Бескрайние просторы Атлантики... Лёгкая зыбь покачивает судно. Подгоняемый попутным ветром, подняв все паруса, фрегат французского королевского флота «Орлеан» резво устремился на юг.

Беньовский собрал в кают-компании, отделанной ореховым деревом и украшенной портретом короля, деловое совещание. Он был преисполнен торжественной гордости и ощущения собственной значимости. Ещё бы! В его руках судьба многих подчинённых, в том числе и десятка офицеров, собравшихся здесь. Он для них бог и царь, и их долг беспрекословно повиноваться ему, представляющему здесь великого короля Франции. Ещё в Лорьяне он разделил корпус на две роты, поставив ротными командирами братьев Вердье, Франциска и Антуана, участников военных кампаний и знатоков военного дела. Каждому из них он придал двух помощников, молодых субалтерн-офицеров. Кроме двух рот в состав корпуса вошли артиллерийская батарея во главе с опытным артиллеристом-поручиком, служившим когда-то в крепостном гарнизоне, небольшая инженерная команда и личная охрана корпусного командира, состоявшая из старых спутников Мориса Августа. Капралом охраны стал Иван Уфтюжанинов. И хотя поповский сын был молод и мало смыслил в военном деле, Беньовский решил выделить его, полагаясь на его преданность. Инженерную команду и охрану Беньовский поставил в непосредственное подчинение своего заместителя, капитана Мечислава Ковача.

   — Господа офицеры, — начал Морис Август. — Капитан фрегата уверяет, что мы достигнем Иль-де-Франса не ранее конца сентября.

   — О, матка боска! Пять месяцев плавания! — воскликнул Ковач.

   — Да, пять месяцев. И с таким тяжёлым контингентом — беглые сервы, бродяги, вчерашние уголовники. Не я первый сказал, господа, ничто так не развращает людей, как безделье. Мы должны максимально использовать эти пять месяцев, чтобы мало-мальски приобщить наших волонтёров к военному искусству. Поэтому предлагаю, господа офицеры, организовать усиленную военную подготовку, научить строевым командам и ружейным приёмам.

   — Если погода не будет штормовая, — вмешался Ковач.

   — Разумеется. Пусть волонтёры также помогают экипажу фрегата. Чтоб никакой праздности. Прошу высказаться, господа.

   — Вы справедливо заметили, полковник, что волонтёры наши — трудный контингент, — сказал старший из братьев Вердье, Франциск. — Не легко будет этому сброду прививать строгую армейскую дисциплину, исполнительность.

   — И что вы предлагаете, капитан?

   — Самые суровые меры к нарушителям дисциплины. Вплоть до публичной порки линьками в назидание другим.

   — Не перегнуть бы палку. Не забывайте, что один недовольный может послужить искрой, которая воспламенит всю массу озлобленных, безответственных людей. А бунт на корабле в открытом океане — это страшно, господа. Я знаю из истории, читал. Бунтовщики обычно не щадят ненавистных офицеров и скармливают их акулам.

   — Вы предлагаете либеральничать, полковник?

   — Нет, отнюдь не предлагаю. Но соблюдайте чувство меры и осмотрительность. Телесные наказания применять только в крайних случаях и с моего разрешения.

   — А если капрал позволит себе в пылу усердия рукоприкладство? — спросил один из молодых прапорщиков.

   — Оставим это на совести усердного капрала. Это, в конце концов, мелочь.

Начались корабельные будни. Если выдавалась тихая погода и не штормило, волонтёры маршировали по палубе, выполняя строевые команды капралов, отрабатывали ружейные приёмы, усваивали навыки караульной службы. Капралы из числа старых армейских служак виртуозно сквернословили и пускали в ход кулаки, когда новички путали команды и сбивались со строевого шага. Субалтерн-офицеры прохаживались по палубе, наблюдая за занятиями.

Шторм разразился дважды — в первый раз на широте островов Зелёного Мыса и вторично уже в Южном полушарии, южнее острова Святой Елены. Занятия, естественно, прекращались. Волонтёры отлёживались в трюмах, многие с непривычки блевали и молились. К счастью, оба шторма оказались непродолжительными. Когда океан стихал, объявлялся общий аврал. Волонтёры вместе с матросами драили палубу, помогали устранять мелкие повреждения.

Старшие офицеры и отец Огюст коротали время за карточной игрой в кают-компании. Наиболее удачливым игроком оказывался капитан. Беньовский не поддерживал компанию игроков, и вовсе не потому, что был противником азартных игр. Он считал необходимым держать некоторую дистанцию от своих офицеров. Обедал он не за общим офицерским столом, а у себя в каюте с женой. Вестовой Андреянов приносил им еду из камбуза.

Основное время Морис Август проводил за письменным столом. Он сочинял огромнейший трактат, озаглавленный им «Законченный план обширной и могущественной колонии, имевшей служить опытом против недругов Франции в Индии». Своим сочинением Беньовский намеревался поразить министров, министерских чиновников самого короля Людовика. Ещё в Париже он закупил бумаги, чернил и гусиных перьев в таком количестве, чтобы хватило на всю дорогу до Иль-де-Франса. И вот теперь он творил, творил вдохновенно, довольный собою. На его столе росла стопа исписанных листков бумаги, а под столом — куча стёртых перьев. Морис Август развивал мысли, изложенные им в его парижском докладе, и приходил к многозначительным выводам. Мадагаскар, заселённый французскими колонистами, покрытый сетью дорог и военными гарнизонами, располагающий первоклассными военно-торговыми портами, становится оплотом французского влияния в Индийском океане. Опираясь на Мадагаскар, Франция контролирует все торговые пути в этой части земного шара, обеспечивает своё доминирующее превосходство в Южной и Юго-Восточной Азии, вытесняет англичан из Индии, беря реванш за свои неудачи в Семилетней войне, заставляет голландцев потесниться на островах Малайского архипелага. «Грандиозно!» — восклицал самодовольно Беньовский, прерывая работу. Он порывисто вскакивал со стула и ходил по каюте, увлечённый дерзким проектом.

Фредерика, расположившись в удобном кресле рядом с мужем, занималась вышиванием. Иногда они выходили вместе на верхнюю палубу и вглядывались в океанский простор. На рассвете с востока появлялась над горизонтом алая полоска зари, отражавшаяся в рябистой поверхности океана. Когда солнце всходило и подымалось над головой, можно было наблюдать жизнь океана. Вот показалась из воды чёрная туша кита, испустившая фонтан брызг, взметнулась над волнами стайка летучих рыбок. А то вдруг пара резвых, игривых дельфинов преследует фрегат, а потом внезапно исчезает. Вот косяк акул с остроконечными плавниками проплывает по левому борту судна, словно зловещий конвой. Когда солнце уходит за горизонт, поверхность океана из серебристо-зелёной постепенно становится маслянисто-чёрной. Но вскоре восходит ущербная луна, оставляя на воде извилистую золотистую дорожку, по которой, казалось, можно добежать до самого горизонта, где океан сливается с небом. Зрелище это располагало Мориса Августа к мечтам.

   — Вот и свершилось, Фредерика, — говорил он жене. — Ждут нас с тобой подвиги, слава и власть. Главное, власть. Подвиги и слава без власти над людьми ничто. Завоюю богатый остров и буду его властелином. Ты разделишь со мной трон властителя Мадагаскара.

   — Ты честолюбив, Морис.

   — А почему не быть честолюбивым?

   — Замахиваешься предерзко. О троне заговорил.

   — Заговорил и о троне. Вождей малагасийских задарю подарками, строптивых сломлю силой. Для начала воцарюсь хотя бы над частью острова. Франция во все времена состояла из вассальных герцогств, графств, маркизатов. Их властители были вассальными монархами, признававшими сюзеренитет французского короля. Почему бы и мне не стать вассальным властителем Мадагаскара, графом, герцогом, королём, наконец, со своими эмблемами власти? До Бога, как говорят, высоко, до Парижа далеко. Сюзеренитет французской короны будет чисто номинальным.

   — По силам ли взвалил ношу, Морис?

   — Выдюжим, Фредерика. А если силёнок не хватит, возьмём хитростью, дипломатией. Не на одном короле Людовике свет клином сошёлся. Наведём мосты с арабами, голландцами, англичанами.

   — Не рано ли размечтался?

   — Не мечты это, пойми. План сокровенный, которым делюсь только с тобой.

Фредерика ничего не ответила мужу, а только зябко поёжилась. Неуёмные фантазии Мориса Августа пугали её. А вместе с тем где-то в глубине души она ощущала приятный волнующий холодок, голос собственного честолюбия. Фредерика Генская, дочь средней руки провинциального польского помещика, — королева загадочного Мадагаскара. Она восседает рядом с мужем на роскошном золотом троне, обременённая тяжёлой королевской короной в драгоценных алмазах и изумрудах. Перед ней раболепно падают ниц подданные, ей преподносят дорогие подарки: нитки жемчуга, безделушки из натуральной слоновой кости, сверкающие волшебным блеском каменья. Неужели честолюбивые мечты её благоверного когда-нибудь сбудутся и станут явью? Дай-то Бог.

Досадная проза жизни иногда отвлекала Беньовского от радужных мечтаний. Однажды он вышел на нижнюю палубу, чтобы самолично посмотреть, как идёт обучение волонтёров. Завидев полковника, капралы с удвоенной энергией принялись выкрикивать зычными, осипшими голосами слова строевой команды. Солдаты маршировали с ружьями, выполняя элементарные команды: «Направо!», «Налево!», «Кругом!» В крайней шеренге долговязый волонтёр, по виду крестьянский парень, путался и поворачивался не туда, куда требовал от него капрал. Физиономия парня, вся в синяках и кровоподтёках, как видно, уже отведала капральского кулака.

Беньовский подошёл к шеренге и, не дожидаясь доклада растерявшегося капрала, спросил долговязого парня:

   — Кто такой?

   — Жак Левек.

   — Откуда родом?

   — Из Бургундии мы.

   — Крестьянин?

   — Конюхом служил у графа нашего.

   — Беглый?

   — Никак нет.

   — Врёт он, господин полковник, — вмешался капрал, коренастый, с грубыми чертами лица, изрезанного резкими морщинами и шрамами. — Самый что ни на есть беглый. И бестолковый к тому же.

   — За бегство своё перед Богом ответ держать будешь. Мы тебе не судьи, братец. А науку военную постигай. Учи, капрал. С тебя спрос.

   — Стараемся, вашество.

   — Оно и видно, — усмехнулся Беньовский, разглядывая побитую физиономию солдата.

У острова Святой Елены встретилось немецкое торговое судно под бременским флагом, а на подступах к мысу Доброй Надежды — английский бриг, следовавший из Индии. С бригом обменялись орудийными салютами.

В Капстаде задержались недели на две. Беньовский разрешил офицерам отпустить волонтёров на берег, не всех враз — как бы чего не натворили, а мелкими группами под надзором капралов. Сам же нанял осёдланных мулов и с женой, в сопровождении вестового Андреянова и местных проводников, совершил восхождение на Столовую гору. Решил порадовать Фредерику. Дорога петляла по окрестностям Капстада между загородных усадеб, виноградников, по сосновому лесу и голым песчаным равнинам.

Путешественники, посещавшие южную оконечность Африки, пишут: «Быть в Капстаде и не взобраться на Столовую гору — это то же, что быть в Риме и не лицезреть Папы». Дорога оборвалась у подножия горы. Далее шла крутая небезопасная тропа, переходившая местами в каменистую осыпь. Старший проводник объяснил, что далее подыматься в гору придётся пешком. Мулы по такой горной тропе не пройдут.

   — Продолжаем путь, — упрямо сказала Фредерика.

Мулов оставили под наблюдением младшего проводника-кафра, а старший, красивый рослый мулат, пошёл вперёд, указывая путь Беньовским. Шествие замыкал Андреянов, который нёс большую корзину с провизией. Столовая гора не слишком высока — каких-нибудь тысяча метров над уровнем моря. И всё же восхождение оказалось утомительным из-за крутизны подъёма. Во многих местах тропу преграждали нагромождения крупных камней, которые приходилось с трудом преодолевать. У Фредерики кружилась голова, однако она не жаловалась, лишь в наиболее опасных местах протягивала мужу руку.

Плоская вершина Столовой горы представляла собой большую ровную площадку, поросшую травой. Отсюда открывалась обширная и живописная панорама Капского полуострова, залива, города и его окрестностей, нагромождения горных хребтов и вершин. Полюбовавшись панорамой, проголодавшиеся путники принялись за еду. Корзина вестового оказалась наполненной, разумеется, не корабельными припасами, а свежей провизией, закупленной в лавках Капстада. Здесь были и превосходный голландский сыр, и мягкая сдоба, и жареная курица, и местный виноград, и бутылка лёгкого вина.

Обратный путь преодолели сравнительно легко. В тот же день в Капстадскую бухту вошёл английский военный корабль «Йорк». Англичане приветствовали «Орлеан» и стоявшие на рейде голландские суда пушечными залпами. Капитан «Йорка», сухопарый блондин, нанёс визит на французский фрегат. Гостя принимали капитан фрегата совместно с командиром экспедиционного корпуса.

Англичанин был настырен и не в меру любопытен. Ещё до визита на «Орлеан» он каким-то образом узнал, что на французском корабле следует воинская команда. Очевидно, у него в Капстадском порту были свои осведомители. Англичанина явно интересовали место назначения фрегата и цель экспедиции.

   — Вас послал король Людовик завоевать новые восточные страны?— спросил он напрямик Беньовского.

   — Под моим началом лишь небольшая команда. Мы направляемся для очередной смены тамошнего гарнизона. Обычная для мирного времени переброска войск.

   — Но вы, если я не ошибаюсь, имеете чин полковника. В таком чине не командуют мелким подразделением. Может быть, вас ждёт особо важное поручение?

   — В моём распоряжении две неполные роты, если это вас так интересует. А какое поручение мне придётся выполнять, будет зависеть от воли губернатора Иль-де-Франса. Возможно, буду вести борьбу с арабскими и португальскими контрабандистами.

   — Так-так. Кстати, на Маврикии недавно сменили губернатора.

   — Как, кавалер Дерош уже смещён?

   — Вы знали его?

   — Довелось знать. Прекрасный человек. Кто же его преемник?

   — Некий Дюма. Знаю о нём только то, что он связан с местными французскими купцами и очень прижимист.

Новость, которую сообщил ему капитан-англичанин, была неожиданной для Беньовского. Он рассчитывал на всемерное содействие старого знакомого Дероша, поборника идеи колонизации Мадагаскара. Удастся ли завоевать расположение этого Дюма? Не узрят ли новый губернатор и его купцы-компаньоны в командире экспедиционного корпуса нежелательного соперника? Эти мысли не покидали Беньовского до самого прибытия на Маврикий.

В Порт-Луи прибыли 21 сентября 1773 года.