Для собственного сына.

Волна тошноты смыла все чувства куда–то в глубину живота. Я потянулся к подлокотнику кресла, нащупал его со второй попытки и сел. Передо мной стояла леди Макдональд, одновременно и самая желанная из всех, кого я когда–либо знал, и самая вероломная.

Она кратко поведала мне о своём безнадёжном браке, и я слушал её рассказ — не враждебный и не торжествующий. Сир Коллум Макдональд из Ардверрана обходился с ней грубо. Сначала такое случалось лишь изредка. Но время шло, и поводом для его ярости стала её неспособность дать мужу наследника. Самый древний, самый достойный род дворянской Шотландии угасает по её вине, твердил он. Его жестокая месть принимала разные формы, моральные и физические. Графиня всё это терпела. Она была так молода и полна надежд, когда прибыла в Ардверран. Она думала, что сумеет изменить мужа, или, быть может, подарит ему ребёнка, внезапно став почитаемой матерью наследника рода Макдональдов. Но после многих лет, омрачённых бесплодием, жестокостью и насилием, она пришла к пониманию, что жизнь супруги Макдональда навек останется невыносимой.

А потом началось восстание Гленкейрна против Кромвеля, и Макдональд отправился на юг Шотландии, воевать. Спустя всего несколько дней по морю для противодействия тому же восстанию в Ардверран прибыла английская военно–морская эскадра, и капитан–англичанин явился в замок засвидетельствовать своё почтение. Под внешним щегольством Годсгифт Джадж был человеком надёжным, внимательным и добросердечным. Он отразил ответное нападение Кэмпбелла, он защищал и успокаивал леди Нив. Связь между ними росла и крепла — морской капитан–пуританин и католичка–графиня, заброшенные судьбой в замок на краю света. Она не знала, была ли это любовь — по крайней мере, так она утверждала. Но эти двое остались вдали от дома, в таком месте, где против обоих действовали враждебные силы, и этого оказалось достаточно. А вскоре появилось и доказательство, что вина за неспособность леди Нив зачать наследника Ардверрана лежит полностью на её муже.

Когда сир Коллум Макдональд вернулся в Ардверран, корабль Джаджа уже плыл на юг. Макдональд получил ранение при подавлении безнадёжного мятежа Гленкейрна непобедимыми войсками лорда–протектора. Слишком слабый, чтобы избить жену, что он сделал бы, находясь в здравии, Ардверран только бессильно злился. Её спасло тайное заступничество Макдональда из Килрина, единственного, кто знал, что произошло. Когда её положение стало заметно, он, опасаясь за неродившегося ребёнка, отправил весть Джаджу. Тот решил раз и навсегда разобраться со злобным сиром Коллумом Макдональдом — и во имя верности Кромвелю, и ради спасения своей возлюбленной и ребёнка. По её словам, рассказ Джаджа о том бое на артиллерийской батарее был вполне правдив. За исключением одной важной детали.

— Смерть Коллума не была достойной. Его батарея уже сдалась на милость победителю. Но Годсгифт Джадж твёрдо решил, что Макдональд из Ардверрана в этот день умрёт. Он казнил его, капитан. Во имя Республики. Однако, сказать по правде, это было наказанием за зло, причинённое мне, защита нашего неродившегося ребёнка. — Её глаза были мертвенно холодны, но я заметил в них слёзы. Они так и остались непролитыми. — Я простила ему то, что он сделал, капитан, — продолжала она. — И каждый прожитый день приношу ему за это безмолвную благодарность.

Она сказала, что корабль Джаджа оставался у них надолго, капитан увидел рождение собственного ребёнка, который был без вопросов принят в клан Дональдов как их новый глава, сир Иен, баронет Ардверрана. Для Джаджа, который знал, что ему не суждено будет видеть, как растёт сын, это, надо полагать, послужило значительным утешением.

До тех пор, пока на горизонте не появилось нечто гораздо большее.

Королевство для его сына.

Тот час в огромном зале замка Ардверран показался чем–то нереальным. Я застыл в кресле — ведь если даже мой разум не мог справиться с чудовищностью её слов, то что говорить о моих ногах? Она всё это время мерила зал шагами, ходила кругами вокруг меня, временами останавливалась так близко, что я мог рассмотреть чётки на её груди. Мы оба лишь говорили, и только. Я хотел правды, и потому мои вопросы были откровенными. Но я чувствовал, что ей нужны эти объяснения, что она хочет всё оправдать как для себя, так и для меня. Возможно, она тоже понимала, что при иных обстоятельствах, когда этот план ещё не свершился, отношения наследника Рейвенсдена и графини Нив могли сложиться иначе. Поэтому мы говорили с откровенной честностью людей, понимающих, что они недостаточно хорошо знают друг друга и никогда более не получат шанса узнать, поскольку больше не встретятся.

Я спросил, когда заговор впервые возник и чьими руками.

— Как большинство такого рода людей, воинов–пуритан, капитан Джадж видел в возвращении вашего короля конец всех своих ожиданий лучшего мира, конец всего, за что он сражался. Как многие, он признал поражение и, подчиняясь королевскому указу, с горечью принёс клятву верности и повиновения.

Я сам был тому свидетелем — лакеи, временщики и фанатики наперегонки бросились отыскивать покорного законника или клирика, чтобы засвидетельствовать свою вечную преданность церкви и королю. Странно думать, что Годсгифт Джадж смешался с толпой этого бесстыжего сброда.

— Поначалу он на самом деле пытался снискать расположение кавалеров. Но потом, когда увидел, с какой готовностью Карл Стюарт доверяет тем, кто совсем недавно сражался против него, и как слепо соглашается с примирением, то начал разрабатывать большой план. Он втайне написал мне, а я, в свою очередь, написала дядюшке. Всё это — замысел Джаджа, Мэтью, хотя деньги шли из Рима и Амстердама. А теперь у нас есть даже неявная поддержка Испании — благодаря идиотскому выбору португальской невесты для вашего короля, единственному браку из всех, который мог нанести смертельное оскорбление двору короля Филиппа. Да, Мэтью. Сын Годсгифта Джаджа станет лэрдом Островов, что послужит сигналом для начала восстания в Англии, дабы свергнуть вашего немощного короля. Вот как это будет.

Я всё ещё сопротивлялся, но уже чувствовал холодную хватку страха в собственном теле. Это выглядело абсурдно и в то же время вполне могло увенчаться успехом.

— Гленраннох будет против вас, — сказал я. — Я сам буду против вас.

— Но даже этот достойный генерал и его Кэмпбеллы не устоят против армии, которую мы вскоре соберем. Кроме того, дорогой Мэтью, поддержать нашу обретённую независимость скоро явится армия Нидерландов. Так что, сами видите, вас я не боюсь.

После этих слов она склонилась и поцеловала меня.

Нидерланды? Значит, всё зависит от них? А я знал голландцев. Что–то в ее словах было не так, но я не мог определить, что именно. Зная этот народ, зная их страну, я понимал, как хитро они всё это организовали. Моя жена из Нидерландов, её брат — капитан их корабля, Гленраннох служил у них генералом, я жил среди них…

Разумеется. Что ж, по крайней мере, я знаю всё необходимое.

Я снова собрался с силами и встал. Я смотрел на неё, такую высокую и изящную в свете огня, потом сдержанно поклонился, отдавая дань вежливости.

— Мне следует вас поздравить, миледи. Думаю, вы добились почти невозможного — поддержки всех Генеральных Штатов. Все их «величия» вместе? По правде говоря, это так непохоже на голландцев, где одна провинция выступает против другой, что я поражён.

Её лицо и то, как она стиснула руки, сказали мне, что я попал в цель. Я не сводил с неё глаз, и моя улыбка исчезла.

— Да, я знаю голландцев, миледи. По любому поводу их мнения разойдутся, это верно как то, что солнце встаёт и садится. Это не государство, а недоразумение, и поддержку вы получите лишь отчасти.

Каждый великий тайный план, каждый заговор в истории имел свой изъян, некую фатальную слабину. Успех или неудача зависели от того, своевременно ли эта слабость проявится. В этом и состоял недостаток плана графини и её возлюбленного — вся их схема опиралась на государство, которое вовсе и не государство, а гидра. Тем не менее, графиня быстро взяла себя в руки.

— Капитан, нам окажут достаточную поддержку. План секретный и будет исполнен быстро. Скорее, чем вы думаете.

Кивнув мне, она направилась к винтовой лестнице. Мы поднялись на крышу древней башни замка Ардверран.

С восточной стороны, в соответствии с моими приказами, к Ардверрану медленно приближался «Юпитер». Его добыча, судно с оружием, стояло пустое и безмолвное неподалеку от причала. Теперь, слишком поздно, я понял, чем на самом деле оно было. Приманкой.

Потому что там, позади «Юпитера», из пролива вышел и скользил вдоль мыса несомненно знакомый контур — «Ройал мартир». Узнаваемый, но с двумя значительными изменениями: королевская носовая фигура была обезглавлена, в точности как её прототип, покойный король Карл I. И ещё — флаги на корабле казались одновременно странными и ужасно знакомыми. Две из четырех частей флага несли красный крест на белом фоне, крест святого Георгия, а две другие — белый крест на синем, крест святого Андрея. Цвета старой и беспощадной Британии тех времён, когда Англия и Шотландия были собраны вместе силой армии Кромвеля.

И я понял, чем стал корабль. Он не был больше «Ройал мартиром», царственным мучеником. Теперь он нёс имя и флаг своего подлинного хозяина.

Он снова стал «Республикой».

Графиня приблизилась ко мне. Пальцы предательницы коснулись моей руки, но я резко отшатнулся.

— Вы по–прежнему мой гость, Мэтью, — мягко заговорила она. — Ардверран веками оставался верен старым обычаям и законам. Вы знали это, когда явились сюда вечером, знали, что вы в безопасности под крышей тех, кто вас пригласил. И вы правы. Я не допущу, чтобы мой гость пострадал. Вы можете оставаться здесь, или я позабочусь о том, чтобы вас благополучно доставили в Англию.

— Кому нужна безопасность без чести? — Я не совладал с горечью в голосе. — Я капитан этого корабля. Я ответственен за сто тридцать душ на нём. Я в ответе за них перед Господом и перед королём, которого предал ваш драгоценный капитан Джадж.

Она с грустью посмотрела на меня.

— «Юпитер» обречён, Мэтью. Джадж рассказал, что у вас меньше орудий, чем у него, и команда меньше. Не вам с ним тягаться. Его корабль уничтожит ваш. — Она протянула руку, её пальцы нежно коснулись моих. — Вернётесь назад, на корабль, и расстанетесь с жизнью.

И тут я её возненавидел.

— Мы, Квинтоны, умеем сражаться и умирать, если обречены. Я доверюсь Богу и своим людям. Вы позволите, миледи?

Я отступил на шаг и поклонился, скорее насмешливо, чем галантно. Я увидел слёзы в её глазах, но подумал, что у нее хорошая практика, и она не допустит их дальнейшего пролития.

— Тогда ступайте, Мэтью. Отправляйтесь туда и умрите.

Но я ещё какое–то время молча стоял. Я смотрел на неё, отбросив скромность и этикет, я знал, что больше нам не увидеться. Я вглядывался в это такое бледное, смотрел на волосы — их трепал ветер, а солнце заявляло на них права. Я рассматривал её всю, с головы до ног, и в тот миг хотел, чтобы судьба нас к такому не привела. Она была самой прекрасной женщиной, какую я встречал в жизни.

Я склонил голову, как у могилы той, кого когда–то любил. А потом развернулся и оставил её в одиночестве.

Ланхерн и его команда по–прежнему верно дожидались на пирсе, хотя все смотрели в восточную сторону, на два приближающихся корабля. Они доставили меня назад, на «Юпитер», где меня встретили выстроившиеся на палубе моряки, молча наблюдавшие за приближением своего капитана. Я поднялся на палубу и прошёл сквозь них на шканцы, где меня ждали Вивиан, Лэндон, Гейл, Стэнтон и Кит Фаррел. «Ройал мартир» — «Республика» — находилась ещё где–то в полумиле от нас, неспешно двигаясь со слабым юго–западным ветерком. Но на военный совет времени уже нет, как нет его и для объяснений.

Я коротко пояснил, что теперь Джадж наш враг, что его корабль поднял флаги Кромвеля и намерен нас уничтожить. Я приказал очистить палубы, и вскоре послышался стук и грохот — разбирали перегородки кают, включая и мою собственную, чтобы создать единую орудийную палубу по всей длине корабля. Следующим я отдал приказ канонирам занять места у орудий левого борта.

В этот момент ко мне подошёл Кит Фаррел. Очень тихо, чтобы не слышал никто другой, он предостерёг меня.

— Людям требуется объяснение, сэр. Вы не можете приказать им сражаться против своих же и не сказать почему.

Он был прав. Многие из экипажа ещё толпились на палубе и негромко переговаривались между собой, бросая взгляды на шканцы. Среди них сновали и боцман Ап, и его люди, но они тоже выглядели растерянными. Я сделал глубокий вдох и вскарабкался на поручень, цепляясь за ванты, чтобы удержать равновесие.

Вся команда столпилась передо мной, не сводя глаз, в которых сменяли друг друга страх и надежда. Я пытался представить, какие слова произнёс мой дед, бросив свою команду против строя Непобедимой армады. Я постарался представить, что сказал отец на поле Нейзби, готовя кавалеристов к атаке против далекого строя парламентской кавалерии. А потом, сам не знаю как, мне не понадобилось ничего представлять. Я окинул взглядом команду и заговорил.

— Корабль, который мы называли «Ройал мартир», потерян для нас. Он опять зовётся «Республикой», мы сойдёмся с ним в сражении, которое Божьей милостью станет последним в гражданской войне. После боя я прослежу, чтобы корабль опять обрёл своё честное имя, имя благословенного короля Карла I. — Некоторые офицеры мрачно закивали. — Да, я не слишком хорошо знаю море. Всем вам это известно. Однако я происхожу из рода тех, кто знал, как сражаться, и сам король вверил мне этот корабль. Я надеюсь исполнить свой долг и перед королём, и перед своим родом. Итак, ребята, исполните и вы свой долг, если не ради меня, то ради них. — Я извлёк палаш, поднял его, салютуя им, моей команде, и выкрикнул: — За Бога, за короля и за Корнуолл!

Команда подхватила призыв и повторила его раз пять или шесть. Я видел, что даже магометанин Али Рейс кричал, выражая верность Богу, которому не служил, я видел слёзы чернокожего Карвелла, который клялся во имя Корнуолла, земли, лежащей в трех тысячах миль от его дома.

Потом юный Джеймс Вивиан шагнул ко мне и обнажил шпагу, чтобы вернуть мне салют.

— Капитан, — произнёс он так тихо, что слышали только находящиеся на шканцах, — мы с вами не всегда сходились во мнениях, но с той минуты, как вы взошли на борт этого корабля — возможно, вы не поверите — вы пользуетесь поддержкой и уважением каждого на нижней палубе. — Потом Вивиан обернулся, взмахнул шпагой и громко воскликнул: — Корнуолл был верен покойному королю, сэр, и верен нынешнему, и каждому корнуольцу известно, что никто достойнее не отдал жизнь за короля, чем ваш отец. Для всех нас честь и привилегия служить и умереть рядом с вами, наследником Рейвенсдена! — Он обернулся к столпившейся команде и крикнул: — За капитана Квинтона и за Рейвенсден!

И они подхватили призыв.

Затем вперёд выступил Фрэнсис Гейл, ибо теперь наступало время обратиться к тому единственному, в чей воле было спасти всех нас. Я прошёл к левому борту в надежде, что команда решит, будто я снова рассматриваю приближающуюся «Республику». На самом деле я просто надеялся скрыть бегущие по лицу слёзы.

— О наш великий и всемогущий Господь, который правит и властвует всем, — начал Гейл, и его голос разнёсся над почтительно смолкшими людьми и над морем. — Ты восседаешь на престоле, судия праведный, к Твой мудрости обращаемся, предаём себя в Твои руки, суди нас и наших врагов. Силой Своей, о Господи, приди и спаси нас. Не отдаёшь Ты победу в битве сильнейшему, но можешь спасти многих ценой нескольких.

Гейл посмотрел на приближающуюся «Республику», и я заметил, что многие матросы оторвались от молитв и посмотрели туда же.

— К тебе с верою прибегаем и тебе с любовию молимся, буди щит несокрушим, огради молниеносным мечём твоим от всех враг видимых и невидимых, — Гейл запнулся, оторвался от молитвенника, импровизируя на ходу. — Господи, убереги нас от ужасов безжалостной гражданской войны, приведи нас в целости в твою благословенную гавань. О, Господи, взываю к милости твоей, даруй нам победу. Аминь.

Команда с готовностью эхом повторила «Аминь!», немало из них, по обычаю всех папистов, внезапно почувствовали потребность перекреститься. В этот момент Джеймс Вивиан снова шагнул вперёд и протянул мне руку, дотронувшись другой до полей шляпы.

— Какие будут приказы, капитан Квинтон?

Я поклонился ему. Потом выпрямился и протянул руку. Он немедля её пожал.

— Я думаю, мистер Вивиан, сегодня почти не потребуется отдавать приказы, — ответил я. — Команда знает свои боевые посты и знает, что делать. А всё остальное — в руках Господа нашего. Да пребудет он в сей день с вами, Джеймс.

Он улыбнулся.

— И с вами, Мэтью.

А потом Вивиан повернулся и просто кивнул собравшейся внизу команде. Уоррент–офицеры и старшины сделали то же самое. По этому безмолвному приказу все тут же засуетились, однако засуетились целенаправленно. Барабанщик и трубачи проиграли сигнал. Расчёты орудий верхней палубы уже находились на местах, и я слышал хлопанье откидываемых крышек орудийных портов на главной палубе, скрежет выкатываемых пушек. Матросы карабкались по такелажу, чтобы оставить только боевые паруса: грот, фок и фор–марсель. Остальные разворачивали парусиновый чехол — красную материю шириной в ярд, подвязанную к поручням по всему кораблю, чтобы скрыть матросов от вражеских мушкетов.

Я опять обернулся к Вивиану — из всех офицеров на шканцах остались лишь он, Малахия Лэндон и Кит Фаррел.

— Мистер Вивиан, — сказал я, — будьте любезны, поднимайте наш стяг и вымпелы. Стяг короля.

— С вашего позволения, сэр. Капитан Харкер ещё взял на борт флаг, к которому он, как и я, и большинство членов экипажа, испытывал особенную привязанность. Крест Святого Пирана. Флаг Корнуолла. Вы позволите, капитан, поднять его на бизани?

— Разумеется, мистер Вивиан. Пускай Джадж и его изменники точно знают, против кого сражаются.

Наш флаг заскользил вверх, и на топе бизани под громкие приветствия матросов горделиво развернулся белый крест на черном фоне. Подготовившись таким образом, мы ждали, когда «Республика» нападет. Мы могли бы попытаться сбежать, но это подставило бы нас под пушки Ардверрана и корабля, доставившего оружие, а гостеприимство леди Макдональд не заходило так далеко, чтобы они остались незадействованными. Чем попадать под перекрестный огонь, я предпочел подождать и попытать шансы против Годсгифта Джаджа. Корабль против корабля.

Явился Маск, принесший кирасу, что носил мой отец до самой гибели при Нейзби, которая стала моей потому, что Карл от такого наследия отказался. Маск закрепил её на моей груди и отступил на шаг, рассматривая меня.

— Ну, капитан, значит, время пришло. Я ведь видел погребение и вашего деда, и отца. И не думаю увидеть, как вы к ним присоединитесь — боюсь, сегодня жнец придёт и за старым Маском.

После этих слов, несмотря на жнеца, Маск занял место рядом со мной, ведь он был кем угодно, только не трусом. За его поясом были заткнуты два пистолета и кинжал, и я знал, что он использует их, защищая в первую очередь меня, а не себя.

Я окинул палубу взглядом. Матросы уже у пушек, ядра в стволах и ждут только, когда пальники наводчиков воспламенят заряды. Джеймс Вивиан шел между расчетами на свой пост перед грот–мачтой, ободряя матросов. Там же был и наш неофициальный новый рекрут — Макферран, который как–то ухитрился не сойти на берег, когда следовало, а присоединился к мальчишкам, подносящим снизу порох и ядра к пушкам.

Ползит, Тренанс и Тренинник вместе управлялись с одной пушкой на миделе. Карвелл, входивший в расчет соседнего орудия, обернулся и улыбнулся, потому что увидел старого сотрапезника — графа д'Андели. Француз поднялся на шканцы: обнаженная рапира в руке готова вписать еще одну кровавую главу в блистательные анналы его древнего рода. Кит Фаррел стоял рядом со мной, как при гибели «Хэппи Ресторейшн». Его глаза постоянно перебегали от парусов к берегу и на «Республику», просчитывая ветер, прилив и расстояние. То же делал и я.

Внезапно Джон Тренинник запел. Английские, заученные наизусть слова вслед за ним запел его орудийный расчёт, потом все остальные на верхней палубе. Я услышал, как припев подхватили внизу — низкими, почти скорбными голосами. Старинная прощальная песнь моряков — тоска разлуки, «Loth to Depar».

Носовые пушки «Республики» дали залп.

Звук бьющегося стекла и расколотого дерева сообщил, что орудия Джаджа попали в цель. Маск поспешил вниз, проверить ущерб, и прежде чем он вернулся, пушки врага снова выстрелили. Два ядра врезались в корпус корабля, прямо перед кормовой галереей. Я услышал крик и понял, что мы понесли первую потерю. Я надеялся, что это не Маск.

— Мистер Стэнтон, — крикнул я, — выстрелите из ретирадных орудий, цельтесь выше — по такелажу!

— Есть, капитан!

Джаджу не имело смысла стрелять нам по такелажу и мачтам, потому что это тактика слабого корабля: обездвижить противника, чтобы потом сбежать. Джадж изучал военную тактику в плавучих бойнях англичан с голландцами: стрелять точно по корпусу более легких и слабых голландских кораблей. Прямо как мы сейчас — более слабый и легкий противник, если сравнивать мощь бортового залпа. «Республика» могла послать более пятисот фунтов металла за раз, а мы способны вернуть чуть меньше половины, даже если выстрелим из всех пушек одновременно и в одном направлении.

Две кормовые пушки «Юпитера» выстрелили. Одно ядро даже не задело «Республику», другое лишь пробило фок. Я отдал приказ перезарядить и снова стрелять по готовности. «Республика» снова дала залп первой, задолго до того, как мы подготовились. Ещё два удара попали куда–то в корму. Стэнтон прислал сообщение, что одно из ретирадных орудий сбито со станка. Мы выстрелили из второго орудия, и в парусе Джаджа появилась ещё одна дыра, однако «Республика» неуклонно двигалась вперёд. Через считанные минуты она встанет с нами борт о борт и введет в дело почти всю батарею правого борта.

— Не стрелять, ребята! — крикнул я. — Как только они приблизятся, тогда и дадим им хороший корнуольский залп!

Матросы по левому борту вяло отреагировали. Все понимали, что это просто бравада. Все знали, что у нас за залп. Все знали, что могут сделать орудийные расчёты «Республики».

Приближаясь к нашей корме, передние пушки правого борта «Республики» выстрелили, внеся дополнительный хаос в остатки моей каюты. Теперь нас окутывали клубы дыма, едкий туман, скрывающий все морские баталии. Барабанщик и трубачи продолжали выбивать воинственный ритм, но в их глазах застыл страх.

На шканцы поднялся помощник Скина и доложил, что у нас уже трое убитых, еще трое искалечено — у одного в брюхе гигантская щепка. Помощник Пенбэрона сообщил, что поврежден руль, но можно управлять через колдершток. Через прореху в дыму я глянул на верхнюю палубу и увидел неутомимого Вивиана, тот что–то кричал расчетам, подбадривал, наклонялся помочь. Пока он пробирался вперед, его спутник двигался к корме: в руке зажат клинок, подбадривает матросов и одновременно выкрикивает грязные ругательства. Я узнал преподобного Фрэнсиса Гейла.

Нам следовало выстрелить первыми. У нас было совсем мало шансов против большего корабля с лучшей командой. Если мы выстрелим первыми и повыше, смесью ядер и цепных книппелей, то сумеем сбить одну из мачт. А если повезет, то и снести голову Годсгифту Джаджу.

Наконец я увидел его на шканцах «Республики». Исчезли и пышный наряд, и пудра с его лица. Он стоял там, мрачный и невозмутимый, в простом камзоле и с непокрытой головой. Кажется, он не отдавал приказов, но я понимал, что их и не требовалось. Команда «Республики» была хорошо подготовлена к этой минуте. Джадж знал, что должно произойти.

При виде меня он чуть улыбнулся. Я поднял рупор и крикнул: «Пли!».

Задняя часть нашей батареи левого борта выпалила. Вышло лучше, чем когда мы практиковались мористее Айлы. Залп вышел практически одновременным, облако серого дыма поплыло к нам, эта завеса немного разошлась, и Роже д'Андели радостно крикнул:

— Капитан, вы попали! Браво, mes braves!

Однако Кит Фаррел тоже смотрел на «Республику».

— На ней слегка повреждён такелаж. Несколько ядер пробили грот, еще парочка попала в корпус. Она лишь слегка поцарапана, капитан.

Я видел Годсгифта Джаджа с воздетой шпагой в руке. Я глянул вниз, на нашу палубу, на мою команду. Они, как и я, готовились умереть. Рука Джаджа опустилась, и с жутким рёвом разверзлись врата ада.