Она сказала: «Он сказал — у меня наилучшие груди на весь сан-францисский штат». Случайно оброненная фраза в разговоре, о котором я больше ничего не помню, в самом начале наших отношений, сказанная почти виноватым тоном, каким человек упоминает, что вообще-то он королевской крови, — как будто она смутилась, затронув тему, не имеющую лично к ней никакого отношения, но коснуться которой она чувствовала себя обязанной, так как ее собеседник мог узнать это из какого-нибудь другого источника и огорчиться. Подобная аристократичная тактичность, однако, легко может показаться высокомерием тем, кому приходится испытать ее на себе.

Эта фраза преследовала меня не один год. Во-первых, она звучала как стихотворная строка. Я часто пытался придумать вторую строчку, кончающуюся на «ад» или, может быть, «утрат», но у меня так ничего и не получилось.

Вторая и, пожалуй, более важная причина заключалась в том, что до этого момента мне как-то не приходило в голову, что у ее грудей было прошлое. И уж тем более — будущее.

Примечательным тут было то, что из всех знакомых мне женщин Люси, казалось, меньше всех сознавала свою красоту или интересовалась ею. Собственно говоря, она вообще собой не интересовалась — почти до самоуничижения, думал я иногда. К себе она относилась легко и просто, и внимание, ей оказываемое, словно бы и приводило ее в недоумение, и немного забавляло.

Окно моего номера в гостинице покрывали струйки измороси, нескончаемо сеявшейся из туч, сквозь которые я пролетел накануне, громоздившихся на высоту в пять миль. Из этого окна теоретически мог быть виден наш дом где-то среди невысоких холмов по ту сторону шоссе. Я переночевал там только один раз после поминальной службы, примостившись на диване в гостиной. Фрэнк устроился в своей бывшей комнате в полуподвале, а Клер — наверху в комнате для гостей, прежде ее комнате.

Даже в этих экстремальных обстоятельствах я не сумел узнать о Фрэнке ничего — он оставался таким же скрытным и уклончивым, каким был, когда я поселился в этом доме восемь лет назад. Единственным косвенным упоминанием о смерти матери была фраза, которую он произнес на заднем крыльце, указывая на сад:

«Вон там был мой древесный домик. Иногда я застревал в нем. Мне было шесть. И мама влезала туда и стаскивала меня вниз».

Сестра обняла его, словно защищая. И снова, как часто случалось в этом холодном городе, я почувствовал, что меня отстранили без всяких колебаний. Единственное, в чем я был более или менее уверен, исходя из возраста Фрэнка, даты его рождения и семейных преданий: согласно им он в отличие от своей сестры, с которой были разные трудности, «родился точно в срок», так это в том, что Люси почти наверное зачала его, пока я проводил две недели в Нормандии с моей тогдашней женой в попытке восстановить наш обреченный брак, обернувшийся непрерывными стрессами и наконец окончательно сорвавшийся, когда я отравился местными устрицами и провел достопамятнейшую ночь, пробираясь на цыпочках в общую уборную на первом этаже.

И пока я вглядывался в фаянсовую чашу, гадая, обязана ли моя рвота красным оттенком вину или крови, и тревожился, не разбудил ли я мсье Дюпона и мадам Дюпон, чей будуар находился сразу за тонкой перегородкой, обклеенной обоями с цветочным узором, обогащенным разнообразными пятнами и крапинами, над чьим происхождением я принимался размышлять, когда рвотные позывы пропадали втуне, Даррил Боб почти наверное извергал другую телесную жидкость в совершенно другую чашу.

Люси, знал я, во весь голос понукала его. Она достаточно часто вела себя так и со мной. Сексуальный экстаз не способствует словесной изобретательности. В подобной ситуации выбор тем невелик, и я прекрасно представлял себе, что именно сказала Люси, когда ее муж кончил в ней столько лет назад и, вполне вероятно, именно тогда, когда я в безмолвных страданиях блевал в изгаженном чуланчике, окруженный чужими людьми, из которых самой чужой была моя жена.

В этом смысле, как и во многих других, ситуация с Клер была совсем другой. Я никакими силами не мог вспомнить, чем я занимался в период ее зачатия. Мои дневники того времени пропали в числе многого другого, когда я переселился в Штаты. Но что бы это ни было, одно несомненно — я безусловно не занимался любовью с Люси, не наблюдал, как она снимает одежду, а затем приближается ко мне с выражением застенчивой девичьей жадности. Из всего, что мне наговорил Даррил Боб Аллен, именно это задело меня больнее всего. Как и он, я так и не привык к нагой Люси. Я знал каждый дюйм ее тела, но всякий раз, когда она обнажалась передо мной, мне чудилось, что я никогда ее прежде не видел. А теперь я ее уже больше никогда не увижу, и это загадочное отсутствие навсегда неотвязно останется со мной.

И с нашим домом, как я понял, едва Клер и Фрэнк после поминальной службы уехали, вернулись в колеи своих жизней. Я отклонил заботливое предложение компании, сделанное всем, кого удавалось перехватить и направить в бетонную часовню при аэровокзале. Бесплатная поездка к месту происшествия плюс уик-энд в Диснейленде в роскошном отеле с нелимитированиой кредитной карточкой. И теперь мне начало казаться, что это, пожалуй, было бы наилучшим выходом. Нет, конечно, я не останусь ночевать в доме один, в постели, которую делили мы с Люси. В конце концов я перебрался в заведомо не пятизвездочный отель, в котором мы устраивали наши первые романтические свидания до того, как я законно утвердился и в семье, и в стране.

Восьмиугольная башня арт-деко, построенная в сороковых годах и с тех пор меблированная заново. Все номера там были совершенно одинаковы, если не считать вида из окон. Я это знаю, потому что мы с Люси поочередно занимали не менее десятка их. Не знаю, был ли номер, куда меня поселили на этот раз, одним из тех, но я предпочел поверить, что да, был. Вид, во всяком случае, был тем же, но вот номер, в котором мы провели один незабываемый уик-энд, мог быть этажом выше или ниже. «По-моему, ты только что изнасиловал меня с моего согласия», — сказала она примерно в три часа одной из тех ночей занятий любовью и нескончаемых разговоров на всевозможные темы, с подкреплением сил подаваемыми в номер двойными сандвичами и беспошлинной бутылкой «Макаллана».

Декор, который тогда казался приятно нейтральным и неброским, теперь выглядел грязным, затхлым, гнетущим. В телевизионных новостях губернатор некоего штата оправдывал свое решение не отменять казни шестидесятидвухлетней прабабушки, застрелившей своего скорого на кулаки мужа. Она умоляла его не убивать ее, сказал он, подражая ее дрожащему дребезжащему голосу, избавить ее детей и внуков от страданий, какие им причинит ее казнь, а затем он подтвердил свою веру в Иисуса Христа и в политику абсолютной нетерпимости. Среди других новостей первоклассник вытащил пистолет и застрелил шестилетнего товарища, когда у них что-то не заладилось с обменом карточками, члены следственной комиссии сообщили о находке «черного ящика» с направлявшегося в Сиэтл самолета, который неделю назад рухнул в Тихий океан неподалеку от Лос-Анджелеса, причем все погибли. Подробности в десять часов.

Вне отеля уже стемнело, промозглый дождик сеялся на печальные, потрескавшиеся, кишащие воронами улицы. На пристани я сел на первый же отходивший паром. Даже ночью берег все время оставался виден, неровные цепочки огней отмечали невысокие сланцевые обрывы, дома ютились среди искривленных хвойных деревьев, опасно примостившихся на буграх коварной глины. Эти замкнутые воды выглядели мелким озером, однако в свое время ледник выдолбил залив более чем на семьсот футов в глубину — фьорд, но без уравновешивающих отвесных берегов. Бессмысленно глубокий и потому семантически мелкий.

Когда паром причалил, я сошел на берег и завернул в бар угрюмого городишки, пораженного тем же оксюморонным недугом, как и пролив, который я только что переплыл, — транзитный лагерь местных перемещенных лиц, которые обрели то, в чем, им казалось, они нуждались, ценой потери единственного, что придало бы смысл всему этому. Здесь не существовало «здесь», kein Warum. Я почувствовал себя дома. Добро пожаловать в общество за пределами смысла.

Я заказал пива у рыжей бой-бабы в майке с надписью «Не Лезь К Большой Эмме». Посетители, главным образом мужчины, пили, курили, трепались и травили байки, а барменша играла роль рефери и консультанта.

— Да просто вычеркни эту сучку из списка своих забот, дусик, — порекомендовала она кому-то, наливая мою пинту.

Во время долгого возвращения в Рено я спрашивал себя, какая часть того, что нарассказал мне Боб Аллен, была правдой. По словам Люси, он был тяжелым алкоголиком, поглощенным сумасшедшими планами, которые каждый раз должны были вот-вот обогатить семью, но неизменно в конце концов ставили ее перед долгами тысяч на сто долларов. И еще кое-что, под конец заставившее ее вышвырнуть его вон.

«Он лгал мне. Это стало последней каплей. Нет, ничего личного. Он лгал всем. Лгал самому себе. И даже не понимал этого. Он забывал разницу между ложью и правдой, или же реальность ничего для него не значила. Пока он верил, то, во что он верил, и было правдой».

Безусловно, портрет «Люс» как сверхзаряженной ненасытной шлюхи никак не согласовывался с моими воспоминаниями, но это еще не значило, что одно из двух было ложным. Люси, которую знал он, была вдвое моложе той, с которой познакомился я. Сомнительным же мне представлялось существование записей, фотографий и видео, которыми он меня язвил. Слишком уж все выглядело продуманным и спланированным, чтобы сдвинутый по фазе прожектер вроде Аллена сумел осуществить это в реальности. Несомненно, в воображении он все это проделывал; точно так же, как, по словам Люси, восстановил старинный паровоз у них на заднем дворе или разбогател, извлекая золотую пыль из половиц заброшенных хижин старателей. И я не думал, что именно этот план он привел в исполнение.

Нет, весь вечер был просто хитрой психодрамой, нагромождением провокаций, наездом мужика на мужика с целью до последней капли выжать из меня все эмоции, на какие я был способен. И приходилось признать, что выжимать нашлось что. Плюс — я же сам напросился. Ведь даже поездка туда была чистым психозом, как доказывал пистолет, купленный под воздействием минутного импульса. Аллен обвинил меня в том, что я приехал с целью его убить, это было смехотворно, как смехотворен был и надуманный предлог с детьми и завещанием.

Так почему же я поехал? Видимо, под влиянием шока, другого объяснения я не находил. И возможно, я все еще в шоке. Я потерял Люси, и он казался наилучшим палиативом. Бессмысленно. Как и поездка на пароме в этот портовый городишко пропавших надежд, и вечер за кружкой в паршивом баре.

А, к черту! Требовать у меня оправданий некому, и к тому же у меня есть наилучшее из извинений. Разве моя жена только что не умерла? А это — не самые подходящие времена, чтобы умирать, подумал я, сигналя Большой Эмме, чтобы она повторила. Неловкое положение для всех, кого оно затрагивает, словно тебя уволили из жизни. Конечно, наличествует и элемент невезения, но в общем и целом на тебя падает тень.

Или же я действительно намеревался убить Даррила Боба Аллена. Иначе зачем бы я потратил столько времени на тренировочную стрельбу в пустыне? Бесспорно, я был на него зол. Однако вопреки его утверждениям не столько за то, что он знал Люси молодой, но за то, что он был отцом ее детей. Даже после того их развода и его переезда в Неваду это обеспечивало ему статус в семье, на какой я не мог претендовать. Тема не обсуждалась, но тем не менее мы все это знали. Когда доходило до сути, я был просто наемным работником со стороны, а Даррил Боб был членом профсоюза.

Я стукнул кулаком по стойке так, что подпрыгнули пепельницы. Чем эта наглая, самодовольная бородатая задница заслужила такую удачу?

Ответ был очевиден. Люси хотела иметь детей. На пике своей плодоносности она загребла Даррила Боба, решив, что он обладает полезными хромосомными качествами, необходимыми для обеспечения того, чтобы соответственные фенотипические и генетические вариации сохранились в отпрысках, способных достичь полной зрелости и достаточно успешно конкурировать в пищевой цепи, как изнутри, так и извне, что обеспечит им оптимальную возможность в свою очередь произвести следующие поколения. Иными словами, он оказался в нужном месте в нужное время. Вся наша любовь и нежность и юмор были не более чем мочой на ветру. Мы «совершили дело», но они дали потомство. И ничто не могло этого изменить. Никогда.

Подошел кто-то из посетителей и взгромоздился рядом со мной на высокий мягкий табурет. Вышитая надпись на рабочем комбинезоне сообщала, что его зовут Чак.

— Все нормально? — спросил он.

Сообразив, что я нарушил один из неписаных законов этого бара, я сверкнул лебезящей улыбкой:

— Прошу прощения.

— Какие-то проблемы?

— По женской части.

Чак сочувственно кивнул:

— Самые скверные. Хочешь поговорить?

Я покачал головой.

— Дело-то в том, что мы тут никаких заварушек не хотим, понятно?

Я кивнул, почти в слезах. Он обошелся со мной ласково, этот здоровый детина. Мог бы одной рукой смести меня на пол, а вместо этого проявил участие.

— Никакой заварушки не будет, — заверил я его. — Прошу прощения, я просто на минуту задумался. Больше это не повторится.

— А может, все-таки хочешь поговорить?

— Да нет.

— Ну ладно. Но если тебе требуется временное облегчение, переключка, так, может, ты потолкуешь с Мерси.

— Что-что?

Он оглядел бар:

— А! Она еще не вернулась. Погоди немножко. Я тебе на нее укажу.

Чак вернулся к своему пиву и к своим приятелям. Вместо того чтобы ударить по стойке кулаком, я поразил ее пальцем.

Мой недавний полет в Рено не был первым. Пару месяцев назад мы отправились туда вместе на уик-энд передохнуть и поехали по шоссе, объявившему себя «самой пустынной дорогой Америки» — шоссе № 50 через северную Неваду в Юту. Поездка эта врезалась мне в память по двум причинам. Первой был ландшафт — нескончаемое чередование унылых горных хребтов и даже еще более унылых плато, заменяющих пастбища с пунктиром заброшенных старательских поселков с интервалами примерно в сто миль. Второй причиной было открытие, что Люси в душе была игроком.

Все заправки, магазины или стоянки, к которым мы сворачивали, предлагали три-четыре игровых автомата, а каждая закусочная и салун — еще больше. В некоторых были экраны, вделанные в столы или стойки, реагировавшие на прикосновение пальцев. Люси показала себя заядлым, но консервативным игроком. Она определила для себя лимит в двадцать долларов и ухитрялась к концу игры возвращать себе эту сумму, но когда пробовал я, нужные цифры никогда не выстраивались в ряд. Я всякий раз проигрывал.

Тут я вспомнил, что пора начать как-то зарабатывать деньги — и поскорее. Мне на ум пришло предложение какого-то кулинарного журнала, которое я тогда отверг, написать для них статью о малоизвестных французских винах, которым угрожало полное исчезновение. Может, стоит узнать, интересует ли их еще эта тема. Хотя бы тогда мне будет чем заняться. Я поиграл с мыслью назвать статью «Vins mourissants» , но не был уверен, что второе слово вообще существует.

Вновь появился Чак.

— Вон там в углу, — сказал он. — С прической.

Он кивнул на женщину, сидящую в одиночестве под гигантским телевизионным экраном, показывавшим рекламу, нацеленную на жертвы «Невроза Ослабленного Внимания». Ее бледно-золотистые волосы были так эффектно уложены, закручены и взбиты, что могли быть только париком. Контраста между этим лжеизобилием и ее странным бледным личиком эльфа оказалось достаточно, чтобы подманить меня к ее столику. Мы разговорились. Она согласилась, что ее зовут Мерси.

— Вообще-то Мерседес, но мне надоели эти шуточки.

— Про дорогие импортные машины?

— Тогда как я — дешевка домашнего производства? Ты это имеешь в виду?

Я с ухмылкой покачал головой.

— Ну а из милосердия — трахтарарах?

Ее лицо посуровело и замкнулось.

— Нравится эта шуточка? Становись в очередь.

Она залпом выпила свое виски. Я махнул Большой Эмме налить ей еще.

— Откуда ты? — спросил я, словно у нас было первое свидание.

— Кому какое дело?

— А! Это ведь в Айове?

— Послушай, если хочешь, чтобы я пососала, это можно устроить. А вот заставлять меня слушать твои штучки и у Билла Гейтса денег не хватит.

— Да, — сказал я. — Да, я этого хочу.

— Пятьдесят.

Я отсчитал банкноты. Наличных у меня было много, спасибо Бобу Аллену.

На улице снаружи свет был тусклым и рассеянным. Его отбрасывали слабые лампочки, кое-где свисавшие с телефонных столбов. Когда мы начали переходить улицу, на нас из проулка вылетел «пикап» с погашенными фарами. Я ухватил Мерси за плечо.

— Не здесь, — сказала она и повела меня по улице к убогому мотелю.

Наш номер, к которому у нее уже был ключ, находился на втором этаже. Мерси сняла пальто. Ее фигура была тех же пропорций, что и прическа, а потому ее лицо — лицо уличного мальчишки — приобрело еще большую странность. Лет ей можно было дать от двадцати до сорока.

— Повесь вот тут, я сейчас вернусь, — сказала она, скрываясь в ванной.

Рядом с дверью была раковина с зеркалом над ней. Большое окно в противоположном конце комнаты выходило во двор мотеля, и его черное покрытие было как второе зеркало.

Я поглядел на большую кровать, кое-как застеленную после ее последнего клиента. Я еще никогда не имел дела с проституткой, и мысль о дальнейшем ввергла меня в панику. Дело было не в нравственных принципах и не в опасении заразиться. Нет, это был чисто инстинктивный мужской страх перед импотенцией. Я не был уверен, смогу ли. Я отошел к окну и посмотрел вниз на припаркованные легковые машины и грузовики. Как вернулась Мерси, я не услышал, но теперь она стояла спиной ко мне перед раковиной в другом конце комнаты. Я увидел ее отражение в оконном стекле. Видимо, стекло было волнистым, решил я, потому что и ее волосы, и ее фигура теперь выглядели и по-другому, и странно знакомыми.

Тут я услышал шум спускаемой воды и стремительно обернулся навстречу той, чье отражение видел в стекле. В комнате никого не было.

Вернулась Мерси и положила на постель свое пальто и сумочку. Из сумочки она достала презерватив и принялась его развертывать.

— Ну, давай, — сказала она. — У меня времени в обрез.

Она расстегнула молнию моей ширинки и начала нашаривать член. Я отодвинул ее руку:

— Послушай, по-моему, ничего не выйдет.

Она посмотрела на меня и нахмурилась:

— В чем дело?

Я хотел сказать: «Ты не так пахнешь». Что было бы правдой. Люси всегда пахла хорошо, внезапно осознал я. Я не мог бы проанализировать или дать определение, как и почему, но так было. А ей нравился мой запах. До нее у меня были любовницы, страстные и умелые и желавшие подарить наслаждение, чьим единственным недостатком был чуждый запах. Нет, не плохой, но просто другой. И запах Мерси был другим.

— Ну же, дай я пососу.

— Да нет, лучше не надо.

— Ну же!

Она встала передо мной на колени и снова принялась рыться у меня в паху.

— Не надо, — сказал я, пятясь.

Секунду она смотрела на меня, потом поднялась на ноги, слегка вздрогнув, когда ее колени распрямились.

— Извини, — сказал я. — Не могу.

Она пожала плечами и отвернулась:

— Ладно. Пойду назад в бар.

Я снова схватил ее за плечо:

— Нет, останься здесь. Ты мне нужна. Моя жена только что умерла. Я не хочу остаться один.

Мерси посмотрела на меня с тревогой. Из сочувствия, подумал я, но ее следующие слова рассеяли эту приятную иллюзию.

— Очень грустно, дусик, но я работаю по части секса, а не консультирую в горе. То есть когда секс работает.

— Послушай, подожди немного.

— Убери руку.

Я убрал.

— Послушай, пятьдесят долларов можешь оставить себе.

— Еще как могу, черт дери. Услуги гарантируются, но деньги назад не возвращаются.

— Сколько тебе надо времени, чтобы клиент кончил?

— А тебе-то что?

— Я имел в виду: сколько времени оплачивают пятьдесят долларов?

— Когда как. Молодых я довожу за минуту и меньше. Мужики постарше, вроде тебя, тянут на подольше. Пятнадцать минут — мой предел.

Я достал бумажник и отсчитал еще пять двадцаток.

— Ну вот. Они купят мне еще полчаса, верно?

Она не прикоснулась к деньгам.

— Это за что? — резко спросила она.

— Как ты сама только сейчас сказала — а тебе-то что?

— Но он же у тебя не встает. Так что мы будем делать? Играть в жмурки?

— Мне нужно другое.

Тревога у нее в глазах сменилась усталым расчетом.

— А, дошло! — сказала она почти с облегчением. — Ну, так что ты задумал? Это обойдется дороже, сразу предупреждаю. Пятьдесят за отсос. А все, что сверх — за дополнительную цену.

— Я хочу, чтобы ты со мной поговорила.

Выражение ее глаз стало прежним, но теперь к нему примешался страх.

— Поговорила?

— Угу.

— О чем?

— Мне все равно. Просто говори что-нибудь. Не оставляй меня здесь совсем одного. Не теперь. Я боюсь, понимаешь?

— Боишься? Чего?

— Моей жены.

— Так ты же только сейчас сказал, что она умерла.

— Вот потому я и боюсь. Я только что видел ее. Ну, мне показалось, что я ее вижу. Уголком глаза. То есть, наверное, это что-то такое в мозгу, ну, знаешь, когда сигналы спутываются. Не важно. Я просто хочу, чтобы ты помогла мне успокоиться. Давай сядем, и ты расскажешь мне про себя. Ну, как? Где ты родилась, где выросла, где живешь, как занялась этим делом. Есть у тебя дети? Сколько их? Как их зовут? Нет ли у тебя с собой их фотографий?. Расскажи мне о них. Расскажи мне о своем прошлом. Где ты живешь? О чем мечтаешь? Чего ты боишься, Мерси? Расскажи мне. Расскажи мне все, о чем никому другому не рассказывала.

Она словно поколебалась, но это была хитрость. Секунду спустя она схватила с кровати свою сумочку, выхватила баллончик с аэрозолем и нацелила его на меня, как пистолет.

— Только шагни ко мне и получишь струю в лицо, — сказала она голосом, напряженным от страха и решимости. — Достает на десять футов, и я не промахиваюсь. Только шаг, и повалишься на колени, хватаясь за глаза, за все лицо и жалея, что родился на свет.

Я уставился на нее в полном недоумении. А затем понял, что я кажусь ей кошмаром каждой проститутки — психом, который будет преследовать ее, бродить возле ее дома, подстерегать в темноте.

Она сгребла одной рукой пальто и сумочку, другой все еще целясь в меня баллончиком.

— Я иду за Билли. Мы сейчас вернемся. Если твоя паршивая шкура еще будет тогда здесь, Билли забросит тебя в свой грузовик и увезет в лес. И еще одно: если вздумаешь вернуться и будешь вязаться ко мне или к моим детям, я своими руками тебя охолощу. Понимаешь, что я тебе говорю?

Она попятилась к двери, открыла ее, не поворачиваясь ко мне спиной, и выскользнула наружу.

Я дал ей десять секунд, потом торопливо покинул мотель и побежал к пристани, где как раз шла посадка на паром. Там я держался подальше от окон, пристроившись в закусочной с сосиской и бутылкой пива. Паром был почти пуст, но я оставался сидеть под ярким плафоном, а когда мы причалили, взял такси и поехал в мой отель.

В вестибюле с одного из диванов поднялся какой-то человек и вошел со мной в лифт. Он предъявил мне документ, согласно которому он был детективом городской полиции. Фамилия его была Мейсон. Я уже сумел отбиться от многих, начиная с адвокатов, гоняющихся за машинами «скорой помощи», и до телерепортеров, рыщущих в поисках человеческого, горя. И появление полиции рано или поздно было неизбежным. Устало пожав плечами, я отвел его в мой номер.

Мейсон посмотрел на диван, на разбросанную по нему грязную одежду, и решил остаться стоять. Он был высоким, худым, лет сорока с лишним и выглядел усталым.

— Могу догадаться, о чем пойдет речь, — сказал я ему без предисловий. — Как вы, без сомнения, понимаете, для меня это тяжелая тема, так что, пожалуйста, будьте покороче, насколько возможно.

Мейсон измерил меня взглядом. Судя по его виду, день у него был тяжелый, а я послужил последней каплей.

— Так о чем, по-вашему, должна пойти речь, сэр?

— О моей жене, разумеется.

— О вашей жене?

Я сообразил, что он понятия не имеет, о чем я говорю.

— Она недавно умерла. И я подумал, что дело в этом. Но это не так, верно?

— Да, сэр.

Обращение «сэр» он употреблял пассивно-агрессивным тоном, отстраняясь от вас. Вот так английские торговцы называют вас «сквайр». Мне пришла в голову другая мысль.

— Как вы узнали, что я остановился здесь?

— Этого я коснусь чуть попозже.

Он достал из кармана блокнот. Из-за его роста, пока мы оба стояли, он имел преимущество передо мной. Я собрал одежду с дивана и бросил ее в угол.

— Прошу вас, садитесь.

Он кивнул и сел. Я остался на ногах, медленно прохаживаясь между стеной и дверью. К окну я старательно не приближался.

— Так что вас интересует? — спросил я.

— Человек по имени Даррил Боб Аллен.

— А, да! Так что с ним?

— Вы его знаете?

— Конечно. Он был мужем моей жены.

— Вы сказали «был».

— Совершенно верно. До того, как она вышла за меня.

— Когда вы в последний раз видели мистера Аллена?

— Позавчера.

— В воскресенье.

— Нет. Сегодня же понедельник, так?

— Сегодня вторник.

— Разве? Ну ладно. Значит, это было в субботу.

— И где это было?

— В Неваде, где он живет. Но что все это значит?

— Он знал, что вы к нему приедете?

— Конечно. Не думаете же вы, что я проехал все это расстояние в надежде, что, может быть, застану его дома? Он живет в трейлере посреди пустыни.

— Так как же вы с ним связались?

— Написал письмо до востребования на ближайшую к нему почту с просьбой позвонить мне.

— Но у него же не было телефона.

— Дети моей жены сказали мне, что он пользуется телефоном у супермаркета, когда приезжает в город за своей почтой и припасами. Я сообщил ему мой здешний номер и попросил позвонить мне.

Мейсон что-то записал в блокнот.

— Вот так мы и узнали, где вы остановились, сэр, — сообщил он.

— Аллен сказал вам?

— В переносном смысле. Он записал этот номер на листке бумаги и оставил его в перчаточнике своего пикапа.

— Но как вы могли обыскать его грузовичок? Он ведь живет в Неваде.

— Все в свое время, сэр. Ну хорошо, вы отправились навестить мистера Аллена. Как вы до него добирались?

— Прилетел в Рено и в аэропорту взял машину напрокат.

— И поехали прямо домой к мистеру Аллену?

— Да.

— Вы нигде не останавливались, ничего не покупали?

— Один раз заливался и купил несколько бутылок воды и сандвич.

— А больше ничего?

— Нет, насколько я помню. Это допрос? Если так, то я хочу, чтобы при нем присутствовал адвокат.

Мейсон нарисовал сложный узор по краю листка, на котором писал.

— Это не допрос как таковой, сэр, нет.

Он поднял голову и внезапно широко зевнул.

— Извините. Ну, ситуация следующая: управление шерифа в Неваде попросило нас навести некоторые справки в связи с начатым ими расследованием. И вот, вместо того чтобы сидеть дома за пиццей и смотреть баскетбол по телику с моими детьми, я проболтался в отеле больше двух часов, читая страницу развлечений в номере «Ю-Эс-Эй Тудей» за пятницу и ожидая вашего возвращения.

— Расследование?

— Совершенно верно. Насколько я понял, об уголовных обвинениях пока речь не идет, но по запросу в связи с расследованием, ведущемся в другом штате, мы должны задать вам несколько вопросов и затем сообщить результаты в полицейское управление, в чью юрисдикцию оно входит. Вы, конечно, вправе отказаться, но ваше сотрудничество было бы оценено соответствующе.

Мне в голову пришло только одно объяснение. «Расследование!» Люси как-то упомянула, что Аллен одно время приторговывал наркотиками. И, видимо, продолжал это и теперь. Тогда становилось понятно, откуда у него брались деньги на оборудование маленького убежища в пустыне и на коллекцию неоновых вывесок. В таком случае местный шериф обыщет трейлер и наложит арест на все в нем находящееся. Если предположить, что Аллен в тот вечер говорил мне правду, то в эту самую минуту компания деревенских мужланов рассматривает фотографии обнаженной Люси в ее двадцать лет и смотрит видеозаписи, как она танцует голая или ее трахает до опупения ее первый муж.

«Хочешь посмотреть?» — спрашивал меня Аллен. Ответ был «да», но только я в этом не признался. Я отказался из гордости и порядочности, а теперь эти самые материалы передаются из рук в руки в каком-нибудь местном суде, чтобы все могли их посмаковать, а то и взять в уборную для быстрого рукоблудия.

Мейсон снова зевнул, на этот раз прикрыв ладонью безупречные зубы.

— Расследование чего? — спросил я резко.

— Послушайте, сэр, я понимаю, что вы хотели бы покончить с этим как можно быстрее. Как и я, если на то пошло. И поверьте мне, все завершится куда быстрее, если вы предоставите задавать вопросы мне, а сами ограничитесь ответами. Хорошо?

Я кивнул.

— Хорошо. Так вы поехали к Аллену. Почему?

— Как я уже сказал, моя жена недавно умерла. Аллен был отцом ее детей, и мне нужно было узнать, каковы его планы. Я не уверен в деталях юридической ситуации, но мне сообщили, что теоретически он может заявить претензии на часть стоимости дома, в котором они жили совместно. Учитывая, что он ни цента не платил на содержание детей, им и мне, вероятно, удалось бы выиграть дело. Но мне надо было узнать, есть ли у него такое намерение.

— И что он сказал?

— Что такого намерения у него нет.

Мейсон перевернул страницу и продолжал писать.

— Это интересно, сэр, поскольку всего на несколько дней раньше он позвонил адвокату в Рено о приостановлении утверждения завещания вашей жены ввиду предъявления претензии.

Аллен сказал мне, будто думал, что у Люси никогда руки до завещания не дойдут. Тем не менее он, видимо, считал это более чем вероятным.

— Ну сукин сын! — сказал я.

— Он вас об этом не предупредил?

— Конечно, нет.

— Было ли вам известно, что три года назад мистер Аллен унаследовал дом в Калифорнии, собственность его матери, который он сдавал за тысячу четыреста долларов в месяц?

— Что-что?

— Вам это не было известно?

— Разумеется, мы об этом не знали. Он не сообщил Люси, что его мать умерла.

Снова длинные записи в блокноте.

— В каком часу вы уехали? — продолжал Мейсон.

— Откуда уехал?

— Из дома мистера Аллена.

— Не знаю. Где-то около полуночи, надо полагать.

— В тот же вечер?

— Да.

— Куда вы поехали?

— Назад в Рено.

— Не слишком ли поздний час для дальней поездки?

— Иначе мне пришлось бы переночевать у Аллена, а этого я никак не хотел.

— Так что вы поехали прямо в Рено?

— Нет, я остановился в мотеле на шоссе, а дальше поехал на другой день и сюда вернулся дневным рейсом.

— И мистер Аллен был в добром здравии, когда вы уехали?

— Ну, он был сильно пьян, но в остальном вполне нормальным.

— Вы расстались в хороших отношениях?

— Настолько хороших, насколько возможно при данных обстоятельствах.

— Каких обстоятельствах?

— Мы завершили «откровенную дискуссию», по выражению политиков. Как я уже сказал, он был сильно пьян.

— Дискуссию о чем?

— О том, о чем я уже говорил. И на некоторые личные темы.

Детектив сделал еще несколько записей в блокноте. Поскрипывание его пера действовало мне на нервы.

— Так что же случилось? — спросил я настойчиво.

— Ну, именно это мы и стараемся выяснить. Вы говорите, что расстались с мистером Алленом примерно в полночь в субботу и он был жив и здоров, так?

— Да.

— Ну хорошо. По этой дороге, видимо, ездят редко, а по воскресеньям и того меньше. Во всяком случае, людям шерифа не удалось найти никого, кто бы проехал мимо в тот день. Поэтому нам неизвестно, что произошло в воскресенье. Но в понедельник около полудня проезжавший мимо автомобилист позвонил и сообщил о несчастном случае.

— Каком несчастном случае?

— Видимо, у мистера Аллена было что-то вроде вышки с ветряком, который он использовал для получения собственного электричества.

— Он мне его показал.

— Ну, так в воскресную ночь ветер разыгрался больше обычного. В индейской резервации неподалеку сорвало пару крыш. Ну и он опрокинул вышку Аллена. Видимо, укреплена она была кое-как — привинчена несколькими болтами к не слишком толстой бетонной плите.

— Я видел, что она покачивалась, пока я был там.

— Ну, как бы там ни было, мачта опрокидывается и падает на трейлер, в котором жил Аллен, проламывает его и переворачивает топящуюся чугунную печку. Вспыхнувший пожар уничтожил практически все, что было внутри.

Я засмеялся вслух — так велико было мое облегчение. Если эти фотографии и видео существовали не только в воображении Даррила Боба Аллена, они безвозвратно уничтожены. Секунду спустя я испытал не менее глубокое отчаяние. Теперь я уже никогда не узнаю, как выглядела Люси, когда она еще не была знакома со мной. В заключение я ухватился за еще одно из слов Мейсона.

— Практически?

— Ну, примерно все. По-видимому, картина была ужасающей. Однако кое-что действительно уцелело.

— Например? — свирепо спросил я.

Мейсон улыбнулся:

— В частности, против всякого вероятия — пленка.

— Пленка? Какая пленка?

— Кричать причины нет, сэр.

— Извините.

— Ну, видимо, Аллен был чем-то вроде фотографа-любителя. У него имелась хорошая старая камера — «лейка» еще шестидесятых годов. Каким-то образом при падении мачты она отлетела в угол, на нее тут же опрокинулся стеллаж и укрыл ее от огня. Стеллаж был из какого-то прессованного картона, который горит очень плохо. Просто как бы тлеет, а при выгорании кислорода там…

— Ну а на пленке что?

— Вы опять кричите. Почему вас так волнует эта пленка?

— Извините. Аллен сказал, что у него есть пленки со снимками моей покойной жены, которые он забрал, когда они расстались. Ну, я и подумал, что речь может идти о них. Но что с Алленом? Он был там, когда это произошло?

— Да, он был там.

Мейсон нацарапал еще несколько строчек, потом сунул руку в карман и вынул коричневый конверт.

— Ну а снимки ничего общего с тем, о чем вы говорили, не имеют. В камере была непроявленная пленка. Люди шерифа проявили ее и напечатали. Много пейзажей, жутковатого вида скалы, выеденные эрозией склоны. А потом вот эти.

Он передал мне конверт. Внутри лежали два черно-белых снимка, на которых мужчина целился в объектив камеры из пистолета. Я поглядел на Мейсона, он протянул руку, и я вернул ему фотографии.

— Вот почему я узнал вас, когда вы вошли в вестибюль, — продолжал он. — И, видимо, не только я. Оружие, разумеется, тоже уцелело. Пистолет тридцать восьмого калибра модели…

Он сверился с записью на одной из первых страниц своего блокнота.

— Таурус Эм восемьдесят пять. Но шериф начал с того, что проверил номер, и он вывел на местного любителя ручного огнестрельного оружия, а иногда и торговца им по имени Уэйн Джефферсон. Ему показали фотографии, которые вы сейчас видели, и он опознал вас как человека, которому продал этот пистолет на выставке в Рено прямо рядом с аэропортом днем в прошлую субботу.

Он невозмутимо посмотрел на меня:

— Что вы можете об этом сказать?

Я позавидовал его невозмутимости.

— Только в присутствии адвоката, — ответил я наконец.

Мейсон кивнул:

— Ваше право.

— Так в чем меня обвиняют? В угрожающем поведении? В хранении незарегистрированного оружия?

Мейсон встал.

— Как я уже говорил, пока никакие обвинения выдвинуты не были. Я просто навожу справки по просьбе полиции графства Най. Их бюджет не позволяет им откомандировать кого-нибудь сюда просто на всякий случай, а потому они и попросили нас провести проверку чека, так сказать.

— И что теперь?

— Ну, должен сказать, что ваши ответы на мои вопросы, сэр, были очень полезными. Искренне вас благодарю. Мы это ценим. Завтра я отправлю полученную информацию в управление шерифа. И уж они будут решать, какие предпринять шаги, но, полагаю, они, несомненно, захотят побеседовать с вами. Вы не собираетесь уехать отсюда в ближайшие несколько дней?

— Нет.

Он кивнул:

— Отлично. Но сообщите нам, если в ваших планах произойдут какие-либо изменения. Вот моя карточка. Ну а я, пожалуй, отправлюсь домой узнать, как «Сихокс» продулись на этот раз, и, может быть, разогрею пару кусков пиццы, если ее не всю съели. Еще раз благодарю вас за вашу помощь, сэр.

Упоминание о пицце напомнило мне, что я весь день ничего не ел, если не считать сосиски на пароме. Я заказал в номер двойной сандвич, но не сумел его доесть. Мини-бар предлагал большой выбор миниатюрных бутылочек виски по сильно завышенным ценам. «Макаллана» среди них не оказалось. Я разделся, лег, но не мог уснуть. Как и в мотеле, куда меня привела Мерси, мной владело странное ощущение, что в номере есть кто-то еще. И теперь мне даже казалось, что я в постели не один. Наконец я снова зажег свет и смотрел телевизионное дерьмо, пока не провалился в сон на диване.

Проснулся я на рассвете, торопливо оделся и поехал к строению, которое все еще ощущал как свой дом. Моросил вялый, но упорный дождик, и небо было тусклым, как во время неполного солнечного затмения. Джим, один из наших приятно безликих соседей, вырос в городке, приютившем федеральную тюрьму, и мать воспитала его в страхе перед бродящими по ночам. Прямоугольный промышленный охранный прожектор, который он установил под коньком своей крыши, светил на полную мощность: официальное время суток не ввело в заблуждение его фотоэлемент.

Тяжело дыша, я припарковался рядом с домом. Окна щурились на меня без малейшего любопытства. Именно так, рассказывала мне Люси, поступала она, когда в последние месяцы своего брака с Даррилом Бобом возвращалась с работы. Страх перед необходимостью войти в дом был так велик, что она снова и снова объезжала квартал, а потом сидела в машине перед домом еще минут пятнадцать, собираясь с духом, чтобы подняться на крыльцо и открыть дверь.

Ступеньки были темными, фонарь на крыльце не горел. Дождевые капли падали с карниза в кусты. Почта была засунута в бак. Я вытащил всю пачку вместе, но положил в карман бандероль с английской маркой и наклейкой авиапочты. Некоторое время мне пришлось повозиться с ключом — скверным дубликатом, который всегда с трудом входил в замок. Затем дверь распахнулась, и в меня ударил запах. Такие старые дома хранят разные запахи, точно воспоминания, всасывая их в каждую трещину и щель своих деревянных каркасов. Клер попыталась навести некоторый порядок ради гостей, которые зашли после поминальной службы, но хаос все равно был страшный. Дом словно бы обладал мистической способностью без человеческого вмешательства превращать в хаос любой навязанный ему порядок, впрочем, ни я, ни Люси не придавали этому ни малейшего значения. После жены, для которой порядок и уют были божками домашнего очага, для меня тогда в этом была своя прелесть.

Впрочем, теперь привычный хаос пробудил во мне только отчаяние — стойкий запах попкорна из микроволновки и жареной курицы, груда невскрытых конвертов и мигающая красная лампочка автоответчика. Но что кто-то мог бы сказать мне без нетактичной назойливости? И холод в доме стоял страшный. Я вошел в комнату и включил отопление, которое бережливо отключил на время своего отсутствия, хотя теперь это выглядело нелепостью. Кого сейчас волновали счета за отопление? Я не помнил, о чем тогда думал. Наверное, на меня нашло временное затмение. Быть может, мне почудилось какое-то святотатство в том, что наш дом был бы теплым и уютным теперь, когда Люси была там, где она была.

Я несколько дней не переодевался, а потому, чтобы снова как-то войти в колею, начать, казалось, следовало с душа и смены белья. Нельзя же было без конца жить по отелям. Ступеньки знакомо скрипели у меня под ногами, пока я поднимался на второй этаж. Разделся я в запасной спальне, той, где спала Клер, пока не уехала. В нашу я еще войти не мог.

Ванная выглядела относительно безопасной и нейтральной. На крючке за дверью все еще висел один из моих халатов, но, если не считать зубной щетки и слегка помятого полотенца, ничего, связанного с Люси, там не оказалось. Я собирался включить душ, когда снаружи послышался скрип. Я открыл дверь и окликнул: «э-эй!», но мне никто не ответил. Тут я вспомнил, что включил отопление, а эти старые деревянные дома, в сущности, прямоугольные ковчеги, всегда, остывая и нагреваясь, чуть смещались и оседали. Я вернулся в ванную, запер за собой дверь и включил душ.

Я как раз второй раз намыливал волосы, когда струйки из насадки под потолком внезапно преобразились в тяжелые капли кипятка. Я отпрыгнул, так что беззащитными остались только пальцы на ногах, ухватил кран и завернул его. Все мое тело покрылось жесткими пупырышками гусиной кожи — и не только из-за холодного воздуха. Я прекрасно знал причину этой перемены в температуре воды, потому что прежде без конца жаловался на нее Люси и ее детям. Значит, в доме где-то еще спустили воду в унитаз либо включили стиральную машину или посудомойку.

Я поспешно вытерся и застыл, прислушиваясь. В трубах, безусловно, было какое-то движение. Нет, мне почудилось. Я надел халат и осторожно приоткрыл дверь. Не знаю, чего я ожидал. Во всяком случае, это не был грабитель, тут у меня никаких сомнений не возникло. Я спустился по лестнице, оставляя мокрые следы на деревянных, ничем не прикрытых ступеньках, напрягая слух. Теперь шум вырывающейся наружу воды стал более различим, но откуда он доносился? Я оглядел гостиную, кухню, потом кабинет и третью спальню в полуподвале. Внизу шум в трубах был особенно заметен. Нет, бесспорно, он мне не чудился. Это было своего рода утешением, но таким, от которого у меня по коже забегали мурашки, воплощение древней мудрости и ужаса.

На кухонном столе лежала вскрытая пачка «Мальборо», вероятно оставленная Клер. Как и ее мать, она никогда толком не помнила, где находятся ее ключи, сумочка, кошелек, кредитные карточки и другие личные мелочи. И мир, словно растроганный такой беспомощностью, как будто готов был ее побаловать — вот как Чак меня накануне вечером. То, что пряталось, обнаруживалось, все, что считалось потерянным, находилось. Я вытащил сигарету и вышел на заднее крыльцо, готовясь жадно затянуться, и вот тут я увидел Элли.

— Бог мой! — сказала она своим ровным бодрым тоном. — Я не знала, что вы вернулись.

Она держала в руках наш шланг и с его помощью мыла садовые инструменты, прислоненные к стене соседнего дома. Между нашими участками забора не было. Элли считала, что отсутствие заборов создает дух добрососедства.

— Надеюсь, вы не против, что я им воспользовалась, — продолжала она. — Наш садовый кран заржавел и затопил подвал, то есть водопроводная труба, хотела я сказать, и Джеку пришлось ее отключить. Он планирует обновить всю систему по весне. Но сейчас она не работает, а я хотела только вымыть их, прежде чем убрать на зиму.

Я неопределенно кивнул. Элли всегда была на ногах, и в дождь, и в ведро. Рациональное объяснение перепада в напоре воды меня немного успокоило, но чье-либо общество требовалось мне меньше всего.

— Я так жалею, что мы были в отъезде, когда случился этот ужас с Люси, — продолжала она, завернув мой наружный кран и сворачивая шланг. — Мы ведь редко куда уезжаем, но Трейси исполнялся двадцать один год, ну мы и решили, что надо туда отправиться.

Она стояла ниже меня, глядя вверх с печальным выражением. Я всегда считал Элли занудноватой старой каргой, но сейчас внезапно осознал, что когда-то она была красавицей. Затем брови сдвинулись на лице, которое словно бы постарело с пяти лет до пятидесяти, а вот личность за его фасадом ни на йоту не изменилась.

— Но ведь это же случилось раньше! — сказала она с удивлением. — Я прочла про это в газете и решила, что мы тогда были в Спокейне, но этого же не может быть. Я что-то совсем запуталась.

— Как так? — спросил я просто из вежливости.

— Ну, мы с Джеком вернулись в среду, да? И я думала, что этот ужас произошел в понедельник, но этого не может быть, потому что после нашего возвращения я видела Люси прямо вот здесь.

— Прямо где? — резко спросил я, не смягчая голоса. Если Элли решила прибегнуть к клише горестного сочувствия постороннего зрителя, то ей по крайней мере следовало не путаться в фактах.

— В среду? Или в четверг? Нет-нет, наверное, в среду, потому что это день вывоза мусора, и я как раз выкатила баки на улицу. Тут я оглянулась на ваш дом, а она стояла прямо здесь, спиной к кухонному окну. Я помахала и окликнула ее, но она меня не заметила, или ей не хотелось разговаривать. Думается, ее что-то заботило. Но знаете, что странно? Она выглядела на двадцать лет моложе, совсем такой, какой была, когда они с Даррилом Бобом купили этот дом.

Я промолчал, но, очевидно, мой взгляд был выразителен, потому что Элли отвернулась.

— Я понимаю, с этим трудно смириться, но такова воля Божья, — докончила она, направляясь к собственному крыльцу.

Элли принадлежит к какому-то толку христиан-фундаменталистов и часто упоминает Бога небрежным тоном привычной покорности судьбе, словно он был главой фирмы, в которой она работала низкооплачиваемой затырканной секретаршей.

— Дайте мне знать, если вам что-то понадобится. У меня есть запеченный тунец на ужин, если вы захотите.

Я вошел назад в дом и закрыл дверь. В среду на прошлой неделе Люси была мертва уже два дня.

Тут я вспомнил поминальную службу в среду и о том, что здесь была Клер. Вот кого видела Элли у кухонного окна. Не Люси, а Клер. В холле все еще мигал автоответчик. Дисплей предупреждал: «НЕ ОТВЕЧАЕТ». Я набрал номер нашей записывающей службы. Было двадцать три звонка. Я выслушал самый последний. Клер просила позвонить ей. Голос у нее был расстроенный. Только этого мне не хватало, подумал я, еще одной истерики. Но позвонил и тут же пожалел об этом.

— Сначала Джефф меня бросает, потом смерть мамы, а теперь еще и это. Нет, мы прокляты.

— Клер?

— Извини, наверное, у меня синдром горя или что еще там они напридумывали на этой неделе, на… их! Все чушь. И это тем глупее, что я никогда не была близка с ним, даже когда он жил с нами. Он же, честно говоря, был заядлый пьяница, да еще с депрессиями. Мама пыталась уговорить его лечиться, но он предпочитал самолечение выпивкой. Дикие перепады настроений. Никогда нельзя было предвидеть, чего ожидать.

— В чем дело, Клер?

— То он — сама нежность, и тут же начинает орать на тебя. Плюс он был последним неряхой, не мылся по нескольку дней подряд, неделями не менял одежды. А как обедал? Стоя на кухне, жрал арахисовое масло ложкой из банки и запивал пивом.

Она умолкла и громко высморкалась.

— Я его ненавидела. И ее. Знаешь? Я тебе никогда про это не говорила, не хотела причинять боль, но теперь…

— Клер, что…

— Они трахались в комнате прямо напротив моей. Той, в которой теперь спите вы. То есть спали. И она визжала, а он орал — и так всю ночь напролет. А мне всего тринадцать, боже ты мой, ни разу не целовалась и должна была слушать их часами, а потом утром мама садится завтракать такая светло радостная, а у него вид «ну, я вчера ночью хорошо потрудился за весь день, так что теперь можно и отдохнуть с чистой совестью».

— Алло?

— На… их обоих. Ненавижу их. Я часто желала, чтоб они умерли, а теперь так и есть, и мне страшно. Будто причиной я. Или я тоже психованная? По наследству? Мне страшно, до того дерьмово страшно. Алло? Ты тут?

Я услышал, что она плачет.

— Да. А ты?

— К несчастью.

— Клер, но что произошло, в чем дело?

— Как это — в чем дело? Ты знаешь, в чем дело.

— Нет.

Молчание.

— Разве они тебе не сказали?

Мной все больше овладевало раздражение.

— Кто не сказал мне что? — окрысился я.

— Полицейские. Они сказали, что говорили с тобой. Я звонила тебе в отель и домой, но тебя нигде не было. Мог бы по крайней мере сам позвонить. Он же был моим отцом, мать твою. На какой планете ты обитаешь?

— Клер, послушай. Дома меня не было всю ночь. Я здесь только с раннего утра. В отель приходил полицейский сказать, что трейлер твоего отца сгорел. Он задал кучу вопросов. Вот и все, что я знаю.

Еще одно более долгое молчание.

— О господи! Они тебе не сказали?

— Не сказали чего?

— Он мертв.

— Кто мертв?

— Мой отец.

— Мертв? Каким образом?

— Его застрелили. Трейлер сгорел, но они нашли пистолет и… и уцелевшую часть трупа. Череп сохранился. Ему выстрелили в лоб с близкого расстояния.

Я не нашел что сказать.

— Я так жалею, так жалею, вовсе я его не ненавидела, я не думала, что говорю. Я его жалела, как мама. Он был ущербным человеком. Но, господи, к кому из нас это не относится? И, конечно, маму я никогда не ненавидела. Я так жалею, что сказала это. Я тут слегка схожу с ума.

— Да, конечно. Послушай, хочешь…

— Я ничего не хочу. Со мной все будет нормально. Но у меня к тебе вопрос.

— Ну?

— Ты убил моего отца?

И снова я не нашел что сказать.

— Алло?

— Я тут.

— Ты слышал, что я спросила?

— Да, конечно, и ответ: «нет».

— Но ты был там, верно? Так сказала полиция, когда они звонили.

— Я поехал туда увидеться с ним.. Да.

— Зачем?

— Хотел обсудить с ним, кто получит что из наследства Люси. Я поехал туда ради тебя. То есть ради тебя и Фрэнка.

— Ты видел его в субботу?

— Да.

— А его труп они нашли в понедельник.

— К тому времени я был уже здесь.

— Но они не могут установить время его смерти из-за…

Она умолкла.

— Из-за пожара?

— Да.

— Теперь я понял. Ничего этого они мне не говорили. Мне так жаль, Клер. Бедненькая моя! Если бы я мог что-то сделать!

Она несколько раз всхлипнула, а потом выговорила:

— Ты можешь.

— Но что?

— Мне необходимо знать, убил ли ты его.

— Нет.

— Но они сказали, что у них есть фотографии, которые он снял, когда ты угрожал ему пистолетом. Тем самым, который они нашли там. И еще сказали, что ты купил его утром того дня и это — тот пистолет, который выпустил пулю, которая его убила. Вот что они мне сказали.

Я вслушивался во вновь наступившее молчание, словно в сложную полифонию.

— Клер?

— Что?

— Я не убивал твоего отца.

Она снова зарыдала:

— Нет? Ты понимаешь, что это значит?

Она далеко меня опередила. Мне понадобилась секунда, чтобы сообразить.

— Понимаю.

— Значит, он сам.

— Он намекал мне на это, Клер. Прости, сейчас не время говорить тебе об этом. Но так было. Он даже перечислял способы, как это сделать, и купил пистолет у меня, чтобы он был под рукой.

— И ты его ему отдал?

Теперь в ее голосе звучало негодование.

— Клер, это Америка. Он мог купить пистолет, когда захотел бы. Но купил у меня, только и всего.

— Но ты-то почему поехал туда с пистолетом?

На это у меня ответа не было.

— Тони?

На секунду мне показалось, что к линии подключилась Люси, что постоянно случалось в нашем доме, нашпигованном телефонными аппаратами.

— Кто это? — спросил я резко.

Но был только белый шум, сменившийся назойливым электронным завыванием.

Она повесила трубку, что было совершенно не в духе Клер и, возможно, означало, что она хочет, чтобы я тут же перезвонил ей, показав, как близко к сердцу принимаю случившееся. Но я не мог. Все мои мысли были только о себе.

Мейсон накануне вечером вел со мной очень хитрую игру, ни разу не солгав, но не сообщив практически никаких существенных фактов. А именно: что я по меньшей мере был важным свидетелем в расследовании смерти Аллена как потенциального убийства, и скорее всего — главным подозреваемым.

Я без труда вообразил полицейские и судебные процедуры, происходящие в графстве Най штата Невада. Если у них в лапах окажется кто-то вроде меня с фотографиями, на которых я целюсь в предполагаемую жертву, они не потрудятся продолжать расследование. На основании того, что я по глупости сообщил детективу Мейсону, они получили два веских мотива: хранившийся у Аллена набор порноматериала со мной и моей покойной женой, а также его финансовые манипуляции, запутавшие ее в стотысячном долге. Черт, они не стали бы затрудняться даже процессом, не говоря уж о продолжении расследования. А просто предупредили бы всех в городе выключить перед шестью часами вечера освещение, электропечки и телевизоры ввиду ожидаемого краткого падения напряжения из-за сверхрасхода электроэнергии в городской тюрьме.

Я взбежал наверх, открыл дверь нашей спальни и стал отчаянно рыться в папке, в которой хранил свой паспорт и другие документы. То ли из тактичности, то ли чтобы избежать лишнего труда, но, выполняя перед поминальной службой взятые на себя обязанности уборщицы, Клер не вторглась сюда. А сама собой наша кровать не застелилась, что почему-то подействовало на меня удручающе. Одеяла были отброшены, простыни смяты, подушки хранили отпечатки наших спящих голов. Розовая ночная фланелевая рубашка, которую Люси надевала, как колокол, и хлопала руками, стараясь всунуть их в рукава, — комичная пантомима, которая всегда заставляла меня смеяться от приятного эротического ожидания. Ее туфли, разбросанные в полном беспорядке по всему полу, — я непременно спотыкался о них, когда отправлялся ночью помочиться. Ее одежда в стенном шкафу, ее косметика на комоде, биография Греты Гарбо в бумажном переплете, которую она читала, ее колготки на полу, ее прокладки в стенном шкафу.

Папки с работы, неоплаченные счета, шелковый шарф, который я купил ей в Лондоне, деревянная, унаследованная от матери шкатулка, в которой она хранила свой скудный запас украшений, главным образом брошки и серьги с яблочным мотивом — подарки доброжелательных сослуживцев. Фотографии ее детей в рамках, наше грязное белье в пластмассовой корзине, штабельки туалетной бумаги от Созтко, записка ее кудрявым. почерком, напоминающая о том, чтобы забрать вещи из химчистки.

Не здесь.