бранденбургские ворота вместе с парой стариков со счастливыми лицами. Тут же барахолка из всего советско-военного. Пошли через парк. Встретились с Отаром. Он шел по тротуару слева, где есть полоса для велосипедистов. Народу мало, он не услышал звонок велосипеда сзади и на него, не объезжая, наехал немец: его право. А у Отара сломана рука.

Вечером все к Гале и Натану, который сегодня вернулся из Кельна.

Был сбор труппы – я не пошла.

22 сентября

Должна была ехать к другому зубному и в парикмахерскую. Отменила. Жалко времени. С Альмой гуляли, посидели в кафе, поговорили. Она потом поехала к нам на спектакль «Живой», а я в Шаубюне, купила с рук билет. «Орландо» Вирджинии Вульф. Режиссер Роберт Уилсон. Моноспектакль. Ютта Лямпе. Она играла Машу в «Трех сестрах» у Петера Штайна. Очень хорошо! Изысканно. Она начинает в мужском костюме a la Гамлет и постепенно раздевается и к концу остается в маленькой шелковой комбинации. Пустая сцена. Но свет! Черный задник, который постепенно сползает углом вниз. Неожиданные люки в полу. Как мне все понравилось! Потом заехала к нам. Там после «Живого» прощальный прием. Перед гостиницей Любимов вышел из машины, поцеловал меня 3 раза и сказал: «Храни Вас Господь!» Что, неужели больше не увидимся?

23 сентября

В 11 ч. Автобус. Переезжаем все в Восточный Берлин. Разместились в бывшем русском военном городке. В казармах. У меня, по-моему, единственной, отдельная комната. Рядом Золотухин с Бортником. Остальные в другом здании. Все мужчины в общей комнате. Женщины – в детском отделении по 2–3 человека. Я пообедала в столовой солдатской поликлиники – суп, картошка с мясом, компот. Съедобно, но потом плохое послевкусие до вечера. Вечером с Иваненко и Сайко пошли в сауну.

24 сентября

Позвонила Федоровскому. В 13 ч. за мной приехала машина, и я поехала в город. Дождь. Музей. Пергамский алтарь – бой богов. Лошади-львы, люди-львы, змеи и т. д. Аскетизм Греции лучше, чем позднейшие завитки и излишества в камне. Вавилонские ворота – синий кафель с львами и тиграми. Купила египетскую кошку, а много лет назад, когда мы в Германии снимали «Щит и меч», здесь же купила фигурку дрилла. Будут у меня стоять на книжной полке рядом.

Погуляла, купила себе туфли. Вернулась домой и обнаружила, что у меня украли оставленные дома марки и доллары. Комната моя не запирается. Мог войти кто угодно. Вечером концерт. В зале одни солдаты. Я читала плохо Цветаеву. Потом застолье у начальника Дома офицеров.

25 сентября

С утра ходила пешком на почту – дала телеграмму Володе: поздравила с днем рождения. Позвонила в Париж и Федоровскому. Обратно, возвращаясь через парк, – набрала грибов, которых здесь много. Отдала девочкам – они пожарили с картошкой.

В 15 ч. – машина. Потсдам – это полтора часа от Берлина. С Игорем Петровым пошли в Сан-Суси. Гран диозность. Обилие дворцов и охотничьих домиков. Видели лань, зайца, белок. И опять много грибов. Игорь среди этой красоты рассказывал мне, что он взял с собой 30 банок тушенки и много сгущенного молока. Почему я никогда ничего не беру с собой? Но ведь в Москве это все надо «доставать», а у меня никаких связей нет. Да и деньги, я думаю, те же. Опять дождь. Вечером концерт. Халтура. Я очень плохо читала Ахматову. Вечером у девочек ела жареные грибы. У них – общежитие. Я позавидовала.

26 сентября

Таня Иваненко сказала, что у ее дочери Ксюши день рождения. Я подарила браслет. Болит горло. В 5 ч. – опять концерт. Я – опять Ахматову. Принимали неожиданно хорошо. Заплатили мало. После концерта кормили всех в столовой. Полустуденческая жизнь. Меня бросает «из огня да в полымя!» А мне все равно. На моем внутреннем состоянии эти перемены почти никак не отражаются.

27 сентября

Концерт в Вюнсдорфе. Очень красивое место. Была немецкая ставка. А в нынешнем Доме офицеров был игорный дом.

Зашли в местный магазин. Убого. Я накупила игральных карт всем в подарок. После концерта сауна.

28 сентября

Вечером поездом переезжаем в Мюнхен. Я только сейчас понимаю, что мы были вынуждены пережидать время до Мюнхена, чтобы не ехать в Москву на неделю. Поэтому и казармы. Но все равно я бы ничего не смогла сделать – ведь у нас коллективная виза.

Утром заехал за мной местный гарнизонный шофер – такой правильный, как из кино, солдатик – загрузил мои 2 чемодана в багажник до вечера и отвез меня к Бранденбургским воротам. Там села на 69 автобус до Zoo. Зашла к Натану Федоровскому в галерею. Там по-прежнему Сережа Курехин с женой, какой-то продюсер, местный скульптор – дым коромыслом. Шампанское, еда и разговоры. Позвонила в Венецию Мариолине, в Париж Норе, сказала, что приеду в августе, потом в Бонн – Боре Биргеру, но его не было, говорила с Наташей. Попрощалась на автоответчик Отару.

Продюсер Николай довез меня до нашего посольства, где концерт. Я заканчивала – читала Ахматову и Цветаеву. Полуприем в кафе – сосиски с пивом. Вечером на вокзал.

29 сентября

Грузились вчера ужасно. Перепутали платформы. Перебегали с тяжелыми чемоданами. Слава Богу, мне помогли. Вчетвером в купе. Душно, приняла 3 таблетки снотворных – заснула. Меня поместили в гостинице в центре города, остальных – за городом. Не понимаю это разграничение. Из окна очень красивый вид. Гуляла по городу. Сегодня суббота – у немцев какой-то праздник. Много национальных костюмов. Вся площадь в столах и тяжелых пивных кружках. Праздничное освещение. Музыка. Видно, что город очень богатый. Особняки. В 5 ч. сбор в театре – недалеко от моей гостиницы, но я опоздала. Я вошла – все захлопали. Я не поняла – почему. Может быть, так встречают опоздавших. Оказывается, поздравляют. Я забыла, что у меня день рождения сегодня. Любимов от театра преподнес букет цветов.

Вечером позвонила Войновичам. Володи не было в городе, встретилась с Ирой и пошли в кафе. Туда тоже принесли цветы.

30 сентября

Жарко. Гуляла. Долго искала Пинакотеку. Греческие вазы, римская скульптура. Устала. Посидела в кафе, даже выпила вина. На репетицию не ходила – отпросилась. Вечером «Годунов». В кафе театра общий ужин. Наш администратор дал мне только 50 марок. Впредь – прежде, чем ехать на гастроли, спрашивать о гонораре.

 

Письмо

2 октября 1990 г.

Дорогой Том! Здравствуйте!

Как Вы поживаете? Надеюсь, хорошо. Перед отъездом на гастроли в Германию получила Ваше Письмо. Оно шло больше месяца. Думаю, что в 19 веке почта работала лучше.

Скажите Роберте, что я войду в любую работу над «Поэмой без героя» Ахматовой – в театре, со студентами, с любителями и т. д. У меня эта «Поэма» в голове года два и есть кое-какие идеи.

У нас закончились гастроли в Мюнхене. Прошли очень хорошо, несмотря на нелюбовь немцев ко всему русскому. До этого были в Берлине, и в Западном, и в Восточном. Правда, завтра – в ночь на 3 октября – эта условность перестанет существовать, хотя различие между ними будет существовать долго. Сейчас уже нет стены и можно было за 5 минут очутиться после капитализма в социализме. Буквально. Разница колоссальная, больше, чем мы себе это представляем умозрительно. Буквально – другие лица, другая одежда, друга еда, жилье и т. д.

В январе (у нас есть небольшой зимний отпуск) поеду в гости во Францию. А потом опять впрягусь в работу. У нас с конца января гастроли в Чехословакии. А потом опять репертуарная текучка. Я тут посмотрела намеченный репертуар на сезон – у меня почти каждый вечер спектакли: «Федра», «Годунов», «Пир во время чумы», «Три сестры», «Вишневый сад» и еще съемки и концерты.

Вот, Том, какая я двужильная.

Обнимаю Вас и Юлию.

 

1991 год

 

Письмо Тома

3 января 1991 г.

Дорогая Алла!

Я спешу – поэтому можешь устать от моего почерка. Но думаю про тебя довольно часто в эти дни, и как-то кажется невероятным, что вы были здесь.

Это было в какое лето? Прошлым? И действительно сидели там в ресторане в последний день твоего пребывания в Кембридже, и т. д. и т. д.

Мы слышали об опасной ситуации там в СССР, насчет демократии, и боимся – но в это время наши «лидеры» занимаются Арабским заливом, и мы все боимся, что война будет.

Почему ты не пишешь? Не получила мое последнее нечеткое Письмо? Я тогда был в очень философском настроении. Может быть, из-за этого не отвечала!

Сегодня иду в библиотеку, чтобы работать над моей болгарской книгой, – по пути зайду в этот банк, который мы посетили вместе в твой последний день здесь. Все кажется в порядке там.

Постарался звонить тебе в Рождество, но ваша линия была занята. Постараюсь еще раз, когда-нибудь. Какие времена лучшие, чтобы достичь вас?

Желаю тебе и твоим «С Новым годом!».

P.S. У тебя есть планы приехать сюда? Скажи! Пиши!

 

Письмо

23 января 1991 г.

Дорогой Том, здравствуйте!

Я Вам не писала, не потому что я Вас не вспоминаю каждый день, а потому что писать из Москвы бесполезно – письма не доходят даже внутри страны – а другой оказии у меня не было.

Сейчас мы в Чехословакии: Прага, Брно, Братислава – у нас тут гастроли. И хоть сейчас здесь к русским, вернее – к советским (не делая различия «кто – кто») – относятся очень плохо (что и имеет, конечно, под собой большие основания), но наши гастроли проходят с большим успехом. Во-первых, «Таганка» (наш театр) всегда была у советских опальный, а, во-вторых, спектакли действительно хорошие. Мы привезли сюда два: «Бориса Годунова» (где я играю Марину Мнишек) и «Живого» (по деревенской повести Можаева «Жизнь Федора Кузькина»), где я не занята.

В Москве сейчас очень сложно жить. И материально и духовно. Я пока не пользуюсь кредитной картой и не беру деньги со счета, потому что мне кажется, что главные трудности у нас впереди. И в том числе – главная – голод. И потом я надеюсь, что, может быть, там на моем счету вырастут проценты, если не тратить эти деньги. Обхожусь пока тем, что по мелочи зарабатываю на гастролях, и кое-какие посылки с оказией присылают друзья из Европы.

Том, если у меня вдруг возникнет необходимость в наличных деньгах, и занять мне будет не у кого, то я Вам пришлю из Москвы телеграмму такого содержания: «Я вас жду», и Вы постарайтесь с оказией, с верным человеком, передать мне, предположим, тысячу долларов (думаю, что для билета в Европу будет достаточно). Но только прошу Вас ни в письме, ни в телефонном разговоре Вашего посланника в Москве не упоминать об этих деньгах. О них никто не должен знать. Кроме Вас и меня. Это важно. Вы поняли? У нас могут быть в этом смысле очень трудные времена.

К сожалению, поездка в Америку у меня пока не предвидится. Может быть, Вы похлопочете обо мне у вас: может быть, Роберта прокрутит вариант с «Поэмой без героя» Ахматовой, чтобы я читала русский оригинал, а кто-нибудь из ваших актеров по-английски. Или можно было бы взять любого другого русского поэта.

Недавно я провела вечер русской поэзии в Женевском университете по их приглашению для русской кафедры. Помимо студентов и преподавателей было много русских эмигрантов 1-й волны. Вечер прошел очень успешно. Они мне заплатили 1000 долларов, на которые я неделю отдохнула в Швейцарии.

Такой же вечер у меня был в Милане, но уже в театре Стрелера. Из публики мало кто понимал по-русски, и я с переводчицей договорилась, что она будет переводить мои пояснения об этих поэтах – прошло на «ура».

Это я Вам пишу в надежде заинтересовать Вас этой идеей для Вашего университета. Переводить что-то могли бы Вы. У Вас это очень хорошо получается, если вспомнить наше с Вами выступление у архитекторов. В этом вечере я могла бы читать Пушкина, Блока, Мандельштама, Цветаеву, Ахматову, Бродского, Высоцкого, Чухонцева, Пастернака.

Что еще я могла бы делать у вас? Мне давно хотелось поставить или со студентами или с молодыми актерами «Вишневый сад» Чехова. У меня есть решение спектакля. И в Кембридже это могло бы быть. Как Вы думаете? Но без Вашей помощи мои идеи безнадежны.

Меня хорошо знает Альма Лоу из Калифорнии, но я не знаю ее адреса, поэтому не могу ей написать. Ее телефон (914) 723… Может быть, Вы ей расскажете о моих идеях и она прокрутит где-нибудь это у себя? Так, может быть, на какое-то время с Божьей и Вашей помощью я бы оторвалась от гражданской войны у нас. Уезжать на постоянное жительство за границу я не хочу.

Писать можно бесконечно, но боюсь, что толстый конверт не дойдет. Мой низкий поклон Вашей доброй жене. Скажите ей, что я до сих пор мою голову ее шампунем. Волос у меня после этого целая копна.

 

Ремарка

Во время гастролей в Чехословакии я очень ясно увидела намечающийся конфликт между Любимовым и Губенко, с одной стороны, и между частью труппы и Любимовым – с другой. Я во всех этих перепетиях, обсуждениях, недовольствах не принимала участия. И из-за своего характера – не влезать в актерские дрязги, и из-за того, что у меня была своя жизнь и в Праге. Там у меня были две хорошие подруги, которых мне в свое время подарила Нея Зоркая. Одна – Яна Клусакова – переводчица (кстати, переводила тогда и мою «Вторую реальность» на чешский). Я с ней ходила по театрам, смотрела знаменитую Латерку Магику и другие не менее интересные спектакли. Она сделала со мной интервью для местного театрального журнала, пригласила на радио, где мы с ней работали в прямом эфире часа полтора. У нее прелестный отдельный дом с садом и хорошей семьей. Отсюда – и бытовая опека меня.

А другая приятельница – Галя Копанева – киновед. У нее маленькая квартирка в старом городе, забитая книжками. Я как-то жила у нее летом в ее отсутствие, и, вместо того, чтобы ходить по чудным улицам старой Праги, лежала сутками на диване и читала так называемую «запрещенную» литературу. С Галей, в свободное от спектаклей время, мы ходили в Дом кино и смотрели новые чешские фильмы. Я еще с 68 года, с Карловарского фестиваля, была влюблена в фильм «Розмари лето», дебют их сейчас знаменитого режиссера.

Так вот, я была в стороне от театра, тем не менее после спектаклей что-то записывала в свой дневник:

 

Из дневника 1991 года

Прага

17 января

Любимов собрал нас у себя в номере Губенко, Золотухин, я, Боровский, Жукова, Глаголин. Опять начал в своей агрессивной манере. Думаю подспудно, это раздражение против Николая Губенко. И хоть, по сути, с Ю. П. я согласна, но форма выражения надоела. Возражать ему в таком тоне бесполезно, а также что-то объяснить. Он не понимает, что происходит в России. Хвастливо и сердясь, что его в «Памяти» поставили в список уничтожения. Чушь! А если и где-то есть, то мало ли что. Володе – моему мужу – тоже, когда он гулял с собакой во дворе, подошли и сказали, что пойдут по подъездам и паспорта спрашивать не будут, так как здесь живут не «наши».

Потом Золотухин, Глаголин, Боровский верноподданнически перевели разговор на комплименты и воспоминания. Успокоили. Далее замечания мне и Золотухину – понимаю, что, как и сцена ночная с Гамлетом, сцена с Самозванцем – решающая.

Любимов говорит, что хочет ввести Петренко вместо Губенко. Боже! Другие ритмы. Это как Квашу в свое время хотели ввести вместо Высоцкого в Гамлете. Тоже абсурд.

28 января

Брно. Собрание. Опять. Начал Ю. П., как обычно, правда, нудно. У него 2 интонации для нас – ор и усталость. Опять о пьянстве Бортника и Ко. Сколько можно! Ну, увольте. Это же бесполезно – «а Васька слушает, да ест». Говорит, что боится (а я думаю, что не хочет) возвращаться в Москву, что якобы его там убьют. Я возразила, что опасности никакой нет, может быть, нет желания. Ю. П. сравнивает себя с Ельциным, что на него тоже были покушения. Это еще бабушка надвое сказала (там все темно, как у нас во власти). И опять о «министре» (не называет уже по имени), который улетел в Москву. Науськивает нас на него. Маша Полицеймако: «Ну, если Вы не приедете, то так и скажите, чтобы нам знать, как быть». Ю. П. впрямую ничего не ответил. Его маленький сын Петя увидел пьяных артистов на 25-летии театра, испугался, а жена Катя не любит Россию и не хочет там жить. Глаголин – «бес»: и вашим и нашим. Все доносит Любимову, как тот хочет. Кончится, конечно, грандиозным скандалом. Труппа не на стороне Любимова.

 

Ремарка

Я в Монреале, в гостинице, – лежу и страдаю бессонницей. Кручу 49 программ телевидения и вдруг слышу… свой голос. И вижу американский фильм об Ахматовой с отрывками из нашего концерта в Бостоне к 100-летию Ахматовой. Причем фильмография Ахматовой в фильме уникальная. Например, куски похорон в Комарово.

Мне как-то рассказывал кинодокументалист Семен Аранович – это был друг нашего дома, – как во время съемок фильма о Горьком он случайно узнал, что в Ленинград привозят гроб с телом Ахматовой.

Он говорил: «Я взял оператора, и рано утром мы поехали на аэродром. Была мартовская поземка, утренняя изморозь. Подъехал старый тупоносый автобус, из него вышли невыспавшиеся писатели в тесных, „севших“ после химчистки, дубленках, – они приехали встречать тело Ахматовой. Я толкаю своего оператора: „Снимай!“ Садится самолет, и по багажной квитанции писатели получают деревянный ящик, который потом не входит в автобус. Наконец втащили. Автобус едет в Союз писателей. Там панихида, народу немного. Выступает пьяная Берггольц. Мы снимаем. Потом – на следующий день, утром – панихида в церкви. Там отпевают не только Ахматову, а кого-то еще. Между тем появляется итальянское телевидение, и во время отпевания Ахматовой становится очень тесно. Я вижу своего оператора издали и только машу ему: „Снимай! Снимай!“ Вдруг меня кто-то хватает за грудки и бьет спиной о клирос, летят пуговицы. А человек, перемежая матом, кричит: „Где вы были, трамта-там, когда она была жива?! Что вы, как коршуны, налетели, когда она умерла! Перестаньте снимать!“ Это Лев Николаевич Гумилев… День был мартовский, короткий. Все быстро погрузились в автобусы и помчались в Комарово – это в часе езды от города. Народу осталось мало. За окнами автобусов – опять мокрый снег и изморозь, кое-где уже проглядывает земля. Все черно-белое. Очень красиво. Приезжаем на комаровское кладбище. Там, среди сугробов, вытоптана дорожка к задней стене. Проходим гуськом. Дудин, Сергей Михалков что-то говорят. Гроб, как почти всегда бывает, не влезает в яму – его вталкивают. Потом писатели в темных пальто рассыпались по рыхлому снегу кладбища – пошли навещать своих. Мы снимаем, хотя уже темнеет. Наконец все уезжают. Мы курим, обговариваем, что успели снять, что – нет. Вдруг подходит человек, просит закурить. Его забыли. Это Гумилев. Назавтра я стал монтировать, получилось очень хорошо. А дня через два пришел в монтажную что-то доклеить и узнал, что фильм арестован. Из сейфа он исчез, где он – я так и не знаю».

Так рассказывал когда-то Семен Аранович. Но где этот фильм – неизвестно до сих пор. А вот куски этой знакомой мне истории я вдруг вижу в американском фильме про Ахматову, лежа ночью в монреальской гостинице. Может быть, это срезки того фильма, который снял Аранович? И вот я лежу, смотрю телевизор и думаю: «Кто меня так прекрасно дублирует?» Мой голос не заглушен, но в то же время слышен перевод. И тембр – очень красивый, интеллигентный, без американских открытых гласных.

То ли мысль обладает энергией притяжения, то ли наоборот – не знаю. Но через несколько дней раздается звонок: «Это говорит Клер Блюм. Я вас озвучивала в американском телевизионном фильме об Ахматовой. Вы мне очень понравились, давайте вместе работать. Приезжайте в Нью-Йорк». Я говорю: «Я не могу приехать – у меня нет визы. А вот вы в Москву приезжайте». В Москве я спросила Виталия Вульфа, кто такая Клер Блюм. Он мне объясняет: «Алла, вы, как всегда, ничего не знаете. Это „звезда“ чаплинского фильма „Огни рампы“. Она играла слепую танцовщицу». Я думаю: «Ей же 250 лет! Приедет какая-нибудь старушка, и какой спектакль я буду с ней играть?!» Проходит время, раздается звонок в дверь, и входит Клер Блюм. Миниатюрная интеллигентная женщина, выглядит прекрасно – моложе меня. С ней дочь Анна Стайгер – сопрано из «Ковент-Гардена», очень похожа на отца, Рэда Стайгера, и продюсер. Мы сидим за чайным столом и обсуждаем, что можем сделать. Я говорю: «Давайте возьмем два высоких женских поэтических голоса – Ахматову и Цветаеву. Вы по-английски, я по-русски, а Анна споет ахматовский цикл Прокофьева и цветаевский – Шостаковича». Анна сразу заявила, что она первый раз в России и никогда в жизни не выучит русский текст, но потом она пела – пела по-русски – и очень хорошо.

Я сказала Клер, чтобы она нашла для себя переводы, а я подстроюсь под них с русским текстом. К сожалению, она выбрала не самые мои любимые стихи. Но другие, как объяснила Клер, переведены плохо.

Потом я приехала в Нью-Йорк, и мы довольно долго репетировали у Клер – в маленькой квартире на высоком этаже, из окон которой открывался очень хороший вид на Центральный парк.

С этой поэтической программой мы объездили всю Америку: и Бостон, и Вашингтон, и Чикаго, и Нью-Йорк, и Майами, и другое побережье – Лос-Анджелес, Сан-Франциско…

Приехав в Майами, я думала: «Зачем мы нужны этой отдыхающей публике?» Но нас принимали удивительно! Меня американцы не знали, но, видимо, решили, что такая «звезда», как Клер, и русскую актрису выбрала себе по росту. Даже на Бродвее огромный зал «Симфони Спейс» (это не центральный зал Бродвея, где играют мюзиклы, а сцена, на которой идут модернбалеты) был переполнен.

Совсем недавно, под Новый год, мне вдруг позвонила Клер Блюм и говорит: «Может, мы еще что-нибудь сделаем?» Может быть… «е.б.ж.», как писал Толстой в своих дневниках…

А начиналось все так хлипко, судя по письмам Тома ко мне.

 

Письмо Тома

5 февраля 1991 г.

Дорогая Алла! Ты пишешь, что «вспоминаешь меня каждый день». Это верно? Я тронут, когда перечитываю эти слова твои. Письма не доходят из Москвы, потому что у русской (советской) «системы» было главное – препятствовать сообщению с заграницей. Ужас – который мы терпели. Данте придумал бы новый круг ада для почтовых работников. Там они будут выклеивать и переклеивать конверты все время, без перерыва.

Я знаю «Бориса Годунова» Пушкина. Как тебе нравится играть отрицательный характер Марины Мнишек?

Ты пишешь о голоде. Эти соображения о трудностях жизни в новой «системе» представляют цену свержения Советов. Мы на Западе забывали о том, чем все, и особенно простые ежедневные люди, платили (и платят) за свою свободную жизнь.

Я очень бы хотел тебя слушать на концертах русской поэзии. Для меня это художественный момент высочайшего порядка! Я много стараюсь делать для этого, включая и выбор переводов для Клер Блюм и их «исправление» и разработку. И буду стараться что-нибудь делать и дальше.

Я думаю, что с твоими аристократическими корнями ты была бы натуральным посредником между двумя русскими поколениями здесь: между теми, которые живут здесь давно, и теми, которые остались у нас недавно. Ты «уникальная» в этом смысле. Я сразу понял это – твою роль (или роли) в культурной жизни, поэтому ты всегда для меня на пьедестале. И мне кажется, что твое чтение русских «гигантов» поэзии – Цветаевой, Ахматовой, Пастернака, Мандельштама – углубило твое сознание и проявило твою святую роль в сохранении культуры русской речи (или слова).

Да! Алла, я помню, когда была международная конкуренция для дизайна нового театра (или рас ширения какого-нибудь театра), и тебя одна группа архитекторов в Бостоне пригласила, чтобы обсуждать подробности и т. д. типичного театра в России. Мы с тобой репетировали перед дискуссией в одном кафе. Я должен был быть твой переводчик. Ты (в кафе) начала говорить о театральном помещении и использовала слово «корпус». Я спросил: «Что это такое?» А ты стала нервничать: «Если не понимаешь „корпус“ – какой переводчик ты будешь?!» Я дерзко ответил: «Ты не будешь разочарована моим выступлением!» И кстати, все прошло блестяще с молодыми архитекторами. Они даже смеялись над твоими шутками. Я позже напоминал тебе: «Когда они смеются в подходящий момент, значит переводчик хороший!» С тех пор ты принимала идею моего участия как переводчика на концерте поэзии – но это, к сожалению, пока не случилось.

Ты не хочешь уезжать на постоянное жить. Я это понимаю: ахматовское положение.

Я постараюсь что-то прокрутить с Robert Orchard ART’a, но, к сожалению, они идут в другом направлении сейчас. Это большая потеря, по-моему. Ты наверняка пустила бы корни тут в Кембридже; студенты из Harvard’a учили бы актерское занятие у тебя; ты создала бы свою «школу» – это моя мечта!

 

Письмо

2 марта 1991 г.

Том, здравствуйте! Как Вы поживаете? Я в Штуттгарте. Здесь у нас гастроли. На неделю. Потом в Москву, а в конце марта – в Испанию и в апреле – в Португалию. В мае – гастроли в Ленинграде. В июне, может быть, поедем с «Федрой» в Италию: есть приглашение, но с нашей стороны очень долго оформляется все. Потом отпуск – не знаю, где буду. Может быть, в Канаде – оттуда тоже есть приглашение просто в гости. А осенью – не знаю. К тому времени, я думаю, Театра на Таганке вообще не будет. Поэтому, если у Вас не угасла мысль о моих выступлениях у вас, то, может быть, это отнести на позднюю осень или раннюю зиму.

Том, если выступление мое в Бостоне взять на свой счет: я не прогорю? Как Вы думаете? Я боюсь, что без рекламы на меня никто не придет, а реклама – дорого. Роли из спектаклей играть в концерте – всегда потери: нет атмосферы спектакля. Но в поэтическом вечере, который у меня был и в Италии, и в Женеве, и в России, естественно – есть монологи: например, из «Федры» и из «Гамлета». Можно к этому добавить Раневскую из «Вишневого сада», но это уже проза.

Вы меня простите, Том, что я Вам пишу все время о делах. Я Вас считаю себе близким человеком – поэтому и взваливаю на Вас свои заботы.

Простите жирные пятна на письме – пишу в кафе, и стол, видимо, не очень чистый, хотя кафе хорошее: артистическое. Здесь рядом два театра: опера и драматический. Два огромных дома, а между ними кафе, где сидят и балетные в гриме, и оперные в костюмах, и мы – русские.

Играли мы здесь «Доброго человека из Сезуана» Брехта. Наше кредо в этом спектакле – «театр улицы». Поэтому можете себе представить, в каком мы тут рванье, и даже привычные ко всему актеры здесь на нас подозрительно косятся.

Все, Том! Мне надо на сцену. Если найду еще лист бумаги – напишу еще что-нибудь. Если нет – целую и напишу уже из Испании.

Том! Нашла еще листок бумаги. Пишу дальше. Штуттгарт – провинциальный город. Жизнь размеренная, тихая и совсем не артистичная. Но зато – в центре города пруд с лебедями и утками. Я их каждый день кормлю, когда иду на репетицию или спектакль. Это рядом с театром. А на лужайке около пруда пасутся жирные серые зайцы, уши у них торчат, как у овчарок. Вам, конечно, после ваших гарвардских белок это не удивительно, а для нас – чудо! У нас бы давно всех зайцев съели и мех бы пустили на шапки. А два лебедя, которые долго жили на наших Чистых прудах – это тоже в центре Москвы – были давно убиты каким-то бандитом. Перед нашим отъездом за день кто-то проломил череп одному депутату в пешеходном переходе на Пушкинской площади (самое оживленное место) и он семь часов пролежал – никто к нему не подошел.

Том, у нас – ужас!

А главное, полнейшая беспросветность. У людей нет цели: для чего учиться, ради кого заниматься искусством и т. д. Это все не нужно. На поверхность всплыли общественная «накипь» – бандиты-полууголовники, которые на спекуляциях разбогатели и заказывают «бал»: сплошные конкурсы красоты по TV, бездарные шоу в театрах, мазня вместо живописи.

Все, кто может, сейчас живут на Западе: или на год читать куда-нибудь лекции, или на полгода контракт с концертами, или в гости по приглашению к родственникам.

Любимову заказали в Греции сделать на «Таганке», вернее с таганскими актерами «Электру» Софокла или Еврипида. Со мной в главной роли.

Том, что лучше: Софокл или Еврипид?

Все! За мной пришли.

 

Письмо Тома

8 марта 1991 г.

Дорогая Алла! Ну и как ты себя чувствуешь на земле, которая кормила убийц твоего отца? Как ты относишься к немцам? Заранее их простила? Спрашиваю потому что, когда я уехал в Англию в Оксфорд сделать исследовательскую работу, – мне было тяжело вначале, в контексте (содержании), что англичане обманывали, убивали и угнетали моих прадедов-ирландцев – но потихоньку все эти отрицательные ощущения пропали и я чувствовал себя там, как дома.

Ты пишешь, что Любимов не хочет ехать в Россию. И я думаю, что Любимов и Губенко вместе разрушили Театр на Таганке. Может быть, Любимов чувствовал, что это его «право» («что я сотворил, я могу разрушить»).

Но все-таки, видишь, вы возите «Бориса Годунова», а это спектакль «Таганки». Так что, что-то еще держится. Как мне хотелось бы быть вместе с тобой в том кафе в Штутгарте! Но без перерыва, без людей, просящих интервью у тебя, как случилось в Нью-Йорке и в Бостоне.

Это кафе – балерины, певицы, русские актеры – как будто бы само собой начало новой пьесы. А вы – русские – уставшие от путешествий, но тем не менее ловко вкручиваете немцам их Брехта! Ведь говорят, что «The Good Woman of Sichuan» (Good Person of Sezuan?), поставленный Любимовым, представил собой ошеломляющий момент в судьбе драмы под коммунизмом. Это открыло двери к творческой свободе? Правильно помню или нет?

Я не понял из твоего письма: почему «на вас подозрительно косятся»? Это из-за политических причин? Или презрение ко всему советскому? Может быть, это следы Второй мировой войны?

Есть в книге Набокова о Гоголе момент, где Набоков объясняет, что такое «пошлость»: «Пошлость – это немец, который плавает в пруду и обнимает лебедя» (моя цитата не точная буквально, но близка).

Варварство русских, падение русской культуры и социальных норм – это передние темы в твоих письмах. Я, который обожал русскую культуру, был поражен первый раз, когда ты упомянула русское варварство. Помню, мы сидели с тобой в кафе в Кембридже, и я говорил о русской «глубокой душе», а ты сказала: «Вот русская душа» – и рубила рукой, как будто бы топором. Помню, что отвергал твое определение – ведь ты сама была представительницей высокой русской культуры, которую я смешивал (спутывал) с «душой». Но иметь культуру и иметь душу – не то же самое.

А эта твоя история о депутате не удивила бы никого здесь. Между прочим, хулиганы не знали, что он депутат, когда били его. Или нет?

Ты пишешь, что у вас «ужас», но ведь по всему миру «ужас». Мой внук Андрей недавно спросил меня о значении жизни. Ему только 8 лет, но уже страдает от недостатка идеи в материалистическом мире. Он не ходит в церковь, потому что его родители атеисты. Бедный Андрей! Вопрос об «Электре», какая лучше – Софокла или Еврипида? Не могу ответить сейчас.

P.S. Что значит «сделать на Таганке»? Это специальный подход к представлению пьесы?

 

Письмо Тома

12 марта 1991 г.

Дорогая Алла!

Я позвонил Роберту Орчарду (Orchard = сад по-русски), заместителю театра «ART», где вы блистали. Он сказал, что еще ничего не решено, но он будет рассчитывать возможность вашего выступления, или на один, или два вечера. Я предложил один понедельник поэзии, а другой – твоих любимых ролей, но это, конечно, ты можешь обдумывать, понедельники у них не очень «рентабельны» (мало доходов), и вот почему у нас есть шанс (возможность). Он, конечно, очень уважает тебя (передает «привет» и т. д.), но у них, «бизнесменов», разные обстоятельства, которые не всегда связаны с художеством. Увы! Он очень трезвый человек – это я уважаю при наших условиях – значит, не поднимает надежду человека и потом неожиданно спускает – но я бы сказал, что наши шансы 50/50, что касается одного или двух понедельников.

Что касается преподавания или постановки «Вишневого сада» – шансы – меньшие – не от того, что это не хорошая идея – он сам признает, что у тебя знание, умение, опыт, которые будут очень, очень дорогие и актерам и зрителям, но он боится двух вещей: языкового препятствия и возможности, что «Вишневый сад» не попадает внутри общей учебной программы для студентов в новом году. Он должен все это продумывать и потом предложить план комитету. По-моему, он не очень оптимистичен. Я сказал, что я дам несколько часов в неделю вашей работы, как переводчик, и что устрою это – он уже рассчитывает на это – но, по-моему, общая учебная программа является главным препятствием (почему, не знаю).

Позвонил также Анне Кисельгоф, в Нью-Йорк – мне повезло, п.ч. нашел ее дома – и она, хотя и нервная в начале (много забот в этот день), отеплелась, стала услужливой (helpful). Дала мне телефон в Нью-Йорке одного Дэвида «Eden» («райский сад», по-английски). Этот Eden был очень приятный, сказал, что он даже упомянул вас в предыдущий день (кому?), сказал тоже, что он будет встречаться с представителями «Symphony Space» («Симфоническое пространство») сегодня или завтра, что он предложит концерт поэзии с вами и, может быть, Claire Bloom, американской или английской актрисой, которая любит такие совместные международные дела, будет читать английские переводы. Я ему сказал, что если он не найдет хорошего партнера для вас, я это сделаю (буду читать перевод). Забыл ему сказать, что я тоже «поэт». Он спросил о деньгах, и я ответил, что не знал об этом – я сказал, что ты получила в Женеве, но я заметил, что Нью-Йорк должен был бы дать больше. Что касается последнего, я не большой оптимист, потому что у нас сейчас всё медленно распадается. И даже если он тебя обожает, он «бизнесмен» и – судя по тому, что сказала Анна Кисельгоф – он борется за самосуществование. Но я ему верю, только по голосу – у него была такая теплота насчет вас – что думал, «мы осуществим что-то с ним».

Еще не звонил Andreas Teuber, в Театр поэтов. Думаю, что надо ожидать ответ от «ART» – не хочу конфликта (несовпадение) между целями – ты сможешь иметь только один большой концерт в Кэмбридж, и мы должны быть немножко терпеливыми, пока не услышим окончательного решения «ART». (Роберта мне припомнила, что Театр поэтов был не очень надежен в прошлом). Вот пока два варианта.

Это мой «отчет» (report). Мало сделал до сих пор. Но если будет – то будет. Тоже собираюсь написать колледжам (университетам) про вас. Но они сейчас очень бедны. Было бы хорошо, при возможностях, посетить и, может быть, встретиться со студентами, читать – показать себя, создать новую публику. Напишу письма двум колледжам, когда у меня будет время.

Позвоню, когда услышу что-то важное.

P.S. В это время не преподаю. Кажется, что моя болезнь испугала управителя департамента (отделения), но я не уверен (sure).

 

Письмо

23 марта 1991 г.

Том, здравствуйте! Как Вы поживаете? А меня с гастролями занесло на север Испании в город Памлона (не знаю, склоняется ли это название). Это область Наварры в горах. У меня с детства остался в памяти Генрих Наваррский – муж королевы Марго. Но о нем здесь памяти нет. Все, как обычно, в старом городе – река, крепость, церкви, узкие грязные улочки. Местные жители небольшого роста – приземистые и черноволосые, почти не видно маленьких детей. Но в кафе и барах – битком – молодежь. В этом городе, если помните, в какой-то день на улицы выпускают быков и они мчатся по городу за толпой отчаянных, кого-то топчут до смерти. Мы этот аттракцион не застали в несколько дней, но разговоры только об этом. И когда мы играли своего «Бориса Годунова» в огромном средневековом театре – публики было мало: человек 70 на весь огромный зал. У нас в театре появилась поговорка: «малая помплона» или «большая помплона» – в зависимости от количества публики.

Я гуляю. По своей привычке что-то покупаю. Здесь хорошие украшения «под старину» – я уже ношу несколько местных колец – так и выхожу в них в Марине Мнишек.

Потом поедем в Мадрид с этим же спектаклем. В Мадриде у меня живет кузина, которая давно вышла замуж за испанца, а его еще в конце 30-х годов привезли вместе с испанскими беженцами.

А в апреле опять же с «Годуновым» полетим в Португалию. Нет чтобы перелет из Мадрида, так нет же – через Москву! Наша система. Недаром нашу страну зовут Абсурдистан.

В Москве, за несколько дней, которые мы там будем, я должна отсняться в очень трудной сцене в «Бесах», где я играю Хромоножку. Режиссер Игорь Таланкин, у которого после «Дневных звезд» в 68 году, я снимаюсь в каждой его картине. Если нет роли, он выдумывает какой-нибудь молчаливый персонаж – как любовницу Оппенгеймера в фильме про физиков. Там мне, конечно, нечего было играть, и я себя позабавила тем, что сделала грим Греты Гарбо. Но с Достоевским так легко не пройдет. Да и автор, мне кажется, не для Таланкина. У меня после «Дневных звезд» остались очень светлые воспоминания и чувство долга перед режиссером, поэтому откликаюсь на любое его требование.

В апреле в Париже будет мой хороший друг Эдисон Денисов. Гениальный композитор. Пошлю с ним вам письмецо об этих съемках – во время съемок очень много пустого времени, и я Вам буду писать московское Письмо. Или потом отправлю сама откуда-нибудь.

Все, Том, исписалась. Привет Юлии.

 

Письмо (Открытка)

Апрель 1991 г.

Том! вот забавно. Я не успеваю перекладывать чемоданы. Прилетела из Испании, несколько дней в Москве и – в Португалию. Опять Москва. Через 2 дня в Италию. Но теперь не на гастроли. Не знаю, писала ли я Вам, что являюсь членом Европейского культурного общества. И нынешнее заседание в Падуе. Я тут от скуки вела подробные записи на гостиничной бумаге, поэтому решила эти листочки послать Вам – лучше поймете мою жизнь.

 

Из дневников 1991 года

18 апреля

Не спала почти ни часу. Вчера была очень тяжелая сцена для меня на «Мосфильме». Снимали приход Ставрогина к Хромоножке ночью. Сцена большая, нервная, от спокойных реплик – до истерического хохота, когда она вслед убегающему Ставрогину кричит: «Гришка Отрепьев, анафема!» Неудача, как всегда у меня, с костюмом: сшили из прелестной сиреневой байки в мелкий цветочек абсолютно историческое платье, тяжелое, в буфах и строчках, с бархатным воротничком, манжетами и бархатной оторочкой внизу. Но у меня стрижка на голове «под мальчишку», белый цвет и вместе с этим тяжелым платьем выглядело ужасающе. Понервничала, и стала искать что-то в старых «подборах». С милой художницей по костюмам нашли старое темно-вишневое платье, которое подходило. Я взяла с собой домой кофту, чтобы что-то переделать, она – юбку. Ночью я трудилась с этой кофтой, что-то придумала и с раннего утра до позднего вечера – съемка. И сегодня, когда нужно было вставать в 5 часов утра, чтобы ехать на аэродром – уже было не тяжело – я не спала всю ночь. Отвез, как всегда, Володя. Заехали за Витей Божовичем на Беговую – и в Шереметьево. Там, конечно, долго ждали. Потому что перестраховались в смысле времени. Я выпила водички, съела бутерброд и пошла с Витей бродить по Free Shop’у.

Компания летит, по-моему, симпатичная. Летели трудно. В Италии в Болоньи выпал снег, а в Милане – туман и дождь. Долго проходили паспортный контроль – они нас не щадят. Унизительно медлен но. Наконец, все, получив свои вещи, собрались, и мы поехали на автобусе в Падую. За окном – мрак и дождь. Все спали. В Падуе всю группу разделили по трем гостиницам. Я попала в прелестную старую «Мажестик». И номер хороший с двумя кроватями. Позвонила Мариолине в Венецию, договорились, что она после своего выступления в Падуе же – читает лекцию о националистах в России, приедет ко мне ночевать. А мы всей группой собрались в ресторане Isola Di Carpena, недалеко от нашей гостиницы, в старом городе, на узкой, прелестной улочке. Ужин – как ужин. Вполне интеллигентский. Вкусное чудесное вино. Смешной, пьяный Дудинцев, но все соображающий. Олейник – умный националист, по-моему, правого толка. Коммунист? Витя Божович – тихий, как всегда. Правда, выпив вина, я с ним поспорила о никчемности и ненужности критики. Он, не нападая, защищался, говорил, что у критики, как у науки, свои задачи и она не обязана заниматься воспитанием публики.

Вечером в гостинице посмотрела немного телевизор – около 40 программ. Правда, одна хуже другой. Или голые девочки или какой-нибудь скучный старик говорит о политике. Ночью пришла возбужденная, красивая Мариолина. Проговорили полночи о разводе с Петром, об общих знакомых. Заснули.

19 апреля

Завтрак заказали в номер, одевались, трепались, красились. На улице, слава Богу! солнце. Весь симпозиум, ради которого мы приехали, проходит в университете. Это рядом с гостиницей. Пошли с Мариолиной пешком. Мощенные булыжником улицы. Старый университет. Квадратный двор с балюстрадой на втором этаже вокруг этого двора. Напомнило мне наши бесконечные гуляния в старом московском университете по такой же балюстраде. Здесь, правда, все старее и богаче. Ректорский зал, где открывается заседание – с золотыми стенами, золотыми цветными гербами бывших ректоров. Судя по гербам, их было очень много. Фрески на потолке. Золотые волосы Мариолины, ее старая золотая, венецианской работы цепь на шее, украшения в ушах и на руках, желтый в клетку пиджак – весь ее облик золотой венецианки с королевской походкой очень вписывался в этот зал. Я, как всегда, в черном с белыми волосами.

Начались скучные речи на французском и итальянском языках. 3 дня выдерживать будет трудно. Шведский стол и суета. После обеда с Витей Божовичем бродили по городу. Он – уткнувшись носом в карту, я – по сторонам.

Но тем не менее открывали для себя прекрасные места. Конечно, очень красивый город. Только очень холодно. Хорошо, что я взяла из Москвы накидку.

В 4 часа – второе заседание. Уже в другом помещении. Просто аудитория (Aula E), хотя что значит простая! В стенах старые фрески каких-то, видимо, научных деятелей (ZB – Ciampolo Tolomei).

Выступления идут на плохом французском языке. В основном старые профессора со всего света со своими старыми женами. Говорят, что приехали на свой счет. В выступлениях о «Праве государства и правах человека» берется одна цитата известного человека, сравнивается с другой цитатой не менее известного и делается свой вывод.

20 апреля (суббота)

На утреннем заседании Гайдук – наш руководитель – мне сказал, что это он по службе сидит на этих скучных заседаниях, а я, украсив своим присутствием открытие, могу уйти, что я быстренько и сделала. Витя Божович, как примерный ученик, решил остаться. Пошла на рынок. По дороге выпила кофе с ромом. На рынке побродила, купила себе белую кофточку на жару и пошла куролесить по городу. Заходила в церковь. Фрески. Старина. В два часа пошла в гостиницу, полежала, попила чайку и пошла опять бродить. Теперь более или менее город уложился. Каменные тротуары, арки, очень много храмов. Теперь смотрела в план – искала фрески Джотто. Забрела на продовольственный рынок. Купила орешков. Огромные лавки сыров, колбас, мяса. Фрукты. Вспомнила бедную мамочку, которая спросила у меня после Испании: «А много там продуктов?» Она, конечно, не подозревает об этом изобилии, ибо никогда не была за границей.

Одна площадь (по-моему, Гарибальди) запружена молодежью. Видимо, здесь место их сбора. Вообще город после 4-х заметно оживился. На улицах очень много народу. Гуляют, сидят в кафе или просто стоят на площадях, беседуя. Много нищих, но не жалких, а как бы бездельников. В одной церкви набрела на свадьбу. Вспомнила, как мы с Мариолиной года 3 назад были на свадьбе ее брата в Падуе же. И так же, как и тогда, невеста была не в белом, т. е. брак, значит, не в первый раз. Но тем не менее церковь, орган, родственники и рис, который бросают на головы новобрачных. Правда, тогда свадьба была побогаче: потом в мэрию и прием во Дворце (невеста была из знати). Мы с Мариолиной сидели за каким-то столом вместе с бывшими дожами. Мы, помню, очень хохотали, потешаясь, что можно вслух по-русски говорить и обсуждать все, что вздумается. Она тогда еще не была замужем за Мардзотто.

Тогда же мы с Мариолиной пошли в гости. Среди аркад, где гуляют, среди маленьких кафе и лавочек – дверь в стене, причем очень замшелая. Входишь и попадаешь в «сказки Шахерезады». Сад. Дворец – как в старых фильмах Висконти – с такой же мебелью, с какой-то старушкой-хозяйкой. К ней пришла то ли племянница, то ли знакомая. Очень она мне понравилась – красивая девушка. (Через несколько лет я как-то спросила Мариолину: «Вышла замуж эта девушка?» – «Да, за Бродского».)

Вообще эти походы с Мариолиной по аристократическим гостям всегда очень забавны. Как-то в Венеции мы пришли к одной старушке, дальней родственнице Мариолины. Старушка с букольками, обычно одетая. В руках – пластмассовый ярко-зеленый ридикюльчик. В нем – платочек и ключи от трех ее дворцов. Один выходит на гран-канал, второй и третий – за ним.

В 17 веке строить на гран-канале считалось моветоном, потом стали строить поближе, а в 19-м дом на гран-канале уже был хорошим тоном. И вот эта старушка осталась наследницей всех трех дворцов. Там – фрески Тьеполо и т. п., но она бедная и время от времени сдает какой-нибудь из дворцов для больших приемов, а иногда на неделю приезжают миллиардеры-американцы и живут в этих дворцах. Ключи от дворцов хранятся в этом зеленом синтетическом ридикюльчике.

И вот, в одной из бесконечных комнат она устроила для нас чай, а к чаю – маленькие-маленькие штучки (я даже не могу назвать их печеньем!), и пригласила своего племянника, тоже потомка венецианских дожей. Толстый, абсолютно современный «дубарь». Узнав, что я – русская, он рассказал, как однажды он повел свою любовницу в ресторан и заказал шампанское и русскую черную икру. И ей это так понравилось, что она, без его ведома, заказала себе вторую порцию. «Тогда, – говорит он, – я встал и сказал: „Расплачивайся сама!“ – и ушел».

Я подумала: иметь дворцы с фресками Тьеполо и… – такое отношение к женщине. Раньше они стрелялись и бились на шпагах из-за одной ленточки и оброненного платка.

В общем, это совершенно другой дух, другие люди. Но живут они в тех же декорациях.

Наконец, нашла церковь с Джотто, но она была уже закрыта. Но сад вокруг сказочный. Какие-то странные тюльпаны. Поют птицы. Это в самом центре города, недалеко от площади Гарибальди.

К 7.45 пошла по приглашению в ресторан Brek на Piazza Cavour. Там – содом и гоморра. Опять шведский стол, но можно взять только на один маленький поднос. И хотя кругом изобилие, я не сориентировалась, набрала ерунду. За кассой, где мы расплачивались пригласительным билетом, небольшой зал с какими-то столами студенческой столовой. Я выбрала в углу у входа, рядом орал грудной ребенок. Шум. Ад. Я устала. Настроение плохое. Подсели потом к столу Лана Габриадзе, Эллиуса, Божовича. Вместе выпили винца и пошли смотреть Джотто в церковь, которая была открыта специально для нашей ассамблеи.

Церковь (Capella degli Scrovegni) небольшая, но фрески по всем стенам. Библейские сцены. На задней стене – «Страшный суд»! Очень наивно, ученически, но очень талантливо. Ранний Ренессанс, открытый практически только в 30-х годах нынешнего столетия – это молодость таланта. Молодость Джотто и молодость раннего Ренессанса. Очень похоже по восприятию на мою акварель Серебряковой 1908 – очень ученически и сразу видно, что очень талантливо. Недаром она так выделяется своей свежестью из моей коллекции. Так и Джотто.

Есть, например, сценка – «Тайная вечеря». Половина апостолов сидит к зрителю спиной. Над каждым из 12-ти нимб, но те, которые спиной к нам, и над их головами тоже нимб, почему-то черного цвета. И кажется, что перед их лицом – черные круги.

На стене слева у входа, рядом с фреской белосерого цвета женщина, изо рта которой торчит змея – есть выбитая подпись на русском языке: Солоник 1808 г. Из этой подписи можно сделать вывод, что фреска не реставрировалась, т. к. эта женщина тоже вся исколота чем-то острым, т. к. та, видимо, изображает злоречие и сплетню.

Музей рядом, где много египетских черепков и греческих камней, – скучный.

Я пошла одна в гостиницу.

Позвонила Мариолине – ее, конечно, нет дома. Она мне отзвонила после часу ночи – ужинала со своим новым приятелем. Приглашает меня с понедельника к себе в Венецию.

Не спала всю ночь. Плохое состояние души. Растерянность перед жизнью. Нет ясности и желания. Оставаться в Венеции – не хочется. Ехать в Москву – тоже.

21 апреля

Был концерт «Виртуозов Венеции» в прелестном старом зале «Salle Rossini Pedrocchi». Играли слаженно, спокойно. Тихо и отстраненно. В середине концерта по просьбе одного музыканта – украинца из нашей группы – они сыграли сочинение украинского композитора. Он дал ноты и сам стал играть с ними на флейте. Играл плохо, громко, с плохим дыханием. Но он так волновался, так старался, так хотел передать нечто большее, чем было заложено в музыке, что невольно вызывал интерес и внимание. После него отстраненность итальянских музыкантов казалась особенно приятной.

…Эдисон Денисов часто водил меня на авангардные музыкальные вечера в Дом композиторов. И вот однажды приехал в Москву знаменитый джазовый пианист Чиккареа. В зале Дома композиторов собрались все наши джазмены и устроили перед ним концерт. По-моему, Бетховен сказал: «Я только к концу жизни научился в одну сонату не вкладывать содержание десяти». Это действительно огромное умение! Они так старались, так хотели перед Чиккареа показать, на что они способны, что не слышно было ни музыки, ни инструментов, было только это русское старание, это самовыражение нутра, которое не всегда бывает интересно. А потом вышел Чиккареа. Ну что ему – ну, подумаешь, какое-то очередное выступление, – и он тихо что-то заиграл. Это было гениально! И так разительно отличалось! И я тогда подумала: «Зачем мы все время пытаемся кому-то доказать, что мы тоже нужны, что мы можем…»

Я помню, как в «Комеди Франсез» одного актера попросили что-то прочитать. Он не старался пере дать ни свое состояние, ни музыку стиха. Просто прочитал: кто услышал – тот услышал. Если бы меня в этот момент попросили, я бы выложилась, как последний раз в жизни перед амбразурой. Так же, как этот украинец в Падуе. Ему представился шанс – единственный – сыграть в Европе, с «Виртуозами Венеции», так уж он выложил все свое «нутро», а музыку потерял.

Индивидуальность и массовое сознание… Кто определяет, что ты выделяешься из толпы и имеешь на это право?..

22 апреля

Встала опять очень рано. Утреннее заседание, на котором был интереснейший доклад одного итальянского философа об эгофутуризме. Вышла на улицу и не могла перейти дорогу – очередной массовый велосипедный заезд: мчались тысячи велосипедистов.

Каждый раз, попадая в какое-нибудь незнакомое место, я бросала чемодан и мчалась в город. Последние годы это ненасытное любопытство меня, к сожалению, оставило. Мне совершенно теперь неинтересны внешние впечатления. Но еще совсем недавно мы с Димой Певцовым играли в Афинах и поехали на экскурсию в Микены – туда, где сидела у ворот Электра и ждала Ореста. Эти ворота и могила Клитемнестры сохранились, сохранился также и прекрасный средневековый замок, но он стоит на горе, подняться на которую практически невозможно. Мы были втроем – Дима, я и сопровождающий из нашего посольства. Последний даже не пытался подняться, Дима поднялся наполовину, я же – до самого конца. Меня гнало любопытство.

Помню, как первый раз мы приехали с «Таганкой» в Грецию, в Салоники. Я, естественно, бросила чемодан и помчалась в город. Начала бродить по улицам, устала и поняла, что заблудилась (у меня вообще городской топографический идиотизм. В лесу я могу, наверное, найти дорогу из тайги, а в городе начинаю плутать вокруг собственного дома). Заблудилась, но самое ужасное – уходя, я не посмотрела, как называется наша гостиница. Как возвращаться и куда возвращаться я не представляла.

Попала в какой-то порт, бродила между доками. Я теперь понимаю, насколько я рисковала! Ни души, какие-то склады, наконец пришла на окраину – узкие улочки, маленькие дома. Я иду. Вдруг выбегает человек, а за ним гонится другой, с ружьем, что-то кричит погречески. Оба босиком. Второй, почти старик, стреляет и – на моих глазах – тот человек падает. Вслед выбегает женщина с белыми вытравленными волосами (гречанки любят быть «блондинками»), тоже без обуви. Бежит, плачет и рвет на себе волосы. Выскакивают соседи. Лежит убитый. Очень быстро приезжает полиция. Следователь ведет себя абсолютно как в детективных фильмах: идет к трупу, всех расталкивает, спрашивает очевидцев. Самым первым очевидцем была я, но я стою в стороне и думаю: «Сейчас он спросит мой „молоткастый, серпастый“ (дело было еще при советской власти). И зачем я сюда попала?!» И я, пятясь задом, ушла – «слиняла». Наткнулась на железную дорогу, перешла через пути, села на какой-то автобус. И уже к вечеру нашла, наконец, свою гостиницу.

Спрашивала про этот случай всех переводчиц – никто ничего не знал. Кончились гастроли. Мне дали перед вылетом папку с рецензиями. И вот, уже сидя в самолете, я открываю какую-то греческую газету, натыкаюсь на свое большое интервью, как всегда, с ужасной фотографией, а слева – маленькая-маленькая заметочка и снимок: лежит человек, вокруг толпа и… я вижу в толпе себя. Но все написано на греческом, а переводчицы уже нет. Любопытство меня одолело, я нашла в Москве переводчицу, и она мне перевела. Оказалось, что в соседних домах жили старик и эта женщина. Она вышла замуж за парня, который открыл в доме жестяную мастерскую. Парень стучал по жести, а пенсионеру это мешало, и он говорил, что он его убьет. И вот он его убил… Но самое парадоксальное (хотя в заметке этого не было), что рядом проходила железная дорога, там каждую минуту с грохотом проносились составы, но к этим звукам он привык, он их «не слышал», а новый звук его раздражал.

 

Письмо

Апрель 1991 г.

Том! Пишу из Лиссабона. Город – чудо! Вы здесь были? Если нет – жаль! Такой декаданс! Такая разрушенная богатая империя! Такие брошенные дворцы, заросшие сады, божественные развалины! Такой барокко!

У меня есть туфли – очень дорогие, купленные в Париже, с какими-то сиреневыми замшевыми бантами, но уже очень поношенные. А так как очень удобные, то я в них тут лазаю по холмам (весь город на подъемах и спусках), и Лиссабон – как мои туфли: былое богатство.

Играем опять «Бориса Годунова». Публики мало, но гастроли в рамках театрального фестиваля, поэтому продюсеры не прогорают.

Том, посылаю программку моего поэтического вечера у Стрелера в Милане и одну из французского концерта. Рецензии и т. д. посылать не стала, так как их много, и они очень комплиментарны (Антуан Витез, например, в каком-то французском журнале назвал меня великой актрисой). Великая не великая, но в реакции публики я почти не сомневаюсь, если она приходит.

Теперь, Том, как построить поэтический вечер? Я думаю, что каждое стихотворение читать на английском в переводе не надо. Помните, я настояла, чтобы «Реквием» на ахматовском вечере, который вел Бродский, шел сначала на русском, и потом были такие аплодисменты, что перевод был не нужен. Но если это делать с американской актрисой или актером, то, конечно, где-то надо читать и одно и то же на разных языках, а что-то можно и разное. Предположим, я читаю Пастернака одно за другим стихи, и тот же Пастернак на английском могут быть совсем другие. Но тем не менее вот список стихов:

Пушкин: «Бог помочь вам, друзья мои», «Мне не спится, нет огня», «Брожу ли я вдоль улиц шумных», «Зимняя дорога», «Бесы».

Блок: «Ты помнишь, в нашей бухте сонной», «Каменный гость», «Незнакомка».

Пастернак: «Гул затих, я вышел на подмостки», «О знал бы я, что так бывает», «На даче спят».

Цветаева: «Разговор с гением», «Ипполит, Ипполит, болит» и последнее ее стихотворение – напутственное: ответ на стихотворение Арсения Тарковского «Стол накрыт на шестерых», которое я тоже читаю.

Высоцкий – одно неопубликованное стихотворение.

Бродский: «Письмо Телемаку», «Из Марциала».

Чухонцев: «И дверь впотьмах привычную толкнул».

Ахматова: «Звенела музыка в саду» и «Реквием».

Вот приблизительно и все, за исключением двух-трех неожиданных стихотворений, возможных по ходу моего рассказа о этих поэтах. Пастернаковское «На даче спят», Высоцкий и «Реквием» Ахматовой читаю на фоне моцартовского «Реквиема» (Лакримоза – только эта часть). Запись у меня есть. Кстати, как дела у Роберты. Ей поклон мой низкий.

Том, простите, что перешла на эти листочки, но пишу во время спектакля, бумаги, как всегда, нет.

Перед отъездом в Португалию получила Ваше Письмо. Вы пишете, что не читаете лекции из-за сердца. Что, неужели невозможно от болезни избавиться?

Если Вы не заняты в университете, то что Вы там делаете, Том? Работаете для себя или бездельничаете? Побездельничать иногда так приятно. Я об этом мечтаю. У меня год был трудный. Много гастролей. Сдала рукопись в издательство – «Тени зазеркалья». 15 печатных листов. О театре и о профессии. Быт очень трудный, но пока меня спасают мои гастроли – везу в Москву продукты.

Том, дописываю бумажки на ходу – переезжаем в другой город. До свидания! И спасибо за все. Низкий мой поклон.

Том, серьезно: почему нельзя сделать операцию? Ведь в Америке их делают хорошо.

Но Вы знаете, Том, я фаталист. Я абсолютно убеждена, что каждому человеку свой срок дан, и когда «завод» кончается, то и здоровые люди погибают от насморка и т. д.

Другое дело, когда болезнь мешает жить нормально, как в Вашем случае. То лучше, конечно, если это возможно, от нее избавиться. Хотя я сама все затягиваю до последней минуты, когда нужна уже операция. Да и где найти хороших врачей.

Том, в России мрак, и будет еще хуже. Не пишу об этом, потому что все, что у нас происходит – «за скобками», как говорит моя приятельница Нея Зоркая. Надо жить, стараясь все внешнее не пустить себе в душу.

Обнимаю.

 

Ремарка

В мае 1987 года в Милане праздновали юбилей Стрелера. Из московских он пригласил два спектакля Анатолия Эфроса под эгидой Театра на Таганке – «Вишневый сад» и «На дне».

Много-много лет назад, когда Стрелер только начинал, он поставил «На дне» и «Вишневый сад». Причем к «Вишневому саду» он вернулся еще раз в начале 70-х годов. Спектакль тогда был декорирован белым цветом – и костюмы, и декорации. Очень красивый, со знаменитой Валентиной Кортезе в главной роли.

Я отыграла несколько «Вишневых садов» и теперь сижу среди приглашенных на юбилее. В «Пикколо Театро ди Милано», знаменитом театре Стрелера, три сцены. Синхронно идут: на старой сцене стрелеровский «Арлекин, слуга двух господ», на новой – эфросовское «На дне», а третья, главная, где собственно чествование, закрыта большим экраном, на который проецируются поздравления из Америки, Англии – со всего мира.

Ведет вечер сам Стрелер, у него два помощника – Микеле Плачидо, всемирно известный «спрут», и их популярная телеведущая. Огромный амфитеатр и в центре – вертящийся круг.

На экране время от времени показывается, как идут спектакли на двух других сценах. «Арлекин» завершается, мы видим на экране поклоны, и через 10 минут все актеры прямо в своих костюмах commedia dell… arte приезжают, выбегают в круг, поздравляют своего мастера и потом разбегаются по ярусам. «На дне» идет дольше. Поет какая-то певица, происходят импровизированные поздравления. Вот и «На дне» кончается – мы опять видим поклоны на экране, – наши ночлежники тоже приезжают и поздравляют Стрелера вроде бы в игровых лохмотьях, но я заметила, что они каким-то образом успели переодеться в свои самые нарядные платья…

Я сижу во втором ряду. Кругом одни знаменитости, рядом со мной Доминик Санда – точно такая же, как в своих фильмах, свежая и прелестная. Наконец, заиграл вальс из «Вишневого сада» в постановке Стрелера, он подходит к Валентине Кортезе, выводит ее на середину и потом вдруг подходит к моему ряду (я сначала думала, что к Санда), хватает меня за руку и говорит: «Алла, идите!» Я от неожиданности растерялась, да еще у меня от долгого сидения ноги затекли. И вот мы стоим в центре круга – две Раневские, – Стрелер говорит: «Хочу слышать Чехова на русском». Только я стала про себя решать, какой монолог прочитать, как Валентина – эффектная, красивая – начинает с некоторым завыванием читать монолог Раневской. Стрелер опять несколько раз повторяет, что хочет слышать Чехова на русском. Микеле Плачидо – мне на ухо: «Начинайте! Начинайте!» Едва я сумела открыть рот, как Кортезе опять – громко, с итальянским подвыванием произносит чеховский текст. Тогда я бегу к своему креслу, хватаю шелковый павловский платок, который еще никому не подарила, и быстро отдаю ей. Стрелер в это время молча ждет, потом машет рукой, арена раздвигается, и из гигантского люка медленно вырастает гигантский торт, а сверху, под музыку из какого-то их спектакля, спускается золотой ангел (живой мальчик!). И рекой льется шампанское…

Стрелер подходит ко мне и весьма недовольно спрашивает, почему я не прочитала монолог Раневской по-русски, как он просил. «Надо предупреждать», – говорю ему. Он: «Это не совсем хорошо для актрисы». Я: «Мы, русские, медленно ориентируемся».

Публика расходится по фойе и кулуарам. Огромный торт задвигают в угол сцены, и потом я краем глаза вижу, как около него стоит один грустный, толстый наш Гоша Ронинсон и ест торт, который, как в сказке, больше его роста.

Весь месяц я, если не играю, хожу или на спектакли Стрелера, или на его репетиции. Тогда он ставил «Эльвиру» – пьесу о репетициях знаменитого Жуве с одной французской актрисой во время Второй мировой войны. Пьеса на двоих, сам Стрелер играет Жуве. В его ухо вставлен микрофончик, через который суфлер подает ему текст. Он его не запоминает, так же играет и в других спектаклях. Когда я его спросила, из-за плохой ли это памяти или принцип, он ответил, что запоминание текста его сковывает, и посоветовал мне читать стихи, даже если я их знаю наизусть, только с листа, как музыканты играют по нотам.

Со Стрелером мы разговариваем часто. Во время приема по случаю проводов «Таганки» он спрашивает, почему у нас такой странный Гаев – такой простой русский мужик, который уж никак не мог проесть свой капитал на леденцах (у нас его играл чистокровный еврей Витя Штернберг), я рассказываю Стрелеру что-то про народников и про Голема на глиняных ногах – именно таким Гаева видел Эфрос. Стрелер хвалит меня и неожиданно прибавляет: «Хотите, поработаем вместе? На каком языке? Выучите итальянский, вот актриса, которая играет в „Слуге двух господ“ – немка, выучила итальянский и уже несколько лет работает с нами». Я отвечаю, что для меня это нереально, а вот если бы он приехал в Москву… Он подумал и говорит: «Может быть, если успею. Будем делать „Гедду Габлер“.

Через несколько дней было еще что-то вроде «круглого стола», за которым возник вопрос о разнице менталитетов, сказывающихся, когда играют Чехова. Я доказываю, что такая разница есть. «Вот у вас в спектакле, – говорю, – в сцене приезда Раневской, когда просят Варю принести кофе, все сидят и спокойно пьют кофе, как в кафе. Но ведь в три часа ночи „мамочка просит“ кофе – это нечто экстраординарное. В России вообще тогда кофе употребляли мало, чаевничали. А тем более в такое время! Или сцена со шкафом. В спектакле Стрелера в шкафу хранятся детские игрушки брата и сестры – это очень хорошо! Но у Чехова „многоуважаемый шкаф“ – совсем иное. Шкаф – это единственный предмет из мебели, пере везенный в Ялту из Таганрога. В шутку его называли „многоуважаемый шкаф“. В нем внизу стояло варенье в банках, а на верхних полках – религиозные книги отца, Павла Егоровича. Гаев говорит о шкафе, чтобы отвлечь сестру, ведь не успела она приехать, ей уже подают телеграммы из Парижа…»

Стрелер тогда был еще и директором Театра наций, устраивал поэтические вечера, на которых читали представители разных стран Европы – от Франции, например, выступал Антуан Витез, из России он пригласил меня и Андрея Вознесенского, который по каким-то причинам не смог приехать, и я была одна.

Это он, Стрелер, поставил мне вечер на своей большой арене, сочинил мизансцену, установил мольберт, зажег свечу, посадил в первый ряд синхронную переводчицу (она переводила только мои комментарии).

В этой композиции Стрелера я и сейчас веду свои поэтические вечера.

Сам же он в тот вечер уехал в Париж и прислал мне оттуда Письмо:

«Дорогая Алла Демидова!
Ваш Джорджо Стрелер.

Я должен быть сегодня вечером в Париже на встрече с президентами Миттераном и Гавелом. Мне бесконечно жаль, что я не могу Вас принять со всей любовью и неизменным уважением.
Париж 19.3.1990».

Тем не менее наш театр – в Вашем распоряжении.

До скорого свидания где-нибудь в Европе.

К сожалению, мы так больше и не встретились…

 

Письмо Тома

24 апреля 1991 г.

Дорогая Алла!

Я получил ваше Письмо с списком стихотворений, которые вы собираетесь читать на концерте поэзии в Америке. Я уверен, что эта программа понравится организатору ваших «гастролей» в Нью-Йорке, David Eden, с кем я разговаривал по телефону три дня назад.

Давид сказал, что собрать поддержку (деньги) в это время нелегко, что он знает о фонде, который, может быть, поможет (уже говорил с ними), но им нужны: (1) тема, которая как-то «обнимает» или сосредотачивает программу, значит – тема программы; (2) список четырех мест, где вы будете читать программу в Америке. Это мы с Робертой сможем устроить. Я думаю, что университеты будут заинтересованы. Напишу «Mount Nolyoke College», где Бродский преподает, если вы согласны. Здесь, в Кембридже, наверное, будет возможность, или в «ART» или в Театре поэтов. У меня бывшая студентка, которая сейчас профессор в Атланте. Может быть она заинтересуется, знаю, что она написала диссертацию о Маяковском. Увидим.

Мне стыдно, что все идет так медленно. Я очень занят, ничего не совершаю – все занят проблемами семьи (брата, который имел шок/удар – он не очень самостоятелен), и книгой – хресТоматией 1000 лет болгарской культуры. Эта книга была большая клетка (франц. «piege») для меня. Но сейчас заканчиваю ее, пробежал последний километр. Знал, переводя последний кусок «болгарщины», что это конец, что не буду делать больше. Конечно, это все было трудно, особенно отрывки с периода старославянской литературы.

Значит, я немножко устал и обвиняю себя, что не работаю сосредоточенно насчет вашей программы. конечно, помогло бы, если бы у меня были ваши фотографии для David Eden. Он все еще просит фотографию. Я ему пошлю что-то из газеты, но знаю, что ему нужна специальная фотография для рекламы (мы это зовем «glossy print», которая размножается). Не беспокойтесь насчет моего здоровья! Я в самом деле из-за этого беспокойствия пишу вам сегодня. Я нашел хорошего врача в одном из наших самых лучших госпиталей, и он приготовил список лекарств (12), и начал пробовать, и после 2 месяцев нашли, наконец, нужное лекарство. Я больше не имею этих эпизодов аритмии, слава Богу! Это чуть-чуть не разрушило мою жизнь! 15 месяцев того ужаса – почти всегда начиналось ночью, когда я спал, сердце начинало биться очень быстро (100–150 ударов в минуту) и потом перешло бы в нерегулярный темп – 1,2–3,45 (быстро) – все как самолет без гироскопа. Что касается работы – лекций – кажется, что мне будет тяжело найти, потому, что кажется, что мои бывшие шефы не уверены были насчет моего здоровья. Я работал там не регулярно, но была возможность, что буду заменять другого профессора, который сейчас идет на пенсию. Но эта возможность, кажется, исчезла из-за моего сердца.

Не беспокойся! У нас достаточно денег, по-моему, чтобы провести хорошую, среднюю жизнь.

Ты нам недостаешь.

Также обнимаю.

Пошли фотографию, специальную, для афиши, если сможешь.

 

Письмо Тома

15 мая 1991 г.

Дорогая Алла! Как мне приятно получать твои «каракули»! Теперь LISBON PORTUGAL? Хороший образ – туфли поношенные, французские, как португальские развалины. Хорошо!

Забавно, что ты Марину Мнишек играешь во времена, когда Россия тоже истощена внутренними «силами», освобожденными падением коммунизма. Но при этом постоянная надежда, что исконные русские качества спасут страну! А ты, как и я, боишься тех, кто верит в постоянные родные добродетели – значит, консерваторы – точно так же опасаешься и радикалов. Стоим мы между этими опасными двумя группами. Нам – Вам не легко!

На фотографии-программке ты одета в костюме Lily Brik, любови Маяковского. Это совсем не ты!

Французы, как и греки, видимо, тебя любят. Я думаю, что Франция твое второе отечество. Это не только из-за культурных причин, а из-за психологии жителей. Как вы это объясняете?

Roberta Reeder – моя бывшая студентка в университете. Она написала книгу об Ахматовой, которая была в списках «New York Times», как одна из 10-ти самых лучших книг года. Roberta любит ставить «вечера поэзии и пения», так называемые «Cabaret» – совсем по стилю таких вечеров в Петербурге в 20-х годах (как было в кафе «Stray Dog» – «Бродячая собака»). Когда ей нужен был шофер поехать куда-нибудь сделать интервью какой-нибудь певицы – она звонила мне. Все еще помню русскую цыганскую певицу, которую Roberta интервьюировала в дряхлом доме в Бостоне. Певица хотела говорить о своих проблемах с визой, а Roberta хотела узнать, какие цыганские песни она поет. Вышел конфуз. Певица была в смятении. Тогда я предложил, чтобы русская вышла замуж за моего брата и так получить гражданство. Но оказалось, что она была влюблена в русского подлеца и так пропустила возможность нормальной жизни.

А ты своими гастролями обмениваешь духовные «изделия» на продукты, т. е. кормишь души зрителей, а получаешь мясо и фрукты в обмен. Такая торговля была всегда судьбой артиста.

Теперь о моем сердце. Ты говоришь об операции, но, кстати, операция очень проблематичная для arrythmia. Ты фаталист по этому поводу. Русская психология, что ли? Или личная?

Твоя книга «Тени зазеркалья». «Alice in Wonderland» – зеркало, зеркало, а реальность-действительность – где найти в этой жизни? Вечный вопрос. Ведь на сцене ты переходишь с одного века на другой. Где Алла во всем этом?

Ты пишешь, что в России – «мрак и ужас» – какая перемена? Россия всегда была такая, но сейчас ужас принимает другой вид. Ведь люди не меняются: есть и всегда были добрые и плохие.

Что значит – жизнь «за скобками»? Знаю значение слов, но смысл не ясен. Может быть, это то, что происходит сейчас в России – происходит секретно и обычные зрители не знают и не понимают смысл происходящего? «Игру» своих вождей? Если так, то в Америке то же самое! Может быть, занавес («voila») находится между чем-то, что действительно бывает, и тем, что обыкновенные (мы – простые) люди думают. Разрыв в России более грубый, чем у нас, но и на Западе мы тоже не можем продирать (pénétrer) скобки, созданные нашими властями.

Почти пять лет назад, в «Nahant» – место, где находится мой клуб и где ты раз купалась – я вел разговор с очень мудрым человеком, открывшим (inventeur) лазерную хирургию на глазах и бывшим голландским участником в Сопротивлении (résistance) против немцев. Я попробовал (испытал) с ним мою «теорию», что может быть 10–15 людей принимают все важные решения по Западу (то, что находится за внешними скобками), и он согласился. Есть внутренний кружок, состоящий из нескольких людей, который контролирует все экономические решения на Западе, сказал он.

Но ты закончила экономический факультет, и думаю, что догадываешься об этом.

 

Ремарка

И все-таки старания Тома Батлера увенчались успехом. Директор Бостонского театра, о котором Том писал раньше, прислал приглашение на «Таганку» играть в его театре «Федру». По контракту 8 спектаклей. Потом мы сыграли по его просьбе еще два.

Приехали мы в Бостон в июне 1991 года большой группой: нас – пять актеров, администратор, помощник режиссера, осветитель и радист.

Театр – «American Repertory Theater’s» – старый, удобный и для игры и для публики.

На «Таганке» тогда хозяина не было. Любимов – в эмиграции. Судя по моим дневникам, 23 июня он позвонил из Израиля, где тогда жил, директору театра Глаголину и просил написать Письмо Ельцину с условиями его возвращения. Когда-то коллективные письма театра Брежневу, например, помогали, но в 91 году власти было не до театров.

Поэтому наш контракт о гастролях подписывал администратор театра. И после этих гастролей у меня появилась мысль выкупить у театра «Федру».

Итак, приехали мы в Бостон. Нас хорошо встретили и разместили. Пошли все вместе в театр смотреть сцену и осветительные возможности. В прошлый приезд я видела там пьесу Стриндберга. На сцене была выгородка комнаты с большим окном – дверью на задней стенке, и там за окном шел настоящий снег (это было зимой). Очень красиво.

Поехали без Виктюка, поэтому световые репетиции приходится проводить мне.

Как-то, после спектакля мне говорят, что меня ждет какая-то женщина из публики. Я ненавижу эти встречи с незнакомыми людьми, но тем не менее… Входит пожилая женщина, говорит мне о своих впечатлениях от спектакля. Я ее слушаю вполуха, наконец понимаю, что она из послевоенной эмиграции. Анастасия Борисовна Дубровская, жена какого-то мхатовского актера, игравшего в «Днях Турбиных». Она мне вкратце рассказывает свою историю и говорит: «Я хочу вам подарить вот этот кулон». И дает мне медальон Фаберже с бриллиантиками, на одной стороне которого выгравировано: «XXV лет сценической деятельности. М. М. Блюменталь-Тамариной от друзей и товарищей: Савиной, Варламова, Давыдова, Петровского». Я говорю: «Я никогда не возьму этот медальон!» Она: «Я выполняю предсмертную просьбу моей подруги, жены Всеволода Александровича, сына Блюменталь-Тамариной».

После войны, когда наши войска вошли в Германию, труп Блюменталь-Тамарина нашли в лесу – то ли самоубийство, то ли повесили русские. А жена его, Инна Александровна, урожденная Лощилина, вместе с Дубровской уехала в Америку. Лощилина начинала как балерина, но потом обе они попали в нью-йоркский эмигрантский драматический театр, который просуществовал два года (я вообще заметила, что эмигрантские театры – в Германии, в Париже – существуют только два года. Если, по Станиславскому, обычный театр проходит 20-летний цикл, то эмигрантские живут спрессованно: собирают труппу, вроде бы появляется публика, но через два года они рассыпаются).

Когда Инна Александровна умирала от рака, она сказала: «У меня есть от мужа кое-какие вещи, я хочу, чтобы ты ими распорядилась. И вот этот медальон ты должна подарить русской актрисе, чтобы он вернулся в Россию…» Анастасия Дубровская стала ее душеприказчицей.

Выслушав этот рассказ, я сказала: «Ну, хорошо. Давайте я возьму медальон, с тем чтобы потом передать молодой актрисе или дам наказ своим родственникам – если сама не успею, чтобы была преемственность».

Я спросила, почему она решила передать это именно мне, ведь многие же гастролируют в Америке. Она говорит: «Дело в том, что за год до того вы были здесь на вечере поэзии и вас видела Инна Александровна – она мне тогда сказала вашу фамилию. И когда через год я увидела афишу „Федры“ с вашим именем, я по шла и на всякий случай взяла с собой этот медальон. И вот теперь я с легким сердцем отдаю его вам».

Проходит какое-то время, Анастасия Борисовна присылает мне фотографии Блюменталь-Тамарина в разных ролях и его переписку с Шаляпиным. В свое время я даже хотела писать об этом статью в журнал «Театр», но руки не дошли.

Потом она приехала в Москву (первый раз после своей эмиграции!), жила у меня неделю, ходила в церковь на улице Неждановой.

Мы с ней были не только разных поколений, но главное – разных мироощущений. Она – очень верующая, очень простая. Я бы хотела, чтобы такая женщина была у нас домоуправительницей, распоряжалась моей бытовой жизнью. По утрам, на кухне, она очень хорошо беседовала с моими домашними. Обычно, когда у меня живут чужие люди, я моментально куда-нибудь уезжаю – боюсь бытового общения, а тут она мне не только не мешала, наоборот – мне было очень комфортно душевно.

Она уехала. Мы переписывались. Прошло еще какое-то время. Приезжает ее сын, оператор, и говорит, что она умерла. И привозит уже ее завещание – другую уникальную брошку: римское «50» выложено бриллиантиками и написано: «М. Н. Ермоловой 1870–1920 от М. М. Блюменталь-Тамариной 1887–1937».

Я эти брошки не ношу – ни ту ни другую, но память у меня осталась.

«Федру» потом мы возили много по разным странам. Как это произошло? Я старалась в этой книге опираться на старые записи. Пошли вопросы по этой теме. Привожу и мои прежние ответы здесь.

«Добрый день, уважаемая Алла Сергеевна!
Ира Бурлакова ».

Высылаю, как договорились, вопросы. Тема – « траектория Вашего свободного полета », т. е. тот период Вашей жизни, когда Вы решились ринуться в свободное плавание: оставили «Таганку», выкупили «Федру», создали свой театр «А». Речь идет о самоменеджменте , которым Вы до сих пор благополучно занимаетесь. Об этом есть в Ваших книгах и интервью, но как-то вскользь, хотелось бы подробней (если возможно).

Вопросов, конечно, больше есть, но я обещала Вас не мучить и задать несколько. Буду Вам очень благодарна, если ответите на эти или хотя бы на некоторые из них. Сроки я тем более Вам диктовать не могу, но журнал у нас еженедельный.

Мне кажется, что мы с Вами еще встретимся – Вы как-то странно на меня посмотрели. И еще – Вы сеете бессонницу, не спала после каждого из Ваших вечеров. Цветаева для меня – жуть. В 17 лет я была в нее безумно влюблена, как в живого человека. Когда с этим снова соприкасаешься, какой там сон…

С уважением, любовью и восхищением,

Итак, вопросы:

– Каким образом Вы поняли, что способны на это (несмотря на инфантильность и боязнь жизни)?

– Это произошло как бы само собой. Нас приглашали с «Федрой» на международные фестивали. Но спектакль шел под эгидой «Таганки». Любимов был недоволен, так как «Федра» действительно не вписывалась в репертуарную политику «Таганки». Потом Любимов остался на Западе. Всем было все равно, что делается с репертуаром. «Федру» опять куда-то пригласили и тогда, чтобы не было шапки «Таганки», я и предложила театру спектакль выкупить. Это было время, когда так же легко можно было купить и завод или фабрику.

– Как театр существовал, и куда он потом делся?

– Я стала обладательницей «Федры». Мы много ездили по странам. Под какой шапкой? И тогда я придумала название «Театр А». Потом совместно с театром «Attis» (Терзопулос) мы сделали «Квартет», «Медею» и «Гамлет-урок».

– О схеме работы за границей (с Терзопулосом, с Виктюком, с другими)?

– Контрактная система. У нас был директорадминистратор, он получал все приглашения, и через него шли переговоры и оплата. Был банковский счет, как резерв. Куда он потом (и счет, и директор) делся – я не знаю.

– Кто сейчас Вам помогает, есть ли у Вас команда? Взяли ли Вы на себя роль лидера этой команды? (Ведь сам человек, даже очень талантливый, ничего не может. Или все-таки может?)

– Режиссер нужен для коллективного творчества (актеры, свет, костюмы и т. д.)

– Что Вам пришлось преодолеть, чему новому научиться, когда стали зависеть только от себя? (Уметь одной держать зал, например?)

– Моя «система» и опыт-практика.

– Откуда взялась уверенность, что именно такие поэтические вечера нужны сегодня зрителю?

– Я эти вечера проводила все время. Это пошло, видимо, от поэтических спектаклей «Таганки». Иногда это востребовалось, иногда меньше. Я об этом не очень думаю. На приглашения проводить эти концерты откликаюсь очень редко.

– С точки зрения менеджмента «надо защищать место проекта в пространстве». Что Вы по этому поводу делаете? Как продвигаете книги, спектакли, вечера?

– Я человек ленивый, сама палец о палец не ударю. Только откликаюсь на предложения. Или не откликаюсь.

– Какими качествами все-таки надо обладать человеку, чтобы его «одиночное плавание» было успешным? Каким мироощущением?

– Не любить работать в коллективе.

– Как сейчас обстоят дела с Вашим максимализмом? Идете ли с ним на осознанный компромисс?

– У меня нет «максимализма». Есть кое-какие убеждения, которые иногда идут в противоречие с действительностью.

 

Из дневников 1991 года

30 мая

19 ч. – спектакль «В. В.» без Губенко. Впервые. Его стихи разбросали всем, кроме меня. Мне немного жаль, потому что кое-что я бы неплохо прочитала. Губенко из театра ушел, наверное, навсегда. Впрочем… не верю. Он будет бороться. Спектакль без него проигрывает. Помимо всего прочего, у них с Высоцким две-три черты характера были общими. И потом «эффект присутствия».

19 июня

В театре собираются посылать очередное Письмо или телеграмму по поводу Губенко. Что-то в его защиту. Где-то его якобы приложил Смехов. В общем, лизоблюдство. Они позвонили, я подписывать эту телеграмму отказалась, т. к. не читала Смехова, и к Губенко нет определенного отношения. Он любит власть. А поддерживать людей в этом стремлении как-то не в моем характере.

23 июня

Любимов позвонил из Израиля Глаголину, чтобы обратиться к Ельцину о его официальном возвращении в Россию. Опять, как и много лет назад, коллективные письма: тогда к Брежневу, сейчас к Ельцину. Сколько можно? И потом, кто сейчас из властей будет заниматься каким-то театром.

19 августа

Я в Греции.

В 6 ч. – вылет. Прошла в самолет я, Лиля Могилевская и Толя Смелянский. Маквала застряла в магазине. И тут объявили вылет и закрывают двери. Могилевская подняла крик. Маквалу впустили. Прилетаем. Пресс-конференция. Все спрашивают о Москве – мы ничего не знаем. Да и боимся сказать впрямую. Страх в генах. В Москве танки. Горбачев в Форосе. ГКЧП.

5 сентября

Глаголин звонил Любимову. Ю. П. боится, что Губенко возглавит театр.

22 сентября

Летим в Белград. На один спектакль «Бориса Годунова». С Губенко, конечно. Говорят, там бомбят. Любимов прилетит туда. Хочет ставить «Ревизора» с Губенко, Шаповаловым, Золотухиным. С Губенко временное перемирие. В Белграде внешне спокойно, но очень бедно. И тревожно.

 

Письмо

3 сентября 1991 г.

Том, помните, я Вам говорила, что Антуан Витез хотел со мной поставить «Федру» Расина на французском языке? Тот проект не осуществился из-за смерти Витеза. Но французы меня не оставили. И вот сейчас я в Люксембурге, в местном французском театре, по поводу будущего спектакля «Вишневый сад» с местными актерами на французском. Мне предложили выбрать любого режиссера, я решила выбрать всетаки русского. И теперь он сидит в театре и отбирает актеров. Странно, что меня не подпускает к выбору, ведь это мой проект и мне придется с ними играть. Я взяла несколько переводов «Вишневого сада» на французском и сравниваю. Самый тяжелый, пожалуй, Эльзы Триоле.

Премьера назначена на 3 апреля 1992 года, а репетиции будут с 3 по 26 февраля здесь же, в Люксембурге.

В 20-х числах лечу в Белград. Туда же прилетит Любимов. Говорит, что хочет ставить «Ревизора».

А Вы слышали про наш путч? У нас в августе всегда что-нибудь случается. Кстати, Ахматова тоже всегда боялась августа. В августе умер ее отец, в августе расстреляли Гумилева – ее первого мужа, в августе умер Блок, арестовали Пунина, в августе повесилась Цветаева… Так вот, 19 августа мы, несколько человек, прилетели в Афины, и сразу нас повезли на прессконференцию. Говорят, в Москве танки. Горбачев арестован в Форосе. Что происходит? А мы ничего не можем сказать, потому что ничего не знаем, только теперь понимаем, почему наш самолет так быстро взлетел – раньше намеченного срока. Переводим разговор на театр, а греческих корреспондентов это не интересует. В конце конференции я сказала о нашем генетическом страхе и что мы, интеллигенция, всегда за либерализацию. Но, Том, я даже сейчас не понимаю, что же тогда произошло. И кто прав.

В театре у нас тоже какие-то перемены грядут. Любимова нет. Труппа хочет пригласить возглавить театр нашего бывшего актера Николая Губенко. Он сейчас стал кинорежиссером. Он в свое время хорошо сыграл Уи (помните Брехта, «Карьера Артуро Уи»?) Мне кажется, что он по своему характеру Уи. «Нас не надо жалеть, ведь и мы б никого не жалели…» – это строчки одного русского поэта, который погиб на войне. Так вот, Губенко, по-моему – эти строчки.

А в ноябре я полечу, как турист, в Индию. Вы там были? И как?

Почему меня, как перекати-поле, носит по свету? Риторический вопрос. Судьба.

 

Письмо Тома

19 ноября 1991 г.

Дорогая Алла!

Уже прошло 24 часов с тех пор, как мы поговорили по телефону, но я еще чувствую какую-то странную нежность, какая, должно быть, вытекает от того, что мы разговаривали. Алла, я очень виноват, что не звонил и не писал и ничего особенного не делал насчет твоего следующего пребывания в Америке. Могу оправдать себя только одним: что был постоянно занят сумасшедшей перестройкой нашего дома и завершением моей книги.

Ты знаешь, что Teuber – директор Театра поэтов предложил совместное чтение с тобой и американской актрисой Claire Bloom. Это было давно, и больше я ничего не слыхал. Я ему позвоню скоро, потому что Bloom будет читать здесь «Женщины Шекспира» для Театра поэтов, в начале декабря, и я с ней поговорю тоже.

По-моему, такую специальную программу как «русская женщина в поэзии сквозь века» (наслой только временной) – можно представить только в Нью-Йорке с Блум, потому что она очень известная. И надо иметь большую публику. В Бостоне лучше было бы, чтобы я или какой-то другой (женщина, может быть, лучше) читал перевод. А то же самое в Атланте. Блум, межу прочим, читала перевод в фильме об Ахматовой, в котором ты появилась, читая «Реквием».

Значит, сейчас ты свободна до середины апреля, и после, приблизительно, 20 мая? Постараюсь сейчас устроить что-то. Если не удастся, это будет осенью 1992 года если что-то будет, сразу же позвоню.

P.S. Еще раз, как в тот первый вечер у Влада Петрич, хочу поблагодарить тебя от глубины моей души, за твое чтение Ахматовой. Ее жизнь и ее поэзия (нельзя ли отделить одну с другой?) – показывает, каким может быть человек. Когда ты читала ее «Реквием», я не испытал ее поэзию как турист в аде коммунизма, а как сострадающий. Ты ответственна тому! Ты представила собой голос самой Ахматовой. Целую тебя, обнимаю и благодарю за это соединение твоей и ее культуры.

 

Ремарка

В конце 80-х мы – несколько человек – Володя Спиваков, Сергей Юрский, Катя Максимова, Володя Васильев решили провести благотворительный концерт и собрать деньги на реставрацию церкви, где венчался Пушкин. Я решила на этом концерте прочитать «Реквием» Ахматовой, который публично никто не читал в нашей стране.

Однажды с Володей Спиваковым мы вместе летели из Бухареста и, сидя рядом в самолете, размечали «Реквием» – какие куски когда нужно перебивать музыкой. Для «Реквиема» он выбрал Шостаковича.

На репетициях, видя, как Васильев тщательно подбирает костюм для себя и для Кати, я думала, в чем же мне читать «Реквием». В вечернем платье нельзя – «Реквием» читается первый раз, это о 37 годе, – нехорошо. С другой стороны, выйти «потагански» – свитер, юбка – просто как женщина из очереди «под Крестами» – но за моей спиной сидят музыканты в смокингах и во фраках, на их фоне это будет странно. Я решила, что надо найти что-то среднее, и вспомнила, что в свое время Ив Сен-Лоран подарил Лиле Брик платье: муаровую юбку и маленький бархатный сюртучок. Муар всегда выглядит со сцены чуть мятым, а бархатный жакетик будет напоминать лагерные телогрейки, хотя при ближайшем рассмотрении можно разглядеть, что это очень красивое платье. Но Лили Юрьевны уже не было в живых, поэтому я попросила его у Васи Катаняна. И до сих пор читаю в нем «Реквием».

…Читаю «Реквием» в Ленинграде. Огромный зал филармонии. Народу! В проходах стоят. Мне сказали, что в партере сидит Лев Николаевич Гумилев с женой. Я волнуюсь безумно, тем более что там строчки: «… сына страшные глаза – окаменелое страданье…», ведь она стала писать «Реквием» после того, как арестовали сначала сына, а потом мужа – Пунина.

После концерта стали к сцене подходить люди с цветами. И вдруг я вижу: продирается какая-то старушка, абсолютно петербуржская – с кружевным стареньким жабо, с камеей. С увядшими полевыми цветами (а я, надо сказать, очень люблю полевые цветы). И она, раздирая эти цветы на две половины, одну дала мне, а вторую положила на авансцену и сказала: «А это – Ане». По этому жесту я поняла, что она была знакома с Ахматовой. Потом она достает из кошелки какой-то сверток и говорит: «Это Вам».

Мы уходим со сцены, я в своей гримерной кидаю этот сверток в дорожную сумку – после концерта сразу сяду на поезд и поеду домой. Идут люди с поздравлениями и вдруг – Лев Николаевич Гумилев – абсолютная Ахматова, он к старости очень стал на нее похож. Рядом с ним жена – на две головы выше. Я, чтобы предвосхитить какие-то его слова, затараторила: «Лев Николаевич, я дрожала как заячий хвост, когда увидела Вас в зале». – «Стоп, Алла, я сам дрожал как заячий хвост, когда шел на этот концерт, хотя забыл это чувство со времен оных… Потому что я терпеть не могу, когда актеры читают стихи, тем более Ахматову, тем более „Реквием“, но… Вы были хорошо одеты…» Мне это очень понравилось. Он еще что-то говорил, а в конце сказал: «Мама была бы довольна». Я вздрогнула.

Потом, в другой приезд, я ему позвонила, он меня пригласил в гости. Я пришла, он спросил: «Не против, если я покурю на кухне?» – «Да-да, конечно, Лев Николаевич». Он сел, покурил, мы о чем-то говорили, я рассказывала, как читала «Реквием» в разных странах. В это время вошла какая-то женщина и поставила на газовую плиту чайник. Я говорю: «Это кто?» Он: «Соседка». – «Как – соседка?!» – «Ну да, я живу в коммунальной квартире». Он получил свою маленькую двухкомнатную квартиру незадолго до смерти…

Когда я приехала после этого концерта в Москву – бросила сумку и помчалась на репетицию. Прошло несколько дней, я, вспомнив про сумку, стала ее разбирать, наткнулась на сверток, который подарила та самая петербуржская старушка. Разворачиваю: газеты, газеты и, наконец, какая-то коробка, на которой написано: «Русская водка» и нарисована тройка. Перечеркнуто фломастером и написано: «Это не водка!» Там оказалась бутылка редкого-редкого джина, очень старого. Откуда у нее этот джин?! Бутылку этого джина я подарила Васе Катаняну – ведь он мне подарил костюм.

В Париже, когда я с «Виртуозами» должна была читать «Реквием» в зале «Плиель» (это как наша консерватория), я попросила, чтобы в программке написали историю создания: почему «Реквием», почему в музыкальном зале читается слово, причем не по-французски, а французы терпеть не могут слушать чужой язык. Когда мы приехали за день до концерта, я увидела программку концерта: там было все – даже моя фотография, но почему-то из «Гамлета», и ни слова о том, что такое «Реквием», но зато история про то, как Ив Сен Лоран подарил платье Лиле Брик, и как оно досталось мне!

И вот – вступление Шостаковича, я выхожу, зал – переполненный, я начинаю читать: «В страшные годы ежовщины…», они зашелестели программками – не понимают, что происходит. А в программке нет никакой информации, кроме того, что я родилась там-то и училась там-то. И начинается ропот. Любых зрителей раздражает, когда они не понимают, что происходит. И тогда я, зажав сзади руки в кулаки, вспомнив, как Есенин читал «Пугачева» перед Горьким (у меня надолго остались кровавые следы, но это действительно очень концентрирует, потому что боль отвлекает сознание), и я – Ахматова – каждую строчку сочиняю заново, я не знаю, что будет вслед. Меня держит только музыка и рифма. Я не обращаю внимания на зрительный зал. И чувствую резкую боль в ладонях. И вдруг, уже к концу, я слышу… тишину. Тогда я смотрю в зал и вижу: во втором ряду сидят француженки и плачут. И – бешеные аплодисменты в конце. Потому что французы и бешено ненавидят, и также бешено благодарят.

Тогда я в очередной раз поняла, что поэзию действительно надо читать, не обращая внимания на «предлагаемые обстоятельства», именно «сочиняя», опираясь только на рифму и на музыку – на какой-то внутренний ритм, который надо поймать. И не боюсь после этого читать в любых странах без перевода.

Один раз я читала «Реквием» в Армении после знаменитого землетрясения. Мы приехали с «Виртуозами». Когда приземлился самолет, мы еле-еле прошли к выходу – весь аэродром был заставлен ящиками с благотворительной помощью.

Кстати, когда началась перестройка, и в России был голод, эта благотворительная помощь со всего мира шла в Россию тоже. Тогда Горбачев создал Президентский совет (из актеров там были Смоктуновский и я), потому что эта благотворительная помощь неизвестно куда уходила. Мне дали огромный список – лекарства, вещи, еда из Германии и дали телефоны тех мест, куда это пошло. Я никуда не могла дозвониться, наконец, я всех своих знакомых стала просить, чтобы они звонили по этим телефонам. И мы так и не поняли, куда ушла эта многотонная гуманитарная помощь… Так и в Армении – вся помощь, как потом говорили, «рассосалась».

И вот – Спитак. Разрушенный город. Местный драматический театр остался цел, там и проходил наш концерт. В полу моей гримерной была трещина, я туда бросила камень и не услышала, как он упал.

Рассказывают, что первый толчок был в 12.00. В театре в это время проходило собрание актеров, и двое не пришли. И как раз говорили о том, что эти двое всегда не приходят на собрания. Когда был толчок, все люди, которые находились в театре, – уцелели, их семьи – погибли, те двое актеров, которые не были на собрании, – тоже погибли.

Я стала читать там «Реквием», и оказалось, что это не про 37 год, а про то, что произошло только что в Армении. Все плакали. Это было абсолютно про них. И вдруг, во время чтения, я увидела, что микрофон «поплыл», а в моем сознании произошел какой-то сдвиг, и я забыла текст. Я смотрю на Володю Спивакова, а он в растерянности смотрит на меня – забыл, что нужно играть. После длинной паузы мы стали продолжать. Потом выяснилось, что мы выбросили огромный кусок. Тогда я поняла, что землетрясение в первую очередь влияет на сознание. Недаром после него нужна долгая реабилитация, особенно у детей.

 

Письмо

Декабрь 1991 г.

Дорогой Том! Мы катаем «Бориса Годунова» по Европе. Наш актер Николай Губенко стал министром культуры в новом правительстве, и поэтому Любимову, находящемуся на Западе, стало легко договариваться о наших гастролях, т. к. Губенко играет Бориса Годунова. А с Любимовым мы встречаемся на гастролях. Возим в основном «Бориса Годунова». Идет этот спектакль хорошо – это неожиданно для западного театра, и, кроме того, люди хотят посмотреть, как играет министр культуры. Дело в том, что наш актер Николай Губенко стал министром культуры, и он же играет Бориса Годунова.

Сочетание уникальное, как Вы понимаете. Дело в том, что Пушкин в этой трагедии как раз акцентировал вопрос соотношения политики и нравственности, государственной необходимости и совести. На таких качелях сейчас проверяется и сам Губенко. Актером он был хорошим (он с нами начинал в Театре на Таганке в 1964 году), но политика, как известно, меняет людей. И совсем не в лучшую сторону.

Сейчас Любимову предложили интересную работу с нашим театром – в 1992 году на фестивале в Греции поставить «Электру». Любимов поручил мне выбрать, какую именно «Электру» нам готовить. Я советовалась со специалистами, с Аверинцевым и другими, решили избрать «Электру» Софокла, а перевод – Зелинского. Но ведь Юрий Петрович Любимов далеко, его нет в Москве, а кто-то должен «разминать» спектакль, как это было, скажем, с «Борисом Годуновым», который долго готовил перед приездом Любимова Анатолий Васильев, наш очень хороший режиссер.

Но человек все равно живет надеждой, даже при смертельной болезни. И у меня есть надежда на возрождение «Таганки». Слишком много вложено в нее энергии, талантов, человеческих судеб, разочарований, драм, трагедий, чтобы это просто ушло в песок.

Ну, хотя бы один пример: гоголевский «Ревизор» с Петренко – Городничим и Золотухиным – Хлестаковым – вот уже была бы «Таганка», таганская школа игры на оголенном нерве. И даже неважно, какой именно режиссер поставил бы этот спектакль.

Сейчас сама атмосфера требует прихода новых режиссерских сил. Но, увы! Любимов не очень склонен к этому. Вот пример, на нынешний театральный фестиваль «Битеф» в Югославии были приглашены от Советского Союза два спектакля: «Борис Годунов» и «Федра», которую поставил на «Таганке» Роман Виктюк. Любимов запретил «Федру», поедет один «Годунов».

Помню, в 1975 году на тот же «Битеф» были приглашены тоже два спектакля «Гамлет» Любимова и «Вишневый сад» Эфроса. Любимов послал только своего «Гамлета». Правда, потом «Вишневый сад» все-таки был показан и получил Гран-при. Так что справедливость в итоге торжествует, но хотелось бы, чтобы она побеждала как-то легче и быстрее, а, главное, вовремя. А у меня – вот странность – все приходит с опозданием, когда я уже этого не хочу. Может быть, кто-то меня этим испытывает?

В вопросах судьбы я – фаталист. Я считаю, что каждому предопределена своя программа, и ее нельзя ломать, это чревато трагедией. Быть верным собственной судьбе, найти свою нишу в мире. А я, как всегда, «плыву по течению». Я не люблю подталкивать судьбу. Это я Вам высказала мысли «вообще», то, что приходит в голову на сегодняшний день. Обнимаю Вас. Ваша Алла Демидова.

 

1992 год

 

Ремарка

17 января 1992 года – по приглашению Рашель Лорти полетела в Канаду.

В театре за меня в «Годунове», в «Пире», в «В. В.» играют другие. Вернулась в Москву 22 февраля.

В Квебеке поступила на курсы французского языка в университет «Laval». Стала ходить, вернее, ездить на машине (Рашель отдала мне свой «Мерседес») туда каждый день. Мне нравится университетская атмосфера, нравится молодежь, которая там учится. В библиотеке, в читальном зале можно взять магнитофон и кассету с французскими уроками. А главное, дома у Рашель основная практика. Вокруг меня никто не говорит по-русски. В самом городе есть знакомые с русским языком. Елена Палеолог (профессор университета) живет одна, ее брат и родственники остались в Париже.

Я вспоминаю это время спустя много лет, и оно мне кажется не таким наивным, каким я его воспринимала тогда.

Рашель Лорти – жена известного канадского актера. После его смерти ей достался дом под Квебеком, двое взрослых сыновей, которые жили вполне самостоятельно в городе, и больная мать, которую я так же ни разу и не увидела – она тоже жила где-то в другом месте. Может быть, даже в доме престарелых – на Западе это принято. Рашель также стала директором театрального фестиваля, каким был до нее ее муж. Год назад мы на этом фестивале отыграли «Федру», наше советское руководство отправило нас назад домой до конца фестиваля. А оказывается, «Федра» в конце фестиваля получила денежный приз, и Рашель его оставила себе. Разразился скандал. И, думаю, теперь она пригласила меня к себе в гости, чтобы дать понять окружающим, что между нами нет никакого конфликта.

На этот раз она мне устроила еще и мастер-класс в Монреале. Мне отдал свою квартиру ее знакомый актер, который тоже ходил на этот класс, где мы репетировали «Вишневый сад», и он изображал Лопахина.

В те годы я несколько раз приезжала в Канаду по разным случаям. Летом мы с Рашель ездили на ее дачу в озера в лесу. Ни души! Мы купались голые, обмазывались лечебной глиной и лежали на теплых валунах. Я ходила одна в заросший лес, а Рашель меня предостерегала, чтобы далеко я не заходила – могли встретиться медведи. Зимой в Квебеке мне нравились улицы, занесенные снегом. Дороги расчищались, но все равно оставался накатанный снег, а вокруг домов сугробы и только расчищенные тропинки к крыльцу. Иногда был такой мороз, что аккумулятор у машины надо было заряжать заново, благо, что почти у каждого входа было приспособление для этого. Но, не смотря на мороз, все бегали в коротких курточках и без головных уборов. Мне одна актриса в Монреале подарила осеннее пальто от «Sonia Rykiel», и я в нем проходила весь холодный месяц. Да и сейчас я его ношу, когда выхожу выгуливать своих собак.

Мне нравится Канада – такая очищенная Россия по природе. Вернее, Россия, которую я себе представляю. У меня там много друзей осталось. Но почему-то я перестала туда ездить. Так бывает…

 

Письмо

20 января 1992 г.

Дорогой Том! Здравствуйте! Конечно, странно писать Письмо, когда можно снять трубку и поговорить, но – с другой стороны – по телефону не наговоришься. С чего начать? Я не хотела ехать в Канаду, между нами, – устала, было много дел в Москве, не люблю перелеты и чужие дома, т. е. чужие дома, когда там надо долго жить, потому что нарушаешь этим привычный распорядок и у тех, у кого живешь, и для себя тоже. Но… Я рада, что приехала. Во-первых, французский язык – немного сдвинулся с мертвой точки, во-вторых, много общаюсь с актерами. Это «ателье», как здесь называли мою работу в Монреале, возникло чисто импровизационно, чтобы дать мне немного подработать. И я, слава Богу, заработала 3500 канадских долларов, но что-то потеряла, что-то потратила, и теперь при обмене на американские доллары у меня оказалось 1600$. Это неплохо. С ними я и еду в Москву.

Первое «ателье» было с профессиональными старыми (в смысле – опытными) и известными в Канаде актерами. Нужно было их чем-то удивить, потому что все, что касается обычной профессии – они знали. И я удивила – стала рассказывать о методологии психической энергии в театре. Я знала, что они не знали об этом ничего, ведь это моя система. В письме, к сожалению, об этом не расскажешь, что нужно рассказывать долго, но что это такое – вот вам пример: в начале нашего века в Индии жил замечательный факир, который на глазах у тысячной толпы поднимался по веревке в небо. Англичане сняли этот сюжет на пленку в кино и когда стали смотреть на экране, то увидели, что факир сидит в спокойной йоговской позе, рядом с ним виток веревки, а вся толпа смотрит в небо. Экран не передает эту психическую энергию. И это не гипноз. Один англичанин, к примеру, в толпе индусов видел, что факир поднимается в небо или группа англичан в этой же толпе – не ясно. А когда факира привезли в Англию – ни один англичанин не увидел, как факир поднимается в небо. Отсюда много выводов: корни культуры в разных странах, манера, влияние театра в разных странах – разная, эта энергия может идти, а может ее что-то заслонять и т. д. и т. д.

Я разработала методологию и упражнения для «выхода» этой энергии. Одно время мы работали вместе с одними учеными, у которых был аппарат, измеряющий эту энергию. Они работают в каком-то закрытом институте, где изучают космос и разрабатывают, например, метод телепатического общения с космонавтами в случае отказа всякой технической связи с землей.

Том, дописываю Письмо в разное время и в разных обстоятельствах, иногда в машине – поэтому пишу плохо.

Я люблю «плыть по течению», т. е. не сопротивляться обстоятельствам. Стараюсь не жаловаться. Здесь, в Канаде, иногда меня посещала мысль: «зачем я здесь? И кому я здесь нужна?» Но, с другой стороны, эти же вопросы могу задать и у себя дома, как, впрочем, и в любом другом месте.

Книги, работа – своего рода наркотик, который нас спасает от наших мыслей. Профессия меня заставила быть устремленной, поэтому в каждом «деле» я слишком погружена и, в конце концов, видимо, живу для себя в каком-то выдуманном мире.

Теперь о вечере с Клер Блюм. Я рада, что Вы будете моим агентом в этом деле. Я Вам полностью доверяю, поэтому делайте, что посчитаете нужным. Единственно, проследите, пожалуйста, чтобы на афише наши имена были вровень. Я себя считаю не ниже ни Клер Блюм, ни кого бы то ни было. Хотя и не очень высокого мнения о себе. Конечно, хорошо, что остановились на Цветаевой и Ахматовой – разные судьбы, разная мелодика и ритмы в стихах. Не думаю, что нам надо с Клер читать одно и то же, но если что-то и совпадет, то будет неплохо. Думаю, что это надо делать нам в вечерних (строгих) платьях и как-то оформить сцену. Предположим, черные кулисы, черный задник, две большие фотографии Цветаевой и Ахматовой и, может быть, по какой-то одной символической детали от каждой: например, ветка рябины или бузины (обязательно с красными ягодами) от Цветаевой и кружевная шаль, брошенная на старое кресло, от Ахматовой. И, конечно, музыка. Я подумаю.

Том, Письмо заканчиваю, – бегу на спектакль, а там – ужин и т. д. и т. п. Я потратила по карточке не то 33, не то 37 долларов. Постараюсь впредь записывать, чтобы не перейти за черту. Обнимаю Вас. Кланяйтесь Виде.

 

Письмо

31 мая 1992 г.

Дорогой Том! Я опять в Афинах. Помните, я Вам звонила в феврале из Квебека, говорила об «Электре» в постановке Любимова для открытия огромного культурного центра «Мегарро» в Афинах. Они даже приурочили к открытию фестиваль, который так и назывался «Электра». Тут и балет Григоровича, и опера Штрауса «Электра», и наш спектакль. Премьеру сыграли 20 мая.

После Финляндии, где мы в Хельсинском городском театре играли, как всегда «Годунова», весь апрель репетировали в Москве «Электру». Трудный вопрос всегда в современных прочтениях трагедий – как играть хор, это ведь не опера. Хотя древние именно пели. Любимов пригласил балетмейстера из Белграда. Хороший мальчик, но талант не крупный, а значит будут «штучки». А в конце мая сыграли «Электру» здесь, в Афинах, сначала на малой сцене, а потом на большой. Меня хвалят. Назвали в статье «красной Электрой» (я в красном платье). Но играла, как всегда, больная. Воспаленье легких. Обычно, я стараюсь весной ездить в Крым из-за моих легких, а тут не получилось.

Играем несколько спектаклей. Я разбогатею. Суточные мне дают 35$, а за спектакль – больше. Местный миллиардер, который все это и организовал, подарил мне золотой браслет от Launinissa и предложил любую будущую работу в той же команде, т. е. с Любимовым и «Таганкой». Я предложила «Медею». Он дает деньги на постановку.

Я знала, что заболею, сорвусь. Так всегда бывает. Я не могу репетировать в «полную ногу». А Любимову без этого скучно, и он требует каждый раз полной отдачи. Я его предупреждала. И теперь – все по банкетам и гуляниям – а я до спектакля лежу, болею. Езжу по врачам.

И потом, трагедию надо играть холодно и отстраненно, с внутренним жаром, а не с внешним. Я недовольна. И плохое от этого настроение. Извините меня, Том. Тоска.

И еще я заметила такую закономерность в трех пьесах, которые играла:

Электра – Гамлет – Треплев;

Клитемнестра – Гертруда – Аркадина;

Эгист – Клавдий – Тригорин;

Хрисофемида – Офелия – Нина Заречная;

Воспитатель – Гораций – Дорн.

Закономерность в том смысле, что эти роли могли играть одни и те же актеры. (Электру в Древней Греции играли мужчины.) Но здесь дело не в поле, а в характерах. Хотя, может быть, и в поле тоже. Ведь муза трагедии – женщина. Значит, голос трагедии женский. «Голос колоссального неблагополучия» – как писал о Цветаевой Иосиф Бродский. Женщина более чутка к этическим нарушениям. И более целомудренна в этических оценках. Во всех этих крупных ролях – внутренняя честность. После катастроф стать другим человеком. Чище. Ведь принимать катастрофу можно как урок и искать, в чем была ошибка, а можно принимать эту катастрофу как неизбежность общего естественного хода явлений и поступков. Следовательно, Том, я могу сыграть все эти роли. Вот куда завернула, вот какая самонадеянная, скажете Вы. Обнимаю.

 

Письмо Тома

3 марта 1992 г.

Дорогая Алла! Я рад, что ты поехала в Канаду: во-первых, из-за французского языка и, во-вторых, изза ателье (work shop) и возможности передать свое знание; и, в-третьих – из-за заработка.

Напиши мне подробнее, что были эти актеры? Поподробнее напиши о них (или скажи свой телефон – я тебе буду звонить). Почему тебе нужно было их удивить? Ведь ты удивляешь, сама не желая этого, при первой встрече – это твоя личность, ваша «завершенность», если можно так выразиться. Это – «восточная» сторона русского характера – удивлять. Или, м.б., в тебе есть что-то «шаманское»? Твоя система найти психическую энергию в аудитории – это «место», откуда ты что-то позитивно ощущаешь (впитываешь), по-моему, тяжело передать упражнениями и воспользоваться твоим «методом». Но ты можешь, а другие глядят и глядят, как эти англичане, но ничего не видят. Что ты разработала для твоих студентов? Какие упражнения? Было ли языковое препятствие? (Psychic investigations). Про аппарат, измеряющий энергию, – вот что-то интересное! А ты подозревала, что эти ученые из института, управляемого КГБ? Говоришь, что «закрытый институт»? У меня был приятель (это напомнило мне Солженицына «В круге первом») – CHRIS BIRD (автор книги «Тайная жизнь растений»), который заявлял, что русские ученые лучше наших в психической области. А эксперимент, который ты описываешь, который измерил телепатическое общение, – вроде таких, что BIRD описывал мне. Моя Юлия принадлежала группе, которая делала такие эксперименты. Общались с мертвыми и т. д. Однажды, когда я хотел контактировать мою мать, я понюхал ее (ее духи в комнате). Точный знак. Может быть, что работа – натуральное состояние человека, а «мысль» – ненатуральное. Значит: работать – здорово, а «мыслить» – нездорово. Это я по поводу твоей фразы, что работа – наркотик, который нас спасает от наших мыслей.

Теперь о Клер: она не осуществила столько, сколько ты. Это говорю не ласкательно, а реалистически. Ты представляешь то, что PETER O’TOOLE представил как идеального актера – готовность играть какую бы то ни было роль. Ты сыграла роли всяческие, разнообразнее Клер, даже если она отличная многосторонняя актриса, не играла достаточно ролей. В этом смысле ты над всеми, включая и DENEUVE, которая похожа на тебя в смысле настроения, AURA, которую она создает.

«Бегу на спектакль» – хорошее заглавие для твоей корреспонденции (переписки со мной). Всегда случаются перерывы, созданные требованиями работы (игры) или недостатком бумаги, или приездом самолета, или автобуса. Все-таки, эти перерывы, STOPS, не нежеланные, по-моему. Из-за того, что они предотвращают вас от больше откровения о себе. Ну так, я тоже: «бегу сейчас на лекцию» и поэтому заканчиваю Письмо.

 

Письмо

30 июня 1992 г.

Дорогой Том, пишу из Швейцарии. Прилетала погостить у друзей. Милые люди, но… Реакции наши не совпадают на многое, особенно на «прекрасное». Где-то я прочитала у одного умного человека (у Сартра?): «Ад – это другие». Так вот: может быть, я сейчас в аду? И почему меня всегда затягивает общаться именно с этими людьми? Они тянутся ко мне, чувствуя что-то «забавное», а я по мягкости характера до поры до времени их терплю. Правда, потом, как в натянутой резинке, которую рвут, – резко прекращаю общаться с людьми. А они не понимают, почему, и ищут рядом какую-нибудь причину – обиду. А может быть, это заложено в моем характере – «страсть к разрывам». Если перечитать переписку Пастернака с имярек, то вначале страстная влюбленность, потом постепенное охлаждение, но адресат этого пока не чувствует, потому что стиль письма остается прежним, а потом… Впрочем, он сам не доводил до разрыва, отдавая эту «блажь» партнеру.

С моими швейцарскими друзьями произойдет то же самое. А пока «тишь да гладь, да Божья благодать». Ездим по разным маленьким швейцарским городкам. Иногда заезжаем во Францию, благо рядом. Вчера, например, были во французском городке Анси. И хоть рядом со Швейцарией, но жизнь и люди другие. Более артистичные. Были здесь на маленьком антикварном рынке, которые в каждом городе на площадях по воскресеньям обязательны. Накупила массу ненужных вещиц. Но я их люблю, и люблю покупать. Моя квартира в Москве и на даче постепенно из-за этого превращается в Pubele (мусорный ящик). Както давно я видела спектакль Беккета, где родители живут каждый в своем Pubele. Тогда я подумала, что это театр абсурда и художественная идея, а сейчас сама живу так. Я еще этот стиль называю «матросский сундучок», где свалены вместе все «драгоценности» от путешествий – от открыток до новых носовых платков.

Иногда ездим в лес за грибами. Здесь они растут совсем не в тех местах, что в России. А я страстный грибник. Знаю все грибы. Мы с моей московской приятельницей Неей Зоркой обожаем это занятие.

Постараюсь отсюда Вам позвонить. А пока всего доброго.

 

Ремарка

На Икше я очень люблю ходить за грибами с моей приятельницей Неей Марковной Зоркой. Она доктор наук, специалист по кино, выпустила много книг, но мы с ней обожаем лазать в чужие сады. На Икше есть два нежилых сада, в которых растут сливы, терновник, смородина, цветы. Иногда мне хочется лезть туда под забором, иногда – нет. Вот, например, Нея полезла за яблоками. Я сказала: «Мне сегодня что-то не хочется лезть. Я буду стоять на стреме и, если кто-то пойдет, стану кричать: „Микки! Микки!“ (Маша и Микки – мои верные псы – были, конечно, со мной). И вот кто-то появился, я закричала и вижу: этот профессор, доктор наук с испугом лезет под забором обратно. Мы похохотали и полезли, уже вместе, в другой сад, куда надо было ползти попластунски. Не просто открыть калитку и войти, а – ползти. И в этом – только азарт, потому что сливы и яблоки продаются на каждом шагу. И вот мы лезем, и с нами собаки. Но Микки так любит поскандалить (я уже не говорю о Маше), что, если кто-то проходит за километр от нас, он начинает радостно лаять. Мы собираем сливы, а в это время к соседней даче подъезжает машина и останавливается за углом. И Микки по своему характеру должен бы обязательно залаять, но оттого, что мы с Неей притаились, как сучочки, мои собаки тоже притаились. И вот мы вчетвером превратились в четыре сучочка. Послышались голоса. Я говорю: „Нам нужно быстро отсюда выходить“. Поползли под забором, и Нея застряла в дыре. И как я ее потом проталкивала!..

Я до сих пор помню ощущение азарта, когда мы, живя летом у бабушки, лазали в чужие сады, хотя был свой. Это детское ощущение, любовь делать то, что не принято, у меня осталось.

Недавно я посмотрела польский фильм про одну актрису, которая вышла замуж, уехала за границу и перестала играть. И вот она приезжает в гости в Польшу, собираются друзья, родственники. А потом выясняется, что у кого-то что-то пропало, и оказывается, что взяла эта женщина. Ей не нужно, она богаче всех, но она плачет и говорит, что взяла не из-за денег, ей нужен был азарт, потому что она перестала быть актрисой. Ей хотелось снова испытать этот страх. Среди актеров вообще много такого: азарт, обман, кураж, внутренний подхлест – без этого скучно жить. Недаром Меркурий – бог воров, цыган, торговцев и актеров.

 

Письмо Тома

11 ноября 1992 г.

Дорогая Алла Сергеевна! Вот список стихотворений, предлагаемых для программы с Клер Блюм. Как увидите, мы обратили большое внимание на Ваше предложение насчет содержания программы. Спасибо за это! Это, конечно, не окончательная программа – вы с Дэвидом устроите это в Москве, когда встретитесь. Если включите «Послание Федры Ипполиту», то я переведу его, потому что нет, по-моему, английского перевода. Порядок стихотворений можно изменить, конечно. Надеюсь, что вам понравится.

Первая часть:

Стихотворения Марины Цветаевой:

1. «Откуда такая нежность?» (О ее любви к Мандельштаму).

2. Песню поет Анна Стейгер.

3. «Из московского цикла»: a) «Из рук моих – нерукотворный град», и b) «Над городом, отвергнутым Петром» (Мандельштаму).

4. «В лоб целовать – заботу стереть» (Алла: предлагаю, чтобы вы с Клер читали это маленькое стихотворение альтернативно – каждая из вас по одной строке и т. д. Как вы думаете? Если ритм хорош, эффект будет ошеломляющий! Том).

5. «Ты, меня любивший фальшью».

6. «Попытка ревности».

7. Песню поет Анна Стейгер.

8. «Волны и молодости – вне закона!» (Из «Лебединого Стана», посвященного белым солдатам. Новое издание издательством «Скифы».)

9. «Расстояние: версты, мили» (Пастернаку).

10. «О муза плача, прекраснейшая из муз!» (Ахматовой).

11. «Тоска по родине! Давно…»

12. «Послание Федры Ипполиту», если хватит времени. Все эти стихотворения можно найти (за исключением № 8) в: Марина Цветаева, Сочинения, I, Худож. Литература, 1980.

Часть вторая:

Стихотворения Ахматовой (очередь Тома):

1. «Муза».

2. «Наше священное ремесло».

3. «В последний раз мы встретились тогда».

4. «Клевета».

5. «Последний Тост».

6. «Я гибель накликала милым».

7. «А я молчу, я тридцать лет молчу». (Из седьмой «Северной элегии».)

8. «Чем хуже этот век предшествующих?»

9. «Воронеж».

10. «Комаровские наброски».

11. «Всем обещаньем вопреки» (она обращается к музе, к концу жизни).

12. «Реквием». Предлагаю следующее:

a) первые 4 строки – по-русски;

b) «вместо предисловия» – по-английски, довольно быстрым темпом;

c) пропустите «Посвящение»;

d) вступление – по-английски, по-русски;

e) кусочек перед эпилогом: «Магдалина билась и рыдала» – по-русски;

f) эпилог 1 – по-английски, по-русски;

g) —//– 2 —//–

Алла! Знаю, что вы предпочитаете сначала читать оригинал, а потом перевод, но, по-моему, надо кончить программу на русской ноте, значит, с оригиналом во втором положении. Надо помнить, тоже, что аудитория, большинством, не будет знать русского.

Обнимаю.

 

Ремарка

На фестивале в Квебеке, где мы играли нашу «Федру», я посмотрела греческий спектакль «Квартет» в постановке Теодора Терзопулоса. Не зная греческого и этой пьесы, я абсолютно все поняла, мне даже иногда казалось, что я понимаю и язык тоже. А Терзопулосу понравилась наша «Федра». На каком-то совместном банкете мы сидели рядом и решили вместе работать. Я подумала, хорошо бы сыграть этот «Квартет» на русской сцене, и предложила Теодору эту мысль. Он согласился. Тогда у меня был театр «А», и я решила финансировать эту постановку.

В Москве заказала подстрочник перевода этой пьесы Мюллера. Когда играла – убедилась, что подобного текста русская сцена не слыхала, во всяком случае, на моей памяти. Но поздно: Терзопулос уже приехал в Москву. Я сняла ему квартиру. Сначала не далеко от Таганки, благо мы репетировали на малой сцене «Таганки», но Теодору не понравился район (он в Афинах живет в Колонаки – артистичном и лучшем районе города), пришлось искать что-то другое. Нашла двухкомнатную квартиру на Солянке.

Пьеса написана для двух актеров. Я пригласила Виктора Гвоздицкого. В репетициях поняла, что он актер не Терзопулоса. Нужна была совершенно другая пластика. Я попробовала что-то подсказать Виктору, но он меня резко одернул, мол, смотрите за собой. Я плакала. И решила пригласить другого актера. После «Федры» я понимала, что у Димы Певцова большие возможности, и он хочет работать. К тому времени он уже был в «Ленкоме», стал там репетировать заглавную роль в «Женитьбе Фигаро», но моментально откликнулся на мое предложение.

Терзопулос ставил совсем новый спектакль, отличный от греческого. Трудно было на репетициях с синхронным переводчиком. Она сидела рядом с Теодором и тихим голосом переводила его. Мы на сцене ее слышали, но, когда Терзопулос стал ставить свет и музыку, радисты и осветители, которые сидят в своих будках в конце зрительного зала, перевод не слышали. Мне пришлось им громко повторять этот перевод, а Теодору казалось, что я веду себя как «звезда», руковожу репетицией, сама ставлю свет. Возник конфликт. Мне пришлось менять переводчицу (менеджер из меня, как выяснилось, никакой).

Теодор нервничал на репетициях, иногда устраивал истерики, я терпела, как в свое время терпел Высоцкий, репетируя Гамлета, когда над ним издевался Любимов.

Мне было трудно. Помимо ответственности за новый спектакль и за Теодора, мне еще приходилось играть вечером спектакли «Таганки». А Дима утром репетировал своего «Фигаро», поэтому наши репетиции начинались после 2-х. Как я все это выдержала – сейчас удивляюсь.

У меня остались кое-какие записи в дневниках этого периода, и лучше я перейду к ним.

 

1993 год

 

Из дневника 1993 года

2 января

14 ч. Репетиция. Прогон «Квартета» без света. Неплохо, но кураж потерян. После опять ссора с Теодором. Домой около 12-ти ночи.

3 января

Ночью, как всегда, бессонница. Под утро заснула. К 2-м – в театр.

Прогнали со светом. Дима очень нагружает и красит слова. Может быть, это идет у него от «Женитьбы Фигаро», который он репетирует в «Ленкоме». Новая переводчица (полная, тихая, Наталья Викторовна). Вечером «Электра» (4 билета для Маквалы Касрашвили).

На «Электре» была Инга Панченко (ясновидящая), сказала, что надо резче менять тембр голоса, например, мягче и тише – «Ты, ты Орест?» Был Сережа Зверев – красивые цветы. Посоветовал изменить походку – легче, моложе.

Вечером тупо смотрела TV. Ничем не могу заняться.

4 января

14 ч. – репет. «Квартета». В taxi (150 р.), так как Володя увез с шофером обе машины в починку.

Вечером «Борис Годунов».

Опять приехал Георгас Патсос (художник спектакля) вместе с Иоганной (фотограф). Поселила их в гостинице.

Греки смотрели спектакль. Перед спектаклем Георгас не хотел снимать зимнюю куртку (там деньги и т. д.), так и сидел в ней в зрительном зале. На Западе это принято. У нас выглядело странно.

Володя встретил у театра – всех развез по домам.

5 января

12 ч. – пресс-конференция по поводу «Квартета». Говорил в основном Теодор.

Вечером «Федра». (Ноткин – 4 б. Зверев – 2 б.). Были американские продюсеры – сказали, что я выдающаяся актриса. Тьфу! Тьфу! Тьфу! Устала!!!

6 января

В 1.30 – дома – интервью для «Сов. культуры». К 15 ч. – в театр. Прогон «Квартета». Были ребятки из «Федры». Им, по-моему, не понравилось. Да и мне, сказать честно, тоже.

Вечером сижу дома. Маюсь.

7 января

Днем прогон «Квартета» в костюмах. Вечером «Высоцкий». Маквала на «Орлеанской деве» сломала руку. В Большом был Теодор Терзопулос, с которым мы тогда делали «Квартет», и после спектакля я заехала за ним и встала со своей машиной на углу театра. Там спектакль еще продолжался. Наконец, стала выходить публика, но с какими-то встревоженными лицами. Что случилось? Оказалось, что в финале оперы, когда Иоанну сжигают на костре, а по замыслу постановщика поднимают на площадке к колосникам, в тот раз рабочие не закрепили одну из цепей, на которых держалась эта площадка, и Маквала, с руками, зажатыми в колодки, рухнула вниз, сломав правую руку. Теодор Терзопулос, рассказывая мне об этом, говорил, что Маквала падала с ангельской улыбкой на лице, не выходя из образа Иоанны: «Она падала, как ангел». А Маквала потом вспоминала, что, когда падала, в сознании пронеслось: «Конец. Я погибла!» Спасло ее чудо. Гипс Маквала носила долго, научилась обходиться только левой неповрежденной рукой и даже теперь так водит свой «Мерседес», но в «Орлеанской деве» она в Большом больше не вышла ни разу. Шок от этой трагедии остался.

8 января

В 15 ч. – прогон «Квартета». Вечером «Электра».

10 января

Премьера «Квартета». Был Любимов (хвалил). За кулисами маленький банкет.

22 января

Вылет в Нью-Йорк. Встретил продюсер Дэвид Иден.

25 января

Репетиция с Клер Блюм у нее дома. Вечером – на другой конец Манхэттена к Виталию Вульфу. Пошли с ним в кино: «Чаплин» (средняя картина). Кончилось после 12-ти ночи. Вульф посадил меня на автобус. Я вышла у Центрального парка, но оказалось, что по другую сторону парка. Забыла название гостиницы, где живу. Через парк днем было бы быстро, но ночью – побоялась.

Шла полночи пешком (визуально помнила). В норковой шубе и с сумкой с деньгами и документами. Когда видела подозрительных людей – переходила на другую сторону. Пришла под утро.

26 января

Репетиция на сцене в «Symphony Space» с Клер и Аной Стайгер.

27 января

Бостон. Концерт – хорошо. Особенно Цветаева. После концерта ужин с Томом и Юлией.

28 января

Род-Айленд (1,5 часа от Бостона) – концерт. После прием в богатом доме русского эмигранта – Жуковского-Вольского. Никита Сергеевич Хрущев (был у нас дома в Москве, когда они писали с Володей сценарий «Волки»).

29 января

С Томом днем в банк. Дома записала ему на пленку «Поэму без героя» Ахматовой и «Поэму конца» Цветаевой.

31 января

Концерт в Нью-Йорке в «Symphony Space». Перед началом было перекрыто движение – так много публики, которая хотела попасть на концерт. Зал переполнен. После концерта большой компанией в ресторан. Муж Клер (писатель), по-моему, сноб, мне не понравился.

3 февраля

Вашингтон. Концерт. Прием у посла. Вася Аксенов.

4 февраля

Майами. Флорида. Купалась в океане. Пустынные пляжи. Богатые особняки. Концерт неплохо.

11 февраля

В Москву.

28 февраля

Вылет в Токио.

 

Письмо

20 марта 1993 г.

Том! Я в Токио. Конечно, гастроли «Таганки». Прилетели сюда в конце февраля. Летела с Любимовым в 1-м классе. По старой советской системе о рангах – мне не полагается, но сейчас – просто, видимо, лишний билет оказался. Полный самолет японцев и наших новых бизнесменов. Наблюдать за ними очень интересно. Рядом сидел какой-то в плохом свитере, но с огромным золотым кольцом, золотой цепочкой и браслетом. Есть не умеет, но всю дорогу пил коньяк. А в Москве, когда в Клубе работников искусств (так он странно называется, находится в центре города) отмечали старый Новый год (Вы знаете, что русские этот праздник отмечают шире, чем просто Новый год), был устроен аукцион, чтобы пощипать этих новоявленных миллионеров. Так вот черного живого петуха (этот год считается годом «петуха») один дурак купил за 16 тысяч долларов. Безумие.

У меня было очень напряженное начало года. С Терзопулосом (моим греческим режиссером) выпускали «Квартет» Хайнера Мюллера. Премьера прошла неплохо. Даже Любимов меня похвалил и дальше был со мною мягок. Не знаю – к чему это. Правда, я почти каждый день играла то «Электру», то «Федру», то «Бориса Годунова».

После концерта в Нью-Йорке в «Simphony Space», мне прислали хорошую рецензию. Вам она, наверное, не попалась, потому что была в русской газете. Больше хвалили меня, нежели Клер Блюм, но я думаю, что это национальная солидарность. Вообще, от поездки в Америку у меня осталось хорошее воспоминание, хотя, скажу по секрету, когда мы в Нью-Йорке встретились с Виктюком (он поставил со мной «Федру», если по мните) и с моим приятелем Вульфом, который здесь приглашен на семестр читать в университете русский театр – так вот, мы единодушно решили, что надо скорее бежать домой. Уж больно мы разные по двум сторонам океана. Исключение, пожалуй, Вы и, может быть Дэвид Идеен, наш продюсер.

Да, Том, все время забываю спросить – Вы прослушали пленку, которую я Вам записала: «Поэму без героя» и «Поэму конца»? Кто звучит лучше в моем исполнении – Ахматова или Цветаева?

В Токио у меня появился неожиданно поклонник – Кобо-сан. Он меня видел в Москве в «Трех сестрах» и в «Борисе», был восхищен, писал письма, а тут в первый же день ждал меня в холле гостиницы. Как-то тут на банкете после спектакля очень забавно японцы пели «Катюшу» и «У самого синего моря». Есть такая русская песня, по мелодике похожа на японскую, поэтому она им нравится.

Пригласили меня тут на чайную церемонию. Очень интересный ритуал. Но пить эту зеленую пенную гадость, которая называется зеленый чай, я могла только с пирожными, что, по местным обычаям, не полагается.

У меня почти каждый вечер спектакль, то «Борис», то «Преступление и наказание». Однажды после «Преступления» мы стоим на поклонах, и я вижу, как по зрительному залу плывет цветущая сакура. Это помощница Куросавы несла мне большую ветку цветущей сакуры в память о моем «Вишневом саде», который они видели в Москве.

Как-то днем я пошла с одним знакомым японским славистом в «Кабуки». Мы пришли на 2-е и 3-е представление. 1-е я проспала. Входим, был антракт, и публика сидела где придется с подносами и что-то ела. Во всяком случае, запах рыбы стоял ужасающий. А я терпеть не могу, когда в театре пахнет кухней. Но у них, когда закончился антракт, включились какие-то вытяжные устройства, и воздух стал чистым. В зале, когда началось действие, было довольно-таки шумно, но вдруг все замолкло, и на желтую дорогу слева вышел самурай, скрестил на груди руки и замер. Вдруг раздались аплодисменты. Я не заметила, чтобы что-то произошло. Спросила своего японца, а он мне: «Вы разве не заметили, как он собирал энергию?» – «Ну, предположим». – «А потом он так резко сдвинул брови, как до него в этой роли никто не делал». Я посмеялась. А публика ждала именно этого момента, как у какого-нибудь тенора в «La Scala» верхнее «до».

В Токио будем целый месяц. Меня приглашают сюда с «Квартетом» в сентябре. Я устала.

Все, Том. Бегу на спектакль. Обнимаю.

 

Письмо

23 мая 1993 г.

Том, пишу кратко из Стамбула – у нас тут два «Квартета». А до этого играла в Литве, в Вильнюсе. Спектакль хвалят. Но мой партнер играет неровно – слишком молод. И иногда меня не слушает, хотя очень хороший мальчик. По-моему, будет неплохим актером.

В Стамбул взяла Маквалу и ее приятельницу. Втроем бегаем по старому городу. И я не могу удержаться от покупок. Это какой-то наркотик – в каждой стране – покупки. Здесь я покупаю ковры и украшения. Я помню, как в Индии, мы бежали по какой-то грязной торговой улочке, начался дождь, и мы забежали в какую-то коробку – оказался маленький магазин шелков. И я попросила мне показать красный шелк – я хотела играть Электру в красном сари. Для этого нужно 5,5 метров. И продавец стал показывать эти уникальные тонкие натуральные шелка разных оттенков красного. У меня дух захватило. Я, конечно, купила, но Электру играла хоть и в красном шелке, но тяжелом и сшитом, как платье. А индийский шелк у меня валяется до сих пор в шкафу.

Том, пишу в кафе, жду Маквалу. Она идет. Обнимаю.

 

Письмо

6 июня 1993 г.

Том, здравствуйте!

Пишу Вам, сидя на верхней палубе парохода в Эгейском море около острова Санторини (черные горы, а наверху, как снег или пена – белые дома и церкви), а кругом ветер, волны, корабль качает – поэтому пишу каракулями.

В Афинах был концерт поэзии и музыки, посвященный античной культуре. Актеры разных стран на своем языке читали стихи. Я – от России. Имела успех. Читала Мандельштама «Бессонница. Гомер. Тугие паруса», Ахматову «Смерть Софокла», Пушкина «Гречанка верная! не плачь» и цветаевскую «Федру». Концерт был в античном театре «Иродиум» под Акрополем. А потом Fondatin for Helleniy Culture повезли всех на кораблях по островам: на Делос (разрушенный античный город, но энергия там до сих пор сильная), потом на Патмос – там были в прекрасном монастыре (уникальные фрески 11–12 вв.) и только что отплыли от Санторини. Здесь были на раскопках города, засыпанного вулканическим пеплом. Сохранились стены 3-этажных домов, большие амфоры, но никаких украшений или скелетов зверей и животных. Говорят, что перед извержением вулкана (а было это в 15 в. д. н. э.) жителей города кто-то предупредил заранее, и они покинули остров, все унесли с собой. Гипотеза, что это один из островов погибшей Атлантиды. А вулкан до сих пор действующий.

Завтра улетаю в Москву.

26 июня буду в Вене играть «Федру» – если удастся – позвоню. Я поняла, что Вы в Москву не выбрались.

Что было интересного в Европе – напишите. И какие дальнейшие планы? 7 сентября у меня в Америке концерт, но где – не знаю. Дэвид приезжает в Москву в конце июня – все расскажет: где, что, когда.

Писать трудно – сильно качает, хотя корабль большой. Народу мало, но публика очень хорошая – профессора, художники, актеры и т. д. – те, кто более или менее связан с античной или византийской культурой. Случайно заговорив за обедом о Гарварде, узнала, что мои соседи знают Вас – это проф. Игорь Шевченко из Англии и Антони-Ташиос из Салоников.

Все! Писать дальше не могу.

Юлии поклон от меня. Я до сих пор мою голову ее шампунем и каждый раз мысленно благодарю ее за этот прекрасный подарок.

Всего Вам доброго. Обнимаю.

 

Ремарка

Больше всего в жизни я не люблю ездить. Не люблю собирать и разбирать чемодан. Не люблю обживать новое помещение. Не люблю новых людей… Но жизнь мне все время подбрасывает бесконечные гастроли и новые места.

Мне однажды просчитывали реинкарнации. Сказали: «Ты была актрисой в Древней Греции». Я: «Но там же не было актрис, только актеры». – «А ты все время была мужчиной, а женщиной только в этом рождении».

И вот в Афинах, под Акрополем, в древнегреческом театре «Иродиум» устраивалось некое действо: актеры всего мира должны были читать стихи о Гре ции на своих языках. Там были актеры из «Шаубюне», из Франции – Наташа Парри, жена Питера Брука, из Греции – Папатанасиу, кто-то из Испании, из Италии, а из России – я. Огромный амфитеатр под открытым небом, на семь тысяч человек. Среди публики я вижу Питера Брука, Любимова (он ставил в Афинах Чехова), очень много хороших людей. Профессионалов.

Все актеры должны были сидеть на сцене в белых костюмах с черными папками (как известно, западные актеры не читают наизусть). Белого костюма у меня с собой не было, я одна была в черном, а поскольку я близорукая, то все стихи выучила наизусть и папку с собой не взяла. У каждого актера был мини-микрофон. Начали греки. Микрофоны стали барахлить – то включались, то нет. В публике раздался смех. Подходит моя очередь. Я молю Бога, чтобы мой микрофон отключился совсем – акустика там прекрасная и голоса моего хватит. И действительно, мой микрофон так и не включался. Читают другие. Микрофоны ведут себя по-разному. Опять моя очередь – Пушкин, «Верная гречанка, не плачь, он пал героем…» – и я с ужасом понимаю, что напрочь забыла это стихотворение. Настолько забыла, что не смогла бы даже пересказать своими словами. Сейчас я понимаю, что могла бы прочитать любое стихотворение, потому что, кроме Любимова, по-русски там никто не понимал, но тогда была слишком растерянна. И я стала молиться уже всем Богам (перед моими глазами, наверху – Акрополь): «Если я была здесь актером, помогите!..» и своему святому, к которому всегда обращаюсь за помощью перед выходом на сцену. Встала, открыла рот и услышала не свой голос. Я не знала, какая строчка дальше, – я только открывала рот, а кто-то читал за меня с интонациями, которых у меня никогда не было. И раздались аплодисменты. Я считаю, они не мне аплодировали…

Со спектаклями я ездила по разным странам, играла по 10 спектаклей подряд, но иногда у меня случались «окна» в 7–10 дней. Ехать в Москву не было смысла, и я всегда возвращалась в Грецию, так как основная «база» для репетиций, костюмов и пр. была в Афинах, в театре Теодора Терзопулоса, с которым работаю последние годы.

Как-то воспользовалась приглашением одной греческой актрисы погостить в ее доме на острове Крит. Она дала мне ключи, объяснила, как ехать. Я села на пароход и десять часов провела на палубе, любуясь морем. На берегу взяла такси, назвала местечко, и меня привезли на гору, где было всего пять домов, но только в трех горел свет. И я стала там жить. Полтора километра от моря. И такое отшельничество, такой покой на душе! Тут как раз и начинаешь понимать – когда «глаза зрачками в душу», – кто ты на самом деле. Все наши оценки субъективны. Нет ведь объективного понятия добра и зла. Что есть Истина? Начинаешь вычищать из себя шлак субъективных оценок. Становишься терпимее ко всему, более отстраненно смотришь на свою работу.

Жить одной прекрасно, но, к сожалению, я подвержена ночным страхам. Как-то раз поехала в гости к друзьям в ближайший город. Вернулась поздно, а света нет. Кромешная тьма, незнакомые звуки. Я даже побоялась пойти на второй этаж за свечой. Так и сидела во мраке. И вдруг раздался телефонный звонок. Резкий звук в ночи! Ужас! Но обрадовалась необычайно. Это муж звонил из Москвы. Я представила всю ситуацию: как громкая русская речь звучит здесь, на горе, на критской земле, причем через спутник, и мне вдруг стало так забавно, что я перестала волноваться. А потом позвонила Маквала Касрашвили – видимо, Володя рассказал ей о моей тревоге, а позже был звонок из Парижа. Так и прошла эта темная ночь…

 

Письмо Тома

1 августа 1993 г.

Дорогая Алла! А ты знаешь, что SANTORINI – это остров бывшей затонувшей Атлантиды?

Ты мне еще никогда не писала с палубы парохода. Это новая среда для вашей переписки. Было уже все и всегда на бегу и с недостатком бумаги. Мне интересно – куда ты сейчас побежишь с этой палубы?

«Ветер, волны, корабль качает» – какие красивые слова! Просто стиль Лермонтова! Прости, я сегодня раздражен и немного сумасшедший, скажешь ты.

Твои концерты поэзии – как будто бы «ключ» в страну. Как хорошо, что ты владеешь целым диапазоном русской поэзии 19 и 20 веков! Ахматова, Мандельштам, Пушкин, Цветаева – какое разнообразное и великолепное приношение! Я не знаю этого пушкинского стихотворения «Гречанка верная, не плачь» – наверное, относится к Греческой войне самостоятельности от турков (18 в.?). Байрон умер в этой войне. Хотя Пушкин не читал по-английски, но он был знаком с работами Байрона. Если было влияние – оно было одностороннее: Байрона на Пушкина. Один мой приятель написал свою докторскую диссертацию в Гарварде о Байроне и Пушкине. Он (THOMAS SHAW) сделал помимо этого еще какой-то специальный труд по лексике Пушкина.

Вернее: «Алфавитный указатель рифм Пушкина». Труд! Этот человек, который преподавал в университете Висконсинга, посвятил свою жизнь Пушкину. Он был с нашего Юга и говорил с южным акцентом.

Интересно, что твое знание, прекрасное и нюансированное чтение русских поэтов, писавших на тему античной Греции, завели тебя в среду ученых по греческой классической и византийской литературе. Как будто бы тебе суждено было следить (идти по следам) за античным и византийским источником письменной русской культуры!

Шевченко – очень важный и тончайший исследователь византийского влияния на славянскую средневековую культуру. Мы с Юлией сделали в Oxford’e окончательную редакцию книги его «ESSAIS» по Византии и славянам. (Если тебе интересно, то это IHOR ŠEVČENKO «Byzantium and the Slavs».)

Tachios – важный исследователь эпохи святых Кирилла и Мефодия (9 век). Он устроил институт в Сало никé, посвященный Кирилло-мефодиевским студиям.

P.S. Кажется, что святой Иван (евангелист) провел некоторое время на острове Патмос и там написал «Откровение».

 

Письмо

26 июня 1993 г.

Том, здравствуйте!

Я в Вене. Хотела Вам позвонить, но моих мозгов не хватает на то, чтобы вычислить разницу во времени. Поэтому, как всегда, пишу. Мы здесь с «Федрой». Маль чики, которые заняты в спектакле, совсем от меня отделились, поэтому я, как всегда, в одиночестве. Но мне не привыкать.

Какой красивый имперский город! Была тут в свободный вечер в Бургтеатре. Какая роскошь! Фойе, лестницы – все гораздо интереснее того, что происходило на сцене. Спектакль по Брехту оказался очень скучным. Медленные ритмы, без жизни, без энергии, без таланта. Правда, можно было бы написать – «без таланта» и все, потому что все остальное прилагается к таланту.

Я после голодной Москвы отъедаюсь. Здесь дают такие огромные шницели, что ваши американские гаргантюанские порции вспоминаются мелкой закуской. Театральный фестиваль за городом. На каких-то очередных римских раскопках. Естественно, рядом очередной старый дворец, но жизнь вокруг деревенская. Патриархальная. Я бродила по этим раскопкам и срывала вишни, которых здесь очень много. Публика на спектакль приехала фестивальная. Приехал даже Петер Штайн, чтобы отобрать мальчиков из нашего спектакля на свою будущую «Орестею», которую он будет делать в Москве. Мальчики так взволновались, что играли на 22 (Том, объясняю театральный жаргон: 21 – это «очко», т. е. как надо, а 22 – уже перебор). Я им во время действия говорила: «Тише, тише, спокойно». Благо никто по-русски ничего не понимал, но их «несло». В общем – провалились. Хотя публика много хлопала, но она, как известно, «дура». После спектакля в ресторане Штайн даже к нам не подошел. «Немец – перец – колбаса – кислая капуста. Съел мышонка без хвоста и сказал, как вкусно». Это после войны у нас была такая детская дразнилка. Мне-то он, как режиссер, не по душе, но мальчиков жалко. Когда Штайн ставит Чехова, у него всегда проваливается последний акт, который становится ненужным. Я думаю, что Штайн слишком по-немецки, дотошно прочитал разборку Станиславского этих чеховских спектаклей, дотошно разобрал с актерами психологические рисунки ролей, но не учел, что Чехов в пьесах, в первую очередь, поэт. «Стихи мои бегом, бегом…»

В Москве продолжается раздел «Таганки». Я Вам говорила про это. Губенко попробовал власть, будучи министром культуры, и теперь хочет эту власть, во что бы то ни стало, сохранить. Тем более он депутат, а все сейчас решается у нас на этом уровне. Судьба «Таганки» будет печальной. Вы не верите во все эти Ваша Алла Демидова. предчувствия, предсказания и все такое, но я очень часто с этим сталкиваюсь в своей жизни. Я, например, чувствую, что должно произойти что-то, но ничего не делаю, чтобы это изменить. Вернее, не могу делать. Странно, неужели все заложено как-то заранее? Не смейтесь. Это я пишу Вам, чтобы Вас позабавить.

Листок единственный, как всегда, кончается. Обнимаю Вас и Юлию.

P.S. В июле мы с «Федрой» поедем в Дельфы. Жара, наверное, там будет ужасная, как в Африке.

 

Ремарка

30 августа 93 года из Афин Любимов прислал Письмо в театр:

«Господа артисты, репетируя с вами долгие годы, я часто делал много вариантов, чтобы найти оптимальный. Но мне никогда не пришел бы в голову вариант бывших сотрудников Театра на Таганке – захват театра главарем с сотрудниками (артистами я их назвать не могу) при содействии временных, случайных депутатов! Этот вариант превзошел все мои ожидания. Нарушив мой контракт и все формы приличия, они фактически закрыли наш театр. Бездумное решение властей, которым все известно, позволило. этим людям с упоением наслаждаться победой. Существование с ними под одной крышей нашего дома я считаю невозможным. Мы должны прекратить работу в Москве. Я выполню все обязательства, связанные с гастролями.

 

Письмо Аллы Демидовой Юрию Любимову и артистам театра на Таганке

Дорогие друзья, дорогой Юрий Петрович!

Простите, что я сегодня не с вами. Из-за передвигающихся сроков сбора я не сориентировалась: была в Москве до 1 сентября, сейчас с концертом в Америке. Думаю, что вы с «Доктором Живаго» в это время в Германии. Но я с вами. Как бы ни сложилась ситуация, что бы вы ни решили по поводу дальнейшего сезона и нашей работы, я с вами.

До меня дошли слухи, что Сергей Соловьев в своих многочисленных интервью по поводу предстоящей работы над «Чайкой» у Губенко упоминал мою фамилию в контексте работы. Я никогда на эту тему с ним не говорила. Более того, хотела написать ему открытое Письмо о штрейкбрехерстве в театре, и что какая бы его «Чайка» ни была, она не заменит москвичам «Электры», «Доктора Живаго», «Бориса Годунова», «Трех сестер», «Пира во время чумы», «Федры» – спектаклей, ранее шедших на узурпированной сцене. Но потом, как всегда, рассудила: Бог им судья.

 

Обращение труппы театра на Таганке – Театра Любимова

Мы обращаемся ко всем, кто любил Театр на Таганке Юрия Любимова. 17 июля 1993 года в 16.00 группой артистов театра и наемной охраной под руководством Губенко совершен силовой захват двух третей театра. Захват фактически санкционирован решением Моссовета (Юрий Петрович просил назвать фамилии: Гончар, Седых-Бондаренко) о разделе театра. Это значит, что фактически не могут идти спектакли «Борис Годунов», «Три сестры», «Электра», «Пир во время чумы», «Федра», премьера «Доктор Живаго», поставленные на большой сцене театра, ныне отобранной.

Мы неоднократно заявляли и заявляем, что Театр на Таганке является единым и неделимым творческим, хозяйственным и архитектурным организмом. Все обращения к властям, вплоть до четырехкратного обращения к Президенту с просьбой оградить нас и нашего Мастера от чьих-либо оскорбительных претензий на территорию театра, остались без ответа, не привели ни к чему.

Таким образом, театра Любимова в России отныне нет. В разное время в нашей стране по-разному закрывались театры – Мейерхольда, 2-го МХАТа, Михоэлса, Таирова. Трагическая особенность нашей ситуации в том, что Театр на Таганке уничтожили не сверху, а изнутри руками вчерашних учеников Мастера. Это убийство произошло при активном участии городских властей (Моссовет, Москомимущество) при равнодушном попустительстве общественности и, увы, при молчании и невмешательстве творческой интеллигенции.

Городские власти (Моссовет, а не мэрия, мэрия против раздела) оскорбили 30-летнюю историю своего театра. Им не воспрепятствовали руководители страны. Справедливости ради необходимо сказать, что мэрия предоставила группе Губенко три помещения на выбор. Нет, они предпочли оккупировать Театр на Таганке.

Театр на Таганке объявляет о своем вынужденном закрытии в день открытия 30-го сезона.

Мы приносим извинения нашим зрителям за столь внезапную кончину нашего репертуара. Существование под одной крышей с этим явлением и с этими людьми мы считаем делом безнравственным и невозможным.

Демидова, Золотухин, Бортник, Смехов, Смирнов, Антипов, А. Грабе, Е. Грабе, Беляев, Фурсенко, Щербаков, Шуляковский, Шаповалов, Сидоренко, Селютина, Манышева, Бобылева, Полицеймако, Маслова, Додина, Ковалева, Трофимов, Овчинников, Фарада, Глаголин, Боровский, Семенов, Галина Власова.

Факс
Нобуюки Накамото.

From: Nobuyoki NAKAMOTO

27-го июля 1993 г.

Театр «А». Алла Демидова!

Уважаемая Алла!!

Как вам сообщили, пока идет как следует подготовка к организации Four-Quartetto Meeting Quatre Quartetto in Tokio. Самое важное – осуществить этот, наш общий прожект, прежде всего добиться приезда вашего «Квартета».

Очень прошу вас сразу же обратиться с нужными документами в Посольство Японии в Москве, так как в нашей стране уже все сделано оформление. Поскорей! Сразу!

Ждем с нетерпением ответа!

Передайте всем привет.

Всего хорошего.

 

Письмо

27 сентября 1993 г.

Том! Как забавно японцы ведут дела. Вернее, какое точное у них «слово, которое не расходится с делом». Однажды, в Токио, я смотрела какой-то молодежный спектакль, весьма средний и после спектакли «посиделки». А у японцев – буквально. Сидишь на полу, поджав ноги, пьешь что-то и «разговариваешь». Можете представить, как я все это не люблю. А около меня сидела какая-то некрасивая, немолодая японка и что-то через переводчика мне говорила, как она восхищена нашим «Квартетом» и как она хочет организовать фестиваль под названием «Квартет» и пригласить из разных стран эти спектакли. Я слушала вполуха, кивала и думала «скорей бы домой».

Так вот, Том! Мы в Токио опять. Прошел только что этот фестиваль десятидневный, и действительно были одни «Квартеты» Хайнера Мюллера: японцы, немцы, итальянцы, еще кто-то из Южной Америки и мы с Димой Певцовым. Конечно, наш спектакль признали лучшим, заплатили по нынешним временам хорошие деньги, и эта же японка хочет на следующий год возить наш «Квартет» по Японии. Думаю, что мы не сможем. У нас с Терзопулосом все практически расписано.

Я тут накупила разных париков, много-много японской еды, их саке и завтра, когда прилетим, устрою дома свой день рождения «по-японски». Каждое японское блюдо буду вносить в разных париках и одеждах. Такой «театр на дому».

Все, Том, скоро позовут на посадку. Я быстренько опущу это Письмо или попрошу кого-нибудь из провожающих. Забавно, Том, они тут в аэропорту, в помещении, все-все в панамках. Наверное, до сих пор боятся «Хиросимы». Обнимаю.

 

Письмо

15 октября 1993 г.

Том, здравствуйте! Мы с «Квартетом» опять в Греции, на этот раз в Салониках. Трудно было найти рейс Москва – Салоники. Поэтому прилетели в Афины и потом через всю страну – на север. Наш режиссер жил и работал раньше в Салониках. А на берегу моря в деревне, где, по слухам, родился Еврипид, живут его родители. Большой дом с садом. Мне подарили ветку с большим красным гранатом. Говорят – символ благополучия. Ну, дай Бог! Здесь очень интересные раскопки, недалеко от деревни. Например: пол, выложенный каменными плитами, остатки колонн и длинная каменная скамья с дырками на сиденье. Это было закрытое сверху помещение. Там прогуливались философы, вели свои бесконечные «диалоги» и время от времени, если была нужда, садились на скамью на эти дыры, которые служили туалетом. А внизу под дырами протекала река, которая все смывала. «Высокое» и «низкое» не различали. Можно бы и дальше продолжать теоретизировать в этом ключе, да как-то лень. Я не выношу жару. А меня все время носит по жарким странам. А Вы знаете, что я в предыдущей жизни была греческим актером, а в средние века алхимиком. И все время мужчинами. Забавно, правда. Что-то у меня от этого осталось.

Салоники интереснее Афин. Много сохранилось от старой жизни. Я это люблю. И какая-то тихая патриархальность. Много интеллигенции.

У нас тут забавный театральный эксперимент. Дело в том, что Терзопулос – наш режиссер – в свое время поставил «Квартет» с греческими актерами, и я этот спектакль видела на фестивале в Квебеке, и тогда же он увидел там нашу «Федру». Мы друг другу понравились и решили работать вместе. С нами он сделал совершенно другой спектакль. И вот сейчас, в Салониках, мы будем играть в один вечер оба спектакля: 1-е отделение – греки и 2-е – мы. Забавно, правда? Спектакли абсолютно противоположны по стилю: там – «игра на черном дворе», а у нас – рококо. Для греческой публики хорошо, потому что вначале они услышали текст на родном языке, а уж потом – мы по-русски. Такого в театре я не припомню. Греки этот спектакль играют очень хорошо. Но я не боюсь – потому что мы другие.

Я, как всегда, много здесь гуляю. И даже купила себе норковую шубу. Греки ведь знаменитые скорняки.

Вот, Том, мой краткий отчет из очередного города. Привет Юлии.

 

Письмо

15 ноября 1993 г.

Том, здравствуйте! Пишу из Испании. Мы здесь на гастролях целый месяц. Возим спектакль «Таганки» «Преступление и наказание» по всем городам – были уже в Памплоне, в Victorie, в Мадриде, в Валадахаре (наши актеры называют – на Вадалахарщине, т. к. место похоже на Украину), в Вагадос, в Кáсаросе, в Вигдос и т. д. и т. д. Том, перечисляю эти названия только потому, что звучат они по-русски божественно. Города прекрасные – везде остались старые крепости, соборы, мощенные булыжником улицы, красивые дома. Половину времени, конечно, сидим в автобусах – переезды по 5–6 часов. Иногда по видео в автобусе смотрим ужасные картины, типа «Терминатор-2». Устала, конечно, очень, но не ехать было нельзя – театральная дисциплина. Хотя театра «Таганки» практически уже нет. В Москве – дома – мы не играем. Идет суд из-за помещения. Сейчас у нас везде борются за собственность – делят землю, дома, фабрики, пароходы, институты и т. д. Поэтому Губенко – наш бывший актер и бывший министр культуры – хочет урвать у «Таганки» 3/4 помещения. История мутная и нехорошая, как если бы ваши дети судом отбирали у вас часть вашего с Юлией дома. Вообще атмосфера в Москве сейчас нехорошая. Вечером я боюсь выходить гулять с собакой в наш двор, а это ведь в самом центре города. Поэтому, может быть, и хорошо, что мы сейчас так много гастролируем. Кстати, я тут раза 2 воспользовалась при покупке кредитной карточкой – не потому что не было денег, а чтобы ее немного задействовать в дело. Зарабатываем мы немного, но на жизнь хватает.

Вы получили мое Письмо из Греции? Я его не сама отправляла, а попросила нашего режиссера Теодора Терзопулоса, а он человек забывчивый, мог Письмо потерять.

Сейчас пишу во время спектакля – поэтому на такой плохой бумаге. У меня во 2-м действии много свободного времени. Я играю мать Раскольникова. Роль моя нелюбимая. Спектакль был сделан в 78 году, и за эту роль я потом получила от Любимова Машу в «Трех сестрах». В моей книжке, я, по-моему, пишу об этом. Кстати, сейчас в Москве снимают фильм по «Преступлению и наказанию», и роль матери играет Ванесса Редгрейв – очень хорошая актриса. Внешне я играю немного мать Ленина – т. е. мать убийцы. Убийцы с теорией – что написано пером, то потом вырубается топором. И в Париже в январе мы тоже будем играть этот спектакль и еще «Бориса Годунова». Для меня – в смысле творчества – гастроли не выгодные. Это жаль. Потому что в Париже я имела большой успех после «Вишневого сада» и в «Monde» была большая хвалебная статья обо мне Мишеля Курно – их лучшего театрального критика.

Сказать откровенно – театр и игра мне надоели. Я, наверное, переросла этот жанр. Мне все кажется в театре детской игрой. Но когда дома сижу долго без дела, – скучно. Видимо, я где-то неправильно выбрала свою судьбу. Сейчас менять, наверное, что-то поздно.

Вот, Том, пожалуй, все. Надо идти на сцену – играть последний монолог сумасшествия – мать не выдержала напряжения и сошла с ума. Письмо тоже попрошу кого-нибудь отправить – сама не знаю, где и как. Впереди еще много городов – Valladolid, Albacete, Almanza, Cuadalagara, Toledo, – и 29 ноября летим в Москву. Весь декабрь в Москве.

Низкий поклон Юлии.

Как Ваша книга?

Пишите на Москву – может быть, дойдет. Обнимаю.

P.S. Письмо, конечно, носила в сумке несколько дней – не знала, где и как купить марку. Мой французский здесь никто не понимает, а испанского я не знаю. Наконец, узнала, что марка по-испански, оказывается, – séllos.

 

Ремарка

После гастролей «Таганки» в Париже в 1977 году, я каждое лето ездила по приглашению родственников Раисы Моисеевны Беньяшь и жила у них по два месяца в их четырехкомнатной квартире в Нойи. Там у меня была своя комната, они обо мне заботились, кормили, а я – свинья неблагодарная – воспринимала это как должное и только сейчас понимаю, как это было бескорыстно с их стороны. Что им Гекуба? У них были взрослые дети, которые жили самостоятельной жизнью. У Анатоля было какое-то турагентство рядом с Елисейскими Полями, а у его жены Норы – маленький магазинчик постельного белья около Лионского вокзала. Каждое утро, в каком бы состоянии они ни были – грипп не грипп – они уезжали на свою «работу». «Зачем? – спрашивала я Нору, старую больную женщину. – Посидите дома, там же есть продавщица». – «Если я сегодня не поеду туда, завтра мне совсем не захочется этим заниматься», – отвечала она и ехала на своем маленьком «Пежо» через весь Париж. Дисциплина. Они ушли из жизни друг за другом в конце 90-х годов, и я стала жить в Париже у своей подруги.

Однажды мы с Анатолем пошли на бега в Булонский лес. Поскольку у него была своя лошадь, мы сидели на трибуне для избранных. А рядом с ней – небольшой круг, куда выводят лошадей для показа перед заездом. Мы проигрывали. Тогда я говорю: «Бобби (он Анатоль, но мы его звали так), это из-за меня. Я всегда проигрываю».

Я подозревала, что азартна, но у меня не было серьезного повода это проверить.

Как-то во времена ранней «Таганки» с Николаем Робертовичем Эрдманом – завсегдатаем ипподрома, после репетиции мы пошли на бега. Там провели целый день, и я проиграла все, даже то, что заняла.

И остановиться не могла.

Потом, много лет спустя, в Довилле и Виши, в те времена, когда мы знали о рулетке только из Достоевского, я попадала в знаменитые игорные дома и ставила там небольшие деньги. И каждый раз неудачно. Значит, поняла я, – когда я пытаюсь вмешаться в игру случая, то всегда проигрываю. И если на гастролях все садились за карты, я тоже садилась и тоже всегда проигрывала. Но сам процесс игры мне очень нравился.

И вот с Бобби мы на бегах в Булонском лесу.

В один из перерывов к нам подошел пожилой человек с помятым, изношенным, но чуть аристократическим лицом. Мы познакомились. Он говорил по-русски. Они с Бобби обсудили бега, потом я услышала, что этот Вова́ заработал много денег, продав куда-то партию кофе. Когда он ушел, я спросила о нем Боби́. «Ну, Алла, Вам грех не знать. Это сын Кшесинской от великого князя Романова, брата вашего царя, – Владимир Романовский».

Мы поставили на ту лошадь, которую посоветовал Вова́, и все вместе проиграли. Осталось два заезда, и я сказала: «Попробуем разделиться». И пошла к кругу, где лошадей готовили к заезду. Смотрю, стоит Бельмондо – хозяин лошади, идущей в забег. В серой тройке, сером цилиндре, одна рука в брюки. Я подумала: «О, эти мне актерские замашки…» и вычеркнула его лошадь (эта лошадь, кстати, потом пришла одной из последних).

Я стала рассматривать лошадей как абитуриентов театрального института. Вижу, идет одна взмыленная, гарцующая, словно сейчас побежит и выиграет. Я думаю: «Нет. Эти внешние эффекты мне тоже не нравятся». Некоторые лошади были только красивы. Потом какая-то мне понравилась. Вроде бы незаметная, но в ней была такая затаенная сила. Она шла, «повернув глаза зрачками в душу», ей было все равно, как на нее смотрят. Я ее отметила. Дальше я стала смотреть список жокеев, где у меня было от мечено, кто в каких забегах сегодня пришел первым. Выяснилось, что почти все, кроме одного – это я тоже для себя пометила. И, наконец, конюшни – тут следовала чисто по интуиции: выбрала лошадь из той конюшни, хозяина которой сегодня не было, а было подставное лицо. Когда мы встретились с Боби́, он сказал: «Ну, Алла, эта лошадь не фаворит, она из плохой конюшни, она не придет, а что касается жокеев, то здесь идет честная игра, иначе был бы грандиозный скандал. Конюшню ты выбрала правильно – там всегда хорошие лошади». Боби́ со мной не согласился, и я поставила отдельно. Мы выиграли тогда много, покрыли все свои проигрыши, и кое-что еще осталось.

После этого Боби́ познакомил меня со своим приятелем, который примерно с 30-х годов издавал специальную газету о лошадях, жокеях и забегах. Как-то все вместе мы поехали на бега в Довилль: Боби́, этот Лева Бендерски и я (хотя им было за 70, их звали Боби́, Лева и т. д. Все они – дети первой волны эмиграции). В тот день после забега устроили аукцион беговых лошадей. Народу в помещении было много, и я долго не понимала, как все происходит: никто не поднимал руку, не кричал, сколько платит. Все было тихо, а лошади тем не менее продавались. В какой-то момент я подняла руку к волосам, меня Боби́ одернул: «Алла! Ты сейчас купишь лошадь!» Я говорю: «Как?! Каким образом?» – «А ты разве не замечаешь эти мелкие движения рук?»

…Они поднимали руки не выше головы и чуть-чуть шевелили пальцами. Например, поднял два пальца – значит, дает на две тысячи больше. Все происходило как во сне.

На этом аукционе я поняла, что есть другой азарт, с другими средствами выявления, и он мне ближе. Ведь когда бежала та лошадь, на которой я выиграла, я смотрела и на себя, и на нее со стороны. Я не включалась, мне было как будто все равно. Мне потом сказали, что такая тихая пассивность – свойство очень азартных людей. С тех пор каждый раз, когда я приезжала в Париж, мои друзья возили меня на бега. И всегда в самый последний момент подсказывали нужную лошадь, как бы давая заработать.

Принято считать, что актеры азартны по профессии, но вообще-то актерский азарт – другой. Когда начинаешь поворачивать какую-то классическую роль непривычной для восприятия стороной, то появляется азарт: примут или не примут, выиграешь ты на этом или нет. Кстати, это ведь разные понятия – азартный человек и игрок: игрок всегда знает, на чем сегодня можно выиграть. Вот, например, Высоцкий был азартен во всем, но не был игроком.

Я не сценарист своей жизни, сама ничего не придумываю, но, если складываются обстоятельства, азартно ныряю в любую авантюру. Собственно, у меня так жизнь и строилась. Авантюрой было идти в университет, вместо того чтобы добиваться театрального училища, и авантюрой же было потом, после университета, поступать в училище. И спустя годы – создавать свой театр и работать с Теодором Терзопулосом на чужом языке… И то, что я сейчас постоянно езжу играть для нерусскоязычных зрителей, – авантюра. Но это, правда, по необходимости. Хотя все, что необходимо и обязательно, мне претит. Становится скучно жить, возникает вечный вопрос «А заче-е-ем?», на который нет ответа.

Мне всегда нравилось азартное состояние на грани провала. Как у Вознесенского: «Провала хочу, провала…» Азарт в том, чтобы его не допустить. В желании неведомого, в стремлении куда-то прорваться и стать победителем.

Я вспоминаю здесь Боби́ по ассоциации с письмами Тома. Такая же доброта и не очень серьезное отношение к жизни. Они меня в какой-то степени перевоспитали. И научили многому, а главное – другому отношению к людям.

 

Письмо Тома

12/12/93

Дорогая Алла Сергеевна!

Было очень приятно и как всегда мило (хочу сказать «тихо-мило», чтобы выражать мое тогдашнее чувство во время наших разговоров) разговаривать с вами вчера по телефону. Кстати, забыл вам сказать, что получил ваше Письмо из Греции и отправил ваше Письмо Анне Кисельгоф.

Вы не выбрали неподходящую судьбу (профессию). Вы знаете, что ваше дело и ваше имя знают не только в России, а в Европе, в Японии и в Америке. Когда я позвонил своему приятелю в университет Лос-Анджелеса, где вы будете играть, чтобы искать его поддержки насчет выступления, – он мне ответил: «Ах, я знаю Аллу Демидову, блестящая актриса! Я ее видел в Москве на сцене». И это помогло принятию программы и, может быть, больше, чем известность Клер в Америке. Потому что он – Michel Heim – имеет власть (power) в славянском отделе там и самоубеждения, какое я никогда не имел.

Потерял течение своих мыслей – нить нашего «разговора». Сижу здесь в кухне нашего дома. Юлия на дворе чистит снег (очень много снега выпало ночью), и я чувствую себя виноватым, п.ч. не помогаю. Кстати, я люблю чистить снег, – чем глубже, тем лучше, – но не хочу прерывать писание. Хочу послать это маленькое письмецо сегодня, в воскресенье, день рождения нашего старшего сына, у которого 39 лет в этот день. Ох, как пролетело время нашей с Юлией женитьбы – 40 лет назад! Сегодня я чувствую, как будто бы это было в прошлом году и что я могу передумать и не жениться, и не иметь этих детей (о которых я не знаю, любят ли они меня или нет, п.ч. я всегда толкал их, когда они были маленькими, чтобы учились, и т. д.)

Сегодня, через полтора часа, мы будем все собираться в ту гостиницу, где вы жили в прошлом году. Позавтракать вместе и отдать Кристоферу подарок.

После нашего с вами разговора вчера, я передал Дэвиду ваш привет и сообщил ему, что вы готовы участвовать в предстоящей программе в марте. Он, как всегда, плачет, что он действительно в этот раз потеряет деньги. И Клер сейчас в очень плохом настроении. Ее муж, известный романописец, вытолкнул ее из их совместного дома, с их квартиры в Нью-Йорке, так что она осталась без дома и живет сейчас в гостинице. Между прочим, она сейчас представила «Женщины Шекспира» и «Анну Каренину» (последнее действо продолжалось 4 часа с перерывом для обеда), так что «театральная дисциплина» и у нее есть. Вернется в январе, чтобы играть в «Вишневом саде» в «ART».

Я чувствую себя виноватым, что не ходил на ее выступления, но невозможно делать все.

Вот и все, на сегодня. Пишите, и из России, если хочешь. Я получаю письма оттуда также.

P.S. Постараюсь устроить программу поэзии для вас здесь в Кембридже, перед вашим представлением в Калифорнии. Значит, это будет – если будет – за неделю до отъезда в Сан-Франциско. Но надо тоже рассчитывать, что Дэвид может устроить что-то в Нью-Йорке в это же время.

P.P.S. Мы праздновали день рождения. Все было очень хорошо. Я не так пессимистический, как был раньше сегодня утром. Всем понравилось в «Атриум» гостиницы, где мы позавтракали.

P.P.P.S. Я пересмотрел книгу поэзии Цветаевой, которую вы мне подарили. Нашел цикл «Психея», но никакого замечания о Пушкине там нет. Может быть, я не слушал довольно внимательно, когда вы упомянули стихотворение. Вообще, как вы знаете, я люблю Цветаеву больше, чем Ахматову, и, конечно, гораздо труднее понимать первую. Надо быть русским.

 

1994 год

 

Из дневника

1994 – год собаки

1 января

Утром 1-го поехала на Икшу. Захватила сумку для Неи Зоркой и другую для Божовичей. Приехала – машин у подъезда много. К 5 часам – к Нее. Я сделала салат и от мамы пирожки с капустой. Пирожки пыталась подогреть, забыла про них, и они, как всегда, сгорели. У Неи – Швейцеры, Божовичи и я. Все кричат, кроме Вити, Мих. Абрамовича и меня. Рассказывают, как они встречали Новый год. Соня слишком категорична, как почти все женщины, которых любят мужья. Разговор про конфликт на «Таганке». Мы с Мих. Абр. вывели по этому поводу формулу, что, как и в греческой трагедии, здесь тоже нет правых и виноватых. Но, с другой стороны, моя всегдашняя мысль о разделе родителей и детей. Кто прав? Для меня, естественно, родители. Мы с Володей ушли от его родителей скитаться по снимаемым комнатам, оставив им 3-комнатную квартиру, лишь бы их не трогать. Так и Губенко с К должны были отделиться, и искать новое место, а не делить дом и не разрушать репертуар. Все мои спектакли, кстати, рухнули. На старой сцене для меня осталось только «Преступление и наказание».

2 января

Встала поздно. С Неей и собаками погуляли по «малому кругу». Потом зашли ко мне – выпили вина. Нея пошла к знакомым. Меня звали Швейцеры – я не пошла одна – напряженно. Сидела дома, смотрела по TV шоу с Лайзой Минелли – класс!!! Профессия! После этого наши клипы и эстрада – каменный век. Ночью по TV передача про Лонга (колдун), как он оживил мертвого, левитация, лампочка от рук – по-моему, шарлатанство. Фильм «Любовь и голуби» – прекрасная работа Дробышевой и Теняковой, но Наташа так играла в спектакле «Печка на колесе», поставленном Щедриным на Малой сцене Моссовета. Тогда она мне очень понравилась.

3 января

На улице красота! Бог улыбнулся. Все бело и в инее. Снег мягкий. Собаки проваливаются по уши. С Неей – «малый круг». Трепались про сверхчувственное. Шестаковы приглашали в гости, но я поехала в Москву засветло. Машина застряла в мягком снегу – не могла выехать – помогли родственники Черныха. Только вошла в дом – звонки. Приехала Лика – пришла. Потом Алла Коженкова с моими слайдами. (Есть очень хорошие. Грим делал Лева Новиков). Хорошо бы сделать альбом, но Алла сказала, что нужно 35 тыс. долларов. Пришла Маквала. С Ликой явная несовместимость.

4 января

Первую половину дня – реанимировала себя: ванна, кофе, пасьянс и т. д. Зашел Дима Певцов – я отдала для Греции билет. Володя весь день собирал вещи. «Как ныне сбирает свои вещи…» Я к 4-м на TV – передача о Параджанове. Стол с яствами и вином, за столом якобы его друзья. Я в парике – рассказ о шляпах Параджанова. Слишком буффонила. Маквала привезла вечером грузинскую еду, что-то я сделала сама, что-то купила в «Колхиде». Пришли Миша Брашинский (у которого мы с Маквалой жили в Нью-Йорке) со своей американской подругой Нэнси. Весь вечер. Она хочет что-то писать про меня в «Нью-Йоркер». Поехали провожать: Володю в Шереметьево – у него самолет в 2 ч. ночи в Мексику. Потом отвезла Мишу и Нэнси в ночной бар. Приглашали – я не пошла.

5 января

Утром заехала в театр – получила з/п (100 тыс.), посмотрела репетицию «Matiné» (к 30-летию театра) – все сидят на полу и что-то поют из «10 дней» и «В. В.». Когда это было на 10-летие – все тоже сидели на полу, но все были молоды, а сейчас! Любимов вещает обычные байки – заграничное TV снимает. Взяла книги и Письмо в Думу для подписей в нашу поддержку. Заехала к Игорю Виноградову – подписал. Потом к Маквале – попили вместе чайку и поехали в отремонтированный Пассаж – заграница, но цены!!! К Владимиру Максимову на его московскую квартиру около Аэропорта – подписал, не читая, но потом прочитал. К Катанянам – Вася подписал. Посидели, позлословили. Оба кашляют. Завезла Маквалу к Образцовой. Поднялась. Квартира – музей, но много лишнего. Забавное кресло – «массажист» из Японии. Образцова подписала. Дома – телефонные перезвоны.

6 января

Плохо спала. Встала поздно. Пришли Миша с Нэнси. Кормила обедом. Потом приехала Наташа Иванова – подписала Письмо. Кормила и ее обедом. Общее сидение до 4-х. Пришла Галя – экстрасенсорный сеанс. Полечила, рассказала про Австралию, как с будущим мужем-врачом ездила там на лошадях (пригодились мои подаренные французские белые бриджи). Она хочет выходить за него замуж. Заехала Ариелла – подарила мне черный костюм. Лидия Максимовна принесла сладости к чаю. Звонил из Мексики Володя – долетел, встретили, расселили – все в порядке. Маквала завтра улетает петь «Тоску» на Кипр. У меня мигрень от шампанского с ананасами, которое принесла Галя.

7 января. С Рождеством Христовым!

У меня бездарный день. Приходил купец (из новых богатых) – Сергей Алексеевич – принес 3 кассеты (он хозяин той записи, где я читаю Ахматову, сделанной Вилькиным). Я ему подарила свою книжку. Обещал отреставрировать Наташин стул – у него мебельная фабрика. Потом Юля – принесла продукты, жаловалась на жизнь.

Вечером я пыталась перевешивать картины – замылились глаза, я не помню, где что висит. Перевесила – результат тот же.

Опять бесконечные надоедливые звонки.

8 января

Утром поняла: кто-то лазил в мою белую машину – двери были открыты, а сиденья опущены. За Ликой – и с ней в Измайлово на рынок. Я купила ковер за 230 тыс. рублей, шкатулки для подарков, шаль за 12 тыс. Пообедали у нас. Лика меня не любит, я чувствую – я ее раздражаю. У нас с ней разные реакции на все. Она купила у меня шубу за 2 тыс. долларов, которую я не могу носить (не идет), а заплатила я за нее около 3-х, но Лике она хорошо и слава Богу. Ночью гениальный Чаплин по TV.

9 января

Дни – как в тумане. Сплошные звонки. Дома – проходной двор. Приходила Галя – я с ней к Вадиму краситься – плохо. Вернулись ко мне – поужинали. Пришла Марина (первая жена Антона Вилькина) – ездила к нему в гости в Израиль. Принесла Письмо от Наташи Каринской и сувениры. У Антона другая женщина. Понятно. Живут врозь. Учились вместе в одном классе, и всегда ходили ко мне в театр «шерочка с машерочкой». Думала, будут неразлучны. Как-то позвонила (жили рядом с Птичьим рынком) – продается персидский котенок, которого я хотела. Я помчалась. Купила – оказался самый обыкновенный, но любимый.

10 января

Собираю вещи. От нервности ем много. Люда принесла паспорт. Поехали в Дом кино – взяла у Васи Катаняна Письмо для Плисецкой. Отвезла Микки Лауре. Заехала к Виноградовым – взяла их Письмо к дочери. Сейчас ночь – я не собрана. Звонил из Мексики Володя – там жара. Лаура гадала – меньше злословить, меньше есть, меньше говорить. Это и без гадания ясно. А Галя сказала, что надо отойти от Любимова.

11 января

С 6 ч. – в Шереметьево (автобус от театра). В Париже гостиница – рядом с Елисейскими Полями. В театр Барро, где будем играть – пешком – недалеко.

12 января

11 ч. – репетиции «Годунова» в костюмах. Будут снимать на TV. Театр Rond-Puante.

В 20.30 спектакль. Французы в растерянности. Что это? Не понимают распевов, костюмов, русскую речь.

13 января

Пресс-конференция в театре.

20.30. «Годунов». Зашла за кулисы Марина Неелова – она тут живет с мужем, который работает в нашем посольстве. После спектакля – к Неле Бельской.

14 января

20.30 – «Годунов».

Следующие спектакли буду играть уже не я.

15 января

В 14.25 самолет в Канаду. Аэропорт Орли. Еду на концерт в Монреаль и Квебек – читать с симфоническим оркестром «Анну Каренину». Самолет забит каникулярными студентами. Я зажата между негром и кем-то с наркотиками. Мученье. Зачем я купила такой билет – ведь платит фирма. Наша совковость – экономить деньги. Прилетела в Монреаль в аэропорт Мирабель в 16.05. Такси к автобусу. Автобус до Квебека в 18 ч. Опоздала. Другой час. Приехала в Квебек поздно ночью. Никто не встретил. Через снег и пургу к гостинице, благо знала название. Поселилась. Номер хороший. Гостиница в центре.

 

Письмо

15 января 1994 г.

Том!

Жизнь нас – советских – учит с опозданием. Обычные навыки, которые западные люди приобретают в молодости, – я познаю сейчас. Пишу в самолете. Лечу в Канаду, в Квебек. Симфонический оркестр пригласил меня читать Пушкина и Толстого на концерте, посвященном 100-летию Чайковского.

Лечу из Парижа, где у нас – гастроли «Таганки». Играем в театре Барро на Елисейских Полях. Меня окружают богатые дамы. Только что, на старый Новый год, я была в дорогом ресторане «Корона», где пела знаменитая Людмила Лопата. О ней, кстати, слышала давно, но только сейчас увидела. У меня был после нашего спектакля огромный букет белой сирени, и я отдала его ей. Она тронута. Расцеловались. Поет низким голосом «Темную ночь», «Синий платочек» и т. д. Ей, как говорят, лет 80, а может быть, и больше, но выглядит она на 50, а улыбка – просто очаровательна. Цыгане: Лиля, которая мне понравилась в «Арбате лет пять назад, но теперь голос у нее более открытый – эстрадный, и с ней цыгане не цыгане, а люди так называемой кавказской национальности, танцуют чечетку, трясут плечами и голоса – надрывные. Я не очень вписываюсь в эту атмосферу, мне неуютно, но держусь, улыбаюсь, на голове – какая-то смешная красная бумажная шапка. Поют специально для меня «Очи черные» Высоцкого. Подыгрываю как могу. Не догадываюсь, что за это надо платить. Виртуоз-скрипач. Кафе «Fleure». Дорогие магазины. Галереи на Сент-Жермен. Вкусная еда известных ресторанов. Меня опекают. Живу – как «богатые дети живут, Тиль-Тиль».

И теперь – лечу в Канаду студенческим рейсом, чтобы подешевле. Вокруг – молодые ребята, может быть, летят на каникулы к родным или просто покататься на лыжах. Я сижу, втиснутая в узкое кресло между двумя арабами. Один читает Питера Устинова, а другой, справа, – наушники в ушах, спит, иногда похрапывает, иногда нюхает кокаин. Свободных мест нет, чтобы пересесть.

Что меня заставило попросить Боби́ купить дешевый билет на этот рейс? Экономия? Нет – платит за билет приглашающая фирма. Неопытность. Незнание их жизни. Мы привыкли к Аэрофлоту, а там – все равно, летишь ли ты 1-м классом или «общим». Тот же запах, то же равнодушие стюардесс. Та же невкусная еда.

Я не подозревала, что здесь разница в цене билетов (а она большая) так определяет разницу комфорта. Но ко всему привыкаешь… Уже не кажется, что тесно. Едят все аккуратно, на подносе не устраивают помойного ведра, как наши (только что возвращались с испанских гастролей Аэрофлотом, со мной рядом сидели две молодые, накрашенные, «экипированные» во все заграничное – из нынешних бизнесменок. Так у них через секунду, как в обезьяннике, на подносе было отвратительное месиво).

Так «холодно – горячо», «бедно – богато» живу всю свою сознательную жизнь. Ко всему привыкла. Но это меня образовывает. Я уже легче отношусь ко всем «перепадам» жизни. Единственно, чему завидую, что не научилась ритуалам жизни. Она у меня хаотична. А ритуалы, как это ни парадоксально звучит, дают свободу…

Все, Том, самолет, кажется, пошел на посадку. Отправлю Письмо уже из Монреаля.

Из дневников 1994 года

18 января

Встретилась с Рашель Лорти – похудевшая (кожа да кости), она была в больнице.

Вечером – концерт.

19 ч. – репетиция.

20 – начало.

19 января

Общение со старыми друзьями. Из новых – Бил Глазго (режиссер) и из русских эмигрантов – Сережа, у которого дом за городом. Приглашал на все лето, когда захочу.

20 января

Переехала в Монреаль. В роскошную гостиницу на всем готовом. (Это мой гонорар за радио так перевели.) Пригласила Мишель Ким в ресторан поужинать. На моем бывшем мастер-классе она была переводчицей. Сейчас в роскошной обстановке она застеснялась.

22 января

Вернулась в Париж.

В 20.30 – «Преступление и наказание».

Я играю.

23 января

Спектакль («Прест. и наказ.») в 17 часов.

24 января

Самолет в Афины из аэропорта Charles de Gaulle в 9 ч. (В 6.45 такси от гостиницы.) «Каравелла» поднимается в небо почти вертикально.

25 января

Здесь уже Маквала с Лилей Могилевской, Люда и, конечно, Мария Бейку.

Ездила в район шуб. Склады[?]. Надписи есть и на русском: «ШУБЫ». Купила шубу для мамочки из норковых лоскутков и себе куртку из лоскутков разноцветных (крашеная норка[?]).

Репетиции с греческой актрисой – Цветаева, Ахматова, то, что мы делали с Клер Блюм в Америке, только стихи другие. Вечером в мастерской у Димитроса Калаганиса, а потом к какой-то женщине всей гурьбой.

Я объелась. Устала.

26 января

18 ч. – репетиция, 20.30 – концерт в «Athens Concert Hall» – я одна – «Антология русской поэзии». В первом ряду сидела синхронная переводчица и переводила мои комментарии (по типу концерта у Стрелера).

27 января

19 ч. – репетиция с греч. актрисой. 20.30 – концерт. «Ахматова – Цветаева». Маквала пела ахматовский цикл Прокофьева.

Потом, как всегда, таверна и все, этому сопутствующее.

28 января

Самолет в Париж. Гастроли продолжались без меня. Хорошо, что меня не было на «Matiné» – кто видел – говорили плохо. Гастроли шли без шумного успеха.

Я включилась в «Преступление» и в «Годунова».

В воскресенье 30-го «Годунов» шел в 17 ч.

31 января

В театре выходной. Все гуляют. Я ходила с Ниной Айба в наш «Аэрофлот» на Елисейских Полях и поменяла билет на более поздний срок, заплатив, по-моему, 100$.

Вечером в «Комеди-Франсез» – в 20.30 «Дон-Жуан». В главной роли Анжей Севери́н (поляк, женился на француженке, играет в Париже). Он жесткий. Сцена очень красиво декорирована красным бархатом, который волнами падает в оркестровую яму.

Февраль

1 февраля

В 12.30 – интервью с Марией Шевцовой из Сиднея. Потом с Ирэн Левю и Давидом Боровским поехали к Ренэ Гёра (коллекционер). Долго искали дом. Ирэн, как все француженки, с топографическим кретинизмом. Наконец нашли. Большой особняк, завешанный картинами. Много Анненского, Ларионова, Гончаровой и т. д. – всех русских эмигрантов – художников. Гёра – странный и распространенная манера коллекционеров: вроде бы и честный, но… Мы торопились, потому что вечером у каждого были назначены встречи. Я с Ниной Каганской в театр – встреча в 7.20 напротив улицы Berri.

2 февраля

В 13 ч. – встретилась с Nicole Zand («Falguière 15»), и пошли в ее «Mondé». Огромный зал со стеклянными перегородками, забит людьми – очень похоже на американские фильмы. Именно фильмы, потому что когда мы с Анной Кисельгоф ходили в ее «Таймс» в Нью-Йорке – там была более привычная атмосфера редакции.

Зашли в прелестное ателье – музей недалеко от «Monde». Nicole любит мне показывать нетуристический Париж.

18.45 – театр Беатрисс.

20.30 – «Преступление и наказание».

4 февраля

В 12.30 встретилась с Долой – пошли завтракать на круглую площадь около театра.

Вечером «Преступление» – 3 билета для Норы и Анатоля. После вместе с ними в рыбный ресторан.

6 февраля

Днем выставка Слепышева в Торгпредстве. Народу много. И много знакомых. Опять Неёлова.

Вечером последний раз «Преступление».

Еще вчера после спектакля я отдала реквизиторам и костюмерам кое-какие мои вещи, так как я остаюсь. У Тани в гримерном ящике – коробка с моим гримом и косметикой, рюкзак, чемодан, сумка, пакет с вещами для Лавровой, который собрала для неё Natali Nervalle. У Нины – 2 пары обуви, сверток, у Ларисы – коробка, доска, сумка.

7 февраля

Театр улетел в Москву. Я переехала в квартиру Ариеллы на Cognacq-Jay. Вечером с Норой и Боби́ в ресторан. Вспоминали, как я в первый раз лет 15 назад приехала к ним жить. Они постарели.

8 февраля

Утром за мной заехала Ирэн – по магазинам. В 18.20 – кафе «Fleur» – встреча с Natali. Вечером с Nicole пошли есть устрицы в ее маленький ресторанчик. Свежие-свежие!

9 февраля

С Ариеллой в Новый Лувр. Napoleon III. Потом обед в Lippe. К Рустаму Хамдамову в его мастерскую. Там Nicole. Подарил мне 4 рисунка. Пешком до Chatle (недалеко) – Театр Сары Бернар – балет. Nicole спала, мне понравилось. Балет a la Пина Бауш. Вышли – дождь. Кафе около Бобура.

 

Письмо

1 апреля 1994 г.

Том, здравствуйте! Напишу задним числом по порядку. Так вот, 11 января я с театром полетела на гастроли в Париж играть «Бориса Годунова» и «Преступление и наказание». Я занята и там и там, а мне надо было отлучиться по другим делам: улететь через три дня в Канаду и в конце гастролей в Афины. Как всегда трудный разговор с Любимовым на эту тему. Перед «разговором» я паинька, хожу вовремя на все репетиции и пресс-конференции, которые, кстати, терпеть не могу. Играем в Rond-Puante, это бывший театр Барро на Елисейских Полях. И живем в гостинице рядом. Все очень удобно. Прилетели, и сразу же репетиции в костюмах для местного телевидения, т. е. для рекламы. Отыграли первый спектакль. Зал переполнен. После спектакля зашла ко мне за кулисы московская актриса из другого театра. Забавно, Том. Она очень хорошая актриса, но вышла замуж за посольского работника и приобрела вид такой посольской провинциальной дамы – это так к ней не идет. Она всегда была таким «мальчишкой». Вот видите, как важно для актрисы окружение. У Любимова всегда была присказка: «главное – хорошая компания». И действительно, когда вокруг него были талантливые люди, он делал прекрасные спектакли. Талант подпитывается талантом. Соединяющиеся сосуды.

Отыграв два спектакля «Бориса» и после неприятнейшего разговора с Любимовым, который и отпустил меня только потому, чтобы доказать мне, что незаменимых актеров в театре не бывает, я полетела в Канаду, где у меня 18 января был концерт с симфоническим оркестром в Квебеке. Переехала в Монреаль. Оттуда 22-го в Париж и успела сыграть «Преступление», а уже 24-го полетела в Афины, где было 2 концерта в Мегарро (концертный зал) – один – «Антология русской поэзии» и 2-й «Прокофьева – Ахматову» с Олей Лазариду – прекрасной греческой актрисой. Маквала пела цикл Прокофьева – Ахматову. 28-го вернулась в Париж, где играла «Годунова» и «Преступление», театр улетел 7 февраля, а я осталась в Париже походить по театрам. В «Комеди-Франсез» – «Гамлет» с Митровицей и Севери́ным, «Дон-Жуан», «Мария Антуанетта», Гольдони в комедии «Влюбленная служанка» и т. д. В «Folies-Bergère» – юбилей – реж. Ариас. Раньше видела «Печальное сердце английской кошки». Спектакль, который он поставил в «Кортушри» (это, как Вы знаете, театр Мнушкиной). Спектакль был прелестный. A lá диккеновская история, разыгранная актерами в масках кошек, собак и птиц. Причем маски так сделаны, что видно, как открывается рот и моргают ресницы. А одежда, обувь и перчатки закрывают все остальное. Так вот: одна белая пушистая кошечка влюбилась на крыше в рыжего молодого кота – культурного атташе посольства, но ее родители отдают замуж за самого посланника – жирного серого старого кота. И они уезжают в другую страну. А у этой кошечки была подруга – легавая собака – такая нескладная английская девица. Проходит N-е количество лет, и вот на балу наша белая кошка встречается со своей давней подругой – собакой и спрашивает ее – вышла ли она замуж. Та мнется, кивает и показывает на вошедшего в золотой ливрее жирного фазана! Представляете, Том, несовместимость! Я надеюсь, что Вы с Юлией одной породы.

И вот этот Ариас сделал спектакль для «FoliesBergère» – чудный!

Можете, Том, представить, как я замоталась. У меня не было ни одного свободного вечера. И так всю жизнь! – вздохнула белая кошечка.

Все. Том. Не забывайте меня.

 

Ремарка

В первый свой приезд в Париж, а это было еще в 1977 году, я обросла приятельницами – русскими девочками, вышедшими замуж за французов. Одна из них – Неля Бельски, вышла замуж за Мишеля Курно, знаменитого театрального критика, снималась у Годара, пишет романы на французском языке – даже получила какую-то премию. Вторая – Жанна Павлович – врач, ученый, сделала в своей области какое-то открытие. Третья – Ариелла Сеф, стала моей верной подругой.

Я была с ними с утра до вечера, они меня опекали, надарили своих платьев – я приехала тогда в Москву совершенно другим человеком, меня никто не узнавал – другой стиль появился, другая манера.

У Жанны Павлович была собака, которую звали Фенечка. Абсолютно дворовая и такая блохастая, что ее нельзя было пускать в номер. (Тем не менее она постоянно сидела у меня на коленях.) Я как-то спросила: «А почему Фенечка?» – «Ну, потому что у Виктора Некрасова собака загуляла с каким-то дворовым псом (а свою собаку он вывез из Киева), родился один щенок. Некрасов сказал: „До фени мне этот щенок!“ Но Некрасов дружил с Жанной, и Жанна этого щенка взяла себе. Так возникла Фенечка. Кстати, через много-много лет Фенечка спасла Жанне жизнь. Однажды, когда она поздно вечером гуляла с собакой, Жанну сбила машина, машина уехала, а она осталась лежать без сознания на улице. Если бы она пролежала до утра, она бы умерла. Но Фенечка прибежала домой и притащила Жанниного мужа…

Однажды Жанна, Фенечка, один французский корреспондент и я поехали на машине проведать Жаннин катер, который стоял на приколе на одном из многочисленных каналов в центре Франции и использовался Жанной как дача.

Первые впечатления – очень острые. По-моему, Талейран сказал, что страну можно узнать или за первые 3 дня, или за последующие 30 лет. Каналы, катера, туристы… На многих баржах живут постоянно и даже устраивают выставки своих картин. Обо всем этом я раньше читала у Жоржа Сименона, а теперь убедилась, что собственные впечатления намного ярче.

И вот идем мы все вместе в темном подземном канале по узкому скользкому тротуару вдоль такой же скользкой и мокрой стены. Темно. Слышим хоровое пение – приближается огромная баржа, борта которой упираются в стенки канала. И вдруг раздается «плюх!» – это Фенечка упала в воду. Выбраться сама она не может, тротуар высоко, а баржа приближается. И тогда Жанна ложится в своем белоснежном костюме на склизкий тротуар и, с опасностью также плюхнуться вниз, выхватывает свою Фенечку за шкирку из воды перед носом баржи. Целый день стирает прачка.

Не хочу комментировать – почему этого не сделал Муж пошел за водкой, наш приятель, мужчина. Я по своей ассоциации сейчас На крыльце сидит собачка вспомнила Жанну и лишний раз восхитилась ею. С маленькой бородкой.

Когда она впервые села в Париже за руль, мы поехали в театр, и от нее шарахались все машины – едет новичок! – а в это время она с моего голоса заучивала стихотворение Заболоцкого:

Целый день стирает прачка, Муж пошел за водкой. На крыльце сидит собачка С маленькой бородкой. Целый день она таращит Умные глазенки, Если дома кто заплачет — Заскулит в сторонке…

И у Жанны, и у Нели были сыновья, которые стали моими «подружками». Им была интересна Россия, русская актриса, они пытались понять Россию через меня. Приезжали ко мне в гости, я возила их на Икшу, мы ходили в лес. Ритуал хождения за грибами они знали только по книгам, а тут сами поучаствовали.

Ванечка – сын Нели и Мишеля Курно – первый раз приехал в Россию, когда еще учился в школе. Я в это время очень увлекалась экстрасенсорикой, вокруг меня были всякие «темные» личности – экстрасенсы. Я была обложена самиздатовскими книгами по эзотерическим наукам. Помню, как-то у меня в гостях был Носов, очень сильный экстрасенс. Он показывал, как на фоне черной ткани из кончиков его пальцев исходили лучи, эти лучи были видны. Ваню это так поразило, что после школы он пошел учиться в медицинский институт, стал достаточно известным психиатром и пишет научные труды.

Андрей Павлович – сын Жанны – старше Вани. Когда мы познакомились, он был уже самостоятельным человеком, физиком, занимался пятым измерением. Я помню, все у него допытывалась, что такое пятое измерение. Он мне пробовал объяснять и даже подарил компьютерный рисунок, который я тут же вставила в рамку, потому что это – абстрактная живопись. Я тогда его спросила:

– Пятое измерение – это Красота?

– Да, вполне возможно.

– Это Любовь?

– И это тоже.

Я так и не смогла понять, чем он занимается, но разговаривать, гулять ночью по Парижу с ним очень любила. У меня – бессонница, у него – тоже. Мы ходили в бесконечные ночные кино, он, как и я, любил «левые» фильмы и открывал мне западных режиссеров, имен которых я не знала. Мы пропадали на «блошином рынке». Он мог не спать всю ночь, а потом приехать за мной рано утром, чтобы везти в аэропорт или, наоборот, встретить. С годами он все реже приезжал в Москву, потому что стал более серьезно работать, работал и в Париже, и в Нью-Йорке, стал известным физиком.

Года три назад, в один из приездов в Париж я опять с ним встретилась, мы куда-то пошли, и он мне вдруг говорит: «Алла! Я хочу открыть тебе тайну, о которой никто не знает: за мной следит разведка». Я, из-за наших советских дел, сначала приняла это всерьез, тем более что он физик, атомщик. Но когда он стал мне об этом рассказывать, я подумала, что у него началось раздвоение личности. «Однажды, – говорил он, – я шел по Нью-Йорку и вдруг увидел, что на меня надвигается огромная женщина. Я понял: спастись могу только, если разденусь догола. Я разделся, и меня забрали. Месяц я провел в камере. Это были самые счастливые дни в моей жизни…» Он рассказал, как жил в тюрьме, играл в какие-то игры с одним негром и т. д. Я поняла, что он болен, и сказала об этом Жанне. Она ответила: «Да». Его стали лечить.

Через полгода я узнала, что он покончил с собой – принял снотворное. Мне очень его не хватает, и без него мой рассказ о парижских друзьях и подругах был бы неполным.

Как-то моя подруга Неля Бельски со своим другом Джоном Берже приехали ко мне на дачу на Икшу. Джон – англичанин, пишет философские книжки и живет в альпийской деревне, где ведет жизнь Руссо – косит траву, доит коров. Естественно, левых взглядов, ну и т. д.

Это было еще в далекие советские времена.

И вот мы едем на Икшу, и по дороге попадается сельпо – магазин, где наряду с хлебом и дробью продаются ведра и одежда. Джон просит остановиться. Я говорю: «Вы можете покупать все, что угодно, потому что у меня есть гонорар за фильм, но не называйте вслух, а показывайте». Тогда нельзя было возить иностранцев за Москву, тем более что Икша по дороге на Дубну – город атомщиков-физиков. Он скупил в этом сельпо все, от чугунов до стеганых штанов и телогреек, которые покупал и для себя, и в подарок альпийским пейзанам. В мясном отделе продавалась дикая утка, мы купили и ее, потому что Неля сказала, что умеет ее вкусно готовить. Когда я расплачивалась, кассирша спросила: «А почему он не говорит?» Я отвечаю: «Глухонемой – что поделаешь». Она: «Такой красивый – и глухонемой?!» Мы поехали дальше.

Около железнодорожной станции Икша всегда был ларек «Соки – воды», там продавали, между делом, и водку. Время от времени этот ларек горел – поджигали, очевидно, чтобы скрыть недостачи… В данный момент там было написано «Квас». А Джон квас очень полюбил. Однажды в Москве, когда у нас были гости, он исчез, а потом вернулся с огромной хрустальной ладьей, наполненной квасом – сбегал на угол и купил квас из бочки. Потом мне звонила лифтерша и узнавала, не украли ли из квартиры вазу. По тому что, когда она спрашивала, зачем он несет ее из квартиры, Джон молча продирался к выходу – я ведь ему запретила общаться с незнакомыми русскими.

И вот, на Икше, мы вдруг увидели авТомат с надписью «Квас» – надо было опустить 50 копеек и подставить посуду. Мы удивились этому европейскому новшеству и опустили 50 копеек. Никакого кваса не полилось. Тогда Неля, вспомнив свою советскую юность, стала стучать по авТомату. Оттуда раздался спокойный голос: «Ну, че стучишь? Сейчас налью…» Мы перевели это Джону, он был в восторге.

В общем, можно сказать, что все мои заграничные друзья, которыми я постепенно обрастала, воспринимали Россию через мою форточку.

Как-то издательство «Гомон» попросило Нелю Бельски и Виктора Некрасова поехать к молодому автору Джемме Салем, которая написала роман про жизнь Михаила Булгакова. Она жила в деревне, недалеко от Авиньона, но приехать в Париж не могла – у нее было двое маленьких детей. Некрасов отказался, он плохо себя чувствовал. Поехали Неля, Джон Берже и я.

В деревне, в очень красивом доме жила Джемма Салем. Ее судьба стоит отдельного рассказа. Она была актрисой, жила в Лозанне с детьми и мужем – летчиком. Его самолет разбился. Джемме заплатили страховку – миллион долларов. Она бросила театр, дом, взяла детей и переехала в Париж. Они стали жить, бездумно тратя этот миллион. Чего только не покупали, жили в роскошных гостиницах… Когда от миллиона осталась половина, приехал швейцарский приятель Джеммы, пианист Рене Ботланд, и заставил ее купить дом.

«Мы купили участок земли с огромной конюшней и перестроили ее», – рассказывала Джемма. Действительно, в гостиной был огромный камин – такой мог быть только в конюшне. На месте бывшего водопоя был сделан фонтан из сухих роз. Дом был очень артистичный.

В этот дом мы приехали с Нелей и Джоном. Они на следующий день уехали, а я осталась и прожила у Джеммы целый месяц. Я стала читать ее рукопись. В начале все время повторялось: Мишка, Мишка, отец позвал: «Мишка!..» Я спросила, кто такой Мишка. «Михаил Булгаков, отец его звал Мишкой». Я говорю: «Не может этого быть, не та семья». Потом читаю описание завтрака: икра, водка… – весь русский «набор». Я говорю: «Этого тоже не может быть». – «Ну почему, Алла, это же русская еда!» В конце Мишка умирал на руках Сережки. Я спросила: «А кто такой Сережка?» – «Сергей Ермолинский». Я сказала, что, когда умирал Булгаков, Ермолинский действительно был рядом, но умирал он на руках Елены Сергевны, что Сергей Александрович Ермолинский жив и вообще это мой друг. «Как жив?! Не может быть, я приеду!..» Так постепенно мы «прочищали» всю рукопись.

Рядом с домом была гора, на которую ни Джемма, ни Рене никогда не поднимались. Из-за моего вечного любопытства я полезла на эту гору и увидела, что там – раскопки древнеримского города. А на самом верху – плато, с которого открывается вид на всю провинцию. Я и их заставила подняться на гору, они упирались, но когда наконец поднялись, восхитились, и я им сказала: «Вот это, дети мои, ваша Франция…» Они потом часто ходили на эту гору и назвали ее «Ала́».

Однажды под Новый год, вечером, минуя гостиницу, ко мне в московскую квартиру с огромным чемоданом приехали Джемма Салем и Рене Ботланд. В чемодане, помимо подарков, было: коробка стирального порошка, потому что они читали, что в России его нет (и действительно, не было), и огромная копченая баранья нога, которую мы потом строгали целый год, пока она окончательно не засохла. Так они первый раз приехали в Россию. Наступила ночь, я говорю: «Поехали в вашу гостиницу». Мы сели в машину, шел крупный снег, я подумала: «Повезу их на Патриаршие». Приехали, я сказала: «Выходите». Они: «Это гостиница?» Я: «Нет. Выходите». – «Ой, холодно! Мы устали». – «Выходите!» Они вышли. Каре Патриарших, ни души, все бело. Джемма смотрит и говорит: «Алла! Патриаршие!» Она «узнала»…

Потом я, конечно, свозила их к Ермолинским, потом – на Икшу, потом мы устроили Новый год с переодеваниями, костюмы взяли напрокат в «Мостеакостюме». Рене Ботланд был военным, Володя был Пьером Безуховым и т. д. Потом они уехали. Через некоторое время Джемма прислала мне книжку – впечатления от России. Там главы – «У Ермолинских», «Пирожки у Аллы», «Нея. На Икше».

Я долго не видела Джемму, но недавно, когда я была в Париже, она неожиданно меня нашла. Она живет теперь в Вене, сыновья выросли и стали музыкантами. Джемма написала пьесу по булгаковскому «Бегу», которая прошла в Германии и в Австрии. С Рене Ботландом они расстались.

 

Письмо

31 марта 1994 года

Том!

Отчитываюсь.

Наконец, я 22 марта полетела в Нью-Йорк. Репетиция с Клер у нее дома. 29-го самолет в Сан-Франциско – тюлени, старый город, трамвай, фуникулер, красный мост, «Остров мертвых». На следующий день концерт. Цветаева хорошо. Ахматова – посадили по ритму. Особенно новая певица. Много пауз и излишней многозначительности.

Меня опекает Дэвид Иден – наш продюсер. Оказался очень хорошим человеком. Вместе гуляем, обедаем. Я вам постараюсь позвонить. Жаль, что не повидались в Нью-Йорке. Но мне надо было заранее догадаться, что Вы тоже иногда путешествуете. А Ваша Юлия по телефону старалась сказать мне несколько русских слов. Но мы, по-моему, поняли друг друга. Кланяйтесь ей.

Итак – сейчас сижу в самолете, который летит в Лос-Анджелес. Вчера был концерт в Сан-Франциско. В прекрасном театре. Зал огромный. Публики много. Концерт, по моим ощущениям, прошел неплохо. Клер читает лучше, чем раньше, но немножко «по-английски» – ровно. На концерте была Наталья Макарова (балерина), после концерта она меня не отпускала – выпытывала, как я играла Раневскую. Собирается играть ее в «Вишневом саде» или Наталью Петровну в «Месяце в деревне» Тургенева, что по ролям практически одно и то же. По средствам выражения. Я Макарову, кстати, видела в одном драматическом спектакле – она играла в Москве американскую пьесу «Двое на качелях». Ставил Роман Виктюк (тот, что ставил нашу «Федру»). Играла она слабо: голоса практически нет, и даже микрофончик около уха не помогал, но ножки поднимала высоко и часто. Вообще эта нынешняя манера звезд играть драматические роли ни к чему хорошему не ведет, только к шуму вокруг. Галина Вишневская, например, в феврале сыграла на сцене МХАТа Екатерину Великую. Правда, неплохо. Совпали характеры. Может быть, мне станцевать в «Лебедином озере» или спеть в «Тоске»? Как Вы думаете?

Ну, да Бог с ними. Места всем хватит. А что им, бедным, остается делать? Не сидеть же со своими миллионами дома?

В Сан-Франциско мы были два дня. Меня повозили по городу (два профессиональных гида – русские) – все показали и рассказали. Оказывается, здесь есть старое русское кладбище, и один из холмов так и называется до сих пор – «Русский холм». Здесь жили русские поселенцы давно, разводили виноград и т. д., и тем самым кормили Аляску, когда она была у России. Сумасшедший Жириновский сказал, что когда он придет к власти, он отнимет у Америки Аляску – так что – трепещите, Том: кругом будут русские. Впрочем, извините. Об этом сумасшедшем написала к слову. Золотые слова не то Гёте, не то Гейне, что лучшая память для тиранов – это забвение. Поэтому забудем это имя навсегда.

Мое парижское Письмо для Вас, конечно, осталось в Москве. В Париже у меня была, как всегда, суматошная жизнь. Отыграв три спектакля, я полетела на концерт в Канаду. Прилетаю в Монреаль – а там 33° мороза по Цельсию. Самолет опоздал на несколько часов, меня никто не встретил. На автобусе и taxi уже ночью добралась до Квебека. Я знала, что у меня «Hilton». Был один концерт с местным симфоническим оркестром. Я читала пушкинскую «Осень», кусок из «Анны Карениной» Толстого и несколько стихотворений Ахматовой. Потом переехала в Монреаль, пожила там дня 3 до своего самолета, походила по театрам. «Походила» – не то слово: мороз не позволял ходить, ездила в taxi. Интересный спектакль был «На дне» Горького. Сатин был в гриме самого Горького, сидел в ночлежке и записывал все эти сцены, Лука – как восточный Будда. Потом опять вернулась в Париж, опять поиграла немного и опять полетела, но уже в Афины, а там 20° жары (опять же по Цельсию). Но там, тьфу, тьфу, тьфу, меня любят, и все прошло очень хорошо: получила приглашение на будущее. Вернулась в Париж. Отыграла гастроли. Театр наш вернулся в Москву, а я осталась на две недели в Париже, ходила каждый вечер в театр, как на работу. Пересмотрела все, что надо было посмотреть. В письме, к сожалению, все не напишешь, но если говорить в целом о новом течении в средствах выражения, то это – «trompe-l’oeil» («обман глаз») – в живописи, в моде, в быту, на сцене. Один мой знакомый – художник и режиссер Рустам Хамдамов заставил меня купить в Париже мужскую обувь и мужское пальто в мужском магазине. В Париже я все это носила и чувствовала себя как рыба в воде, но в Америку взять все это побоялась – и правильно сделала: меня бы здесь просто приняли бы за лесбиянку.

В Париже одна моя подруга оставила мне на эти две недели квартиру и машину. С машиной в Париже я управлялась не первый раз, но парковаться стало все труднее и труднее, и в конце концов я ходила пешком или ездила в taxi. Я не люблю и боюсь метро. Развивается клаустрофобия. В Москве было, как вы говорите, о’кэй. У меня теперь появилась другая собака – маленький пекинес Микки. Когда я уезжаю, я отдаю его Маквале, но она 3 апреля приедет в Нью-Йорк, а Микки останется с ее сестрой, которая приехала из Грузии и живет теперь у Маквалы, так как в Тбилиси жить практически нельзя – нет электричества, газа, хлеба. На одну ее месячную зарплату можно купить только 1 кг сыра. Мы (союз театров) посылаем грузинским актерам продуктовые посылки. Вообще, Том, мир, по-моему, сошел с ума. А из той глубокой ямы, в которую сейчас толкнули Россию, мы, наверное, уже не выберемся никогда. Я имею в виду, прежде всего, культуру. Само искусство, слава Богу, меньше всего зависит от социальных проблем, но если говорить о культуре, как о мироощущении нации, то тут, как выразился Дэвид – «кранты».

В Нью-Йорке мне на этот раз было как-то не очень комфортно душе. Часто я просыпалась и думала: зачем я здесь? Но когда светит солнышко, то все хорошо.

Я стала уставать от людей. Все чаще и чаще хочется побыть в одиночестве. Наедине с Природой. И если есть абсолютная Красота – то это все, что сделал Бог, а все, что сотворили люди (даже гениальные) – все уже несет субъективную окраску и зависит от состояния Духа. Простите мне эту сентенцию.

Вот, Том, все, пожалуй. Подлетаем к Лос-Анджелесу. Если найду марку, отправлю оттуда же Письмо. Надеюсь, что я его не повезу в Москву, как часто бывало. Мой низкий поклон Юлии. Чувствую по телефону, что она удивительно добрый человек. Обнимаю.

 

Письмо Тома

5 мая 1994 г.

Дорогая Алла! Ты знаешь, что LOS ANGELOS – это ангелы?! Ты мне не звонила из Калифорнии, и я пропустил калифорнийскую часть твоей поездки. Славно было? Твои замечания про Макарову смешные и немножко язвительные – я никогда не видел эту сторону твоего характера, кроме в этом случае. Ты сравниваешь твою гастрольную полунищенскую жизнь с роскошной жизнью Макаровой и других русских эмигрантов «культурных работников» – балерин и т. п. А Макарова хочет продвинуться в твою область («Вишневый сад»), что только немного огорчает тебя. Из-за этого мы можем «простить» твою «язвительность». Смешной контраст, что у нее нет голоса, а у тебя нет ножек. Ты очень четко понимаешь ситуацию. Три группы: танцоры (балерины), певицы, актрисы – всякому мастеру свой «métier» («каждому мастеру свое ремесло!» – так я научился). Когда я был мальчиком, уже научился от кино (фильмов), что певицы не могут играть – их эмоции вполне преувеличены; танцоры и балерины не могут играть, потому что их ремесло совсем молчаливое, без голоса. Только актеры (актрисы могут владеть полным эмоциональным диапазоном, если им повезло испытать их, и ты научилась переиспытывать их во время игры. Ты в «Лебедином озере»?! Ты была бы хороший лебедь (настоящий), признаюсь.

А твоя мысль – связь между старыми русскими поселенцами и Жириновским очень смешная; он воспользовался ностальгией людей, которые всегда думают, что «в прошлом было лучше» (ностальгия опасная эмоция).

Я не согласен с этим выражением, что для тиранов лучшая память – забвение.

Театр «Барро» – это театр «Barreaux»?

В концерте с оркестром – чья была музыка?

Может быть, тот человек, у которого Ахматова жила в 20-е годы (Lourie?) или Шостакович, Прокофьев? И кто компоновал музыку? Великое событие и для поэзии и для музыки – особенно первое. А ты была центр (средоточие), фокус и главный деятель всего этого. Поздравляю вас!

P.S. Куда тебе позвонить? Или позвони мне.

P.P.S. Алла, я не понял: Горький в Монреале?! «На дне»? Кто «Сатин»? В чем сидел? А Лука? Непонятно.

И что значит «тьфу» и «кранты»?

P.P.P.S. Очень интересно пишешь о «trompe-l’oeil». Обмануть глаза! А ты еще эту apercu (сознание) связала с историей о твоей мужской одежде в Париже и как там одежда казалась натуральной. А в Америке, боялась, чтобы это не было бы принято как знак лесбиянства. Сейчас у нас лесбиянки и гомосексуалисты «вышли из чулана» – показывают себя публично. Значит, больше нет срама.

Алла, перенимаю твои привычки. Сразу не отправил Письмо. Перечитал еще раз твое. И дополняю. Я помню Маквалу. Она – твоя связь с музыкой, по крайней мере, с оперой. Ты о ней мне часто говоришь. А ситуация в Грузии – это показатель того, что бывало и бывает в России. Ты была пессимистом по поводу России. Чего бояться? Достоевский в «Братьях Карамазовых» сумел выразить главный вопрос, который все еще занимает Россию: «хлеб или свобода?» Как будто бы не можешь иметь и то и другое. Да, «мир с ума сошел», но это началось в 18 веке, с нападением «Рационализма». «La Raison» – на верху. Утопическое размышление. Идеологии. Победа мозга-ума над сердцем. Я убежден, что эта борьба между умом и сердцем всегда бывала, но в 18, 19 и 20 веках – ум победил с результатом того, что мы (человечество) оказались во всеобхватывающей гражданской войне.

Я замечал, что ты, в нашей переписке, иногда упоминаешь Бога. Несмотря на то, что ты родилась и выросла в советские – этот факт (твоя вера) поражает (удивляет) меня и радует. Было бы интересно слушать твой рассказ (историю) о порождении и развитии твоего верования в Бога. И какой Бог? Это православный Бог или какое-нибудь всеобщее естество и т. д.? Ты связываешь Бога с природой – эта красота его дело. Имела ли ты какие-нибудь сверхъестественные испытания? (experience). Влияние твоей старообрядческой бабушки у тебя осталось? Напиши.

 

Ремарка

В театре у нас был спектакль «Деревянные кони» по повести Федора Абрамова. Мне там нужно было играть мудрую древнюю старуху. Я, конечно, уже в репетициях поняла, что мне нужно играть мою бабушку, которая дожила до 90 лет и никому не делала зла. Она была очень религиозна, перед смертью сказала мне: «Я думаю, человек живет для того, чтобы встречаться с другим человеком. На года, на день, на минуты… Но это самое главное».

А однажды, когда шли еще репетиции, произошло следующее.

…По переделкинскому писательскому поселку гуляли две старухи. Одна с палкой, рука за спину, в телогрейке, длинный фартук, платок шерстяной, а под ним еще другой платок – белый. Вторая старуха более современная. Пальто, видимо, дочь «отказала». Тоже в платке, но повязанном как-то небрежно. Гуляли они не торопясь, по солнышку, в первой половине дня.

Постепенно на репетициях «Деревянных коней» я стала подбирать для себя и телогрейку, и белый платок, а сверху еще один – вязаный, и фартук, и кофту – светло-серую – нужно было перебить мой высокий рост разными цветами юбки и кофты (на эскизе у Боровского было коричневое платье в мелкий желтый цветочек). Репетиции шли туго. Сначала решили отказаться от пояснительного авторского текста, который читал Золотухин. Сразу же вся вводная часть – характеристика Милентьевны – вылетела. Роли фактически нет, есть тема. А как эту тему играть, на чем строить роль? Как играть видения? Например, с братьями: «Братья-то как услыхали…» На репетициях за моей спиной вставали четыре брата, и каждому было дано по реплике: «– Одно только словечушко, сестра… – Мы дух из Мирона вышибем…» и т. д. Потом и от этого отказались, все перешло в рассказ Тани Жуковой, игравшей невестку. А я братьев «видела» перед собой только мысленно – причем видела не впрямую по рассказу, а по-своему, по своей ниточке воспоминаний. Действие шло как бы в двух измерениях: с одной стороны, реальный рассказ Жуковой, в котором принимали участие все присутствующие на посиделках, а с другой – шли видения-сны Милен тьевны, которые зрители должны были прочитать только в моем взгляде, в моей энергетике. У меня было очень мало слов, и слова в основном обращены к зрительному залу, поэтому эти безмолвные воспоминания играть было трудно. Выручало то, что я сижу на авансцене, хорошо освещена, зал маленький и я могла играть «крупным планом». В больших залах эта двойственность и поэтичность пропадали, оставалось литературное чтение. Просто «посиделки».

…Мне хотелось познакомиться с переделкинскими старухами, но как это сделать; я не знала. Не подойти ж к ним и не сказать, что, мол, я играю вот такую же старуху, расскажите мне о своей жизни. Даже если бы они и стали что-то специально рассказывать, вряд ли мне это помогло бы. А как случайно столкнуться с этими бабками, я не знала.

Сидела я как-то в лесу на скамеечке. Солнце. Снег. Морозно. Идут мои старухи. Видимо, устали. А скамейка одна. Заклинаю про себя: ну, садитесь, садитесь. Подошли. Поздоровались – обстоятельно, не торопясь. Сели. Разговорились: кто, откуда, какая погода… Вторая старуха, разговорчивая (у нас в спектакле такую играла Галина Николаевна Власова), выложила мне всю свою жизнь: откуда она, кто дети, где кто живет, муж был пьяницей, сейчас она живет у снохи и т. д. Милентьевна (так я сразу же прозвала другую) сидит тихо и только трет палкой о снег… Болтливая говорит: «Смотри, палка о снег, как о пшенную кашу». А Милентьевна моя вдруг: «А это я крысу чищу». Это была ее первая фраза. Я спрашиваю: «Какую крысу?» Она: «Да вот попала в сарае в капкан крыса, а я палкой-то и вытащила. Теперь целый день эту палку-то и чищу». Я говорю: «Как крысу? Живую крысу?» Она говорит: «Какое живую! Она там сунула морду за едой, а капканто сильный. Ну вот и все – насмерть». Я говорю: «Жалко крысу-то!» Первый раз она на меня взглянула: «Кого жалко? Крысу?» Я говорю: «Ну так, грех, наверное. Ведь сказано „не убий“. Если не убий, значит, никого не убий. И животных тоже не убий». Вторая тут же рассказала какую-то свою длинную историю, которая увела нас куда-то на Полтавщину в совершенно другое время и была о другом. Помолчали. А Милентьевна, как будто этой полтавской истории не было, продолжила свое: «Ну, ведь и людей убивают. Вот у нас был старик, странный был старик… Все говорили, что он ясновидящий – не знаю, я это ни разу за ним не замечала. Ну, кормили его, по домам он ходил. Как-то к нам пришел, а у него по всему телу вот такие вши». Она показала полпальца (кстати, руки у нее вроде бы городские, давно не работавшие физически, высохшие. Узкая ладонь, длинные пальцы – то, чего я стеснялась в своих руках в этой роли и все время прятала руки под фартук). «Вот такие, – говорит, – вши. А мы говорим: „Что же так, дед?“ А он говорит: „Грех убивать-то“. И все. И опять замолчала.

Еще я заметила, что моя переделкинская «Милентьевна» и слушала и не слушала. У нее была какая-то своя мысль. Она только тогда смотрела на нас, когда был какой-то вопрос или когда что-то ее удивляло. Но и это очень мельком, а потом опять – вся в себя.

А я в своей Милентьевне на репетициях все время вертелась: кто говорит, на того и смотрю, головой киваю…

…Перед спектаклем «Деревянные кони», пока зрители рассаживались по местам, я сидела за кулисами в костюме моей Милентьевны и вспоминала Переделкино и двух старух, бредущих по дорожке. У одной за спину закинута рука открытой ладонью наружу. Вспоминала мою владимирскую бабушку, как она молилась перед закатом, вспоминала добрые поступки людей, вспоминала свое одинокое детство. Успокаивалась. Шла на сцену.

Мне повезло, что меня воспитывала бабушкастарообрядка, но ощутила я ее огромное влияние, когда ее уже не стало… Она меня учила молитвам, но вопрос веры – очень интимный. Я человек верующий, но не религиозный – не хожу в церковь, не соблюдаю ритуалы.

Одно время я страшно интересовалась всякими эзотерическими учениями. Даже выяснилось, что я могу лечить, передавая свою энергию: не сама, а как медиум. В свое время недалеко от театра «Современник», в Фурманном переулке, была открыта лаборатория под эгидой академика Спиркина. Там собирались экстрасенсы. Я пришла туда, меня проверили и отправили вместе с сильнейшим экстрасенсом Носовым и его женой Светланой лечить людей. Я сидела в углу и «подключала» им свою энергию.

И мечтала встретиться с Вангой, знаменитой болгарской ясновидящей…

Много лет назад мы были на гастролях в Болгарии, тогда же я снималась в фильме «Тиль Уленшпигель», где играла Катлин-ясновидящую. В фильме есть монолог-ясновидение, где Катлин предсказывает, что родится Карл, он будет такимто, а Тиль – таким-то. Как это играть?.. Начиталась Бодлера, а он пишет, что есть травы, которые, когда их куришь, одурманивают мозг – тоненькую рясочку самоанализа, мешающую окунуться в подсознание.

И когда снимали сцену ясновидения Катлин, я играла там полусон, транс, потусторонность.

И вот мы в Болгарии 70-х годов. Был устроен прием, нас принимал Живков. Я оказалась рядом с ним, он меня все время бил по коленке, мол, ты хорошая актриса. Я при каждом ударе вздрагивала, но решила воспользоваться соседством и попросить помочь встретиться с Вангой. Он велел референтам организовать поездку.

Я поехала к Ванге с одним философом, Любеном (он тогда писал доклады Живкову). Как мне велели накануне, ночью я положила под подушку кусочек сахара. Утром мы выехали в город Петрич, на границу с Грецией, и даже не в сам город, а в ущелье, где в летнем доме жила Ванга. По толпе около дома поняла, что она здесь. Мы вошли.

Ванга была на открытой веранде, по периметру которой установлены лавки. На них сидели простые деревенские бабы с какими-то золотушными детьми. Ванга как раз рассказывала им, как только что отдыхала на Черном море.

Голос уверенный, громкий. Хозяйка! И почему-то она била себя по коленке. Вспомнив Живкова, я решила, что это, возможно, характерный болгарский жест. Время от времени Ванга что-то доставала из кармана и нюхала. Я подумала, что сахар-то ей неважен, а вот то, что она сейчас нюхает, и есть допинг, который связывает ее с мистическим миром. Позже секретарша сказала мне, что это было обыкновенное туалетное мыло, его Ванге только что подарили, ей просто был приятен его аромат.

Я почувствовала себя крайне неуютно и подумала: а зачем мне все это нужно, что, собственно, Ванга мне может сказать такого, чего я сама о себе не знаю? Но было поздно. Ванга уже взяла мой сахар и громко спросила, есть ли у меня отец. Я кивнула. Она даже не слышала моего голоса, а уже твердила: «Да, но он умер, вот он тут стоит. А у отца есть брат Иван?» Да, братьев было несколько, и Иван тоже. И ее голос: «Да, но он умер, вот он стоит. А у матери есть еще муж?» Я кивнула. «Да, но он тоже умер, вот он стоит…» И все присутствующие это тоже слушают… Я шепнула Любену, что не хочу, чтобы она говорила о моей судьбе. Ванга как бы это почувствовала и стала разговаривать с Любеном о нем самом, о его науке. Она сказала, что ему не нужно заниматься политикой и писать доклады для других, что он должен работать над книгой по философии, и стала в разговоре употреблять какие-то современные философские термины, которых она и не должна была бы знать. Любен стоял перед ней, как школьник.

А потом, не переключаясь, она заговорила обо мне. Спросила вдруг, почему она видит меня в военной форме, и описала костюм Ангелики из фильма «Щит и меч». Она не знала, что я актриса. Я сказала, что это роль, одна из ролей. Она спросила: «А что ты здесь делаешь?» – «Приехала с театром на гастроли». – «А много ли вас приехало?» – «Человек сорок», – говорю. «Нет больше, я вижу, что там около ста». Потом мы подсчитали, действительно, так оно и было. «А какой вы сегодня играете спектакль?» – «Добрый человек из Сезуана». – «Как по-твоему, есть добрые люди?» Я говорю, не знаю, может быть, и есть. Она мне: «Нет, нет добрых людей. Впрочем, это шутка». Потом встала, обняла меня, сказала какие-то вещи, казалось бы, ничего не значащие в жизни, провела рукой по моей спине и велела не ходить на каблуках, и все будет хорошо. Голос у нее все время был уверенный.

Когда мы вышли от Ванги, Любен закурил, у него тряслись руки. А я думала о том, что неправильно сыграла сцену ясновидения. Нужна была другая сила уверенности и другой голос.

…В Москву вернулась совершенно другой, меня никто не узнавал. Вернулась человеком более спокойным.

 

Письмо

1 июня 1994 г.

Дорогой Том! Как славно мы поговорили по телефону. Опять у меня эта проблема с кредитной карточкой – кончился срок. И опять Вам придется этим заниматься. Но в этой части Америки ближе Вас у меня никого нет. В Лос-Анджелесе живет одна моя приятельница, Таня Эльмонович, которая жила у меня в Москве перед отлетом в Америку. Ехала она туда с племянником. Ехали «в никуда», т. е. ни к кому. Сами они из Таллина. Но там стало трудно жить, и она решила по еврейской визе эмигрировать. В Лос-Анджелесе, когда у меня был там концерт, они вдвоем пришли после концерта ко мне за кулисы. По их лицам я увидела, какую трудную полосу жизни они прошли. Теперь, слава Богу, все налаживается. Он учится на архитектора, повозили меня по городу – кто-то отдал им старую машину. Она мне пыталась сунуть какие-то доллары, йогурт, крем для рук и еще что-то. Доброта осталась при ней, но мне их стало ужасно жалко. До слез. В Таллине у нее вышла хорошая книжка про Тарковского. А теперь «femme de ménage». Надеюсь – не пропадут. Главное – ему получить профессию.

А сейчас меня судьба занесла в Испанию. В небольшой курортный городок около моря Sitges (это недалеко от Барселоны). Здесь каждый год театральный фестиваль. Мы играем «Федру». Город курортный и народу много. Пляжи песчаные, длинные, как в Прибалтике. Но толпа не раздражает. Никто ни на кого не обращает внимания. Ты в толпе, но ты один. От этого не устаешь. И смотришь только на море и прекрасную старую архитектуру. В Москве же, которую я очень люблю, я перестала ходить по улицам. Все немного ряженые и постоянно осматривают друг друга. И даже не в толпе – толкаются. Почему? Я, кстати, заметила – плохие актеры на сцене всегда толкаются, они не видят себя в пространстве и не чувствуют расстояние мизансцен. От некоторых актрис «Таганки» я всегда стараюсь держаться подальше. Мои мальчики в «Федре» постепенно набирают мастерство. Спектакли проходят неплохо. Если бы не моя усталость от этой роли, «Федру» можно было бы возить много-много лет по разным странам. Все, Том, кончилась бумага. Обнимаю.

P.S. Том, карточку пришли на мой адрес в Sitges.

 

Письмо Тома

14 июня 1994 г.

Алла!

Надеюсь, что получишь карточку (внутри). Позвони, как только получишь это Письмо, и если нас не будет дома – оставь, пожалуйста, записку на автоответчике.

Я проверял и проверял адрес – никто здесь не знал «Парк» в SITGES; но, наконец, испанское туристическое бюро в Нью-Йорке подтвердило, что адрес правильный. (Значит, мое имя «Томас» недаром дано).

Заканчиваю проверку книги (первых отпечатков). Сделал много исправлений. Потом будет второй отпечаток, и после этого сопоставлю славянские тексты с английским переводом. И, конечно, включу иллюстрации.

Не пишу стихотворений в эти месяцы, но есть какие-то фрагменты для будущего. Если вы приедете сюда, непременно надо зайти в мой клуб и читать русские стихотворения для моих друзей. (Я буду читать переводы.)

Читаю вашу книгу «Тени зазеркалья» каждую ночь перед тем, как сплю. Все еще думаю о рецензии в «Новом русском слове». Собираюсь начать с впечатлений о вас в «Федре», о вызове сыграть две роли на сцене, одну – классическую героиню, а другую совсем модерную, современную женщину, которая пишет эту фразу. Одна страдает и эмоционально выражает то, что испытывает другая. Проблема перемены эмоционального темпа – между этими образами, должно быть, была большая, и только «grande artiste» смогла ее преодолеть.

Конечно, интересно, и крайне интересно читать ваши замечания об отношениях между актером и режиссером (Тарковским, например), и замечания Смоктуновского о Мышкине и т. д. Но буду писать мои впечатления попозже, когда действительно и подробно изучу вашу очень интересную и забавную книгу.

Лучше было бы, если Vida написала рецензию, а не я, потому что она эксперт по кино. Может быть, ее попрошу.

 

Ремарка

Мы с Димой Певцовым приехали в Афины в Театр Теодора Терзопулоса играть «Квартет». В это время в Афинах был Юрий Любимов – ставил там очередной спектакль.

6 декабря 1994 года я сидела с Любимовым в садике Колонаки (фешенебельный район Афин) и тихо разговаривали о наших разных взглядах на театр. Недалеко на скамейке сидел Дима Певцов, не замечая нас (наша с ним гостиница была недалеко), вдруг увидел нас и сразу же незаметно ушел. Любимов пригласил к себе домой – на квартиру, которую ему снимает Катя Дундулаки, с которой он делает, по-моему, уже третий спектакль. Заварил чай, играл в радушного хозяина. Я старалась мягко обходить острые темы театра.

8 декабря – встретилась с директором «Мегарро» (они дают деньги на «Медею») – я отказалась участвовать в этом проекте. Они отменили завтрашний приезд Давида Боровского и Глаголина на переговоры. Потом, видимо, подсчитали затраченные деньги и решили продолжать проект уже без меня.

Правда, мой отказ произошел не без влияния Теодора Терзопулоса. Он, понимая, какие большие деньги «Мегарро» дает на эту постановку, решил перехватить этот проект, думая, что для «Мегарро» главное – мое участие. Может быть, в начале переговоров так оно и было, когда Ломбракис (хозяин «Мегарро» после «Электры» предложил мне любую работу в Греции, но по истечении времени они все же решили делать ставку на «Таганку».

А с Теодором мы потом сделали вместе «Медеюматериал» по Хайнеру Мюллеру и объездили с этим спектаклем полмира.

 

Из дневников 1994 года

Декабрь 1994 г.

Том!

Homo Sovetikus – новый тип людей, независимо от национальности, образования и воспитания. Сформировался этот тип, приспосабливаясь к тяжелой жизни. Бегающие глаза в непривычной обстановке – боятся, что кто-то обманет, или готовность самому обмануть. Как только понимают, что обстоятельства привычные, – моментально хамеют и распоясываются, например, разуваются, когда ждет в холле аэропорта в Милане свой рейс, – они уже как бы на своей территории, во всяком случае, рядом. Актер N, как только сел в самолет из Лиссабона (в 1-й класс), стал орать: «Наконец-то своя территория!» Он тут хозяин. А до этого тушевался, заискивал, молчал.

Знаменитый актер Т-в кричал (как Тарзан) на эскалаторе в Орли, когда мы возвращались с симпозиума по Станиславскому. Он, видите ли, свободен. Французы шарахались.

Неестественно возбужденное поведение нашей интеллигенции на званых ужинах или обедах. Крохоборствуют. Покупают ненужные дешевые тряпки, которые никак не улучшают их жизнь – ни внешне, ни внутренне. Где можно: не платят, стараются выпить воды, купить себе лекарство впрок, позвонить и т. д. на чужой счет. Думая, что это незаметно для платящих, а платящие могут быть бедными студентами, которые моют посуду, подрабатывая в ресторанах.

Чувство выживаемости колоссальное. При опасности они, толкая, вернее – втаптывая друг друга, стараются сами спастись. Естественно, что выживают сильнейшие. Когда можно, – быстро засыпают. Эгоцентризм ужасающий, помощь другому – не приходит в голову. Говорят или о себе, или рассказывают, с их точки зрения, «забавные» истории. Юмор грубый. Живут впрок, «на завтра». Едят тоже впрок. Одеваются всегда не к месту и не ко времени, даже если есть, что надеть, из-за отсутствия внутренней гармонии и вкуса. За границей: мол, кругом чужие, кто заметит – и накупают тряпки впрок, на завтрашний день, а дома – тоже плохо одеты: мол, кругом свои – какая разница. Мало моются, считая, что так полезнее: гдето вычитали, что естественный пот что-то там лечит, что полезно «покиснуть».

Господь с ними. Может быть, поэтому Блок в «Двенадцати» тоже закончил:

«В белом венчике из роз / Впереди Иисус Христос». Мол, Бог с ними. Что с них взять – больные.

И они войдут в Царствие Божие?

«Блаженны нищие духом…»

А может быть, в Библии при переводе неправильно поставлены знаки препинания? Может быть: «Блаженны нищие, Духом войдут они в Царствие Божие…»

Это мои старые заметки в дневниках. Сейчас люди много ездят, много видят и чуть-чуть стали меняться. Вернее – пошло другое поколение, не испорченное советской системой.

Но тем не менее от некоторых фестивалей у меня остались очень светлые воспоминания. Во Франции – недалеко от Виши – я была на фестивале русской поэзии на французском языке. Из русских там была я и Сережа Юрский – мы вели мастер-классы по поэзии. Мы с Сережей и его женой Наташей Теняковой жили в огромном средневековом замке. От замка у нас был огромный ключ, мы были там одни и каждый вечер, возвращаясь после спектаклей, очень страшно было входить в этот темный замок и пробираться на верхний этаж, где у нас были спальни. Утром приходила женщина, кормила нас завтраком, убирала комнаты и уходила. У нас с Сережей было по машине, т. к. спектакли каждый раз были в разных местах – или в какой-нибудь деревне, или в небольшом городке.

Спектакли играли французские актеры на русские темы. Например, был спектакль – советский суд над Иосифом Бродским по стенограмме Вегровой. Это действо было в каком-то сарае. За столом сидела судья – толстая деваха с косой, перед ней актер, изображающий Бродского, и свидетели на суде. Я помню Ефима Эткинда, который сидел на столе и очень самоуверенно что-то отвечал судье. Так случилось, что я в зале сидела рядом с Ефимом Григорьевичем Эткиндом, который приехал на несколько дней на этот фестиваль, и я спросила, что Вы так же смело тогда отвечали судье. Он ответил: «Ну, что Вы, Алла, мы так боялись. Внешне старались не показывать, но дрожали».

Или «Евгений Онегин», который французы разыгрывали во дворе старинного дома. Действие проходило в комнатах, и мы, зрители, это видели через окна. Но иногда действие разворачивалось и во дворе, у нас на глазах. Дуэль Ленского и Онегина была почти натуральная. Был сильный ветер, и когда Ленский упал, его шарф улетел далеко вниз в пойму реки. А перед балом всем разносили вино и нам – зрителям – тоже.

Очень много было выдумки на этих спектаклях: то актер в развивающейся крылатке почему-то на кладби ще читал Есенина, то в каком-то заброшенном замке французы репетировали жизнь Маяковского, ну и т. д. Забавно.

А мы с Сергеем Юрским занимались русской поэзией в прелестном месте старого аббатства 14 века с театральными студентами из Страсбурга, Парижа и Лиона. Когда они к нам пришли, они не знали, кто такой Пушкин, кто Блок, а кто Ахматова. Через 2 недели мы устроили концерт для участников фестиваля, где наши студенты прекрасно читали стихи на французском языке от Пушкина до Бродского. Все участники жили тоже в разных местах и в разных деревнях, но собирались на завтрак, обед и ужин в большой сарай на берегу реки. Сарай назывался «Кабаре». Этот фестиваль остался у меня надолго в памяти, мне казалось, что такого в России сделать невозможно.

 

1995 год

 

Письмо

15 января 1995 г.

Дорогой Том, здравствуйте! Как Вы поживаете? Как Ваша книжка продвигается? Я опять сижу в Афинах. Мы тут с Димой Певцовым играем «Квартет». Играем каждый день уже больше месяца. Здесь Любимов – ставит с греками «Кредиторы» Стриндберга. Я посмотрела репетицию – по-моему, неинтересно. Много общаюсь с греческими актерами. Одна – Оля Лазариду – очень мне нравится. Она, кстати, играла мою роль в «Квартете», в первой постановке Терзопулоса. Но там совершенно была другая эстетика и другой спектакль. Мы с ней часто сидим в кафе и разговариваем. Она очень хорошо понимает мой французский. Вообще актеры всех стран очень хорошо понимают друг друга, я заметила. Кое-чему она меня учит. Много рассказывает про Древнюю Грецию. Они тут все немного на этом помешаны, вернее, те, с кем я общаюсь. И зовут себя эллинами, а Грецию – Элладой. Познакомилась тут с одним философом – очень тонкий, интеллигентный человек, правда, пьющий, вернее – бывают запои, что хуже.

Мне кажется, что греки очень сильно расслоились интеллектуально. Есть очень образованные и гениальные, а есть темная толпа – торгаши и обманщики. В Греции это расслоение особенно заметно. Произошел, видимо, когда-то разрыв цивилизации.

Греки учили, что философия (мироощущение) начинается с удивления. Удивившись, человек выделяет из мира предмет и начинает его исследовать. Постепенно весь мир раскладывается на предметы. И человек, как предмет, тоже исследуется. Так появился, наверное, театр. Из хаоса человек выбирается и постепенно теряет взгляд на мир, как на переплетение всего во всем. Так, по-моему, он теряет Бога. Но потом, разъединив, опять соединяет это мироощущение в единое – в Бога.

Во всяком случае, именно в Греции я предаюсь глупому и наивному философствованию. Извините.

В Греции странная энергетика. Поневоле ведет на философствование. У Тютчева, кстати, есть прекрасная строчка: «Все во мне и я во всем». Я это чувствую или на природе, или в Греции. Обнимаю,

 

Письмо

15 марта 1995 г.

Том, пишу кратко, нет, как всегда, бумаги. Я в Бельгии. У меня тут в Антверпене в Пушкинском центре концерт «Ахматова – Цветаева». Потом что-то вроде лекции о Серебряном веке. Одна слушательница меня спросила «что такое акмеизм», я толком не могла ответить. А Вы бы как ответили?

Я весь февраль провела в больнице – две небольшие операции – ухо и горло. С наркозом, швами и другими противными процедурами. Доходчиво, а может быть, просто с юмором, врач мне объяснил, что у меня атавизм – стали расти жабры. Я его спрашиваю: «А когда хвост?» Но прошло, слава Богу, все хорошо. Ходила между операциями по концертам. У нас в России странные вещи сейчас творятся. Первого февраля в зале Консерватории был концерт оркестра Мариинского театра, дирижировал Гергиев, играли Вагнера. Так вот, в зале сидело много странных людей в черной форме и со свастикой на рукаве. Их называют у нас «баркашовцами». Каково! И куда это приведет? Была на концерте испанцев – танцевали фламенко. Как я это люблю! И как они это прекрасно делают. И поют сорванными голосами! Я помню много лет назад в Крыму, в Ялте я была на концерте знаменитого их танцора Гадеса с труппой. Он божественно танцевал фламенко, а когда запели вот эти народные песни со странными сорванными звуками – в зале раздался смех. Гадес повернулся к залу и, не прерывая танца, передразнил зал: «ха-ха-ха» и продолжал дальше танцевать. Но теперь в Москве концерт прошел на «ура». Может быть, просто московская публика более подготовлена к такого рода зрелищам.

На «Таганке» Любимов репетирует «Медею» без меня. Греки хотели приостановить этот проект с Любимовым, но были уже затрачены деньги на костюмы, декорацию и решили продолжать без меня. Не знаю, хорошо это или нет. Пока не решила. Не знаю, что у них получится. У них нет актрисы на такую роль. А просто «командой» трагедию не вытянуть. Посмотрела я тут у Анатолия Васильева «Дядюшкин сон» по Достоевскому с прекрасной актрисой из Венгрии – Марией Тёрёчек. Она – на венгерском, остальные – на русском. Так вот рядом с ней никого не видно. Масштаб.

В Антверпене меня повели в русскую алмазную фирму. Том, я никогда не видела столько алмазов. Куча. Меня уговорили купить кольцо за 800$. Мне понравилось другое, но все, кроме одного (с честным открытым лицом), советовали купить именно это. Я купила и, конечно, носить его не буду. Оно мне ужасно не нравится. Всю жизнь я понимаю, что надо слушать собственную интуицию, и всегда поступаю наоборот. Что это? Недоверие, вернее – неуверенность в себе? Видимо, это «совковость» (новый термин – означает советские мозги). Например, мы тут как-то выступали в московском университете перед зрителями, и я сказала, что я играю не для публики, а чтобы найти внутреннюю гармонию. И какая-то из зала бывшая комсомолка меня за это отчитала. Ну не абсурд? А? Она, видите ли, точнее меня знает, как играть. И так было всегда. Поэтому мы думали одно, говорили дру гое, а поступали «как надо». Это и есть «совковость».

В апреле мне надо лететь во Францию на русский кинофестиваль в небольшой городок Лимож. Оттуда напишу.

Всего доброго.

 

Из дневника 1995 года

9 апреля

Лечу во Францию, в Лимож – там кинофестиваль. Гостиница забавная. В холле – раритет – старинные граммофоны, шарманки, старые телефонные аппараты. Почти музей – так всего много. И городок забавный.

10 апреля

Небольшая пресс-конференция. Днем наш с Катрин (франц. актриса) концерт по русской поэзии прошел хорошо.

В 20 ч. – просмотр «Крейцеровой сонаты» – неплохо, но нет промежуточной игры. Все слишком в лоб. У меня эпизод, от которого надо бы отказаться, но попросил Михаил Абрамович Швейцер. После «Бегства мистера Мак-Кинли» неудобно было говорить «нет».

11 апреля

11.45 – TV. Я и Валера Тодоровский. Камера все время держала его лицо – уж больно красив.

В 2 ч. – общий обед.

В 15 – пресс-конференция по «Крейцеровой». Отвечал Янковский.

20 ч. – фильмы Тодоровского «Оркестр» и «Подмосковные вечера» – оба понравились. Хорош Машков и эта актриса с улыбкой «как глобус». Я ее помню по спектаклям Некрошюса, но там она играла небольшие рольки писклявым голоском.

12 апреля

Гуляла по городу. Оказывается, здесь знаменитый фарфоровый завод. Купила, конечно, очередную чашечку.

Парк – хороший воздух. Несуетная провинциальная жизнь. Сейчас отдых, а завтра надо будет смотреть сразу три фильма. «Короткое путешествие в осень», «Вишневый сад» и «Катафалк» (Тодоровский).

13 апреля

Вечером два фильма: «Я люблю» Черныха и «Пропавшее озеро» Олега Ковалова.

14 апреля

«Лимита» Евстигнеева. Опять очень хорош Машков. Явно будущая звезда.

Сокуров – «Сохраненные страницы» – очень чувствуется прием.

15 апреля

Днем смотрела короткометражки, а вечером «Женщина в окошке».

16 апреля

Рано утром взяла билет первого класса в поезд и в Париж. Хочу побыть там несколько дней.

Звонила в Москву. Театр улетает в Афины – дорепетировать и выпускать «Медею», как было с «Электрой». Как хорошо, что я не с ними. Да и Любимов явно не хотел со мной работать, чтобы не думали, что проект только для меня. А когда я увидела макет – a lá Чечня – поняла, что играть такую Медею не хочу. И произошло все как когда-то в «Обмене» по Трифонову, когда мы с Филатовым дошли до прогонов, но играть ни он, ни я не жаждали, и мне не нравилась пьеса, и когда я попросила Любимова отпустить меня в Венгрию на неделю советских фильмов, он охотно согласился. Так мы без скандала вышли из этого спектакля и, слава Богу, его никогда не играли.

 

Ремарка

И все-таки конфликт с «Медеей» для меня не прошел даром. Любимова в Москве практически не было. Он репетировал с труппой в Афинах. В театре, после раздела «Таганки», у меня остался один спектакль «Преступление и наказание», где я играла небольшую и нелюбимую роль матери Раскольникова. За спектаклем никто не следил. Он разрушался на глазах. Публика в театре в это время была случайная, а на этот спектакль сгоняли школьников. Я старалась не играть в таком бедламе: то уезжала, то брала больничный. Но и не брала зарплату в кассе, благо она была смехотворная. В театре появился слух, что я, как Губенко – новую сцену, собираюсь присвоить для себя малую, где в свое время мы репетировали и играли «Квартет», платя театру 20 % от сбора. Актеры, конечно, это не знали, и по гримерным поползли слухи. Думаю, что внутри труппы меня никогда не любили. Я не входила ни в одну из компаний, которые всегда складываются, когда долго работаешь в одном театре. Я знала, что на меня наговаривают Любимову всяческие небылицы, но я никогда ни с кем не выясняла отношений, а с Любимовым в первые годы работы вела внутренние монологи: «Почему он так подвержен внушению?»

Я всегда старалась быть в стороне. И только при разделе театра включилась в борьбу за Любимова. Я тогда была целиком на его стороне.

И 4 июля 1995 года меня вызвал к себе Глаголин – тогдашний директор театра – и предложил написать заявление об отпуске на 3 месяца без сохранения содержания, раз я отказываюсь играть «Преступление». Я с удовольствием подписала. Глаголин спросил: «Хотите, назову людей, которые просили Вас уволить?» Я ответила, что знаю.

После этого разговора я спустилась в зал и посмотрела «Тартюф». Он шел из рук вон плохо. Плохо играли. Плохо работал свет. Публика была ужасная – реагировали на самые грубые краски.

После этого в Театр на Таганке я не приходила много лет.

 

Письмо

2 сентября 1995 г.

Том, Вам еще не надоели мои письма? Для меня это своего рода дневник. Я сейчас в Афинах и поскольку я здесь особенно чувствую одиночество, поэтому опять пишу. У меня здесь целая квартира в театре у Терзопулоса, все меня здесь любят, тьфу, тьфу… Но…

В августе посмотрела в Эпидавре (Epidauros) спектакль Теодора Терзопулоса «Антигону» с итальянскими актерами. Очень хорошо. Они репетировали в Риме, и я к ним приезжала смотреть репетиции. Жила тогда в чудной гостинице около Колизея. Спектакль получился очень хороший. Акустика в древнегреческом театре волшебная. Можно говорить шепотом, и все равно слышно в последних рядах. Театр сделан такой огромной каменной чашей. Вокруг построили жилые деревянные домики для актеров и приезжих. Я там ночевала, вернее не спала – духота, мошкара и антицивилизация. А театр – чудо! В Афинах под Акрополем есть тоже такой же театр, но поменьше. Называется Иродиум. Там я посмотрела японский спектакль «Дионисий» режиссера Сузуки. Опять очень хорошо.

В Heraklion’е у меня были мастер-классы для молодых актеров, правда, с плохой переводчицей, поэтому не знаю, что они поняли про психическую энергию. Но слушали хорошо. Дала им несколько упражнений.

Наших актеров, по-моему, неправильно учат. Трагедии нельзя играть без перепадов голоса. А наши актеры все почти играют на средних регистрах.

В греческих трагедиях нельзя играть без ощущения Рока, фатальности. Там другая мораль. Ну, что я Вам об этом пишу – сами отлично знаете! Это я в полемике с «кем-то».

Скоро напишу еще. Я с греками не умею общаться, хотя они меня любят. Обнимаю.

 

Письмо

9 сентября 1995 г.

Дорогой Том! Я уже месяц сижу в Греции. Жара! Днем старюсь никуда не выходить. В квартире в театре Теодора, где я живу, на потолках висят большие пропеллеры. От электричества они крутятся. Вот под ними можно существовать. Но иногда я вылезаю из своей норы и еду, например, за сколько-то там километров в Epidaurus (Эпидавр – их самый большой древнегреческий театр) смотреть спектакль «Антигону», о котором я Вам писала. Теодор придумал какие-то забавные технические штучки. Например, начало: в темноте сверху на небе начинает ползти медленно узкий красный луч, доходит до сцены и освещает очень красивую мизан сцену – Антигона в каком-то белом прозрачном коконе, который потом растягивается в большое полотно. Пришлось там же ночевать. Ночью сыро и пауки, которых я панически боюсь. Вообще – боюсь всех, у кого больше четырех ног, даже мух.

Потом в Иродиуме смотрела японский спектакль «Дионисий». Там играла одна американская актриса – сидела на авансцене в очень красивом одеянии, в статичной позе, держала за волосы отрезанную голову своего сына, которого не узнала, и гортанным звуком, на котором говорят актеры «Кабуки», речитативом говорила монолог. Как это было прекрасно! Английская речь в технике «Кабуки»! Боюсь, что это чревато будет для ее связок. Но она, мне сказали, уже несколько лет учится у Сузуки на мастерклассах.

Потом поехала в Дельфы. Там было мое выступление – монологи Электры и Федры в небольшом зале. Ну, в Дельфах немного стало полегче. Это в горах – воздух получше. Иногда в свободные дни мы с переводчицей на taxi спускались к морю, купались, обедали там в каком-нибудь рыбном ресторанчике и возвращались уже вечером смотреть разные спектакли. В Дельфах летние фестивали каждый год, но играются только древнегреческие пьесы. Один раз здесь Любимов поставил со студентами действо (забыла название) в резиновом бассейне. Это было забавно. Им в воде (неглубоко) было очень комфортно. Потом они затащили туда какого-то министра культуры. Думаю, не без подачи Любимова – он любит такое хулиганство. Но все были довольны.

Ну вот, Том, мой обычный гастрольный дневник. Вам, я думаю, это не очень интересно, но для меня потребность зафиксировать время. Хотя, что такое время? Тоже вопрос. Конфуций говорил: «Время бежит? Бежите вы, а время стоит». Может быть, и правда – оно стоит в наших воспоминаниях?

Поклон мой неизменный Юлии.

 

Из дневников 1995 года

18 октября

В 12 ч. Маквала, Паола Волкова у меня. Посидели, посудачили и поехали смотреть в один грузинский дом Рембрандта «Дочери Лота», которого хотят продать, и Паола может установить подлинность картины. Приехали. Богатый безвкусный дом. «Рембрандт» – немецкая трофейная мазня. Видно даже мне. Нечего было возить Паолу. После на Сивцев Вражек к скульптуру Бурганову смотреть приз для Ростроповича от Фонда Тарковского (где председатель Паола, а я член). Бронзовая рука держит палочку. У Паолы депрессия, и я ее сильно раздражаю. Зашел Антон Вилькин. Приехал из Израиля, живет у отца. Показал кое-какие восточные упражнения для моей будущей Медеи. Послала с ним Наташе французские духи и 4 Тома детективов. Вечером с Маквалой к ее подруге – гадали: у меня ничего хорошего, «Медеи» не будет.

20 октября – отдала 2 миллиона тысяч за Теодоровскую гостиницу, взяла билеты в Орел (поезд 2 СВ – 300 тысяч). Вечером должна была пойти в театр им. Ермоловой – там очередная «презентация», обещали как подарок-сюрприз какую-то меховую накидку. Не пошла. Стыдно.

21 октября

Маквала улетела в Испанию петь Татьяну в «Евгении Онегине». Вечером консерватория – концерт Ростроповича с оркестром «Молодая Россия». Оркестр средний. Он в первом отделении играл с ними Гайдна – очень технично. Во втором отделении – Шостаковича. Гениально! Хозяин. Полнейшая концентрация. Зал неистовствовал.

22 октября

В 1.30 с Нелей Бельски на «Братья и сестры» Додина. 1-я часть. Немного устарело. И текст, и эмоции. Вторично после наших «Деревянных коней» и «Живого». Но я плакала – много ассоциаций с нашей жизнью, с народом, которого жалко. Днем к нам – пообедали. В 7 ч. – опять на «Таганку» – 2-я часть спектакля. Хуже и по литературе, и по театру. Сбиты ритмы. Дидактично. Шестакова (жена Додина), которая мне очень понравилась в «Звездах на утреннем небе», здесь – резонер в женском варианте. Хорош Скляр.

С Нелей трудно – у нее комплекс «первой ученицы», и она уже француженка, поэтому мы для нее второй сорт. Недоброжелательность. Я от этого устаю.

24 октября

Приехала в Орел в 6.20 утра. Встретил директор театра. Днем погуляла. 2-этажные особняки. Просторно и тихо. Мало машин и «шопов». Зашла в музей Бунина – 2 комнаты: парижский его кабинет и вторая комната – общая с женой. Все передал из Парижа Зуров. Очень все аскетично и бедно. Музей хороший и люди там тоже. Недалеко музей Тургенева – скучно, холодно, официозно. Никто из прохожих не знал, где находится музей изобразительных искусств. Нашла сама. Недалеко от гостинцы. Очень заметный особняк. Была там одна. Буквально. Уникальные портреты 18–19 веков. Есть Серебрякова, Фальк, Удальцова, Гончарова, Эндер и другие.

Вечером концерт («Поэты Серебряного века»). 1-е отделение – актер из Питера. Мелодекламация под рояль. Ужасно. Завывал, как в пародиях. Зал хлопал после каждого стихотворения. Выступал около 2-х часов.

Я нервничала: после концерта должна была успеть на поезд. 2-е отделение – я. Зал был не мой. Я им запретила хлопать. Чужие. Любви не получилось. На Ахматовой стали кашлять и уходить. В конце они все встали, кричали «браво», но как только закрыли занавес – прекратили, как по команде. После концерта интервью с заведомо навязанными ответами: вот, мол, как провинция сохраняет культуру и сейчас фестиваль называется «Серебряный век». Название хорошее – не спорю – но они туда не врубаются. Все по поверхности. Жить там – удавиться.

Вспомнила, как шла в Париже по Sainte-Michel и за спиной слышу русскую речь: «Провинция – это кладезь традиций». Оглянулась – два из «бывших». В поезде опять всю ночь не спала – жарко и мерзко на душе. Одурманивала себя снотворными. В Москве опять в 6.20 утра. На перроне стоял Володя – не ожидала, не договаривались. Обрадовалась. Taxi не было. Как бы я добралась до дома? Метро бы меня вконец доконало. Погуляла с собаками, покормила всех. Опять снотворное и детектив. Но как вспомню! Стараться больше не ездить! Стыдно. Не успокаивает мысль, что даже Рихтер играл при полупустых залах в провинции. Но тогда было более спокойное время. Без любви к залу и зала к тебе лучше на сцену не выходить. Или подняться на гору гордыни профессионализма – но там одиночество.

25 октября

Вечером «Вишневый сад» Додина. Мне не понравилось. А Шестакова в роли Раневской – очень усредненно. Может быть, моя несовместимость с этой манерой игры. Может быть, так же на меня реагировал Ефремов, когда смотрел наш «Вишневый сад». Но все-таки, надо в этой пьесе брать другие ритмы. Например, 1-й монолог Лопахина от возбуждения – быстро. Да и все монологи тоже. Я, например, когда надо что-то скрыть или от застенчивости начинаю очень быстро болтать.

26 октября

Паола Волкова, Тамара Огородникова (директор Тарковского) и я – поездом в Иваново. Приехали в 6 утра, встретила Лена (директор музея), отвезла в гостевой дом – прекрасный деревянный особняк с картиной Клевера, роялем и печками. Днем в музей текстиля. Уникальные ситцы. Купила две акварельки 30-х годов – цветы для этих ситцев.

28 октября

С утра в Юрьевец. От Иванова 150 км. Очень красивый городок. На Волге и на холмах. Музей Тарковского – деревянная изба-пятистенка. Тарковские занимали одну комнату. Андрей здесь родился в 36 году и жил в эвакуации с 41 по 43 год. Здесь же крестился. Церковь рядом. Паола года два назад купила за церковью деревенский дом с участком за 100 долларов. Художник-примитивист (местная интеллигенция) подарил картину – дом Тарковского, улица и церковь.

Вечером вернулись в Иваново и в Москву.

 

Письмо

5 декабря 1995 г.

Том, здравствуйте! Пишу из Москвы, но потом Письмо возьмет с собой мой греческий режиссер, который приехал в Москву вместе со своим художником, чтобы отобрать музыку для нашей «Медеи» и заказать шить костюмы для этого спектакля. Они привезли много тканей, а в мастерских моей приятельницы художницы по костюмам Аллы Коженковой будут шить костюмы для меня. Под ее неусыпным присмотром. Она, кстати, мне помогала с платьем для Раневской и в «Вишневом саде» и делала костюмы для «Квартета».

Мы целыми днями сидели у меня дома и слушали разную музыку. У меня есть старые пластинки грузинской народной музыки – ведь «Медея», как известно, из Колхиды, поэтому Терзопулос думает что-нибудь здесь найти. Этих певцов, которые на пластинках, давно нет в живых, поэтому качество звучания надо будет подправлять.

На «Таганке» я уже не играю, поэтому больше свободного времени. Иногда езжу по городам России с концертами. Пишу новую книгу.

Терзопулос странный – то иногда мне кажется гениальным, то вдруг не понимает самых элементарных вещей в театре, в смысле вкуса. Он очень любит стиль улицы, то, что я зову «игры на черном дворе», а мне это категорически не нравится. Я люблю тайну, мистику, артистизм, может быть, даже манерность, ну и т. д. Но Теодор со мной сейчас не ссорится. И истерик с его стороны, какие были на репетициях «Квартета», сейчас нет. Правда, я его предупредила тогда, что я не выношу крика. Не знаю, надолго ли его хватит.

Вот, Том, пока все. Надеюсь, что Теодор отправит это Письмо.

Ваша Алла.

P.S. Художник у Теодора – красавец-грек, которого немцы уговорили сниматься в Германии в многолетнем сериале. Как-то мы в Москве с Гермесом – так его зовут – пошли на выставку золота Шмимона, так туристы-немцы его узнали, обступили, ревниво допрашивали, «что, мол, он делает в Москве».

 

1996 год

 

Из дневников 1996 года

10 января

Прилетела в Афины. Не спала, конечно, до этого всю ночь: собиралась – главное – минимум своих вещей, так как нужно еще втиснуть сшитые Аллой Коженковой костюмы для «Медеи», и кассеты с музыкой. Встретила на своей новой машине Иоганна. Она типичная немка, недаром они разошлись с Гермесом. Та же гостиница «Stanley» и тот же номер, что прошлой осенью. Рядом с театром Теодора. Сходила на рынок – фрукты, овощи. Вечер в Megaro (где была наша «Электра») – вечер Марии Фарандури. Поет Лорку низким бархатным голосом – очень хорошо. На сцене много-много венских черных стульев. Нагромождение. Сделал Георгес Патсос – наш художник в «Квартете». Эти стулья мне не понравились. Но среди них Ромон Ollé (балетмейстер из Барселоны, с которым мы там познакомились) пытался танцевать что-то странное – однообразные, ритуальные движения – смесь фламенко с японскими ритуальными жестами. Делал этот вечер Теодор Терзопулос. Как всегда, хорошо свет. В зале – «сливки общества» Афин. Потом, конечно, Мария Фарандури пригласила всех в таверну. В жизни она очень проста. Похожа на Маквалу.

11 января

Теодор отменил репетицию. Он, как всегда, – «устал». Пустой день. Могла бы прилететь позже. Ходила в кино – какой-то итальянский средний фильм «Blanca». Ночью мучаюсь бессонницей. Читаю Кузнецову «Дневники Грааса» – как они там хорошо жили. Правда, для этого нужен рядом Бунин.

12 января

В 4 ч. наконец-то Теодор начал со мной репетировать. Пока с текстом. Он решил делать «Медею» – первые сцены с кормилицей и Ясоном – как воспоминание немного сумасшедшей женщины. Эклектика страстей. Чистота чувств без перехода – ярость, нежность, горечь. Голосовые перепады. Костюмы понравились. Над музыкой надо еще работать – выбирать, хотя мы с Теодором у меня дома в Москве этим занимались несколько дней. TV – о работе с Теодором и о древнегреческой трагедии. Вечером пошла в театр Кати Дундулаки, которая, в свое время увидев в Афинах наши гастроли и «Три сестры», так восхитилась, что приглашает Любимова, по-моему, на постановку уже в третий раз. На этот раз – «Вишневый сад». Хорош Давид Боровский, особенно костюмы. Весь спектакль под музыку – видимо, Любимову так надоел греческий язык, что он, не вникая в нюансы, покрывал все это музыкальным оформлением. Или, может быть, после его бесконечных опер не может уже без музыки. Все манерно и скучно. Один и тот же ритм у всех. Неплохо Петя Трофимов во 2-м акте – как учитель с учениками. Плохо Лопахин – плохо и неинтересно. Варя – истеричная старая дева. Никто никого не любит. Гаев все время плачет и ходит почему-то на цыпочках. Концепции никакой, но грамотно с мизансценами. Народу в зале мало. Зал на 750 – было – 150. Зашла к Кате – поздравила, подарила розы.

13 января

Простудилась. Или подхватила вирус. Ну, это обычное мое состояние на гастролях. Провалялась весь день в номере. В 4 ч. – репетиция. Нашли 1-й кусок с няней. Нащупала (с плачем) 2-й – с Ясоном. В 6 ч. закончили – Теодор быстро устает. Грек. В 9 ч. – пошла смотреть новый спектакль Теодора – «Прометей». Плохо. По исполнению однообразно. Много слюней, соплей и слез. Несколько красивых мизансцен. Теодор пустой и злобный. Раздражен – сам понимает, что плохо. После спектакля в таверну отмечать старый Новый год. Мария сделала всем подарки. Но это не спасло от общего напряжения. Опять не сплю. Хворь где-то рядом.

14 января

Опять первую половину дня никуда не выхожу. Лечусь. В 4 ч. – репетиция. Трудно. Разбивали на куски. Удалось что-то сказать Теодору о потере актерской профессии. Я не могу это играть «я в предлагаемых обстоятельствах» – я не убивала и не убью своих детей. Ну и т. д. О том, что вчера на сцене актеры плакали, а в зале сидела холодная публика, а я предпочитаю наоборот. Откликнулся на идею, что надо играть Сару Бернар, которая играет Медею. Но расстались грустно. По телевизору смотрела фильм о Camille Claudel с Аджани – понравилось. Номер давит. Мысли о петле – недаром мне сказала экстрасенша о моих реинкарнациях, что кто-то из моих повесился в гостинице. Я искупаю этот грех. Надо поставить свечку. Болит голова.

15 января

Пришлось выйти, что-то купить съестное. Холодно. 10° тепла, но промозгло. В 6 ч. в театр. Уже на сцене. Сделали 4 куска – это 10 минут начала спектакля. Нашла кое-что с тряпками. Корабль аргонавтов – тягучая черная тряпка. Искать низкие перепады голоса. Иногда жалобно и нежно. 3 часа без перерыва. Теодор умеет только выстраивать красивые мизансцены и ставить свет – все остальное придется делать мне. Я давно заметила, что с текстом работать с иностранным режиссером, даже с хорошим переводчиком, на сцене нереально. Ведь главное нюансы. А это понимаешь только ты.

16 января

То же, что и каждый день. Днем в номере. Репетиция в 6 ч. До восьмого куска. Все более или менее легло. Теодор не ищет музыку, все говорит «завтра». И вообще мало что предлагает, только убирает у меня то, что ему не нравится. И то хорошо.

После репетиции пошли на спектакль в какой-то подвал – две актрисы изображали двух сестер – беспомощно и мило. Публики мало. Человек 10, из которых только 2 купили билеты. Теодор сказал, что на спектакль дал деньги какой-то богатый артист. Одна актриса из теодоровской группы. Потом пошли в таверну. Рядом был веселый стол студентов с профессорами после экзаменов – пили, пели, танцевали. Маленький оркестрик.

17 января

Сходила на рынок. Купила фрукты, овощи, орешки. В 6 ч. – репетиция. Прогнали 8 кусков. Теодор искал музыку. Все делает непродуманно, случайно что-то находит – в большинстве случаев плохо. Нагружает ненужными деталями или – наоборот – все убирает. Сплошная статика. Потом поехали смотреть в современной пьесе Олю Лазариду и Акиса. Боже, как они мне нравились в «Квартете»! Сейчас очень скучно, но все равно, когда они начинают играть-дурачиться – хорошо. Всю ночь не сплю – мрачные мысли о доме, здоровье, настоящем и будущем. С людьми не могу общаться, но и без них плохо. «Мне судьба – маята», – как пел Высоцкий.

18 января

С утра мой мастер-класс с молодыми актерами Теодора. 1) О нынешнем театре – театре слова, сюжета. Влияние кино, играют себя. Дидро: «Верное средство играть мелко…» Вернуть в театр игру. 2) Психич. энергия, талант. Надо развивать. Йога, ушу и т. д. Чакры. Посыл голоса. Психологическая энергия. Развитое воображение. «Слезы актера текут из его мозга». 3) Три периода работы над ролью. Расслабление – концентрация. Репетиции – техника. Игра – раздвоение: я – я, я – он. 4) Упражнения: 1) «здесь, там, дома» и т. д.; 2) «глазами иностранца», «глазами Пушкина», т. е. того, кого хорошо знаешь; 3) энергию рук (шар, холод – жар); 4) круг – дождь. Энергия друг другу; 5) цвета, и что какой цвет значит; 6) партитура роли.

Основная мысль: нельзя играть смысл слов или чувств. Надо текст разбить на мыслеобразы, цвет или картинки, и идти по ним внутренним зрением. Концентрация и расслабление. Чем точнее найден мыслеобраз – тем точнее будет передаваться энергия, которая нужна.

В 4 ч. – опять в театр. TV – долго. Я устала. Сил нет. Но потом «покатилось», слава Богу. В костюмах сняли 7 кусков.

19 января

Репетиции. Чуть-чуть сдвинулось. Потом долго у Теодора по видео смотрела их спектакль «Медеяматериал» в Грузии и в Москве. В том спектакле манера Теодора: «игры на черном дворе». На пленке – в гостях у Параджанова дома.

20 января

В 2 ч. София (та, что играла у Теодора раньше Медею) и я пошли на Монастераки – искали кое-какие детали для моего костюма. Кофе. Потом зашла к Иоганне – милая квартира за 200 дрх. в месяцц. Я уговаривала Софию снимать там же за 130 дрх., так как София живет где-то на чердаке. Теодор отменил репетицию. Я плохо себя чувствую.

21 января

В воскресенье можно чуть-чуть погулять – мало машин и людей. Кругом грязь. Репетиция в 4 ч. Пришла раньше – порепетировать сама. Теодор настаивает на фронтальных мизансценах и статике. До 10-го куска – это возможно, но потом надо это сломать. Он не хочет. Я сказала, что это будет только иллюстрация к чему-то. Теодор стал на меня кричать. Несправедливо. Вечером с Марией Бейку в оперу на «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича. Неплохо для Афин. Премьерная публика. Поговорили с Ламбракисом о «Медее» «Таганки». Он был сдержан. Все разодеты, но после Парижа так все провинциально!

25 января

Все дни одинаковые. Гостинца. В 4 ч. – репетиция, что-то находим. Уговорила Теодора использовать речитатив Рецоса, который на старогреческом распевает под старинную музыку Софокла. Взяла у Иоганны какие-то золотые тряпки для рук и головы. Нашла и показала Теодору монолог Еврепида «О дети, дети». Ему понравилось. Иногда вечером – в гости в богатые дома на ужин. Греческая невкусная еда. Я от нее заболеваю, не сплю ночь. Болит голова. Читаю – например – «Дуэль» Чехова (и тот и другой – и фон Корен, и Лаевский – конечно, сам Чехов).

27 января

С 2 ч. до 5 слушали и отбирали музыку. Особенно хорошая старогрузинская песня. Гермес сделал хорошую декорацию. Немного похоже на наши «Антимиры»: белый кожаный станок под уклоном на черном фоне. И сверху, как облако, висит кусок странной золотой материи. Я с ней потом играю, как с горящим плащом для невесты Ясона.

28 января

К 11 ч. – на выставку коллекции Костаки. Супрематизм. Очень много и интересно. Теперь понимаю, откуда возникло оформление ранней «Турандот» у Вахтангова. А когда восстановили в 60-х годах – из спектакля ушла наивная пластика, цвет костюмов, игра тряпок и т. д. От картин – энергия молодая хулиганская. «Дурили головы», чтобы уйти от пошлости бульварного искусства.

Теодор наконец сказал план выпуска: до 10 февраля репетиции, потом до 1 марта перерыв. С 1 по 9 марта – репетиции и 9 – премьера. Но у греков ничего не бывает точно. И верно, вечером перезвонила Бейку и сказала, что Теодор собирается репетировать со мной до 21 февраля. Потом Гермес уезжает сниматься в свой многолетний сериал в Германию. Вернется только 8 марта, следовательно, я должна вернуться тоже 8 марта, и премьера назначена на 14 марта.

29 января

Репетиции. Распределяли музыкальные куски. Теодор не очень сечет – он, к сожалению, не понимает русский и ставит иногда кусок не по смыслу, а по каким-то другим законам. Вечером фильм Кустурицы – «Андерграунд» – очень хорошо. Особенно музыка и Манойлович (Марко).

Умер Бродский – в Нью-Йорке в 9 ч. утра во сне.

30 января

Звонила Лика из Женевы, предлагала в начале марта вместо Москвы приехать к ним. На репетиции Иоганна делала фотографии. У нее один стиль на все теодоровские спектакли. Вечером с Теодором на балет. Хороша 3-я часть – «Петрушка» Стравинского (много от дягилевского балета). Вечером позвонила Мариолина – вчера ночью сгорел театр Феличе (опера в Венеции). Зовет к себе в Венецию или с 14 февраля с ней в Швейцарию в пансионат.

31 января

Не спала всю ночь – нервы. На улице холодно. Я предложила Теодору начать в эстетике его «черного двора» (грязь и т. д.) и постепенный переход в коллажи Параджанова. И там и там помойка – только материалы разные. Дошли до грузинского танца. Теодор не в материале – делает заведомо грубые ошибки, потом после моих молений, – убирает кое-что.

4 февраля

Дни абсолютного одиночества. Болею. Лечусь. Пью бисептол. Репетиции иногда хорошо, иногда плохо. Ночью не сплю. До 4-х реанимирую себя в номере и – в театр.

5 февраля

В 5 ч. – репетиция. Кое-что нашла в Еврипиде. Кое-что стало ясно, где изменить. Вечером в театр – «Один час с Шекспиром» с Акисом. Грубый бурлеск. Публика в восторге. У меня абсолютная несовместимость. Жаль, что Акис ушел от Теодора.

6 февраля

Прогнали. Была корреспондентка, сказала «потрясающе», потом брала интервью.

7 февраля

Мрачная погода. В 6 ч. – репетиция. Гермес не приехал и поэтому музыку давал Теодор и все время не вовремя. Смотрели несколько друзей Теодора. Потом долго говорили: слишком красиво, нет страдания, нет тупиковых ситуаций, слишком все гладко, где сомнения перед убийством детей и т. д. Я заметила: всегда, когда плохо играешь (а я даже текст забывала – верный признак, что была не в форме) – всегда говорят о концепции. Я что-то пыталась объяснить, что верю в жизнь после смерти, вернее – в другое существование. Она не убивает детей, а через убийство отдает их солнцу: «Зачем кормила вас… чтоб вас отдать сиянию солнца» Это жертва для нее, а не просто убийство, она их от себя отстраняет. Главное для нее – предательство Ясона. А это бумеранг – ведь она в свое время предала отца, брата, родину. «Что посеешь – то и пожнешь». Это миф не об убийстве, а что зло рождает зло. Конечно, трудно все это воспринимать зрителю на чужом языке, ведь информация иногда идет и через слово. Но, с другой стороны, когда хорошо играешь – то все всем ясно.

Подарила Рецосу свой черный шарф (французский, немыслимо дорогой), а у него вид бомжа. Он наркоман. Его знают все в Афинах. Может быть, поэтому Теодор и не хотел его голос ставить в спектакль. А голос уникальный – «голос через деревья» – зажатые связки.

В монологе Еврипида «О дети, дети!» протянуть первое о-о-о-о – долго, низко и тоже с зажатыми связками.

Последнее «Уходите, скорее уходите…» – не договаривать – нет сил на эти слова.

 

Ремарка

Теодор Терзопулос знает немецкий, итальянский, но не знает французского, я – только французский. Что делать? Тогда я – это очень смешно! – «обучила» его моему французскому языку, неправильному, без артиклей, и на этом языке, уже без переводчика, работали «Медею». Потому что в театре творчество возникает иногда не на словесном, а на энергетическом уровне. На единомыслии.

«Медея». Здесь Терзопулос был идеален. Он хорошо чувствует архаику, родился в греческой деревне Катарини, что на севере Греции – на родине Еврипида. А учился он в театре Брехта «Берлинер ансамбль», где в свое время Хайнер Мюллер был директором. И вот сочетание – кровный грек и умный, ироничный немец-интеллектуал!

С Мюллером я тогда не была знакома, увидела его потом в Таормино, в Сицилии, где его чествовали критики и театральные деятели со всего мира. Он сидел с молоденькой женой, пил пиво, часто ходил курить, а через месяц умер от рака, – оказывается, был безнадежно болен.

В нашем спектакле современный текст Мюллера был соединен с текстом «Медеи» Еврипида в переводе Иннокентия Анненского, ритмически очень точном. Короткую фразу Мюллера надо было разбить классической длинной строкой Анненского, вернее, соединить их контрапунктом.

С нами над спектаклем работал уникальный человек, музыкант, поэт, актер – грек по имени Рецос, – он потрясающе у нас звучит в спектакле на древнегреческом языке своим странным голосом под аккомпанемент древних инструментов. У него я многому научилась и многое поняла. Например, что трагедия должна быть статична – спектакль дал эту статику. Сложность – в диапазоне голоса, в перепадах тембра, ритма. У Еврипида Медея – колдунья, внучка Солнца. Из Хайнера Мюллера я для себя вынесла заключение, что монолог Медеи, рассерженной, обманутой жены, похож на «Голос» Жана Кокто – плач женщины по мужчине, который ее оставляет. Здесь она уже оставлена, ведет свой внутренний монолог с Ясоном – Рецосом. Убила детей или нет, собственно говоря, неважно: поскольку мы соединили Мюллера с Еврипидом, основным стал момент предательства.

…Ощущение жертвы и предательства я запомнила навсегда – с детства, когда меня дети схватили и несколько минут продержали за парапетом, над водой Москвы-реки…

В Медее я вытянула тему предательства. Она предала отца, разрезала на куски тело брата и разбрасывала их, чтобы остановить погоню… Она предала и родину, указав аргонавтам, где спрятано золотое руно. Измена Ясона аукается с ее собственными предательствами. Поэтому в нашем спектакле она пытается разобраться в себе самой, докопаться до глубины своего греха.

В спектакле нет убийства детей – на сцене я поджигаю на ладонях две папиросные бумажки, доставая их из музыкальной шкатулки, и они слетают с ладоней в воздух, как две души. Еврипидовский монолог «О дети, дети!» звучит как ее плач и по себе самой. Медея казнит себя, как казнила себя Федра, как Марина Цветаева, когда она с петлей на шее подогнула колени в сенях дома, где за ситцевой занавеской они с сыном снимали угол…

Работая над «Медеей» и потом играя спектакль, я поняла, насколько важно было для древнегреческой трагедии само место, где она игралась, как велика была зависимость от окружающей среды. И от природы. Скажем, в Древней Греции представление трагедии начиналось рано утром, на восходе; в середине спектакля, когда действие и само солнце были в зените, героиня обращалась прямо к солнцу. Действие длилось целый день, финал трагедии шел на закате. Древнегреческие театры и строились-то так, чтобы заход солнца был всегда за спиной у актеров. А еще ведь в Греции всюду горы, за амфитеатром перспектива гор. В Афинах играли перед Акрополем. Вдалеке было море, в него садилось солнце – это тоже входило в спектакль.

Все это я прочувствовала благодаря «Медее», играя ее в самых экзотических, по нашим российским меркам, условиях. Например, в Стамбуле есть знаменитая соборная мечеть Айя-София, а рядом – руины бывшего византийского собора Айя-Ирина – нам разрешили там сыграть «Медею». Своды, арки дают эхо, а за моей спиной был алтарь, обрамленный могучей дугой, на которой выложено мозаикой некое изречение по-древнегречески. В алтаре горела тысяча свечей. Когда появились зрители, эхо продолжалось, и мне приходилось текст или петь, или рубить стаккато.

Или еще: античный амфитеатр на триста мест в Пуле, в Сардинии. На самом берегу моря, с мозаичным полом. Здесь для «Медеи» построили станок, его обтянули белой кожей. Рядом море, слышался шум волн, шелест гальки. Огромная луна за моей спиной и низкие южные звезды (Луна – мой знак, я ведь «Весы»). А перед глазами зрителей в морской дали мигал маяк. Запись удивительного голоса Рецоса, колхидские мелодии, мои речитативы – все соединялось в одну вибрацию…

Уроки Рецоса аукнулись мне и в Москве. Рецос великолепно чувствует гекзаметр с его длинной строкой и цезурой посередине. Он же мне объяснил, что многие греческие трагедии оканчивались на гласном звуке – долгом «и», на глаголе или на обрывке слова – как вечное движение, нет ни начала ни конца. Эти гласные очень важны. Недаром Анатолий Васильев, работая над «Каменным гостем», заметил, что у Пушкина очень много «и», и чисто интуитивно зафиксировал важность этого момента. Он стал объединять две стихотворные строки в одну длинную с цезурой посредине, как в гекзаметре. Стихи Пушкина, которые, казалось, умеет читать каждая домохозяйка, зазвучали у него в спектакле, какими их еще не слышали…

Последнее время в моей судьбе все цепляется, лепится одно к другому довольно-таки закономерно: греческая трагедия, Пушкин, поэтические вечера, гекзаметр, васильевский «Каменный гость» и чтение «Поэмы без героя» на сцене «Новой Оперы» с камерным оркестром под управлением Евгения Колобова.

Мне все больше и больше хочется оставаться на сцене одной вместе с Поэзией и Музыкой. Кстати, как-то у Питера Брука спросили: в чем будущее современного театра? Он ответил: «Поэзия и пластика».

 

Письмо

11 июля 1996 г.

Том! Здравствуйте! Простите, что пишу на этой гостиничной бумаге – нет под рукой другой. Я опять в Афинах, которые мне порядком надоели, сказать по правде. Здесь жарко, душно, смрадно и т. д., но это мой перевалочный пункт: мы возим «Медею» по летним фестивалям. Играли уже в Стамбуле в прекрасной старой церкви – вернее, в храме – это «Святая Ирина», она старше (т. е. церковь) «Святой Софии» и относится, по-моему, к 3 веку. Сохранился в алтаре мозаичный огромный крест и по арке тоже мозаикой древнегреческое (византийское) изречение. Все было довольно-таки символично. Православный крест, в зале мусульмане – турки, режиссер – грек (а Вы знаете, наверное, про нынешний греческо-турецкий конфликт из-за каких-то островов), и я играю по-русски. Успех! Прекрасная критика, хотя мне было очень трудно: плохая акустика и многочисленное эхо из-за огромного пространства, но я справилась – приходилось иногда переходить на пение. Потом опять через Афины – в Барселону, где в курортном городке Sitges (оттуда я Вам как-то звонила) я уже в 3-й раз. Покупалась в море, сыграла спектакль и опять сижу в Афинах. Завтра улетаю в Москву.

Перехожу на другие чернила – они не промокают и я Вам смогу побольше написать, чтобы Вам подольше разбирать мои каракули.

В Москве у меня будет неприятная операция на ноге (года 3 назад сильно ударилась на сцене в «Электре», и сейчас аукнулось). Если все будет в порядке – полечу опять с «Медеей» в Португалию на фестиваль, потом в Сардинию и Японию – для того же. В конце августа и в сентябре буду в Москве, а потом опять перекладные. Кое-что зарабатываю. Поэтому, Том, пока не нужно оформлять мне новую карточку (старая кончилась в июне этого года). Обхожусь наличными. Если Маквала будет в Нью-Йорке (она с 20 июня по 20 июля в США, но где – не помню), пошлю с ней кое-какие деньги, чтобы положить на мой счет, и тогда, если Вас не затруднит, Вы через нее передадите (в закрытом пакете) карточку. Закрытый пакет не из-за Маквалы, а из-за таможни и т. д. Я так и не научилась пользоваться банками и карточками. «Все свое ношу с собой». Тем более что неизвестно про нашу жизнь после выборов. Правда, мои «темные» (так я называю экстрасенсов-ясновидящих, они около меня почему-то крутятся), говорят, что Ельцин выиграет после 2-го тура. Я научилась жить при всех режимах, и мне почти все равно. Рефрен моей мудрой бабушки-старообрядки, когда я была недовольна чем-нибудь, или мне что-то не нравилось – «хорошо, что не на нарах» – я запомнила очень крепко.

Вот, Том, пожалуй, все мои внешние новости, а внутренних уже давно нет.

Как Ваша книга? Ваша Юлия? Ваше больное сердце? Куда ездили? Где были? Не забыли ли меня? Что поделываете? Напишите мне письмецо. Почта московская, по-моему, работает в полсилы, поэтому если Маквала Вам сообщит свой адрес в Америке, то Письмо лучше послать с ней, быстрее дойдет и вернее будет.

Обнимаю Вас и Юлию.

Всегда Ваша —

Не могла вспомнить сегодняшнее число, но вспомнила Мандельштама:

«И Батюшкова мне противна спесь: Который час, его спросили здесь, И он ответил любопытным: вечность!»

Вспомнила! – 11 июля 1996 года.

 

Письмо Тома

3 августа 1996 г.

Дорогая Алла! Очень тебя понимаю по отношению Афин. Ты слишком там часто живешь, а все равно это не твой «дом».

Ты мне не писала из Constantinopol’a. Мне ужасно, когда я посещаю бывшие греческие церкви, которые турки преобразовали в мечети (mosques). Например, в городе BURSA, первой турецкой столице, есть прекрасная старая церковь, которую турки преобразовали в мавзолей своих ранних султанов. Это – богохульство, по-моему.

Вот видишь, все препятствовало твоей игре в этой изуродованной церкви «Св. Ирэна». Сатана не хотел, но ты преодолела.

Алла, иногда я не могу понять значение слов, которые ты пишешь. Даже через словарь – не понимаю. Например, что значит «перекладные» в твоем контексте?

Забавная сторона твоей личности – общение с «темными», как ты их называешь. Но, зная тебя, ты укротишь и темные силы.

«Все свое ношу с собой» – почему-то я улыбался, когда прочитал это.

И что значит изречение твоей бабушки: «хорошо, что не на нарах»?

И почему нет внутренних новостей? Что ты имеешь в виду?

Вот видишь – как я иногда не понимаю тебя. Вернее, я очень хорошо тебя чувствую, но мои знания 2 ноября 1996 г. русского, конечно, хромают.

P.S. Я тебе позвоню – скажи, где ты будешь в ближайшее время?

 

Письмо

Дорогой Том! Пишу из Мадрида. Председатель института среднеземноморской культуры Жозе Монлион – мой старый знакомый – пригласил нас с Терзопулосом (а Теодор его заместитель в этом институте) играть «Медею».

Мадрид я люблю, и здесь живет моя кузина с семьей. Она давно вышла замуж за испанца. Ее зовут Наташа. Она старше меня. Когда я пошла в школу, она ее заканчивала. Дружила со Светланой Сталиной. Наташа, Таня и Оля – три сестры. Абсолютно чеховские и по характеру и по возрасту. Но у меня родственные чувства атрофированы, поэтому я за ними в Москве наблюдала со стороны через мою маму, которая обожала всех своих родственников.

А в Мадриде, когда я туда приехала первый раз много лет назад, я сразу же позвонила Наташе, и мы встретились. Тогда, при советской власти, это было не безопасно, и мы встречались тайно. У них большой дом с садом. Они водили меня по разным тавернам, где иногда Наташа вместе с другими очень хорошо пела. Она натуральная блондинка с аквамариновыми глазами. Можете представить, как ее здесь все любят и отмечают. Ходили на фламенко, и я влюбилась в этот жанр.

Сейчас, конечно, они с мужем постарели и не так легки на подъем, как прежде. Конечно, пришли всем семейством ко мне на спектакль. Им, по-моему, понравилось. Да и газеты местные меня перехвалили.

Очень смешно мы себя с Терзопулосом ведем на пресс-конференции. Мы ведь ездим без переводчика, и, чтобы общаться друг с другом, Теодор выучил с голоса мой французский со всеми моими ошибками и интонацией. Он, конечно, знает испанский, и очень хорошо, но, чтобы поддержать меня, говорит на французском. И мы выглядим как два клоуна, веселя корреспондентов. Может быть, поэтому они ко мне так благосклонны. И Монлион здесь почти национальный герой. Это старый и очень красивый мужчина. С палкой, т. к. в какой-то войне перебиты на допросах ноги. Он абсолютный лорд внешне и энциклопедист внутренне. С молодой, конечно, женой, что не мешает ему и приударять за мной. «Приударять» – Вы это слово не поймете, но оно точнее в данной ситуации, чем просто «ухаживать».

Вообще, мне здесь хорошо. Испанию я люблю и объездила ее вдоль и поперек, и «по диагонали», как любил выражаться наш Пушкин.

Пора на спектакль собираться.

Обнимаю.

 

1997 год

 

Письмо

1 января 1997 г.

Том! Поздравляю с Новым Годом! Желаю, конечно, здоровья и благополучия.

В виде эксперимента – отправляю это Письмо из Крыма. Я приехала в Ялту сниматься в фильме. Живу одна в огромной 5-звездочной гостинце. Вся труппа живет в другой. Фильм детский, a la Диккенс, и я играю злую хозяйку пансиона. Со мной мой пекинес Микки, и я с ним и в кадре тоже. Здесь тепло. Снега нет. Дети в платьицах 19 века милые и талантливые. Мне с ними легко, хотя снимаюсь с детьми первый раз. Моя старая шутка: дети должны сидеть в углу и тихо рисовать, собаки спать на бархатной подушке, а актрисы молчать.

В одной сцене, где я должна была разбивать палкой вазу на столе, я не рассчитав расстояние, ударила Микки, который лежал рядом. Он полетел на пол. От страха у него отнялись передние ноги на какое-то время. Думала, что на 2-й дубль он не согласится сидеть на столе. Но он, милый, все вытерпел, правда, на экране монитора было видно, как он поджал уши и хвост. Но после выпал снег, и он обрадовался и успокоился.

Жить одной в большой гостинице немного страшно. Внизу охрана, а я, на четвертом этаже (все другие этажи закрыты). Вечером Микки «гуляет» в зимнем саду около лифта. Как-то днем мы с Микки пошли на работу, и он около лифта у своей любимой пальмы привычно поднял лапу, а в это время шел директор, но вышколенность – он сделал вид, что ничего не видит. Крым – это Украина, здесь другие деньги – гривны, и местные никак не могут сориентироваться в ценах на доллары. Например, я заказала в номер осетрину и салат – стоило 20 гривен (это 18 долларов) – дешево. Попросила горничную постирать мою кофточку – тоже 20 гривен – дорого!

Ялту я люблю, езжу сюда каждый год весной и осенью. Тут хороший легочный институт, и моя история болезни у них лежит много-много лет.

Не думаю, Том, что Письмо к Вам дойдет. Но проверим в этом смысле Украину.

P.S. Возим всюду «Квартет» и «Медею». В марте буду с «Медеей» в Салониках в Греции – оттуда напишу поподробнее. А в апреле около месяца буду в Париже.

 

Ремарка

Когда меня позвал Грамматиков сниматься в фильме «Маленькая принцесса», я согласилась не из-за роли, потому что она абсолютно не моя (это роль для молодой Раневской, как она играла в «Золушке» – с перепадами голоса, острой характерностью). Но я взяла своего пекинеса Микки, думая, что он за меня все сыграет (так и получилось), и согласилась, потому что снимали в Ялте, а зимнюю Ялту я помнила только по съемкам в фильме «Ты и я», и мне хотелось побывать там еще раз.

И вот мы поехали с Микки поездом. Микки, который очень любит гулять, который от одного слова «гулять» впадает в раж, тут, даже если останавливались на полчаса, через три секунды, сделав быстро свои дела, мчался в купе. Он боялся, что поезд уедет без него.

Нас поселили в «Ореанду», перестроенную для богатых туристов.

В старый Новый год приехали «новые русские» в своих неизменных малиновых пиджаках и с детьми. Дети были одеты как дети 19 века: в лаковых туфельках, в кружевных платьицах, мальчики – в бархатных курточках. Но они все равно выглядели ряжеными, хоть и дети. А «мои» – с которыми я снималась – в этих платьях выглядели абсолютно естественно.

Я первый раз снималась с детьми и думала, что надо просто использовать их реакции, как зверей подманивать на то, что им знакомо. Но нет – они вели себя абсолютно как актеры, они понимали, что играют, даже самые маленькие.

Я помню рассказ Таланкина о том, как они с Данелией снимали фильм «Сережа». Фильм мне нравился еще до того, как я стала работать с Таланкиным. Мне нравилась сцена, когда маленький Сережа, которого не берут в Холмогоры, плачет настоящими слезами, у него почти истерика: «Я хочу в Холмогоры! Я хочу в Холмогоры!..» Это «Я хочу в Холмогоры!» у меня дома стало игрой; когда чего-нибудь хочется, не надо объяснять – как сильно, а сказать просто: «Я хочу в Холмогоры!» с этой интонацией.

Когда я Таланкина спросила: «Как же вы заставили мальчика плакать?», он рассказал: «Мы с Данелией разделились на две маски – он был добрый, а я – злой. Потому что мальчик капризничал, он не хотел не то что плакать, но даже произносить эти слова. Он устал и зажался. И тогда я стал кричать, что он срывает съемку, что это – большие деньги и что я его оставлю на ночь в этом павильоне, а тут огромные крысы. А „добрый“ Данелия говорил: „Ну что ты, Игорь, он еще маленький, нельзя его оставлять, потому что крысы такие большие“. А я говорю: „Да нет, какой он маленький, если он так подводит всю группу“. В общем, у мальчика навертываются слезы, я говорю тихо: „Камера! Играй!“ И мальчик на этих слезах: „Я хочу в Холмогоры! Я хочу в Холмогоры!“ Сняли. Таланкин к нему подбежал, обнял и сказал: „Прости меня, милый, я ведь специально тебя…“ И тот, еще плача у него на плече: „Да я понял это, я же понял, что это игра!“ Дети это понимают, но не все. Артистичные дети. Видимо, это закладывается в детстве – реакции, артистизм, вкус, отношение к жизни и даже к костюму.

Дети и животные. За животными я наблюдаю всю свою жизнь. У меня всегда жили кошки и собаки.

Артистизм – это, видимо, повышенная чувствительность к месту, где находишься, и к чувствам тех, с кем общаешься. С этим надо родиться. Это избранность. Кстати, это чувство есть почти у всех животных.

Я раньше подбирала животных на улице, в основном пуделей. Почему-то пудели чаще теряются. Раз давала своим приятелям. И вот, когда все мои друзья были уже «опуделены», я нашла мою Машку – она была вся в крови, избитая. Жила у меня 14 лет, а совсем недавно умерла…

Пекинесса Микки мне подарила моя подруга Маквала Касрашвили, солистка Большого театра. Он у нас живет по очереди: когда уезжаю я – Микки остается у Маквалы, когда на гастроли едет Маквала – он возвращается ко мне. Он – домашний клоун. Любимец. Знает два языка – в доме у Маквалы говорят погрузински. А когда Маквала подходит к инструменту, радостно бежит и нота в ноту повторяет за ней все экзерсисы.

Микки приехал в Ялту на съемки не первый раз. Он с нами был там как-то весной на отдыхе. Поэтому все углы набережной были помечены им год назад.

У меня есть еще кот-философ, зовут Миша (МММ – Маша, Миша, Микки). Он обожает играть с Микки и Машкой: спрячется в коробке, они чувствуют, что он там, но не видят, и носятся вокруг. Вдруг из коробки высовывается лапа, и бам кому-нибудь из них по голове.

Он не любит, когда я уезжаю, и в последнее время стал метить мои чемоданы. Платья тут же приходится сдавать в химчистку. Я попробовала его обманывать – соберу чемодан и забросаю его книгами, вещами. Так обманывала, обманывала… И вот еду в Японию. В Шереметьеве таможенник спрашивает: «Что у вас там?» – «Платья…» Открывает, а там кот. Однажды он убежал, два дня не могли найти, объявления повесили. Тут соседка с верхнего этажа говорит: «Это не ваш кот между двух рам забился? А то я хожу и думаю: какая-то рыжая старая шапка валяется…»

В свое время мне очень хотелось персидского кота (тогда их еще было немного и моды на них не было). Поехала на Птичий рынок, но те, которые попадались, были в таком плачевном состоянии, что я понимала: мне их не выкормить, и отходила. И тут на моем пути появилась женщина. В голубой мохеровой шапке, на руках у нее сидел котенок. Я спросила: «Персидский?» – «Конечно!» – сказала она. Я чувствовала, что меня обманывают, но котенок так дрожал, что я не могла его не взять. Он оказался, конечно, не персидским, и к тому же больным: в ушах клещи, аномалия с желудком. Ветеринар сказал, что обычно таких топят. От клещей-то избавились, а вот желудок…

А вообще он кот приятный, и все соседи по даче его любят. Он понимает, что наши грядки – это его территория, и никуда с них не уходит, чужие грядки не портит, а развлекается тем, что ловит полевых мышей. Соседские собаки его не трогают. Поскольку я вожу его на Икшу летом, он считает, что там лето всегда, и обижается, когда я зимой еду на дачу, «в лето» без него, а только с собаками.

Мне кажется, что и люди делятся на «кошек» и «собак» – интровертов и экстравертов. Люди «закрытые» – кошачьего типа, «открытые» (коммуникабельные) – собачьего.

Актер должен в себе воспитывать и кошачьи, и собачьи черты характера. Недаром на первом курсе театрального училища есть этюды «животные», когда нужно перевоплотиться в какого-нибудь зверя или птицу.

А что касается моего «скотного двора», я и раньше во всех интервью старалась «славить» своих животных.

 

Письмо

26 октября 1997 г.

Том! Здравствуйте! Я в Испании – играем «Квартет». 2 спектакля были в Мадриде в рамках фестиваля – полный зал, успех, прекрасная критика, называют меня «великой» и т. д., а здесь – в Бадахосе – тоже 2 спектакля, но… публики нет, хотя огромный зал, гостиница паршивая и т. д. Здесь до нашего спектакля была ужасающая «Тоска» (из испанцев), а после нас – еще хуже, чем «Тоска» (хотя, по-моему, это невозможно), немецкие цыгане играли на своем языке Гарсиа Лорка. И там и там был переполненный зал. Но «публика всегда права» – значит, это им нужно. Но настроения, как Вы понимаете, это не прибавляет. От тоски я сделала массу ненужных покупок, используя карту. Кстати, хотела послать через местный банк на свой счет 1,5 тысячи долларов и за это – комиссионные, я бы потеряла около 200 долларов, поэтому решила не посылать, может быть, пришлю с оказией какую-нибудь сумму и Вы, пожалуйста, тогда положите их в банк, или пришлю через более цивилизованную страну. Впрочем, поездки у меня сейчас в другие края: в середине октября – в Алма-Ату, потом Днепропетровск, в декабре – Израиль (там вечер памяти Булата Окуджавы, и я буду читать стихи), январь – февраль в Париже, а в апреле – на фестиваль в Колумбии в Богота.

Терзопулос предлагает на следующий год новую работу – играть Гамлета. Но я уже стара для этой роли (хотя Сара Бернар играла его в 70 лет), да и от театра очень устала. Интерес к театру в России резко упал – не то, что было в 60-х годах. Сейчас театр на задворках с ролью «чего изволите», приблизительно как было в 19 веке.

Но что делать? Вечный вопрос. Как вы, Том? Чем занимаетесь? Как Юлия? Напишите мне. Почта, помоему, в России стала работать.

Обнимаю Вас и Юлию. Не забывайте меня.

 

Письмо Тома

2 ноября 1997 г.

Дорогая Алла! Опять Spain? Уже с «Квартетом». «Quartet» – из чего состоит?

Интересно пишешь о изменчивой актерской фортуны: сегодня – полный зал, а завтра – полупустой; сегодня зовут тебя гениальной в одном месте и едва замечают в другом.

Ты пишешь, что гостиница была «паршивая»! Опять новое слово для меня: не понимаю, в чем дело? Это что? – Жилище, которое подходит собакам?

А ты знаешь – брат поэта и драматурга Garcia Lorca был мой учитель испанской литературы в Гарварде.

А твоя тоска была, видимо, вызвана «Тоской» испанцев. Это я пытаюсь каламбурить. Извини.

Мне кажется, что ты должна и дальше работать с Терзопулосом. Он твой Hermes (Mercury), ввел твое искусство в новое направление и, может быть, более универсальное. Без него, может быть, ты бы бросила игру давно. Он был «Богом послан». Ты должна о нем что-нибудь написать в твоей новой книге. И о Греции тоже, я думаю. Epidaurus, Delphi, Santorini, Patmos и т. д. Ты любишь эту страну, ее красоту, ее классическую культуру, а ее нынешних людей – нет. Это не редкое впечатление, потому что греки сейчас мещанская раса. Я тебя очень хорошо понимаю.

 

Письмо

12 декабря 1997 г.

Том! Забавный со мной приключился «фокус». Я поехала с «Медеей» в Алма-Ату на 2 спектакля. Очень просили. Ехать не хотелось, и я запросила двойной гонорар. Прилетаю. Играю первый спектакль. В зале тишина: «муха не пролетит». Правда, почему-то сидят все в шапках. Восток! После последних слов я под жидкие аплодисменты ухожу со сцены. Ко мне подбегает администратор и умоляет продолжать 2-е действие. Я ему говорю, что моноспектакль больше 1,5 часа не бывает, и там у меня явный конец. Но публика, заплатив, видимо, большие деньги за вход не расходилась. Я попросила радиста микрофон на авансцену и, закончив последние слова спектакля, взяла микрофон и в него от начала до конца весь спектакль с другой интонацией. И мой осветитель давал другой свет и, конечно, менялись мизансцены. В конце публика кричала «браво». Из чего я делаю вывод, что они слова не слушают или не понимают (они все-таки казахи), и поэтому этот эксперимент прошел. Но теперь дальше Урала я не ездок.

Вообще, Том, с годами я начинаю понимать, что с «публикой» можно делать что угодно, если имеешь над ней власть, т. е. первоначальный «ключ» для их внимания.

Том, в Алма-Ате сидел один человек из Австралии – Юри Мэттью (он в свое время выпустил книжку – переписку Нуриева – не знаю, фальсификация это была или нет). Он что-то писал во время моей репетиции, а потом прислал забавное Письмо. Я Вам его отксерокопирую где-нибудь и пошлю.

Мне обязательно надо было с кем-то поделиться этим случаем, а в России я об этом, чтобы не обидеть Алма-Ату, рассказывать не могу.

Хотя… Как-то Эфрос, когда я его спросила, в чем заключается режиссерская профессия, ответил, что надо в репетициях актерам говорить и повторять одно и то же, пока не поймут.

А Вы как читаете лекции? По кругу? Вот такие вот дела!

Обнимаю Вас.

P.S. Том, вот эти отсканированные странички: «Алла Демидова: Портрет вслух». 1997. Юри Мэттью

ПЕРВАЯ ГЛАВА ДЛЯ КНИГИ:

«ВСТРЕЧА»

Я сижу один в зале. Началась репетиция. Через несколько часов будет «Медея» одного актера. На сцене она и несколько рабочих сцены. Она вошла и началось «первое отделение ПРО-МЕДЕИ». Метут мусор. Пыль. Разговоры. Мигает свет, трансформирующий лица и жесты. В зале провал темноты. Я здесь и смотрю на сцену.

Прошло несколько минут, и ее духи заполнили сосуд сцены и ее пантомимы из обрывков фраз. «Мне нужен ПРОСТРЕЛ. Меня смущает ЧЕРНОЕ ПРОСТРАНСТВО. Оно мне не нужно», – поясняет она вокруг себя. Я чувствую, Вы думающий человек», – звучит комплемент для осветителя. Что бросается в глаза о ней? Пожалуй, лаконизм и самоконтроль в языке, тембре и движениях. Это так. Эта элитная женщина состоит из двух указательных пальцев вместе, ходьбы на цыпочках и черных очков. Такой она подает себя, отгораживаясь от незнакомцев. Она не любит, когда ей заглядывают в глаза. Это все на людях. «Ради Бога, извините, что так резко! Но у нас очень, очень много работы. Я работаю босиком». Эти слова идут друг за другом, как мысли «вслух». Если видит: поняли ее «идею», то прекращает движения «наощуп» и снимает очки. Теперь она стала другой. Начинаются слова о себе. Это как бы остальное. И это вполушепот… полушепотом. «Я работаю на БЕЛОМ и босиком. Я Вам не испачкаю». И поясняет: «Тут достаточно ЧИСТО». Звучит работа и тревога за опрятность для театрального действа.

Она любит стоять скрестив руки за спиной. Говорит без торопливости. Любит держать левую руку на бедре. Другая рука висит независимо от тела. Поза тела изменчива, живет как бы сама по себе. Голова делает свое дело и не контролирует абрис лица.

Терпеть не может что-либо повторять. Открыто раздражает ГЛУПОСТЬ. Часто жалуется на недопустимую трату времени вокруг. Ловлю себя на мысли, как молчаливый собеседник, что любой ее вопрос в лицо – это провокация в добром смысле. Многоликий ответ звучит, как «догадка» от «совместного» обдумывания предмета спора или особого внимания.

Организуя свое пространство на сцене, она ничего не объясняет. Бесценные шелка и блестки обвивают потертые колонны «театральной бижутерии» из фа неры и лома. Так рождается спектакль, посвященный гениальному Сергею Параджанову, кто был учителем и ПРЕДТЕЧЕЙ Андрея Тарковского. Их любовь совершала Подвиги и Чудеса кино 20 века. Только они и остались в вечности и стали бессмертными.

Я вижу, как великая актриса обживает и обживает эту сцену. Ведь она в этом городе всего несколько часов.

Вот и пальцы ощупывают вещи, согревают углы, гвозди и складки ткани на полу подмостка, что сделан под наклон в сторону скорых на приход зрителей. Она сосредоточена на своих ощущениях. Она упорно и скрупулезно организует и энергизирует теперь уже свое ПРОСТРАНСТВО для своей «МЕДЕИ». Ее фигура пластична. Изгибы рук и ступни ног почти привыкли к новому месту – странницы. Ладони разглаживают разбросанные одежды Медеи, вспенивают газ «будущего пожарища» из шелка… на теле обреченной невесты для «двойного вдовца». Все приближается неизбежно, но это вскоре и только тогда… Когда она возвратится… назад сюда.

Все лаконично, размеренно и безошибочно от ума. На лице – твердость. В глазах – отстраненность. Стоит прямо и статно. Короткая шея выдает сутулость. Возраст берет свое. Трудно быть сверстницей умерших гениев – близких друзей. Законы жизни и время не в конфликте с ее внутренним настроем и ощущением окружающего мира. Комментирует: «Прекрасно. Спасибо». Вот и все осветители ушли. Она легла на сцене… в полумраке. Я вижу, она никогда не встает на корточки. Либо на коленях, либо гнется в поясе до земли. Кисти рук, запястья и пальцы ног танцуют в ритме ритуального символа. Так перевоплощается тело «Медеи», спектакля и человека в возраст тысячелетий. Предметы обретают гармонию. Они разложены вокруг по рецепту, который она знает через догадку и наитие. Озарение идет от небес, что неведомы для соглядатаев. Мир Аллы Демидовой предметен. Предметы живут формой. Цвет и свет миксирует тембр голоса. Наследие Сергея берет вверх, когда ее сердце перевоплощается… но здесь тайна. Здесь нет слов. Их смысл не назван и понятен избранным. «До встречи в Москве», – прошу я.

 

1998 год

 

Письмо

Январь 1998 г.

Том! Простите, что пишу на этой бумаге. Я живу в доме – полупустом. Есть кровать, стол, диван, кресло, шкаф и несколько посуды. Все. У хозяйки этой квартиры есть другой дом, а здесь живут ее друзья, когда приезжают в Париж. Вот – я тут. Прилетела я в Париж 31 декабря под Новый год. Дело в том, что 1 января было 40 дней со дня смерти моей приятельницы Ирэн Лорти, которую я любила. По этому случаю была панихида в русской церкви и поминки – ужин.

А дальше меня Париж завертел: то я смотрела какие-то неинтересные спектакли – символические пьесы, поставленные реалистическим ходом; то бегала по гостям – здесь много русских художников, которых я знала еще в Москве; то смотрела в толпе какие-то выставки – французы ужасно любят ходить по знаменитым выставкам, а я терпеть не могу толпу. Сейчас, например, открылся египетский зал в Лувре – так там не продохнуть. Благо у меня была машина – мне ее дали на время.

30 декабря Маквала пела «Аиду» в Большом, я, конечно, была в зале. Она с возрастом стала лучше петь. Это странно для сопрано, но она – уникум.

31-го вечером встречали Новый год у приятелей дома. Это очень хороший художник Борис Заборов с женой. Там же были Отар Иоселиани с женой Ритой и какая-то пара из Израиля. Очень было мило. С Отаром у нас вечные пикировки: грузины – русские… Рита была на моей стороне. Они меня отвезли в 4 часа утра домой. В это время «весь Париж» решил разъезжаться по домам. Они – муравьи – живут временно скопом.

Том! Я сожгла здесь свою кредитную карточку.

Том, Вы меня простите, что я из-за своего идиотизма заставляю Вас заниматься моими делами. С этой карточкой получилось какое-то наваждение: я думала, что эта старая карточка, и чтобы она мне не мешалась, я ее решила уничтожить, т. е. сжечь. Она, надо Вам сказать, очень трудно горит, и от нее ужасный запах, и когда она у меня, наконец, загорелась – я увидела цифру нынешнего года. Ну не дура, а?

В феврале я буду в Москве. А Ваш приятель, который привезет новую карточку, говорит немного по-русски или по-французски? Потому что английский я так и не выучила. Видимо, на той полочке мозга, где запоминаются новые слова, у меня тексты спектаклей и поэзии. «Раствор» перенасыщен. Но с французским у меня более или менее неплохо, и я им обхожусь. С Терзопулосом поедем в апреле в Южную Америку в Колумбию играть наши спектакли «Медею» и «Квартет». Надоело мне очень их играть, но что делать – это основной мой заработок. Теодор меня заманивает в новый проект – делать с Пекинской оперой «Гамлета», я – Принц Датский. Как Вам это нравится? По-моему, похоже на авантюру. Надо будет жить месяц в Пекине. Но это в следующем сезоне, так что надо еще дожить. Театр мне надоел. Вернее, глупа публика, которая ничего не понимает, а умные люди в театр сейчас не ходят.

В этом году меня ввели в жюри премии Букера. Это английская премия по литературе, но в России с русским жюри. Нас было 5 человек. Пришлось прочитать 49 романов и 25 литературоведческих произведений. Забавно. Оказывается, люди пишут романы, и даже неплохие. Первую премию мы дали Азольскому за роман «Клетка».

Все, Том! Больше бумаги нет. Я Вас обнимаю. Юлии низкий поклон от меня. Еще раз, простите за ненужные хлопоты с этой кредитной карточкой.

 

Письмо Тома

29 января 1998 г.

Дорогая Алла! Ты опять в Париже. Зачем ездить туда каждый год? Может быть, тебе там спокойнее?

Смешно, как трудно избавиться от результатов своих ошибок – горение карточки как будто имеет символическое значение. Какое? Может быть, карточка представляет собой твою материальную самостоятельность на Западе – равноправность, которую ты действительно заслуживаешь, как великий художник русской речи и международная актриса первого ранга. Но карточка сгорела!

А в самом деле, проще резать карточку ножницами. Это твое «событие» пахнет романом «Преступление и наказание» или жены Макбета.

Теперь о твоем Гамлете. Вначале я думал, что это дурная идея – женщине играть Гамлета. Но ввиду того что, он имеет двухполые качества («androgynous»), тогда признаюсь, что женщина может играть Гамлета. А Гамлет Смоктуновского не был нерешителен, колеблющийся, как обычно играют Гамлета. Я смотрю Гамлета как неоформленного (несовершенного) вначале, но который «созревает» с прохождением времени.

Стать членом комитета Букер-премии – большая честь! Поздравляю! Как ты нашла время читать 49 романов?! В Англии Букер-премия очень почитается. Призер считается лучшим между самыми лучшими писателями страны. Существенная часть его биографии.

Ты долго будешь в Париже? Может быть, поговорим по телефону?

Юлия тебе передает привет.

 

Ремарка

Первый раз я приехала в Париж с «Таганкой» в 1977 году. Мы тогда жили на Плас Републик, а играли в театре «Шайо» на площади Трокадеро, куда нас возили на автобусах. Я помню, мы сидим в автобусе, чтобы ехать на спектакль, и, как всегда, кого-то ждем, а в это время вся площадь заполняется демонстрацией с красными флагами. Мы не смогли проехать, и спектакль задержали часа на два. Я тогда посмотрела на наших актеров, все еще были молодые, но у них стали такие старые, мудрые глаза… Никто даже не комментировал, потому что боялись высказываться (хоть и «левый» театр, тем не менее всех своих стукачей мы знали в лицо), но глаза были такие: «Чего вы, дети, тут делаете с этими флагами?!» А там – такой ор! Теперь я понимаю, что это не те красные флаги, что были у нас, это совершенно другие игры: выброс энергии, оппозиция, удерживающая равновесие…

Первый раз – Париж. Мы на всех ранних гастролях ходили вместе: Филатов, Хмельницкий, Дыховичный и я. Они меня не то что бы стеснялись, но вели себя абсолютно по-мальчишески, как в школе, когда мальчишки идут впереди и не обращают внимания на девчонок. Тем не менее я все время была с ними.

После спектакля мы обычно собирались у Хмельницкого в номере, он ставил какую-нибудь бутылку, привезенную из Москвы. Леня Филатов выпивал маленькую рюмку, много курил, ходил по номеру, что-то быстро говорил, нервничал. Я водку не люблю, тоже выпивала немножко. Иногда говорила, но в основном – молчала. Ваня Дыховичный незаметно исчезал, когда, куда – никто не замечал. Хмель выпивал всю бутылку, пьянел совершенно, говорил заплетающимся языком «Пошли к девочкам!», падал на свою кровать и засыпал. Наутро на репетицию приходил Леня – весь зеленый, больной, я – с опухшими глазами, Ваня – такой же, как всегда, и Хмельницкий – только что рожденный человек, с ясными глазами, в чистой рубашке и с первозданной энергией.

И вот в Париже пошли мы – Ваня, Хмельницкий и я – в пиццерию, в ресторан! У нас было очень немного денег – так называемые «суточные», но мы хотели попробовать французскую пиццу с красным вином. Я сказала, что не буду красное вино и пиццу не очень люблю, а они сказали, что я – просто жадная и мне жалко тратить деньги.

Вообще отношение ко мне – странное было в театре. Сейчас в дневниках Золотухина я прочитала: «Я только теперь понимаю, насколько скучно было Демидовой с нами». Не скучно. Просто я не открывалась перед ними. Они не знали меня, и мое, кстати, равнодушное отношение к деньгам воспринимали как жадность. Я презираю «купечество», ненавижу актерский ресторанный разгул. Так и в тот раз, подозревая, что эта пицца – чревата, ибо пришли мы в пиццерию в поздний ночной час в сомнительном районе, я попробовала отказаться. Заграничную жизнь я знала лучше, чем они, ибо с конца 60-х годов ездила в разные страны на так называемые «Недели советских фильмов». И уже разбиралась, в каком районе что можно есть и в какое время. Здесь было очевидное «не то», но эту сомнительную ночную пиццу я съела, чтобы меня не считали жадной – ведь каждый платил сам за себя. И, конечно, все мы отравились. Это было понятно с самого начала, но мы – гуляли!

Первая репетиция «10 дней, которые потрясли мир» в «Шайо». Театр «Шайо» на Трокадеро – одноэтажное здание, но под землей, в глубине, – там еще много этажей. Чтобы войти, например, в зрительный зал, нужно долго-долго спускаться по лестнице вниз.

Все гримерные были в подвале, а еще ниже – какие-то коридоры, пустые залы и проходы. Я пошла по ним (вечное мое любопытство!) и поняла, что заблудилась, что это – катакомбы, что выйти я никак не смогу, и найдут мой скелетик через несколько веков. И все-таки – иду…

Услышала какой-то звук сцены, обрадовалась. Вышла за кулисы. Но вижу, что это не наши кулисы. Играют американцы, на малой сцене. Я стою за кулисами, они на меня иногда посматривают с подозрением: «Кто это? Откуда возник этот призрак Отца Гамлета?»

Когда я украдкой глянула в зал, там оказалось немного народу, но актеры играют, выкладываясь на 150 процентов. Кончился спектакль. Я попросила меня вывести обратно. Пришла к своим и говорю: «Американцы для двадцати человек играют на износ». Любимов конечно, стал всех накачивать, ругая нас за наше каботинство – любимое его слово в течение долгих лет. Я, признаться, до сих пор не знаю, что это такое, но всегда предполагала что-то нехорошее.

Постепенно выяснилось, что у нас тоже мало зрителей, хотя зал – огромный. И какие-нибудь 200–300 зрителей выглядели случайно забредшими. Чтобы подстегнуть интерес публики, Любимов дал интервью для «Monde», где сказал, что будет судиться с одной советской газетой из-за письма Альгиса Жюрайтиса против его «Пиковой дамы». «Monde» читают все, зрители двинулись смотреть, что это за диковинные спектакли, режиссер которых хочет судиться с советской властью…

Я стала приглашать своих знакомых французов, они приходят – билетов в кассе нет, а зал полупустой, и я их проводила своими «черными» путями.

К середине гастролей, наконец, выяснилось: продюсер организовывал эти гастроли в то время, когда во Франции были модны левые движения. На «Таганке» он выбрал «10 дней», «Мать» и «Гамлета» (а в Лионе и Марселе мы играли еще и «Тартюфа»). Пока велись долгие переговоры с нашим Министерством культуры, во Франции левое движение сменилось на правое, и продюсер начал понимать, что может прогореть с этой «Матерью» и «10-тью днями». Но он застраховал гастроли и, чтобы получить страховку, сделал так, что билетов в кассе не было, – мол, зрители покупают билеты и не приходят…

Играть при неполном зале – очень сложно, тем более в старом, тогда еще не перестроенном, «Шайо». Там в кулисах были бесконечные пространства, голос уносился вбок, в никуда. Надо было говорить только в зал и то – кричать.

И вот играем мы «Гамлета», и в конце 1-го отделения – вдруг какие-то жидкие аплодисменты и голос: «Алла! Б’гаво! Б’гаво, Алла! П’гек’гасно!» Мне Высоцкий шепчет: «Ну, Алла, слава наконец пришла. В Париже…» (А после первого отделения никогда не бывало аплодисментов, потому что Любимов нашу ночную сцену Гертруды и Гамлета на самой верхней трагической точке перерезал антрактом.)

В общем, выяснилось, что это мой старый московский учитель по вождению. Он был, конечно, уникальным человеком и стоит отдельного рассказа.

Я не хотела, да и не могла из-за репетиций ходить по утрам в школу вождения, поэтому мне кто-то из знакомых посоветовал человека, который сможет научить меня водить. Появился старый еврей с черной «Волгой». Теперь я подозреваю, что он вообще не умел водить. Он меня сразу посадил за руль и сказал: «Алла, к’гути!» – и мы выехали на Садовое кольцо. В это время он грыз грецкие орехи, разбивал их дверцей «Волги» (я поняла, что машина не его). Он совал мне в рот грецкие орехи, а я, мокрая как мышь, смотрела только вперед. Я жевала, а он повторял: «Алла, к’гути!» И так мы «к’гутили» несколько дней, причем по всей Москве, потому что возили суп из одного конца Москвы в другой – его тете, а оттуда пирожки – племяннице. В общем, я научилась хорошо «к’гутить» и уже без его помощи сдала экзамен, потому что экзамен надо было сдавать по-настоящему.

У меня в записной книжке никто никогда не записан на ту букву, на которую нужно – я записываю имена или фамилии чисто ассоциативно, а потом долго не могу найти нужный мне телефон. Учитель по вождению у меня значился на «П» – я его записала как «Прохиндея». Время от времени я давала его телефон каким-то своим знакомым, они также «к’гутили», но тем не менее все благополучно сдавали экзамен. А потом он пропал. Сколько я ему ни звонила по разным надобностям – моего Прохиндея не было…

И вот, через несколько лет в Париже он пришел ко мне за кулисы после «Гамлета». Выяснилось, что его сыновья уехали, кто – в Израиль, кто – в Париж, и везде открыли авТомастерские. А он ездит по сыновьям и живет то там, то тут. И они все пришли на «Гамлета» и кричали: «Алла, б’гаво!»

…Париж того времени у меня сейчас возникает обрывочно. Ну, например, после какого-то спектакля Володя Высоцкий говорит: «Поехали к Тане». Это сестра Марины Влади, ее псевдоним – Одиль Версуа.

Мы поехали в Монсо, один из бывших аристократических районов Парижа. Улицы вымощены булыжником. Высокие каменные стены закрытых дворов, красивые кованые ворота. Мы вошли: двор «каре», типично французский. Такой можно увидеть в фильмах про трех мушкетеров. Вход очень парадный, парадная лестница и анфилады комнат – справа и слева. Внизу свет не горел. Мы поднялись на второй этаж. Слева, в одной из комнат, на столе, в красивой большой миске, была груда котлет – их сделала сама Таня – и, по-моему, больше ничего (я всегда поражаюсь европейскому приему: у них одно основное блюдо, какой-нибудь зеленый салат и вино. Все. Нет наших бесконечных закусок, пирожков и т. д.). Володя моментально набросился на эти котлеты. Он всегда очень быстро ел, а потом быстро говорил.

Тогда Таня уже была больна. Была и операция, и «химия», но уже пошли метастазы. И Володя мне об этом накануне рассказал.

Одиль Версуа – Таня выделялась среди сестер и талантом, и судьбой, и характером. Я знала и третью сестру – Милицу. Когда снимался фильм «Чайковский», она пробовалась на фон Мекк. А я была уже утверждена на Юлию фон Мекк и ей подыгрывала. Актриса она была, по-моему, средняя, но работяга, трудоголик. Они, кстати, все очень разные. Таня была мягкая, улыбчивая, очень расположенная к людям. Она была замужем за французским аристократом, у них был роскошный особняк в Париже и замок где-то в центре Франции. Но в тот памятный вечер не было слуг – пустой огромный дом и мы, несколько человек.

 

Письмо Тома

9 февраля 1998 г.

Алла!

Мне было жаль, что Вы сожгли карточку. В Париже быть без карточки ужасно! Позже я узнал, что при крайней необходимости я смог получить новую карточку через день, но было слишком поздно тебе помочь.

Человек, который тебе приносит карточку, мой приятель, Боб [Роберт] Фриэл. Он несколько лет назад преподавал в гимназии в Калининграде, и возвращается туда, когда ему возможно. Он верный приятель России и хороший истолкователь американской истории и русской.

Недавно был 50-й юбилей моего класса гимназии. Представьте себе: большой зал, 160 стариков, но громадное большинство участников очень хорошо выглядели. Прилетели в Бостон с Калифорнии, с Техаса, Флориды! Я танцевал с красавицей класса. (Мы оба родители архитекторов. Ее сын конструктор здания для замораживания мертвых. Это новая наука, которая предполагает, что придет день, когда сможем воскреснуть (оживить этих мертвых.)

Алла, Вы не обидитесь, если скажу, что посмотрел французский фильм, в котором сыграла Екатерина Денев [DeNeuve], и она как-то мне напоминала тебя? Конечно, она не может сравниться с тобой, как актриса на сцене – я никогда не слыхал, что она играет драматические роли на сцене.

Вкладываю отрывок о Клер Блум. У нее новое выступление: «3 века актрис».

Как идут твои дела с Дэвид Иден? Он все еще твой агент? Почему он не устроит новые выступления для тебя? У тебя есть в Нью-Йорке, по моему мнению, большая русская публика. Почему не создаешь новую программу с новыми поэтами? Тебе не нужна вторая актриса (как Клер), которая будет читать бледные переводы; лучше, чтобы какой-нибудь человек (или женщина) давал маленькое резюме на английском каждого стихотворения, и, конечно, характеризовал каждого поэта маленьким введением. [Простите мой ужасный русский, но знайте, я совсем без практики.]

Алла, ты когда-нибудь слыхала от этой женщины в Нью-Йорке, которая написала интервью с тобой для журнала «New Yorker»? Было бы хорошо оживить эту идею, или с «New Yorker» или с другим журналом. Разрешите, и я сделаю что-нибудь, если смогу. Надо сделать все быстро сейчас, потому что собираюсь поехать в Европу летом (меня приглашают во Францию и в Болгарию). Без Клер и без Дэвида тебе будет выгоднее. Я предложил бы тебе связаться с Робертой, но у нее нет хорошей «кармы». Она всегда пропадает как поставщик.

Вот карточка. Бегу.

Всего доброго.

 

Письмо

15 февраля 1998 г.

Том! Здравствуйте!

Спасибо за Письмо и карточку, а главное – за заботу. Я, к сожалению, не могла уделить много внимания Вашему приятелю, во-первых, он сказал, что у него в Москве много друзей, а, во-вторых, я всю неделю работала. Причем, работа предварительная, самая противная, но отнимает много времени. В театре стала репетировать в «Горе от ума» Грибоедова княгиню Хлестову, а в кино – пробы на жену русского царя Александра I – это последние дни перед расставанием. Александр I, по версии, не умер в 1825 году, а ушел в монахи и стал знаменитым старцем Кузьмичом в Сибири, про которого писал Толстой. Сейчас у нас с режиссером Таланкиным, у которого я раньше снималась во всех его фильмах, поиски грима, костюма, париков и партнеров. И еще мне надо было быстро закончить статью про Маквалу Касрашвили для газеты «Московские новости».

День у меня перевернулся – это всегда бывает со мной в конце зимы: ложусь, вернее, засыпаю я часов в 6 утра, а встаю около 1 дня. И потом себя полдня реанимирую. Кстати, это бывает только в Москве. Вот поеду 14 марта в Берлин, потом во Франкфурт, далее – милый Париж (везде – концерты поэзии, а в Лилле – симпозиум по женской эмансипации, где мне надо что-то говорить) – и вот там я буду жить совершенно в другом ритме. Особенно в Париже. Там мне приятельница дает машину – и я гоняю целыми днями по гостям и выставкам.

Друзья мне Ваши понравились. Типичные ирландцы оба, правда, в разных вариантах. Знания у меня в этом вопросе, как Вы понимаете, литературные.

По нашему TV на днях показывали ваш фильм «Титаник». Вы его видели? Как Вам? Мне кажется, что смотреть во 2-й части, как страдают люди – это мазохизм. А? Но всем нравится. Впрочем, я не очень люблю кино.

Сейчас зайдут Ваши друзья, я Вам что-нибудь пошлю. Может быть, рисунок московского художника Слепышева или какую-нибудь книгу по старым иконам. А может быть, и то и другое, если согласятся взять. И интервью последнее со мной в самой массовой газете «Аргументы и факты». Печать меня не забывает, но это последнее. Может быть, Вам будет интересно.

Из Франции или Германии напишу. А Вы разбираете мои каракули? Я и так стараюсь писать попонятнее. Обычно я пишу более ужасно.

Всего Вам доброго. Еще раз – огромное спасибо! Юлии мой низкий поклон.

 

Письмо Тома

25 февраля, 1998 г.

Дорогая Алла!

Боб Фрил мне принес ваши подарки, включая картины Слепышева и чудесную книгу русских средневековых икон. Большое спасибо! Благодарю вас также за то, что вы угостили моих друзей, возили к художнику Слепышеву и в грузинский ресторан. Боб мне рассказал обо всем. Он был очень, очень довольным всем!

Я, конечно, больше всего обрадовался вашему письму – не беспокойся о почерке – он почти разборчивый.

Хорошо, что вы поедете в Берлин, Франкфурт и Лилл читать поэзию. «Концерт поэзии» – у нас нет такого выражения! Говорим «reading» (чтение, и даже если это наизусть).

Я найду рамки для двух картин Слепышева. Золотые или серебряные. Отошлю вам экземпляр моей книги: «Monumenta Bulgarica» через Джима. Боб сказал, что Джим говорит по-русски, как настоящий русский. Это, конечно, дает вам больше удовольствия – возможность разменять мнениями об обеих наших странах с человеком, имеющим большой запас слов, и жаргон даже (хотя, мне кажется, что вы не любите жаргон).

Знаю, что они с вами говорили о моей мнимой поездке в Россию. Время уже! Смог бы увидеть вас в «Горе от ума»? Грибоедов был очень талантливым – особенно, когда думаешь, что русский театр в его время, по-моему, не был очень развитым. Читал ли он Мольера (Molier)? Не помню. Помню, что он служил в министерстве иностранных дел и что погиб/умер в Персии, во время местного восстания. Мне понравился его дух!

И в фильме будете играть! Какой темп жизни у вас! Это, может быть, вытекает из вашего сознания самого себя. Не теряете время на мелочи, ссоры, зависть – как мы, обыкновенные смертные. Завидую вам – но, зато, уважаю вас за это качество быть не над толпой, а в стороне. Ваша скромность – лучше, доступность – привлекает человека, и ваш «sangfroid».

Вы помните, что я вас спросил по телефону о французской актрисе, «Катя Денев», и вы сказали, что не знаете ее. Боже, она на той же странице с вами, в книжке о работах Слепышева! Она первая франц. актриса!

Я рад, что вы все еще участвуете в концертах поэзии. Это значит, что ваша чувствительность, чувство нюансов определенных поэтов сохраняется. Надеюсь, что мы сможем вместе устроить что-то выгодное здесь, но без Клер, или на равном положении с Клер, что касается денег.

Да, это вас не удивляет, что трое ирландцев вас любят? Боб болтает и болтает про вас, а я ему уже рассказал о нашей первой встрече, когда вы посетили Харвард и участвовали на собрании в честь Ахматовой. Роберта меня пригласила на это торжество, где вы читали «Реквием», и после этого я сказал ей: «Мне нужно говорить с ней!»

Ну, я наболтался, и вы умираете от скуки. Желаю вам хорошо, благополучное посещение в Германию, и в Париж.

Надеюсь, что увижу/посмотрю вашу «Медею» скоро. Обнимаю.

P.S. Еще раз огромное спасибо за великолепное угощение моих друзей! Они никогда не забудут этого вечера с вами.

 

Письмо Тома

2 марта 1998 г.

Дорогая Алла, пишу вслед моему письму. Я опять виделся с Бобом и опять мы много говорили о тебе. Он так же, как и я, поражается в твоем лице соединению несоединимого: слабость и сила, женственность и мужественность.

Мужественные женские фигуры (лица) всегда были – знаем и по Библии, и по преданиям о амазонках, например. Наша американская танцовщица, которая вышла замуж за Есенина (Исидора Дункан) была сильная личность. И классическая греческая мифология имеет сильных женщин, которых ты играла.

Был немецкий психиатр – ADLER, современник FREUDа, который верил, что суть личности сила (pouvoir), а не секс (FREUD). Может быть, он прав. Если это правильно, можем предполагать, что женщины имеют известные физические ограничения по отношению к мужчинам. Но Исидора попробовала испытать эти ограничения. Не обращала внимания на людские предрассудки, танцевала в risqué костюмах, но она была настоящая артистка, особенно в области танца. Она имела много мужских обожателей, богатство и т. д., но она имела и женскую «слабость» – ее сердце. Два ее ребенка умерли трагично в несчастном случае. Она никогда не «выздоровела» от этого… пила… и сама умерла трагично. Есть и русская часть ее жизни – свадьба с Есениным и создание дома для детей в России. А сам Есенин был ее «ребенок» в известном смысле. Но она уже почти пропала, когда встретилась с ним, она была старше его, он хотел эксплуатировать ее до некоторой степени.

Я это рассказываю потому, что хочу сказать, что сам случай Исидоры показывает, что женщине нельзя или почти нельзя победить в этой игре о силе.

И мой совет тебе – не злоупотребляй своей силой: нельзя так много работать – и в кино и в театре и бесконечные поездки. Ты можешь сломаться. Я, кстати, никогда не читал «Бесы», знаю, что критики говорят, что в этом романе Достоевский разоблачил психологию будущих коммунистов. Само заглавие раскрывает нам эту авторскую точку зрения на революционеров. Но иногда революция нужна, чтобы покончить с тиранией (случай с нашей Ирландией).

Привет тебе от Боба. По-моему, он к тебе неравнодушен. Обнимаю тебя.

P.S. «Titanic» – любимый фильм моего внука Андрея, а я его не могу, как и ты, смотреть. Это, может быть, качество фотографий вообще – очень обманывающее средство (medium). Презираю.

P.P.S. Да, Алла, я выучил ваш почерк, несмотря на то, что он у вас очень свободный и самовольный. Я расшифровал ваш «камень Розетты» (Rosetta Stone).

 

Письмо

5[?] мая 1998 г.

Том, здравствуйте. Я, как Вы поняли, в Колумбии, в Богота. Не звоню, потому что очень занята и прихожу в hotel почти ночью. С утра – занятия со студентами и молодыми актерами – даю «мастер-класс». Это до 2-х. Потом какой-нибудь семинар или интервью, а вечером спектакль. У меня тут 4 «Квартета» и 4 «Медеи». Фестиваль очень большой. Думаю, что самый большой фестиваль в мире. Каждый день по 10–15 спектаклей и 2 млн зрителей. Но страна мне не нравится. Город немного похож на Афины, а Афины я не люблю. Перейти дорогу – опасно для жизни и т. д. 11 апреля полечу через Франкфурт домой. Путь, как Вы понимаете, очень трудный. В Москве опять работа – начну сниматься у Таланкина в новом фильме про последние дни императора Александра I, а я его жена. Сюжет – прощание в Таганроге. Он ей объясняет, что хочет уйти в скит в Сибирь и жить там инкогнито, а «тело» Александра I похоронить со всеми почестями в Петербурге. Он, если помните, отцеубийца – присутствовал при удушении своего отца Павла I. Когда Екатерина (его бабка) их поженила – ей было 13 лет, ему 17. Сейчас – около 50. Она больна чахоткой, но она все сделала, как он хотел, и через месяца 2 умерла сама. А он «старцем Кузьмичом» жил еще около 50 лет в Сибири. Об этом писал Толстой и другие. Версия, как Вы понимаете, не доказана, потому что потом его похоронили тайно в усыпальнице царей. И вторая работа – это спектакль «Горе от ума» Грибоедова. Я – Хлестова – роль небольшая, но требует времени. Да и дома у меня не все ладно. Так что душевного спокойствия никакого. Но, видимо, у меня такая судьба – меня носит по всему свету, и я отрабатываю чьи-то грехи, а может быть, и свои, кто знает. До Колумбии, я уже не помню, писала ли я Вам, что была с концертами русской поэзии в Брюсселе, Берлине, Франкфурте, Париже, а в Лионе на Международном симпозиуме по феминизму делала небольшой доклад о театре. Мысль – грубо – такая: театр – зеркало жизни. «Быть и казаться» (слова Гамлета) – разные вещи. Актер играет сильные характеры, а в жизни все женские характеры, и еще мысль Розанова о России – женщине, и что все идеи (как символ мужа) со стороны. Например, марксизм из Германии, который в сочетании с женским началом России родил революцию. А в театре – идеи-мужи – это режиссеры. Ну и т. д. А вообще, для меня феминизм состоит не в том, чтобы спускаться в шахту и нести тяжелую сумку, а в приоритете ценностей. В том, что женская систе ма ценностей сегодня на порядок выше мужской, в том, что женский способ освоения действительности гармоничнее мужского. В том, что мужская «игра в войну» – это зло, а женское «выращивание цветов» – это добро. Феминизм как течение я не люблю, но они оплатили дорогу во Францию, и я потом задержалась в любимом Париже недели две. Прочистила мозги. Даже поиграла на ипподроме. Привет Юлии.

 

Письмо Тома

10 июня 1998 г.

Дорогая Алла! Ты просто переносчик русской культуры! Теперь COLUMBIA. Мастер-класс, «Квартет», «Медея» – как мы говорим, «ваша тарелка полна».

Ты в Богота, а думаешь об Александре I в Таганроге. Еще один «кусок» русской истории, в изображении которого ты сыграла роль (от Древней Греции, Медеи к русской истории 19 в. и современному «Квартету»).

Жена Александра, мне кажется, пассивная и как роль малоинтересная, и от тебя потребуется высокой тонкости. Интересно, как справишься с этим? Ты, конечно, пользовалась историческими источниками?

В отношении исчезновения Александра I, я вспомнил путешествие на автомобиле с некоторыми славистами, между которых была известный славист из Англии VIRGINIA HILL из университета Кембриджа. Она была знаток по Александру I. Она несколько раз во время поездки болтала: «Where did Aleksander go in ’25?» Мы все спали – никто не интересовался этим вопросом, а ваш фильм еще раз поднимает этот тернистый вопрос! Я, как настоящий Томас – неверующий по отношению к этой легенде.

Ты жалуешься на судьбу, что она тебя носит по свету отрабатывать чьи-то грехи, и я подумал: ты – женский Чичиков, которая собирает чужие грехи и отрабатывает их.

По доктрине (теории) PETER O’TOOL и его поколения британских актеров (OLIVIER, BURTON и др.) надо быть готовым сыграть любую роль – большую или маленькую. Но хорошо!

Хлёстова – действительно небольшая роль. Я прочитал «Горе от ума», когда был студентом в Гарварде. Это первая удачная русская пьеса, не так ли? Твоя «доля», и даже если она тяжелая и истощающая, лучше Грибоедова, который, как знаешь, был убит в Иране. Душевное спокойствие не зависит от географической обстановки, по-моему. У нас все внутри. А в твоей теперешней ситуации ты стала орудием (инструментом) других (Терзопулоса?); они выбирают место и спектакль, а ты должна подчиняться. Но все-таки, то, что ты делаешь, ради распространения русской культуры по всему миру – это важнейшее задание и ты с ним справляешься. Терпи!

А что касается грехов – без грехов нет литературы, нет пьес, нет истории. Но очень хорошо чувствую, что тебе нужен отдых!

Что касается феминизма, я никогда бы не вообразил тебя как защитник этого течения. Мне кажется, что тебя не должны интересовать эти «вопросы». Но, с другой стороны, хорошо, что донесла некоторые мысли в области истории и теорию Розанова о России, как женщине, и Германии – мужчине, который в сочетании с Россией производит революцию. Мысль, хоть и спорная, но хорошая!

Ну, женский Чичиков, до свидания, надеюсь, ты ловишь души только живые. Во всяком случае, моя душа с тобой.

 

Письмо

2 ноября 1998 г.

Том, здравствуйте!

Как-то мы в это лето потеряли друг друга. Я, после Колумбии, и побывав в Европе с небольшими концертами в мае, вернулась домой и на даче почувствовала, что умираю. Взяв двух своих собак, бросив там все, я поехала на машине в Москву и утром была уже прооперирована. Это было 4 июня. В это время в Москве была страшная жара, и у меня стал гноиться шов. Пролежала в клинике целый месяц, пока у них все не ушли в отпуск. Долечивалась дома (каждый день приходила мед. сестра) и сразу же стала сниматься у Таланкина в фильме про Александра I. Кстати, эту легенду уже как реальность признает и церковь и дом Романовых (оказывается, сохранилась переписка старца Кузьмича со своим братом Николаем I). Картину сняли быстро, т. к. все в одном месте, и мало действующих лиц. 17 августа у нас, как Вы, вероятно, слышали, закрылись банки, и, следовательно, встали все картины «Мосфильма», кроме нашей: мы решили работать и доснять фильм без денег, благо, что все было в одном месте – особняке 18 в. в Нескучном саду в Москве. Сняли. Ну ладно, я или оператор с режиссером работали без денег – я к этому привыкла (например, в «Бесах», где я снималась в Хромоножке, вообще не получила ни рубля, т. к. в то время рухнул очередной раз рубль, и дороже было ехать на «Мосфильм» за гонораром), но рабочие – осветители и т. д. – базарят всегда за каждые лишние 5 минут, тут тоже работали бесплатно. Все понимали, что лучше снять картину, и потом, может быть, банки что-нибудь выплатят, тем более что работу сейчас найти в Москве почти нереально.

А 23 сентября у меня была повторная операция. И опять я провалялась в клинике около месяца. Вернулась домой, сразу включилась в озвучание этой картины, и один очень талантливый театральный режиссер – Анатолий Васильев – предложил мне Донну Анну в Пушкинском «Каменном госте». В декабре мы покажем этот спектакль в Париже в театре Мнушкиной.

А сейчас я сижу на балконе клиники в Монтрё на берегу Женевского озера и долечиваю свои болячки. Буду здесь до 15 ноября. Я не знаю, посылали ли Вы мне кредитную карточку этим летом, и если да, то с кем? У меня ее нет. Сейчас в Нью-Йорке до 11 ноября моя подруга Маквала Касрашвили (Вы ее знаете), я постараюсь Вам дозвониться и сказать ее телефон, сейчас я его не знаю. Ездили ли Вы летом в Европу? Как у Вас дела? Жизнь, здоровье и т. д. Напишите мне в Москву. Звонить бесполезно – меня не застать. По приезде буду пропадать на репетициях.

Откликнитесь! Низкий поклон Юлии.

Обнимаю.

 

Письмо Тома

7 ноября 1998 г.

Дорогая Алла.

Мне было очень жаль слышать, что вы были больны, два раза, и что имели операции. Конечно, читая о вашей операции насчет больного желчного пузыря, очень опасался, п.ч. слыхал о ваших больницах. Слава Богу, вы вылечились – должно быть, все хорошо теперь, так как вы собираетесь принимать участие в новом спектакле. Интересно, что я играл (когда был аспирантом) роль Каменного гостя в пьесе Пушкина. Это очень хорошая вещь, по-моему – имеет поэтичные, резонансные слова. Что-то слышится под поверхностью речи.

У меня все еще ваша карточка. Если Маквала позвонит, я найду средство ей передать. Жаль, что мы ничего не устроили пораньше.

Дочь Джима (моего бывшего студента, который живет в Москве) вышла замуж, и, может быть, он еще в Штатах. Если так, я найду его и передам карточку. Ужасно, конечно, что меняли карточки почти сразу после приезда Боба в Москву.

Но все другое хорошо.

В августе я заехал во Францию, в «Midi», чтобы принять участие в конференции о катализме. Я прочитал доклад о славянском варианте, т. н. богомилизме. Доклад был среднего качества (написал в 3 дня!) и я, может быть, ошибался, п.ч. перевел на французский на лету с английского. Это было очень смело с моей стороны, но, как вы знаете, из вашего выступления перед архитекторами в Бостоне, когда я перевел ваш юмор – я не боюсь аудитории. Организатор конференций сказала, что меня пригласит обратно, в марте 1999-го, на специальное собрание, посвященное славянскому катализму. Это было в Каркасоне; я хотел находится в тени старого «CITÉ», все было очень романтическое.

Сейчас не знаю, что поделать. Напишу ли что-то о катарах, как о символах прощения? Как-то, после возвращения из Франции, я потерял «нить» моего дела, занимался домом (починкой) один месяц, мелочами, которые отвлекают. Но, слава Богу, я здоров, хотя сердце, как прежде.

Юлия хорошо, жалуется меньше, мой старший сын женился полтора года назад, и сейчас у нас внук! Андрей! Он – ангел, хотя, кажется, его мать не любит, когда я это говорю.

Алла: выздорови! Будь осторожна! Мы любим вас.

 

Ремарка

Что касается императрицы Елизаветы Алексеевны, то я снималась в этой роли в трудный момент своей жизни, на перепутье, и потому могла найти нечто родственное с нею, больной и несчастливой, перечитывающей свою жизнь…

Сценарий «Незримого путешественника» написал Игорь Таланкин, а снимал он фильм вместе со своим сыном Дмитрием.

Снимали очень быстро, в кратчайший срок. Была необыкновенная рабочая обстановка: площадку нашли в Нескучном саду, в старинном особняке, который специально для фильма отреставрировал Александр Бойм, наш художник. Группа подобралась славная – достаточно сказать, что после 19 августа, когда из-за «обвала» кончились деньги, все продолжали работать – не только актеры, но и технический персонал. От этих съемок у меня сохранились самые приятные воспоминания.

Интересна ведь и сама ее история. Царь Александр I приехал в Таганрог перед декабрьскими событиями 1825 года. Уже шли донесения про тайные общества, было известно, что декабрист Муравьев готовит на императора покушение. И Александр уезжает в самую что ни на есть глухую провинцию – не в Крым, потому что там Воронцов и придворные, а в заштатный Таганрог.

Туда он вызывает свою жену Елизавету Алексеевну, мою героиню. У нее к этому времени была чахотка, причем в открытой форме, за три недели пути у нее два раза горлом шла кровь. С ее приезда и начинается действие фильма. Царь раскрывает ей свой план ухода в старцы.

Он решился на неслыханное (это потом выйдут на сцену Феди Протасовы, покойный Матиас Паскаль у Пиранделло и прочие «живые трупы») – разыграл собственную смерть, подложив в гроб вместо себя забитого шпицрутенами солдата, как две капли воды на него похожего. Через всю Россию в Санкт-Петербург двигался траурный кортеж с дублером-двойником, ему оказывались высшие почести.

Как известно, Лев Толстой увлекался этой историей, начал писать повесть «Посмертные записки старца Федора Кузьмича», но не закончил, усомнившись в идентичности царя и отшельника. Однако считал, что, так или иначе, «легенда остается во всей своей красоте и истинности».

Кстати, сейчас практически доказана именно истинность. Эту версию поддерживают и семья Романо вых, и, кажется, церковь. Во всяком случае, Патриарх всея Руси Его Святейшество Алексий II дал нашему фильму благословение.

Говорят даже, что старца Кузьмича все же положили в царскую гробницу. Только проверить это нельзя. Разгулявшаяся чернь после революции 17-го года разорила царские могилы в Петропавловской крепости в надежде найти драгоценности, не ведая по темноте своей, что царей в России хоронили без украшений, как монахов.

А что касается моей героини… Когда-то тринадцатилетнюю бедную немецкую принцессу привезли к одному из самых роскошных дворов Европы. Наследнику было четырнадцать, и они влюбились друг в друга. Но при властной Екатерине, бабушке Александра, они боялись в этом признаться. Два человека прожили всю жизнь, как чужие, параллельно. Однако она, смертельно больная, пустилась в путь через всю Россию, как только он ее позвал. В роли есть хорошие слова: «Я ничего не могу. Господь видит, что я ничего не знаю. Я ничего не могу, я только люблю, я бесконечно люблю Вас…» Поняла это на склоне дней – ей около пятидесяти. Вообще получается довольно-таки современная история подобных супружеских пардолгожителей: у того и другой романы, дети от других. Александр, победитель Наполеона, въехав на белом коне в Париж, прославился на всю Европу своими амурными похождениями. А теперь они переживают почти медовый месяц, хотя в фильме проходит всего-то два дня. И вот пример мужского эгоизма: весь фильм говорится об его уходе. Он «уходит», разыгрывает смерть. Но умирает-то она! А Александр старцем доживет до 1864 года.

 

Письмо Тома

10 декабря 1998 г.

Дорогая Алла! Когда я прочитал о твоей болезни, я еще раз, лучше чем прежде, понял – до какой степени твоя жизнь была под угрозой. Операция на желчный пузырь теперь у нас довольно простая. Я ее перенес, когда был молодым, когда люди часто умирали от этого. Слава Богу, что ты реагировала так быстро, и тебе повезло найти хорошего доктора. Я вообще не хотел бы быть больным в России и, может быть, в других странах. Надо болеть дома. Очень важно иметь под рукой хорошего доктора. А кроме желчного пузыря нашли еще что-нибудь? Ты была очень сдержана в письме. Ты храбрая! И ты еще успеваешь после этого сниматься и играть эту жену Александра I. Где берешь силы? То, что ты и другие работали без денег – это не только ваша самоотверженность, но еще и факт страшной экономической ситуации в вашей стране. Твоя болезнь, крах банков, усталость, близкая смерть – все это огромный «момент» в твоей жизни. Ты станешь по-другому относиться и к себе и к людям, я в этом уверен. (М.б., такой же «шок» испытывала бедная жена Александра I, когда узнала в Таганроге, что хочет сделать ее муж?)

Ты знаешь, я тоже играл в «Каменном госте» Пушкина в любительской постановке в Гарварде лет 40 назад. Но все еще слышу размеренный ритм моих строк.

Слава Богу, что ты могла долечивать твои «болезни» в Montreux. Пожалуйста, Алла, держись!

Я каждое лето езжу в Боснию. Привожу группу американских студентов-волонтеров (добровольцев). Мы ведем бесплатную летнюю школу английского языка для учеников гимназии. Преподаем английский язык для 70–80 учеников в три группы, распределенные по уровню знания. Также преподаем язык в одном селе – это для совсем молодых (большинство девочек). Ведем work shop (ателье?), посвященный «вопросам молодежи» – т. е. секса, работы, домашних отношений и т. д. Так как наши волонтеры молоды – они очень хорошо понимают друг друга. Кроме этого, наши американцы, если желают, работают в институте для детей с физическими недостатками. Такая работа мне по душе. Я от них молодею, и у меня хватает сил жить дальше. Кроме того, имею другую группу, которая занимается перестройкой разрушенных из-за войны объектов – мечетей, монастырей и т. д., уже пять лет управляю этими двумя группами. Наше название: «строители для мира» (не «строители мира», но «для мира»). Как американец, я чувствую себя виноватым, что мы ничего не делали, чтобы препятствовать этой Балканской войне. Наши маленькие группы стараются возмещать хоть немного после грехов наших вождей.

Что касается моей ученой работы – остается мало времени для этого. Прошлой зимой я восстановил «Канон св. Дмитрию Салунскому», сотворен, видимо, святым Мефодием в 9 веке. Этот «канон» остался только в старо-русском языке 11 века. Но мой профессор в Гарварде, Роман Якобсон, знаменитый лингвист, восстановил в свое время старославянский оригинал на основе старорусского. Я соединил его с мелодиями, которые нашел в византийском «Каноне Благовещения». Знаем, что Мефодий использовал эти мелодии как основу его «Канона св. Дмитрию». Я не музыковед, так что много времени потратил на исследование (поиски) этого вопроса. В последнем этапе мне помог сербский музыковед Никола Радан. Не болей больше!

Я молюсь о тебе.

 

Письмо (Открытка)

15 декабря 1998 г.

Ох, Том! Ну и трудный год мне достался! После двух операций, съемок в фильме, клиники в Швейцарии, после которой я озвучивала свою императрицу и ходила на репетиции к Анатолию Васильеву вводиться на роль в его пушкинском спектакле и для этой роли учить кастаньеты и испанские танцы. Осилила!

И теперь я в Париже, где мы, наконец, начинаем играть этот злополучный спектакль. Немного отдохну и напишу Вам поподробнее. А сейчас посылаю выдержку из газеты, где отметили мой приезд. Всего Вам доброго.

 

Ремарка

…В конце 98-го года вместе с театром Анатолия Васильева мы почти месяц играли в театре «Дю Солей» у Арианы Мнушкиной. Тогда Мнушкина репетировала новый спектакль – «Tambour sur la digue». Потом я его посмотрела. Спектакль – прекрасный! Там актеры играют кукол, а за ними – другие актеры – «кукловоды» в черном. Они продевают сквозь «кукол» руки, приподнимают их, а у тех – абсолютно кукольная пластика. «Кукол» бесконечно много, и они все разные. Заканчи вается тем, что пол опускается и наполняется водой. Кукловоды бросают кукол (но уже действительно – кукол) в воду. И куклы, которые только что были живыми, плавают, потом их собирают, и они, уже по первому плану бассейна, смотрят на зрителя. В этом был «trompe l’oeil» – обман глаз, – то, что мне так нравится в современном французском искусстве и, кстати, в быту.

Однажды я зашла в один дом. На столе красного дерева лежала перчатка – лайковая, розоватая, с потертыми швами, с пуговичками. И так она небрежно была брошена… Я говорю: «Ой, какая перчатка!» Мне в ответ: «Померьте!» Я: «Да нет, рука…» – «Да у вас рука узкая, померьте!» Я взяла и не могла поднять – это была серебряная пепельница.

Зазеркалье, trompe l’oeil – это те мистические ощущения жизни, которые меня так волнуют…

В связи с этим вспоминается одна старая китайская легенда.

В некую пору живые существа в мире Зазеркалья имели свой, отличный от людей земли, облик и жили по-своему. Но однажды они взбунтовались и вышли из зеркал. Тогда Император силой оружия загнал их обратно и приговорил к схожести с людьми. Отныне они были обязаны только повторять земную жизнь. Но – гласит легенда – так не будет продолжаться вечно. Отраженные тени Зазеркалья однажды проснутся и вновь обретут независимость, заживут своей, неотраженной жизнью…

Так и искусство – порой оно болеет склонностью к прямому копиизму. «Театр – зеркало…» – когда-то написал Шекспир, и все с удовольствием повторяют эти слова. Но если и брать за основу этот образ, то в театральном зеркале живут другие.

Мне нравятся актеры, которые не выносят на сцену себя, а создают другой персонаж.

Несколько лет назад, после того как Анни Жирардо сыграла в Москве какой-то моноспектакль, жена французского посла пригласила меня на обед, устроенный в честь Жирардо. За столом нас было, по-моему, шестеро, но все три часа, пока длился обед и пили кофе в гостиной, говорила только Анни Жирардо. Она была абсолютно такой же, какой я ее видела в кино и на сцене – так же рассказывала «случаи из жизни». Я подумала: где она играет и играет ли вообще? Где грань перехода в другую реальность? Или она, раз в нее попавши, так и осталась там?..

 

1999 год

 

Письмо

4 января 1999 г.

Том! Я в Париже. Попробую Вам позвонить. Мы здесь играем «Дон-Жуана» Пушкина с труппой Анатолия Васильева. Все живут в гостинице, а я у подруги, она мне дала ключи от квартиры и машину. После двух операций играть трудно, а роль у меня даже с танцами, кастаньетами, и я, ко всему прочему, должна выглядеть молодо. Играем в театре «Солей». Это театр Арианы Мнушкиной. Он находится в центре парка и далеко от центра, где я живу, поэтому машина меня спасает. До 4 часов дня я лежу в кровати, встаю, что-то ем и еду на спектакль. После спектакля мы остаемся в театре и обедаем. У Мнушкиной коммуна. Наши – осветитель Иван – варит днем борщ для зрителей и актеров. И вот после спектакля этот «la supé» очень кстати. Ухитряюсь даже ходить в гости. Новый год, например, я справила дважды – в театре и у друзей. В Париже много русских художников, с которыми я знакома. Они сюда приехали и застряли. Кого подхватили галереи, – живут очень сносно. Никто, конечно, не догадывается, что я перенесла две тяжелые операции. Спрос с меня как с «большой». Я не возражаю. Но думаю, что если бы не швейцарская клиника, я бы этот груз не потянула. Хорошо, что я теперь не на «Таганке». Играть репертуар – это каторга. А у Васильева тоже придется играть этот спектакль и в Москве, и на других гастролях, но они ко мне все очень хорошо относятся. Я им за это в душе очень благодарна, но внешне – «холодна как лед», как всегда.

Пока, Том. Нет бумаги.

P.S. Том, чтобы Вы немного представили этот спектакль, посылаю Вам в моем переводе отрывок из «Фигаро». Написал статью Марк Фумароли из Французской академии:

«Можно было посмотреть в Картушри де Винсен спектакль приехавшего из Москвы театра-школы Анатолия Васильева на основе „Дон-Жуана, или Каменного гостя“ Александра Пушкина. Белая, абстрактная, ярко освещенная сцена. Четыре актера (два Дон-Жуана и две Доны Эльвиры) произносят текст, акцентированный лирическими стихами Пушкина. Перевод проецируется со сдвигом во времени на боковом экране.

Актрисы и актеры Васильева внутренне красивые, способные, волнующие, как герои и героини эпопеи. Они обладают лицом, чертами, глазами высших существ. Одна из актрис, Алла Демидова, наиболее хрупкая и волшебная, обладает сценической энергией славянской Едвиги Фейер. Она не ученица Васильева, но смогла без труда органично войти в его стиль.

Голоса квартета великолепны, русский язык Пушкина звучит как натянутые струны виолончели. Актеры почти постоянно неподвижны. Но они переживают свое слово с такой интенсивностью, что их совместное присутствие заставляет гореть сцену. На ум приходит пламя света, исходящего от иконы.

Есть что-то чрезмерное, для нашей французской привычки, в этой как бы литургической и сакральной манере делать театр, и это на тему Дон-Жуана – тему, прежде всего светскую. Сам режиссер – человек огня, который одновременно похож на старца Зосиму из «Братьев Карамазовых» и на Ставрогина из «Бесов». Его следующий спектакль? «Государство» Платона! Один из заветов в его театре-школе: «Не выходить; снаружи – грязь».

Можно кричать о секте. Остается только то, что эти исключительные актеры, поднятые выше самих себя педагогикой Васильева, их жреца русского языка, их героического вдохновения, как бы возмещают высотой головокружительное падение, свидетелями которого нас делает Герман. Между Васильевым и Германом существует не только разрыв «русской души», как говорили во времена маркиза Воге. Это также крайности политической и метафизической драмы, которую и мы все на свой манер переживаем, даже если мы отказываемся признаться в этом, в этом странном столетии, которое не кончается.

 

Ремарка

Позвонил Любимов, сказал, что восстанавливает «Добрый человек из Сезуана», и попросил сыграть мать Сунна 23 апреля 1999 года в день рождения театра. Я согласилась, но сказала, что сыграю только один спектакль. На 35-летний юбилей приехало много гостей. После спектакля все выходили на сцену, где мы стояли, и говорили какие-то приветственные речи. А Боб Уилсон, когда вышел на сцену, сразу подошел ко мне и меня поцеловал. А на банкете сказал, что хотел бы поработать со мной. «Над чем?» – спросила я. «Ну, например, „Гамлет“, – ответил Уилсон, – у меня есть готовый моноспектакль, где я играю Гамлета. Если хотите, я вам его подарю». Я не согласилась, потому что видела этот спектакль, основная его идея – отношение Гамлета к матери и Офелии, рисунок роли сделан явно для мужчины. «Тогда, если хотите, Орландо», – продолжал Уилсон. И опять я не согласилась, потому что видела эту его постановку в «Шаубюне» с прекрасной Юттой Лампер, знала, что он делал «Орландо» и для Изабель Юппер во Франции, и не хотела идти по проторенной дороге. Тогда я предложила Гоголя «Записки сумасшедшего». Что такое сумасшествие на сцене? Когда Офелия сходит с ума, мы, зрители, ведь только отмечаем, хорошо играет актриса или нет. А когда актриса решает, что она Гоголь и пишет (играет) на сцене «Записки сумасшедшего», – это уже близко к помешательству. Меньше всего мне хотелось бы играть Поприщина, но раскрыть тему сумасшествия России, по-моему, очень интересно. В музыке это есть, например у Скрябина. Но как решить эту задачу театральными средствами – вопрос. Уилсон уехал, прочитал Гоголя и прислал мне по факсу красивую графичную записку, которую не худо бы повесить на стену. Один критик, кстати, узнав, что Боб Уилсон хочет репетировать со мной, написал, что он выбрал в России самую западную актрису и лучше, мол, выбрал бы кого-нибудь из психологического театра. Но дело в том, что Уилсон никогда не работал в психологической манере и не любит этого направления. Здесь наши вкусы совпали.

 

Письмо

10 июня 1999 г.

Том, здравствуйте! Как Вы понимаете из этого листочка – я в Японии. Здесь в театральном центре прекрасного режиссера Tadashi Suzuki проходит театральный фестиваль с 16 апреля по 13 июня. Я здесь с 1 июня проводила мастер-класс по психической энергии, тут почему-то названной системой Станиславского. Посмотрела блестящий спектакль Robert Wilson «Madame Butterfly». Раньше я думала, что в опере главное голоса (да и Маквала меня к этому приучила), но он сделал гениальную сценографию, свет, мизансцены, костюмы – я поняла, что театр есть театр, и тут главное форма, от которой я получила эстетическое наслаждение. Сегодня буду слушать другую оперу – «Vision of Lear» – music by Tochio Hosokawa в постановке Suzuki. Думаю, что тоже будет гениально. Но было и очень много драматических спектаклей, о которых особенно высоких слов не скажешь. В основном, здесь отдыхаю и зову нашу гостиницу «швейцарской клиникой». Она не в городе, у меня две огромные комнаты, балконы выходят на поле для гольфа, дальше море и вдалеке Фудзияма. Красота и покой. Но лететь сюда из Москвы все-таки тяжело (около 10 часов), и думаю, что больше здесь не буду. Здоровье мое, тьфу, тьфу, тьфу, более или менее, но быстро устаю, и нет былой энергии. Осталось только любопытство, а это тоже движущая сила. Robert Wilson посмотрел меня в Москве в спектакле и предложил вместе работать. Я выбрала «Записки сума сшедшего» Гоголя, и туда можно вставлять немного из «Носа». Мне интересно проследить грань между «нормально» и «сумасшествием». Ведь то, что актриса играет мужскую роль – это ведь уже ненормально, а если сумасшедшая Офелия на сцене дает цветочки Гертруде – это, мне кажется, абсолютно нормально, так как это игра и сцена, а это для меня самое нормальное существование. Но работа запланирована на 2001 год, а до этого надо дожить.

Завтра возвращаюсь в Москву. Думаю в июле поехать в Карловы Вары попить водичку, а с конца сентября я в Paris, так как 25 сентября там у меня в Театре поэзии (около центра Помпиду) сольный Пушкинский поэтический вечер.

Вот, Том, такие дела. Я рада, что Вы стали дедом – в этом есть огромный смысл и радость, я думаю. Юлии мой нижайший поклон. Надеюсь, что мы все-таки увидимся в этой жизни. Обнимаю.

 

Открытка

Это вид из моего окна – правда, божественно! Освещение каждую минуту меняется, а поле остается такое же безмолвное, как и на этой картинке.

В центре – сакура. Сейчас там ягоды. Я их ем – похожи на вкус черемухи с вишней. Японцы эти ягоды не едят, только любуются цветением. Я спросила: почему не едите? Они ответили: потому что не едим.

 

Письмо Тома

Июнь 1999 г.

Дорогая Алла! Опять мастер-класс по психической энергии. Хотелось бы мне хоть раз побывать на таком уроке. А то, что Маквала тебя приучила любить оперу – это правильно, конечно. В общем-то, главный элемент оперы – пение, голос. Если визуальное (видимое) было бы важнее, то как бы зрители терпели толстых, уже «зрелых» певцов и певиц, поющих роли молодых влюбленных? Конечно, пение несет эстетическую нагрузку (ответственность) для эффекта восприятия. Но есть и исключения, и «Madame Butterfly» – одно из них. Причины разнообразные, и я не буду здесь обсуждать общественную тему – роль расовой дискриминации. А специальная красота японского быта – его «миниатюризм» – требует уникальных по красоте эффектов, какие, вероятно, были в сценографии Bob Wilson.

Три или четыре года назад, тут в Бостоне, Seiyi Ozawa – директор театра «Бостонского симфонического оркестра»; дирижировал «Madame Butterfly», которая меня тогда тронула до «ядра» (сердцевины) и все еще трогает, когда я ее вспоминаю. Мне редко бывают такие случаи, когда художественное произведение оставляет такой сильный эффект, что я опять и опять могу его пережить при его воспоминании.

Ты жалуешься, что нет былой энергии. Это от твоей операции? Но в конце концов ты, слава Богу, это пережила. Держись и дальше.

Набоков написал о Гоголе в своей книге «Nikolai Gogol» о «Носе» – он придает какой-то сексуальный оттенок символу «носа» в рассказе Гоголя. А ты знаешь, что я перевел «Ревизора» для постановки в Бостоне, даже посоветовался с Игорем Ильинским, который ранее играл и Хлестакова, и Городничего. По-моему, Гоголь колоссальный юморист и недостаточный интеллектуал, как Набоков. Презираю его книгу о Гоголе, его тенденциозность. Гоголь и Мусоргский – их я ставлю рядом в тот самый русский пантеон: глубоко оригинальные, рожденные гении, страдающие из-за своей гениальности.

Открытка, которую ты прислала – прелестна. Ты сидишь, глядя на Futiyama, думаешь и размышляешь о Гоголе и сумасшествии, чувствуешь влияние страшно го японского амбиента, ешь их ягоды, думаешь попить «водичку» в Карловых Варах, читать Пушкина в Париже – и все для тебя это реально, разумно, нормально. Ура! Это путь к здоровью.

А побывать в Японии, в совсем странной среде – приближает человека до обрыва сумасшествия, по тому что всё там странно и непонятно.

Обнимаю тебя.

P.S. Что значит, «тьфу, тьфу»? Это какое-то заклинание, что ли?

 

Письмо Тома

18 июня 1999 г.

Алла, здравствуйте! Пишу вслед своего письма. Взял эту бумагу, потому что мне легче писать на ней. Понимаю, что я потерял почти все, что знал (не очень много) о русском языке. Даже падежи забыл. Ваше Письмо из Японии приехало через 30 минут после того, как мы разговаривали по телефону. Чудесно и… странно. А японская картинка, с видом, невероятно красива. Все так знакомое, но выражающее что-то глубоко духовное. Значит, японцы очень высоко ценят ваше художество – это не первый раз, как вы посетили Японию, кажется, что вы там играли «Федру» и ваш «Квартет». Мне очень жаль, что никогда не видел вас в «Квартете».

Спасибо за ваши замечания и добрые пожелания насчет нашего внука. Андрей действительно прелесть и радость нам всем. Очень активное дитя, уже (в 8 месяцев) подражает птицам; он – старая душа, по-моему. Очень задумчивое существо. Юлия, конечно, в восторге! Все эти материнские качества, которые она подавляла (сдерживала?) по отношению к нашим детям, она как-то выражает, когда она с Андреем. И он любит ее – это абсолютно ясно. Я, конечно, рад, но радость моя больше всего за них, мать и отца (сына). Они очень довольны и счастливы.

Алла: твое (если могу «tutoyer», в этот момент) Письмо меня испугало/ тревожило меня, как и предпоследнее. Этот ваш стоицизм, даже фатализм, хорошо совпадает с твоим русским характером, но, может быть, лучше в этот этап твоей жизни быть в руках положительного американского доктора. Как ты думаешь – не хотела бы приехать сюда на проверку? Объясни мне, пожалуйста, в чем дело. У тебя здесь возможность посещать таких гениев и жить при нас во время этого «осмотра».

Скажи, когда ты хочешь приехать сюда, и я устрою все, что нужно.

Обнимаю и целую.

 

Письмо

20 июля 1999 г.

Том, здравствуйте! Пишу Вам из Карловых Вар – это курорт в Чехословакии. Пью тут воду. Я здесь уже раньше была при «советской» власти – раза два в санаториях и один раз на кинофестивале, как раз перед «чешскими» событиями в 1968 году. Мы тогда привезли фильм «6 июля», где я играла Спиридонову – противницу Ленина, и думала, что, несмотря даже на мою «гениальную» игру, я получу премию только за то, что она в 18 году выступала против Ленина, но чехи были так настроены против русских, что им было уже все равно, кто «за», а кто «против».

Курорт стал недорогой (например: в 3-звезд. отеле с лечением и питанием на 2 недели – 1200 долларов и с дорогой, конечно). За меня заплатила какая-то дружеская к театру фирма. Вокруг слышна только русская и еврейская речь. В основном сюда едут из Израиля, где сейчас очень жарко (как, впрочем, и в Москве, где сейчас мается в 35° жару мой муж со своим больным отцом, которого он не может оставить. Кстати, Том, из-за его отца, которому 95 лет и он живет с нами, я не могу Вас с Юлией пригласить к себе, хотя квартира у нас достаточно большая по московским понятиям – 5 комнат). Нас здесь небольшая группа актеров из московских театров, так что гулять есть с кем. Я чувствую себя довольно сносно, тьфу, тьфу, тьфу. «Тьфу, тьфу, тьфу» – это поговорка, чтобы не сглазить.

Том, я Вам бесконечно благодарна за все, что Вы для меня делаете и за приглашение показаться американскому доктору. Пока, думаю, этого не требуется. А дальше… Как говорят русские: «поживем – увидим». Вы правы: во мне, действительно, много фатального. Я убеждена, что от судьбы не уйти. Но лечиться надо, чтобы быть в форме. Если будут силы, с осени у меня опять поездки и работа. 25 сентября в Театре поэзии в Париже мой сольный концерт по Пушкину. Потом поездка в Израиль и Италию. И надо начинать новые работы. Очень странно, что три (прекрасных!) режиссера – Анатолий Васильев, Теодор Терзопулос и Роберт Уилсон – мне предлагают играть мужские роли. В этом есть какая-то закономерность – женскую тему я исчерпала, вернее, мне стало это неинтересно играть. И к декабрю нужно сдать рукопись в издательство, условное название «Осколки зеркала» о моих талантливых друзьях, которые уже ушли из жизни.

Как хорошо Вы написали о своем внуке Андрее, что он «старая душа». Как это бывает верно! Я, например, чувствую, что своей жизнью заканчиваю какой-то длинный цикл предыдущих жизней.

Все, Том, заканчиваю. Еще раз спасибо за приглашение, – но пока не надо. Кредитную карточку свою я пытаюсь здесь использовать, но покупать абсолютно нечего, а я на всем готовом. Вот в сентябре пошикую в Париже. Целую. Юлии поклон.

 

Открытка Тома

9 августа 1999 г.

Дорогая Алла! Я рад, что ты продолжаешь свое лечение. Бог бережет тебя, я чувствую. Бог берег тебя и тогда, когда операцию делал талантливый хирург. И то, что ты, несмотря на болезнь, работаешь. Не всякому дано быть одаренным таким характером!

Хочешь играть мужские роли? Почему бы и нет? Ты знаешь, что Karl Jung написал большую работу о тенденции мужчин, старающих принимать женские черты и обратно. Объяснение совсем простое. Есть и физическое объяснение – падение estrogen’a в женщине. Я знаю, ты справишься со всем, что захочешь – ты сильная!

Я помню в 1968 году, когда были «чешские события», я был в Югославии со своей семьей. Помню, как обрадовался, когда узнал о чешской революции против коммунистической системы. Конечно, в то время чехи не обратили внимания на вашу Спиридонову. Для них протест одной женщины, причем исторической и киношной, для той реальности чешской жизни, конечно, ничего не значил. Чехи просто проигнорировали гуманные качества ваши и ее.

Набирайся сил для дальнейшего. Целую.

 

Письмо

28 сентября 1999 г.

Том!

Я опять оказалась в Париже. На сей раз в Театре поэзии около Центра Помпиду я открывала серию концертов-вечеров по Пушкину. Меня удивило, что в зале помимо моих постоянных парижских друзей сидели французы с отксерокопированными переводами текстов стихов Пушкина и внимательно и тихо прислушивались к музыке незнакомой речи. Мне иногда казалось, что в зале никого нет – такая стояла тишина. И вспомнила, как много лет назад мы с «Виртуозами Москвы» во главе со Спиваковым приехали в Париж, чтобы дать концерт в зале «Plejel» (как наша консерватория). Я должна была читать ахматовский «Реквием» в конце первого отделения. Музыка Шостаковича, выхожу, начинаю текст и слышу шелест программок – французы стали искать перевод, а там была моя фотография (почему-то из «Гамлета»), подробное описание моего костюма от Ив Сен-Лорана, который мне подарили родственники Лили Брик и ни слова из ахматовского «Реквиема». А Вы знаете, как французы терпеть не могут чужую речь. Начался ропот. Я стиснула за спиной кулаки так, что потом на ладонях остался кровавый след от моих ногтей и, забыв про зал, сконцентрировалась на ритме строчек. Через какое-то время слышу тишину. Стихи, как и музыка, несут помимо слов свою эмоциональную нагрузку. Правда, если это хорошие стихи.

А сейчас в Париже они открывали для себя Пушкина. В буквальном смысле – открыли в каком-то сквере памятник Пушкину – небольшой бюст. А после концертов в театре оставались в зале и устраивали «радения» при свечах. Я однажды послушала, о чем они говорят: ну например, полночи они спорили, был ли Дантес голубым или нет – ведь он был влюблен в Гончарову. Так хотелось включиться в эти разговоры, но потом подумала – пусть сами для себя находят истину. Моя задача – читать стихи.

 

Ремарка

Последние годы мне легче выходить на сцену в поэтических вечерах – не «я» читаю, а я вхожу в образ поэта и присваиваю себе его стихи. Но от имени разных поэтов – по-разному. Пригов, например, читал очень забавно. Я его как-то спросила: «А Ахматову вы точно так же будете выкрикивать?» – «Да». И он прав, потому что это его манера. Чухонцев читает Цветаеву как свое, и Бродский на 100-летии Ахматовой в Бостоне читал Ахматову с таким же напевом, как свои стихи. А я отличаюсь от поэтов тем, что каждый раз вхожу в образ. Ведь я актриса, моя профессия – входить в образ.

Если же я начинаю читать от себя, то ломаю строчку. Меня Любимов в этом часто упрекал, когда репетировали и «Гамлета», и «Пир во время чумы», и «Электру». Потому что играю не поэта, а персонаж, у которого свой внутренний ритм. Надо, видимо, было сначала придумать образ поэта, войти в него, а потом уже быть Электрой, например. Но я первый раз столкнулась с древнегреческой трагедией, поэтому перепрыгнула, упустила какое-то звено. И мне роль далась очень тяжело.

Кажется, что Пушкина читать умеет каждый. На самом деле легче передать чувства, душевные качества людей. Мысль, образ – труднее, духовные качества – очень трудно. Для того чтобы «прорваться в дух», нужна новая техника, театр к ней еще не готов.

Кстати, и прозу Пушкина нужно читать по особенному.

У фильма «Пиковая дама» была сложная история. В театре считается, что к «Пиковой даме», как и к «Макбету», прикасаться опасно – что-нибудь да случится. Кино этот мистический предрассудок подтвердило. Сначала на «Ленфильме» роковое название числилось за каким-то режиссером, не помню имени, а сниматься должен был Кайдановский, прекрасный актер, но они с режиссером не сошлись идеями или характерами, и все расстроилось. Тогда за фильм взялся Миша Козаков, начал снимать, но вскоре с нервным стрессом попал в больницу.

Картина в смете «Ленфильма» числилась, но денег осталось немного – на полный игровой фильм, как было задумано, их бы не хватило. Выручать пришлось Игорю Масленникову. Он предложил: пусть Демидова и Басилашвили вдвоем читают от автора, а диалоги идут как игровые сцены с актерами в костюмах того времени. Я обрадовалась Олегу Басилашвили – он такой барин, с барской речью 19 века, на его фоне моя тогда короткая мальчишеская стрижка и современная московская скороговорка дополняли бы объемную пушкинскую прозу. Но Басилашвили вскоре отказался. Текст «Пиковой дамы» непомерно труден, он полон неожиданностей, алогизмов. И вот на меня одну свалилась вся махина текста. Но у меня есть «пушкинский опыт» и свои технические приемы запоминания. Я находилась в кадре в современном костюме, вступала в действие в своем бытовом обличье, как человек наших дней. Но была одновременно и автором, и сторонней наблюдательницей, и