"Особенный человек", "соль соли", "двигатель двигателей". Такие характеристики дал Чернышевский своему герою, одной из самых загадочных фигур всей русской литературы, и кочевали они полторы сотни лет по литературоведческим статьям, научным монографиям и школьным сочинениям. Несмотря на это, Рахметов был и остается персоной "нон грата". Для обывателя такой литературный герой — хуже монстра, советский официоз умудрился отыскать в его взглядах и привычках "мелкобуржуазные" черты, а для современных реалий Рахметов — квинтэссенция очень опасного экстремиста, этакий коктейль из мифов об Усаме Бен Ладене и Эдуарде Лимонове. Вечно гонимый странник, подлинный "сэлф-мэйд-мейкер", человек, беспощадный к собственной персоне и посвятивший себя служению абстрактной Идее, опасен во все времена и при любом политическом режиме.

Но вот, кстати, по поводу идей Николай Гаврилович, как истинный подпольщик, почему-то и промолчал. Рахметов не сидит на месте, постоянно передвигается — даже не в пространстве романа, а за его пределами, и, единственное, что нам удается разузнать, решает "чужие, капитальные" дела. Что за дела? Вряд ли речь шла об одной только благотворительности и содержании за счет личных средств нескольких талантливых студентов из провинции.

Между тем, уже первый эпизод, в котором читатель романа "Что делать?" обнаружит реального Рахметова, а не досужие разговоры о нем, наталкивает на определенные размышления. Помните, чем занимался "особенный человек", оказавшись в квартире Веры Павловны? Правильно, читал. И не что-нибудь, а ньютоновские "Замечания о пророчествах Даниила и Апокалипсисе святого Иоанна". Сегодня мало кому известно, что Исаак Ньютон, который, в сущности, является одним из основателей современного позитивизма, был глубоким и интересным мистиком, а помимо трех законов механики, оставил потомкам оригинальнейшие комментарии алхимических и герметических книг средневековья.

"Ньютон писал этот комментарий в старости, когда был наполовину в здравом уме, наполовину помешан, — рассуждает Рахметов. — Классический источник по вопросу смешения разума с безумием". Но ведь неспроста брутальнейший материалист Рахметов стал читать эту книгу, которую, по язвительному замечанию Чернышевского, "в последние лет сто не открывал никто, кроме корректоров". "Читать ее было то же самое, — ерничает Николай Гаврилович, — что есть песок или опилки. Но ему (Рахметову.— О.Т.) было вкусно". Если учесть, что роман "Что делать?", — чистой воды конспирологическое чтение, логично предположить, что его автор, узник Петропавловской крепости, "подмигнул" передовому юношеству: читайте, дескать, мистика Ньютона и вам откроется подлинное знание!

И это неспроста, ведь 60-е годы XIX века любопытны не только делом Чернышевского или отменой крепостного права, но и громкими, скандальными судебными процессами над бесчисленными "согласиями" русского катакомбного христианства. "Низовая" религиозность, крестьянские "Христы" и "Богоматери", леденящие кровь сведения о сектантах сразу попадают в центр пристального внимания радикальной столичной интеллигенции. Речь, по большей части, об эсхатологических народных движениях, чью идеологию можно примерно выразить в следующей формуле: в акте Апокалипсиса, по-русски — Светопреставления, мир будет полностью изменен, а страдания прошлых поколений и самого размышляющего субъекта обретут, наконец-то, смысл.

Здесь-то рафинированные интеллектуалы, еще очень несмело мечтающие о революции, поняли: вот оно! Ведь мир апокалиптических мечтаний так близок миру социального протеста, а разница между Апокалипсисом и революцией — всего-то в субъекте действия! Божественном в первом случае, человеческом во втором, — но не в объекте и не в способе.

"Откровение святого Иоанна", его бесчисленные толкования, теория и практика эсхатологических сект моментально превратились в "модную фишку". Поэтому чтение Рахметовым "полубезумного" Ньютона неслучайно, ведь он, как несложно догадаться, — в числе самых передовых и "продвинутых" героев своего времени. А избранный им образ жизни и поведения, поневоле наталкивает на мысль, — не собирался ли Рахметов основать собственное апокалиптическое движение, стать его Предводителем, Христом, Гуру — и уже оттуда, из подпольных молельных изб, хлыстовских и скопческих "кораблей" двинуться на завоевание мира?

Если внимательно присмотреться к фигуре "особенного человека", то можно найти много общих черт с образом черного монаха-затворника. Пост, воздержание и аскеза — вот рахметовское триединство. Пост, правда, своеобразный — говядина и черный хлеб, но ведь во всем остальном Рахметов себя жестко ограничил, и, как трогательно заметил Чернышевский, даже "сардинок не ел". Зато к этому "остальному" — не придерешься: "Я не пью ни капли вина. Я не прикасаюсь к женщине. Я не должен любить. Я — мрачное чудовище". Жилище — комната в дешевом квартале, ложе — даже не свернутый вдвое войлок, одежда — самая бедная. Единственная слабость — курил сигары. Но... "Ведь и я тоже не отвлеченная идея, а человек, которому хотелось бы жить, — скорее сетует, нежели жалуется Рахметов и тут же, словно спохватившись, добавляет. — Ну, да это ничего, пройдет".

Преодолеть в себе человека, выдавить по капле все его слабости, похоть, прихоти — вот к чему стремился этот "особенный двигатель двигателей". Зачем? Ответ однозначен, — чтобы стать Богом.

Самый яркий, страшный и завораживающий эпизод рахметовской легенды — ночь, проведенная на гвоздях. "Спина и бока всего белья Рахметова были облиты кровью, под кроватью была кровь, войлок, на котором он спал, также в крови; в войлоке были натыканы сотни мелких гвоздей шляпками с-исподи, остриями вверх". "Проба. Нужно. Вижу, могу" — лаконично пояснил этот гений самоистязания.

К чему готовил себя Рахметов? Не удивлюсь, если к запредельной практике оскопления. Чтобы после, быстро завоевав авторитет среди скопческого подполья, сподвигнуть на восстание лучших его представителей. Революционно настроенная интеллигенция середины позапрошлого века видела единственной движущей силой социальных бурь только этих христианских экстремистов из простонародья, и никого больше.

Пройдет время — всего-то полсотни лет, и появятся другие. Но это уже совсем иная история и начнет ее Павел Власов из горьковской "Матери". Фигура менее завораживающая, лишенная загадки и примитивная, как каменный топор...

Олег ТЮЛЬКИН