Опаловый перстень. Авантюра доктора Хирна

Дидье Эдуард

Ландсбергер Артур

Эдуард Дидье

ОПАЛОВЫЙ ПЕРСТЕНЬ

 

 

Глава I

Сэр Уилки Робертсон, баронет

Был чудесный день, четыре часа пополудни. По Булонскому лесу неспешно катили дорогие экипажи. На бульваре Капуцинок, около Гранд-отеля, медленно прохаживался молодой человек. На вид ему было около двадцати восьми лет, он имел презентабельную наружность и был со вкусом одет. Докуривая сигару, он равнодушно посматривал вокруг. Неожиданно к нему подошел какой-то господин исполинского роста.

— Милостивый государь, — затараторил он; сильный английский акцент выдавал в нем приезжего, — неприлично так пристально смотреть на девушку!

У молодого человека от удивления даже сигара выпала из рук.

— Это вы мне говорите? — спросил он.

— Да, вам.

— Так позвольте выразить вам мое сожаление, — ответил с поклоном молодой человек, — что я не имею чести понимать вас.

— Ах, — сказал колосс, — я знаю, что дурно говорю по-французски. Я англичанин, милостивый государь, сэр Уилки Робертсон, баронет, к вашим услугам.

Молодой человек поклонился с видом, который мог означать: «Очень рад знакомству с таким здоровенным джентльменом, как вы, сэр Робертсон».

— Если я и скверно знаю ваш язык, — продолжал англичанин, — то все же смогу доходчиво объяснить смысл своих слов упрямым молодчикам, подобным вам.

— Правду сказать, было бы неплохо, если бы вы сейчас продемонстрировали ваше умение, милостивый государь.

Англичанин выпрямился и, подыскивая в уме какой-нибудь достойный ответ, стал нетерпеливо поглаживать рыжие бакенбарды, растущие, точно длинные плавники, по обе стороны лица. На вид он больше всего напоминал тюленя.

— Еще раз спрашиваю, милостивый государь, — сказал сэр Уилки, от негодования вытаращив огромные голубые глаза, — с каким намерением вы столь упорно смотрели на ту молодую особу?

— Да на какую?

— На молодую американку: ее волосы — цвета ржи в июле, глаза — зеленые, как море, а что за зубы! Что за цвет лица!.. Почему вы на нее уставились?

— Вы так ее описываете, что я начинаю жалеть, что проглядел такую нимфу.

— Вы ее не видели?

— Нет.

— Вот тут, у Гранд-отеля, она выехала с отцом в коляске… О, она воистину прекрасна!

— Право, я ничего не понимаю и не видел ни дамы, ни коляски.

Англичанин нахмурился. Ему все еще хотелось придать своему образу устрашающий вид и вывести молодчика на чистую воду.

— Тогда что же вы тут делали?

— Только из вежливости к вам как иностранцу, милорд, — ответил тот самым благодушным тоном, — я отвечу на ваш бесцеремонный вопрос. Я пытался вспомнить имя одного американца, назначившего мне свидание в Гранд-отеле.

— Американца?

— Да, богатого плантатора из Луизианы.

— Как его зовут?

— Макдауэл.

— Ага! Значит, вы ее видели!

— Я упомянул о мистере Макдауэле. Что общего…

— Да Макдауэл — отец молодой особы, которую вы так упорно рассматривали. Надеюсь, теперь вы не будете отпираться?!

— Буду. Я по-прежнему не понимаю, о ком речь. Я не заметил даму, о которой вы говорите.

— Нет, вы на нее смотрели!

— Да нет же.

— Да!

— Нет!

— Да-да, да! — крикнул во все горло сэр Уилки.

— Милостивый государь, — не выдержал молодой человек, — не пора ли нам окончить спор?

— С удовольствием!

— Как бы вы поступили в подобном случае у себя, в Лондоне, например, в Гайд-парке?

— Я взял бы и перебросил неугодного мне джентльмена через решетку.

— К сожалению, у нас, во Франции, так не делается.

— Это зависит от темперамента. У вас, я знаю, обмениваются визитными карточками. Держите, вот моя.

В ответ молодой человек подал свою.

— Милорд, — сказал он, — через два часа вас посетят мои секунданты.

— «Мистер Шарль Леконт, горный инженер», — прочел англичанин. — Буду очень рад познакомиться с вашими друзьями.

Они раскланялись. Сэр Уилки двинулся по бульвару, а Шарль Леконт вошел в Гранд-отель.

— Где проживает господин Макдауэл? — спросил он.

Ему указали на девятнадцатый номер на первом этаже. Молодой человек направился к указанному номеру и спросил у отворившего дверь лакея во фраке и белом галстуке, дома ли его хозяин.

— Только что уехали с мисс, — ответил лакей. — Они все дожидались какого-то француза, горного инженера.

— Шарля Леконта? Это я и есть.

— Господин ждал вас с двух до четырех.

— Тут ошибка. В записке, которую я получил, стояло лишь одно время — четыре часа.

Лакей поклонился с видом, означавшим, что он ничем не может помочь.

— Я подожду, когда ваш хозяин назначит мне другой день, — сказал Шарль Леконт и ушел расстроенный.

Отыскать секундантов ему было нетрудно. В Париже жили многие из его товарищей по горному училищу. Вскоре он нашел двоих, охотно взявших на себя эту обязанность. Два часа спустя Шарль Леконт задумчиво ходил взад-вперед по своей комнате на улице Анфер. Думы его были невеселыми. До сегодняшнего дня вся его жизнь заключалась в учебе и работе над собой. Нужно много энергии, усидчивости и силы воли, чтобы на отлично сдать экзамены в политехнической школе и поступить в горное училище. Шарлю Леконту удалось и то и другое.

И вот уже год как он был дипломированным специалистом.

Все годы учебы им руководили только азарт соревнования за лучшие оценки и желание быть первым. Однако порадовать своими успехами Шарлю Леконту было некого: матери он не знал, а отца видел только изредка, да и тот умер задолго до окончания сыном горного училища. Таким образом, Шарль вступил во взрослую жизнь человеком одиноким, имеющим из ценностей разве что диплом. Остатки крошечного отцовского наследства ушли на оплату образования. Как видите, предстоящая завтра дуэль нисколько не тревожила Шарля. Он лишь не мог избавиться от мысли, что в случае смертельного ранения ему даже не с кем будет проститься.

В эту минуту в комнату вошли его секунданты, два добрых, славных молодых человека. «Я ошибаюсь, — подумал Шарль, — я не одинок. У меня есть друзья — товарищи по училищу. У многих нет и этого». И он протянул им обе руки.

— Ну что? — спросил он.

— Дело твое улажено, — ответил один из них. — Ты дерешься завтра в восемь часов утра. Место дуэли — Нижний Медон.

— На чем?

— На шпагах.

— Отлично.

— О мировой мы, конечно, не упоминали, — сказал другой секундант, отличавшийся большой щепетильностью в таких делах.

— То есть мы не были бы против, если бы англичанин сам заикнулся о чем-то подобном, — прибавил первый, более рассудительный, — пойти на мировую в таком пустячном деле лучше всего.

— Да, но англичанин ни слова не сказал, и мы решили сами не начинать.

— Англия обличила во лжи Францию, — засмеялся Шарль Леконт, — это национальная война.

— Да, ты прав! — воскликнул первый секундант.

И троица во все горло запела из «Карла VI»: «Никогда англичанину не царствовать во Франции!» Затем приятели вместе пообедали. Причем предстоящая дуэль служила поводом для многих шуток и смеха. Выходя из-за стола, каждый горел желанием разрубить на мелкие кусочки какого-нибудь встречного англичанина.

Вернувшись домой, Шарль нашел записку от Макдауэла, американского плантатора, сожалевшего о сегодняшнем недоразумении и назначавшего ему прийти завтра в восемь часов утра.

— Вот скверная штука! — сказал Шарль. — Ведь и дуэль моя завтра 6 восемь часов.

Он сейчас же написал Макдауэлу, что не может явиться в условленный час, так как уже договорился на это время по другому делу, которое никак нельзя отложить, и просил плантатора перенести встречу на более позднее время — между двенадцатью и часом. Затем Шарль лег спать и заснул сном праведника.

На следующий день без пяти минут восемь наши приятели явились к месту дуэли. Сэр Робертсон уже был здесь вместе со своими секундантами. У всех троих англичан были недовольные, вытянутые лица: им было досадно, что пришлось слишком рано встать и пренебречь столь важной процедурой, как утреннее чаепитие. Видимо, из-за этого ни один из них не был настроен уладить дело миром. Противники встали на свои места. Дуэль шла по веками утвержденному сценарию. Шарль не без некоторой тревоги оглядел исполинские размеры сэра Уилки: было ясно, что драться предстоит с весьма опасным противником. Однако ловким движением Шарлю удалось ранить англичанина. Тот выронил шпагу. Шарль испугался и побледнел: на секунду ему показалось, что шпага вошла в самое сердце противника.

— Вы серьезно ранены? — с тревогой спросил он.

— Нет, — ответил за дуэлянта подошедший доктор, осматривая рану, — это не страшно. Несколько дней полного покоя — и все будет хорошо.

— Мы можем возобновить дуэль, — перебил эскулапа сэр Робертсон.

— Нет-нет, не нужно! Храни вас Бог! — вскрикнул Шарль. — Я абсолютно удовлетворен. Я следовал кодексу чести и согласился на дуэль из-за пустяков, но возобновлять ее ни за что не стану.

— О! Для этого у меня есть все средства! — заявил, сильно жестикулируя, баронет.

— Милостивый государь!

— Вы прекрасно умеете драться на шпагах. Я это выяснил. Теперь мне хотелось бы знать, как вы управляетесь с пистолетом.

— А если я продемонстрирую, что пробиваю пулей пикового туза на расстоянии двадцати пяти шагов?

— Хвастовство!

— Милорд!

— Ну, предположим, я вам поверю. Но ведь туз и человеческая фигура — большая разница. Целясь в живое существо, даже самый искусный и флегматичный человек может ошибиться в расчете.

— Я не хочу проверять это на вас, милорд.

— Не хотите? Тогда я вас заставлю. Думаю, вы проиграете, потому что у вас взрывной темперамент.

Последние слова были сказаны таким оскорбительным тоном, что Шарль уже хотел резко ответить, но природное великодушие, к счастью, взяло верх, и он только вежливо поклонился, сказав:

— Прощайте, милорд.

— Не прощайте, а до свидания!

Шарль еще раз поклонился. Баронет неистовствовал и разрезал воздух взмахами левой руки.

— Да, до свидания! — вскрикнул он. — О, я вас отыщу, молодой человек. Вы от меня не спрячетесь!

Шарль благоразумно пропустил эти слова мимо ушей и вместе с секундантами пошел прочь.

Дуэль заняла достаточно много времени, поэтому, наспех простившись с друзьями, Шарль побежал в Гранд-отель. От свидания с американцем многое зависело в его жизни. Дело в том, что Макдауэлу требовался горный инженер, который мог бы поехать с ним в Америку для геологических исследований земли, купленной миллионером у самого основания Скалистых гор. Макдауэл не сомневался: там должны быть золотоносные жилы. В случае неудачи инженер получал вознаграждение в десять тысяч франков. Это с лихвой компенсировало все путевые издержки и трудовые затраты. Одним словом, предложение было очень заманчивым, особенно для такого начинающего специалиста, как Шарль.

В отеле молодого человека ждало неприятное известие: ему сказали, что Макдауэл получил из Америки какие-то нехорошие новости и был вынужден срочно ехать. Он отбыл еще утром, в большой спешке и не оставил Шарлю даже записки. «Видимо, мне на роду написано не побывать в Америке», — подумал Шарль. Пришлось покориться судьбе. Хоть и хотел он забыть поскорее о своей неудавшейся поездке, да не очень ему это удалось: кошелек его уже почти совсем опустел. Нужно было срочно искать место службы.

Ему требовался совет дельного человека, и Шарль решился посоветоваться со своим нотариусом, Рошаром. Он был человеком большого ума, но при этом любил хорошую шутку. Даже говоря о деле, Рошар не мог порой удержаться и часто бывал бесцеремонен. Такое поведение ему легко прощали: во-первых, он уже был человеком в летах, а во-вторых, Рошар всегда умел стать другом своих клиентов. Он хорошо знал отца Шарля и отзывался о покойном с добрым чувством. Шарль был привязан к нотариусу: Рошар научил его любить своего отца, к которому раньше молодой человек чувствовал только уважение, очень близкое к страху.

Где-то через неделю Шарль отправился к Рошару.

— А, наконец-то! — сказал старик, грозя ему пальцем. — Я давно уже жду тебя, чтобы побранить.

— Побранить? — удивился Шарль, думая, что нотариус говорит о дуэли (как известно, новости в Париже распространяются быстрее, чем совершаются сами события). — Право, я всячески старался уклониться от этого неприятного дела.

— Неприятное дело?! Хорош! Десять тысяч франков в случае неудачи и целое состояние, если посчастливится найти золотую жилу, — это ты считаешь неприятным делом?

Шарль понял, что ошибся, и начал бормотать какие-то объяснения.

— Как! — вскрикнул старик. — Я нашел для тебя золотого тельца, а ты отказываешься ехать?!

— Я и не думал отказываться.

— Так отчего же ты не в Америке?

— Я не смог встретиться с Макдауэлом. Он самым неожиданным образом уехал из Парижа.

— Только и всего? Ну, так это поправимо! Макдауэл предоставил мне все устроить. Он слышал о тебе много лестного, кроме тех гадостей, которые я ему о тебе наговорил. Ты можешь паковать чемоданы: десять тысяч франков к твоим услугам. Согласен?

— Конечно! Очень благодарен! — вскрикнул обрадованный Шарль.

— Так не теряй времени. Если выехать сегодня вечером, завтра утром уже будешь в Ливерпуле и успеешь к отходу «России» — лучшего Нью-Йоркского парохода. Из Нью-Йорка поедешь в Новый Орлеан.

— Сегодня же еду.

— Обними же меня, дитя мое! Счастливого пути!

На другой день, ближе к вечеру, инженер прибыл в Ливерпуль и выяснил, что «Россия» уже стоит на всех парах и готовится к отплытию. Шарль схватил первый кеб и велел мчаться на пристань. Неожиданно Шарль услышал, как его кто-то окликнул. Молодой человек обернулся и увидел сэра Робертсона.

— Милостивый государь! — сказал баронет, останавливая кеб.

— Простите, милорд, я очень спешу… боюсь опоздать на пристань.

— Ничего, мы поедем вместе, — сказал сэр Уилки, садясь с ним рядом, — и потолкуем по дороге.

К несчастью, в Ливерпуле скверные дороги, а извозчик так гнал лошадей, чтобы поспеть на пароход, что Шарлю и баронету не удалось сказать и двух слов. Вскоре кеб остановился у причала. Корабль еще не ушел, шли последние приготовления: носильщики перетаскивали багаж запоздавших пассажиров.

— Любезнейший, — сказал баронет, дружески взяв Шарля под руку, — вы не забыли, ведь у нас с вами есть еще одно дельце?

— Да послушайте, — с легким нетерпением ответил Шарль, — ведь вы видите, что пароход сейчас уйдет, а я должен на него попасть.

— Куда вы спешите?

— В Америку.

— Отлично, мой милый! Я с вами. В пути мы успеем переговорить с вами обо всем, — заявил баронет, ступая за Шарлем на палубу.

И вовремя: уже через минуту капитан велел отчаливать, убрали мостки, бросили швартовы, державшие пароход у пристани, и «Россия» величественно двинулась к устью Мерси.

 

Глава II

Столовая на пароходе

Наутро «Россия» причалила в Кинстоуне, на Ирландском берегу, чтобы захватить почту. Все это время сэр Робертсон ничего не говорил Шарлю и как будто забыл о своей странной прихоти, благодаря которой очутился на борту парохода. Но, когда корабль вышел в открытое море, баронет вновь взял Шарля под руку и отвел в сторону для разговора:

— Друг мой, я много думал после нашей дуэли.

— И признаюсь, хорошо делали, милорд, — сказал, улыбаясь, Шарль.

— О, конечно. Я уверен в этом.

— Что же вы надумали?

— Я принял решение, потому и еду с вами на пароходе, — сказал баронет, поглаживая бороду и бакенбарды. — Без ложного стыда вынужден признать, что победа в первой нашей партии осталась за вами, однако, как сказал ваш великий соотечественник, я проиграл сражение, но не войну!

— Так вот к чему привели ваши размышления…

— О да!

— Вы хотите…

— Чтобы вы позволили мне взять реванш.

— Ну уж нет.

— Увидим. А затем я попрошу вас об одной услуге.

— Извольте, все что смогу.

— Об этом после, сначала рассмотрим мое первое предложение.

— Напрасно, я не хочу его принимать.

— Сначала выслушайте, потом уже отказывайтесь. Мы дрались на шпагах, и я признал вас победителем. Теперь очередь за пистолетами. Есть американский способ дуэли на карабинах, но на пароходе это неудобно — пожалуй, ненароком можно и череп снести кому-нибудь из пассажиров.

— Прекрасно. Вот и оставьте свою затею.

— Нет. Видите ли, — продолжил англичанин, — у меня на родине существует прекрасный способ решить наш спор. К сожалению, не всякий француз готов решиться на подобное. Почему-то вы, французы, считаете неприличным для себя принять участие в партии бокса.

Предложение само по себе звучало так забавно, к тому же англичанин сопровождал его такой потешной жестикуляцией, что Шарль расхохотался.

— Дуэль на кулаках! — вскрикнул он. — Отлично! Что за изящный способ решить спор! Как это похоже на англичан!

— Да, конечно, — скромно ответил сэр Уилки. — Но вы ведь не согласитесь? — нерешительно прибавил он.

— Отчего же?

— Но вы же француз!

— Э, сейчас мы с вами не во Франции, — сказал Шарль, — мы на британской территории.

— Конечно, но есть еще одно препятствие.

— Какое?

— Мы с вами в разных весовых категориях. Наше оружие нельзя сравнивать, — сказал сэр Уилки, демонстрируя руки атлета.

— Как знать! — сказал Шарль.

— Так вы согласны? — вскрикнул англичанин, с силой сжимая руки молодого человека. — Ах, мой дорогой, я никогда не забуду вашего благородства. Так вы действительно согласны?

— Согласен, но с одним условием.

— Заранее принимаю его.

— Бокс будет последней нашей дуэлью, независимо от исхода партии.

— Жаль, — вздохнул сэр Уилки, — не имею права вам отказать. Извольте.

И оба стали расхаживать по палубе, как лучшие друзья, обсуждая условия своего оригинального поединка. Решено было, что тот, у кого останется метка от удара, должен будет признать себя побежденным.

«Россия» была очень большим комфортабельным пароходом. По обоим бортам корабля располагались каюты, большей частью двухместные, хотя, как правило, в них вселялись по одному. Столовая имела форму параллелограмма. На противоположных концах столовой стояли буфеты с посудой и стаканами, приспособленные так, чтобы во время сильной качки посуда не разбилась. Эти буфеты были превосходной работы. Одному из них предстоит сыграть важную роль в истории, которую мы сейчас расскажем, оттого мы и упоминаем о них.

Было два часа ночи; всё спало на пароходе тем сном, которым всегда спится на море, где нередки несчастные случаи, и малейший крен корабля вызывает тревогу и испуг. Внутренне пассажиры готовы в любую минуту схватить самые нужные вещи и прыгнуть в спасательную шлюпку. Итак, ночью, посреди глубокой тишины вдруг раздался страшный треск. Мигом все ожило: захлопали двери кают, раздались взволнованные голоса и восклицания, отовсюду из дверей выглядывали испуганные лица, полуодетые фигуры. Когда прошел первый испуг и пассажиры удостоверились, что с пароходом ничего не случилось, начались поиски причины шума. Вскоре она была обнаружена: в одном из буфетов в столовой была проломлена дверца. Разбитая посуда валялась на полу, а посреди осколков сидел какой-то гигант. Кто бы это мог быть?

— Это негр Боб! — воскликнули пассажиры из кают с правой стороны.

Дело было в 1860 году, а в то время вся прислуга американских пароходов состояла из негров. Одного из них, хорошо известного пассажирам своим огромным ростом и веселым характером, звали Боб. Многие стали уверять, что Боб, хлебнув джину, так развеселился, что, когда шел к себе в кубрик, наткнулся на буфет и ненароком проломил его.

— Нет, это не Боб, — решили пассажиры из кают с левой стороны, — это белый человек.

Пока шли споры да пересуды, случилось чудо: гигант, разбивший посуду, повернул голову, и уверявшие, что это негр, увидели перед собой белого, а говорившие, что это белый, увидели негра. Причиной такому оптическому чуду, впрочем, был слабый свет лампы, которая единственная освещала ночью огромную столовую.

Вскоре все разъяснилось: виновник суматохи тяжело поднялся с пола, опираясь на молодого человека, раньше остальных подбежавшего ему помочь.

— Это ничего, господа, — успокоил пассажиров гигант, — я, сэр Уилки Робертсон, имел неловкость упасть, спускаясь с лестницы, и немного испортил буфет.

— Да вы сильно ушиблись, — заметил кто-то из пассажиров.

— О боже! — вскрикнул вдруг баронет, увидев в зеркале огромное темно-синее пятно во всю левую сторону своего лица. — Поздравляю, мистер Шарль Леконт! — прибавил он шепотом, обращаясь к поднявшему его молодому человеку.

— Милорд, милорд! — умоляющим голосом прошептал Шарль в отчаянии.

— Молодецки отделал, и я не жалуюсь.

— Не угодно ли доктора? — осведомился подоспевший буфетчик.

— Благодарю вас, ничего не надо. Извинитесь за меня перед пассажирами, которых я потревожил, и позвольте мне уйти к себе в каюту.

Баронет сделал общий поклон и удалился вместе с Шарлем, дружески пожимая ему руку. Он был совершенно спокоен, как будто ничего и не случилось.

— Ах, я никогда не прощу себе этой ночи! — сказал Шарль, дрожащей рукой доставая из своего дорожного несессера все необходимое для оказания первой помощи и перевязки.

— Да ладно вам! Напротив, вы должны гордиться этим. С первого удара победить лучшего боксера Англии — это просто великолепно!

Пока англичанин восхищался своим синяком, француз осторожно, как женщина, перевязывал ему щеку.

— Не разговаривайте, милорд, прошу вас, — сказал он, закончив дело, — и будьте добры полежать спокойно. К сожалению, удар был сильный.

— Да, хорошо хватил, — улыбаясь, сказал баронет.

— Ах, что я наделал! Лягте, милорд.

И Шарль уложил его как ребенка.

— Ваша правда, — сказал слабым голосом англичанин, — мне, кажется, надо немного уснуть.

— Вы не чувствуете переломов? Зубы целы?

— Э, не стоит думать, что вы совсем убили меня, мой дорогой! Всего-то маленький синячок, — сказал баронет. — Нет, милый друг, ничего! Прощайте! — Сэр Уилки повернулся лицом к стене и захрапел, прошептав еще раз: — Чудесный удар, мой дорогой, просто чудесный! Вы мне его покажете…

Было уже позднее утро, когда баронет проснулся. Шарль всю ночь просидел у его постели.

— А, вы здесь? — сказал англичанин, открывая здоровый глаз. — Очень любезно с вашей стороны.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Шарль, пожав протянутую руку.

— Хорошо, то есть не слишком плохо. Разве что голова немного тяжелая.

— Не вставайте.

— Да, придется. Я не выйду из каюты, пока мое лицо не приобретет свой обычный цвет. Зачем пугать местных дам? Чувствую, мне предстоит серьезно поскучать. Ведь я и двух минут не могу один провести.

— Если позволите, милорд, я составлю вам компанию.

— Если позволю! Я потребую с вас это! Но что за славный удар! И как это вам удалось? Я закрылся левой рукой по всем правилам английского бокса.

— Милорд, ради бога, не напоминайте мне о моей вине! Оставим этот разговор.

— О вашей вине? Я от души ее вам прощаю с одним условием: вы научите меня так же делаться виноватым.

— Извольте. Как вам будет угодно, но давайте сейчас не будем об этом говорить.

Баронет послушался и не упоминал больше о ночном происшествии. Но стоило только Шарлю увлечься чтением или просто засмотреться на море, англичанин начинал быстро вертеть кулаками и наносить удары какому-то невидимому сопернику. Можно было сделать вывод, что он постоянно думает о том, каким образом Шарль ударил его. Мужчины совершенно помирились, и Шарль охотно разделял невольное заточение англичанина. Скажем больше: Шарль чувствовал большую симпатию к своему недавнему противнику.

Когда сэр Уилки наконец поправился, они пришли в столовую вдвоем. Однако, несмотря на природное добродушие баронета, он все же с ненавистью покосился на знаменитый буфет и не захотел долго оставаться в комнате, где он потерпел такое обидное для англичанина поражение.

— Не пройтись ли нам по палубе? — сказал он. — Я жажду подышать чистым воздухом.

— Пойдемте, — ответил Шарль.

Друзья поднялись наверх. К этому времени пароход уже подплывал к Новой Земле. Погода изменилась: ветер посвежел, море сильно рябилось, на палубе практически не было видно людей. Остались лишь те немногие, кто уже привык к морской непогоде. Молодые люди сели подальше от всех.

— Вы мне еще не сказали, зачем едете в Америку, — сказал баронет, хлопнув своего нового приятеля по коленке.

— Я думал, что вы знаете.

— Нет, не знаю.

— Я еду в качестве горного инженера, исследовать золотоносные жилы, которые, говорят, существуют в подошве Скалистых гор.

— Вы едете к Скалистым горам проводить геологические исследования?

— Да.

— Но не на бывшую землю шаенов, по крайней мере?

— Именно туда.

— Вас послало французское правительство?

— Отнюдь. Я еду к одному богатому американскому плантатору из Луизианы.

— Как его фамилия?

— Макдауэл.

— Бог мой! Этого я и боялся!

— Что с вами?

— Да ведь это отец молодой особы, на которую вы тогда так упорно смотрели.

— Милорд, поверите вы мне теперь, если я дам честное слово, что не только не видел этой дамы, но даже не подозревал о ее существовании?

— Верю, верю! Вы не видели ее… Но увидите, — жалобно прибавил баронет, помолчав несколько секунд.

— Так что же?

— Ах, милый друг, тогда и с вами случится, что и со всеми, кто только ее видел: вы до беспамятства в нее влюбитесь.

— О! — засмеялся Шарль. — Не бойтесь, я так быстро не воспламеняюсь.

— Ах, друг мой, до знакомства с ней и я думал, что у меня железное сердце, — сказал, вздохнув, колосс. — Как-то по дороге из Дувра в Кале мне случилось сидеть возле одного американского семейства. Общий знакомый представил меня, и я увидел мисс Нэнси Макдауэл, и… и…

— И что?

— С тех пор я ее раб… и самый несчастный человек на свете.

— Разве ваше предложение не приняли?

— Что вы! Я и не смел сделать его. Женщины в этом отношении ужасно прозорливы, а мисс Нэнси прехитрая. Она наверняка угадала мою тайну. В Париже, в Гранд-отеле, я, входя к ним, всегда вот так на нее смотрел. — Сэр Робертсон заворочал своими огромными глазами навыкате с таким наивно-комичным видом, что Шарль закусил губы, боясь расхохотаться.

— Но почему же вы решили, что ваше предложение не примут, если даже не намекнули о своих чувствах девушке? — спросил Шарль.

— Повторяю вам, у меня духу не хватило. Кроме того, прежде чем признаться мисс Нэнси, я хотел получить согласие ее отца, но никак не мог найти друга, который мог бы попросить для меня у Макдауэла руки его дочери.

— Если хотите, милорд, я буду для вас таким другом.

— Ах, мой милый! — воскликнул баронет, хватая Шарля за обе руки. — Неужели вы сможете оказать мне эту услугу?

— Вы сомневаетесь?

Однако радость быстро покинула лицо баронета, и он снова стал печален.

— Нет, — уныло ответил он, — это невозможно.

— Отчего?

— Вы непременно не устоите против блеска темных глаз мисс Нэнси.

— Больше ничего?

— А разве этого мало?

— Так даю вам слово, баронет, быть вашим ходатаем перед Макдауэлом.

— Ах, друг мой! — вскрикнул англичанин и кинулся к Шарлю с объятиями. — Ах, что вы за человек! А я все бранил французов!

— Так решено?

— Решено, но прежде я должен все вам рассказать, чтобы вы знали, какие трудности ждут нас в этом деле. Откровенно говоря, я боюсь, что мисс Нэнси может быть невестой брата второй миссис Макдауэл.

— А! Макдауэл женат второй раз?

— Да. На женщине почти одних лет с его дочерью. Вот в двух словах история его первого и второго браков: когда Макдауэл женился первый раз, ему уже было за сорок, и к этому времени он обладал солидным, если не сказать колоссальным, состоянием. Спустя четыре года он овдовел. На руках у него осталось прелестное дитя — трехлетняя Нэнси. Мужчина дал себе слово посвятить жизнь своей милой дочери. Долгие годы его слово было незыблемо. Но вот ему стукнуло шестьдесят, и пришла любовь. Как мальчишка, он влюбился в дочь трагически погибшего плантатора. Имение несчастного было разграблено племенем сиу, а сам он был убит. За что? За то, что, будучи индейцем по крови, он принял цивилизацию белых людей и решил жить по ее правилам. По мнению индейцев, он пал очень низко. У трагически погибшего плантатора остались двадцатилетняя дочь и восемнадцатилетний сын. Эта ли печальная история произвела впечатление на Макдауэла, или красота девушки вскружила ему голову, только он женился на ней, несмотря на старания друзей и близких удержать его от необдуманного шага.

Вторая жена миллионера оказалась женщиной гордой и жесткой. За обликом леди скрывался дикий, необузданный нрав народа, чья кровь текла в жилах ее отца и ее самой. Она вздумала распоряжаться жизнью и судьбой мисс Нэнси, но это ей не удалось: мисс Нэнси — высокая натура и никому не позволит распоряжаться собой. Тогда мачеха сменила тактику: стала ласкова с девушкой, всячески ей льстила, но и этот план не удался.

Зато второй миссис Макдауэл удалось ввести в дом мужа своего брата. Этот молодчик — самый пустой фанфарон, каких я когда-нибудь видел. Не думаю, чтобы он мог понравиться такой образованной и здравомыслящей девушке, как мисс Нэнси. Но мачеха вбила себе в голову женить его на падчерице. Макдауэл оказался не так тверд, как дочь, он не может противиться жене, и, возможно, в скором времени бедная девушка покорится воле отца или уже покорилась…

— Мы постараемся этого не допустить, баронет.

— На вас я полагаюсь больше, чем на себя, — сказал колосс с таким смирением, что оно до глубины души тронуло его нового друга.

— Меня только одно удивляет во всем этом, — сказал Шарль, — отчего вы не уехали из Парижа вместе с семьей Макдауэл?

— Во-первых, — сказал баронет, вдруг перестав вздыхать и разразившись громким смехом, — вы же сами отняли у меня эту возможность на несколько дней! Вспомните о моем ранении. А во-вторых… Здесь тоже целая история, которую я вам когда-нибудь поведаю, а теперь скажу лишь, что владею огромным богатством. Около тридцати тысяч фунтов стерлингов.

— Неужели?

— Да. Мой отец умер в Австралии. Эти деньги были у него на сохранении. Отец поручил мне отыскать их законного хозяина, француза, графа Ренневиля или его наследников, и вернуть им вверенные средства. Не очень скучный рассказ получается?

— Нисколько.

— Я уже подхожу к развязке. Два года я искал этого графа и никак не мог найти. Наконец, в тот самый день, когда мы с вами встретились, я получил сведения, что какой-то граф Ренневиль долгое время жил в окрестностях Кадебека, маленького городка в Нормандии. Это была последняя надежда, потому что я уже изъездил Францию вдоль и поперек. На мои бесчисленные объявления в газетах являлись самозванцы всех мастей, которым очень хотелось заполучить тридцать тысяч фунтов стерлингов, но ни один не мог доказать, что имеет право на имя и титул Ренневилей. Как только я оправился от ранения, то тут же поехал в Кадебек, на родину Ренневилей. Оказалось, что они действительно с незапамятных времен жили в Нормандии, но уже лет тридцать как последний из них разорился и уехал, продав немногое, что у него оставалось. С тех пор о нем не было больше ни слуху ни духу.

Видя, что все поиски бесполезны, я вернулся в Англию и уже совсем было собрался ехать в Америку, как мы с вами встретились в Ливерпуле. В это время я искал какой-нибудь американский пароход. Благодаря вам поездка моя ускорилась и стала намного интереснее, чем я ожидал. Вот и все.

— Милорд, вы меня так заинтересовали, что я хотел бы послушать всю историю целиком.

— Мы к ней еще вернемся. А пока, пожалуйста, оставим церемонные эпитеты, и пусть я буду для вас Уилки, а вы для меня Шарль. Согласны?

— С удовольствием.

— Пойдемте же обедать, милый друг. Морской воздух будит во мне волчий аппетит. Недурно было бы распить несколько бутылок в честь нашей дружбы.

— И будущей свадьбы мисс Нэнси Макдауэл и сэра Уилки Робертсона.

— Ах, Шарль, если бы ваши слова оказались правдой.

— Не теряйте надежды.

— Все равно, что бы ни случилось, наша дружба останется неизменной.

 

Глава III

Плантация в Луизиане

Выехав из Нового Орлеана и поднимаясь по Миссисипи, путешественник видит себя сначала посреди унылого однообразия дельты реки. Бесконечные луга, или скорее болота, состоящие из песка и ила, тянутся по берегам устья. Часто они расположены ниже уровня реки и отделяются от нее плотиной. Миссисипи — река своенравная, во время полноводья все сметает на своем пути. Но человек научился укрощать ее буйный нрав. Во время убыли каналы, прорытые самой рекой, засыпались, и реке приходилось пробивать себе новые пути. Таким образом, устья Миссисипи каждый год изменяются по прихоти волн.

Разрабатывать такую изменчивую почву невозможно, поэтому дельта имеет очень непривлекательный вид. На юго-востоке расположилась жалкая деревенька, находящаяся ниже уровня реки и даже моря. Деревня, если это поселение можно так назвать, состоит примерно из двадцати домиков. Почти все они пусты: желтая лихорадка унесла жизни практически всех жителей. Тропинками между хижинами служат доски или стволы деревьев, переброшенные через ил и воду, иначе не пройти — ноги тут же увязнут в песке и тине.

Однако стоит пароходу миновать это грустное место, как природа словно по мановению волшебной палочки расцветает: со всех сторон появляется пышная тропическая растительность, утомленный однообразием дельты глаз отдыхает на сплошной массе зелени всевозможных оттенков, испещренной пунцовыми и золотыми искрами. Отовсюду доносится чудесный аромат цветов, кругом щебечут птицы. То там, то тут виднеются роскошные виллы, окруженные сказочными садами, где разнообразные цветы и фрукты перемешиваются меж собой так, что не различить, на каком именно кусте или дереве они растут.

Затем взорам путешественников предстали богатые плантации, каждый год высылающие на европейские рынки миллионы тюков хлопка. Между ними особенно известна та, что расположена на левом берегу реки. При ней есть небольшая пристань, с которой всегда грузятся два-три парохода.

Эта плантация считалась самой богатой в Луизиане, она принадлежала Макдауэлу. Недалеко от реки тянулись длинные ряды строений, похожих на бараки. Это хижины негров, работавших на плантации. Дома самого владельца не видно. К вилле ведет длинная аллея, слегка поднимавшаяся в гору от берега Миссисипи и терявшаяся в роще из апельсиновых и лимонных деревьев. За рощей, высаженной для защиты жителей дома от палящего солнца и знойных южных ветров, скрывается прехорошенький замок. Его построил какой-то французский колонист, потому что строение было стиля Людовика XIII — с башенками по углам и полностью из красного кирпича. Только веранда, окружавшая дом, немного портила вид, но это с лихвой компенсировалось зеленью страстоцвета, густо обвивавшего колонны, и его ярко-пунцовыми цветами с белыми тычинками.

По веранде расхаживал маленький, проворный старичок. Он беспрестанно поворачивался то в ту, то в другую сторону, надевал, снимал и опять надевал перчатки, одним словом, выказывал сильное нетерпение. Это был владелец плантации Макдауэл. Он никак не мог примириться с простотой и непринужденностью американских нравов. Вот и сейчас, во фраке и белом галстуке, он ждал звонка к обеду, точно какой-нибудь английский вельможа, поджидающий гостей, чтобы вести их в столовую.

— А, наконец-то! — вскрикнул он, увидев приближавшуюся к нему молодую женщину в вечернем наряде. — Поздравляю, милая Сара, это платье сшито с большим вкусом.

— В самом деле? — жеманно ответила та. — А мне кажется, что я просто на себя не похожа.

— Признайся лучше, что хочешь вскружить гостям головы.

— О! Да не ревность ли это? Успокойся: баронет занят другим, а француз… Позволь своей жене считать, что его просто не существует. Человек, который всю жизнь только и делает, что рассматривает камни… Фи!

— Горный инженер, душа моя, — ответил старик. — Впрочем, ты вполне уверена, что господин Леконт действительно тот, за кого себя выдает?

— А кто же?

— Хе-хе-хе! — лукаво усмехнулся старик. — Увидим, увидим.

Он потирал себе руки. В эту минуту на противоположном конце веранды послышался сильный шум, но из-за колонны ничего не было видно. Какой-то мужчина раскатисто хохотал, а молодой, звонкий девичий голосок испуганно кричал:

— Остановите… ради бога, остановите его!

— Что такое, Гарри? — спросила подошедшая на шум миссис Макдауэл.

К ней бросилась чудесной красоты девушка. Ее прическа была растрепана, глаза горели, и сама она тяжело дышала.

— О, это ужасно! — сказала она. — Если бы вы знали… Ваш брат…

— Что же он сделал, милая Нэнси? — спросил мистер Макдауэл.

— Ах, папа! Он… он…

Девушка не смогла договорить и указала на увитую зеленью колонну. Над ней тревожно кружились две крохотные птицы, сверкая на солнце огненными горлышками и изумрудными крыльями.

— Ну, что же? Неужели эти бедные птички так напугали мою Нэнси? — сказал, улыбаясь, Макдауэл.

Молодой человек, ободренный этой улыбкой, засмеялся еще громче. Нэнси умоляюще поглядела на отца.

— Да вы посмотрите! — сказала она. — Ах, противный, он сейчас подползет к гнезду!..

Миссис Макдауэл быстрее разобралась, в чем дело. В свернутом листе страстоцвета было скрыто от посторонних глаз микроскопическое гнездышко птицы-мухи, сделанное из стебельков мха и выложенное легким пушком хлопка. В гнезде было три птенчика. К ним медленно полз огромный, с кулак величиной, паук-птицеед. Мать и отец отчаянно кричали, не имея возможности защитить своих крох. Мать, уцепившись за листок над гнездом, как щитом, прикрывала птенчиков своими крыльями. Отец с сердито поднятыми дыбом перьями уже не раз пробовал отогнать врага, но у него ничего не получалось. Эта неравная борьба крошечных птичек со страшным пауком, которая заставила бы сжалиться самое черствое сердце, в Гарри Палмере рождала лишь дьявольский смех.

Поняв, в чем дело, Макдауэл выхватил у молодого человека палку и разом убил паука. Пока старик всячески утешал дочь, показывая ей на хорошеньких птичек, успокоившихся и вернувшихся в гнездо, жена его выговаривала брату, отведя того на другой конец веранды.

— Гарри, ты непозволительно ведешь себя. Кто поверит, что тебе скоро двадцать четыре года?

— Уж и посмеяться нельзя! — возмутился Гарри. — Неужели ты думаешь, что мне тут весело? Скука смертная. Нет ничего забавного. Ах, да, впрочем, твой муж!..

— Молчи! Я тебя послала в Париж, чтобы ты получил достойное образование, а ты вернулся оттуда еще хуже, чем уехал.

Молодой человек надулся как избалованный ребенок.

— Ну, сестрица, не сердись, — сказал он, ласкаясь к ней.

— Поди прочь! Ты непозволительно ведешь себя, говорю тебе это еще раз, — сказала миссис Макдауэл.

Однако Гарри хорошо знал, что сестра никогда на него долго не сердится. Эта гордая, властолюбивая, зачастую заносчивая со всеми женщина была безвольна перед ним, как мать перед своим последним ребенком. Если она иногда и бранила Гарри, он легко завоевывал ее доверие какой-нибудь шуткой или веселым рассказом. На этот раз молодой человек принялся изображать известного в те времена комического актера. Мадам Макдауэл едва сдержала улыбку. Гарри казался ей очень умным.

— Злой мальчишка! — уже ласково сказала она.

— Объявляем перемирие? — спросил Гарри, обрадованный тем, как легко ему удалось вновь завоевать расположение сестры.

— Ступай оденься. У нас гости, а ты знаешь, мистер Макдауэл не любит, когда ты садишься за стол в жилетке.

— Строгий, но справедливый старец! — напыщенно сказал молодой человек.

— Гарри!

— Иду-иду!

Гарри прожил в Париже три года. И нельзя сказать, что эта жизнь не пошла ему на пользу: он до тонкостей изучил французский язык и умел ввернуть в разговор живописные выражения, которые были в ходу у парижской молодежи.

Когда мадам Макдауэл опять подошла к мужу, мисс Нэнси уже удалилась. Но старик все еще не хотел успокаиваться: у него были свои причины демонстрировать раздражение. Мы знаем, что жена держала его в ежовых рукавицах и сумела заставить мужа дать обещание исполнить ее заветную мечту. Мистер Макдауэл уже пообещал Гарри руку прекрасной Нэнси, о чем, несомненно, горячо сожалел. Теперь старик хватался за каждый удобный случай, чтобы взять назад свое обещание. Его тайной мечтой было выйти из-под контроля жены, и он даже предпринимал ряд попыток, чтобы осуществить задуманное, однако, как всякая слабая натура, в самый ответственный момент он давал слабину и вновь оказывался связанным по рукам и ногам. В такие моменты Сара отвечала на его сердитые крики невозмутимым хладнокровием.

«На этот раз, — довольно подумал плантатор, — поступок Гарри перешел все границы! Отличный повод разорвать помолвку!»

— Нет, ни за что не соглашусь! — вскрикнул он, ударив рукой по стоявшему рядом столику, чтобы придать себе храбрости. — Слышишь? Никогда!

— На что ты не согласишься?

— На брак моей дочери с твоим ослом братцем.

— Отчего это?

— Как! И ты еще спрашиваешь после того, что сейчас было?

— Ты очень строг к шалостям.

— Это — шалость?

— Послушай, тебе очень хочется найти предлог, чтобы взять назад свое слово?

— Что?

— И ты совершенно изменил свое намерение после нашего последнего разговора?

— Почему ты так думаешь?..

— Признайся, у тебя есть другие планы. Ну хватит, признавайся, — прибавила миссис Макдауэл, заметив, что старик колеблется.

— А если и так? — заявил он, решившись настаивать на своем. — Разве я не отец Нэнси? Разве не могу я отдать ее руку кому хочу, с ее согласия, разумеется?

— Конечно-конечно! Ты можешь даже отказаться от данного тобой слова, — сказала Сара, пристально поглядев в глаза мужу.

— Отказаться… я не совсем это имел в виду…

— Успокойся, я сама возвращаю тебе это слово.

— Серьезно?

— Совершенно серьезно, только с одним условием: ты мне расскажешь о своих новых планах на судьбу Нэнси.

— Зачем это тебе? — осторожно спросил Макдауэл.

«Значит, в самом деле есть причина, — подумала Сара, — и уж я-то ее легко узнаю… а может, и устраню». Сара очень спокойно подошла к мужу, с грациозной нежностью положила руку ему на плечо и пошла рядом. Старик посмотрел на нее.

— Так ты думаешь, — сказал он, тревожно улыбаясь, — у меня есть новые планы?

— Я уверена.

— Из чего ты это заключила?

— Из того, что вижу в тебе странную перемену с тех пор… ну, с тех пор, как приехали эти два иностранца. Не на Уилки ли Робертсона ты метишь?

— О! — сказал старик. — На этого колосса? Бедная Нэнси!..

— А, так не на него.

— Конечно, нет.

— Ну а другой, тот француз? — продолжала миссис Макдауэл, вдруг остановившись и поглядев в глаза мужу.

Старик собрал всю свою смелость и выдержал этот взгляд.

— Ты, — продолжила Сара, — всегда говоривший, что согласишься иметь зятя европейца, только если он будет очень богат и знатен, вдруг обратил внимание на этого молодого инженера со скромным именем и небольшими доходами? Право, я тебя не понимаю!

Макдауэл продолжал молча улыбаться.

— Или Шарль Леконт скрывает свое настоящее имя, — продолжала жена, — а на самом деле он какое-нибудь важное лицо?

— Ты угадала! Как быстро ты все угадала! — вскрикнул старик вне себя от радости.

— Я?! Что я угадала?

Макдауэл взял ее за руку и, отведя в сторону, тихонько сказал:

— Поверь, Сара, этот молодой человек совсем не тот, кем хочет казаться. Разве ты не заметила, с каким достоинством он держится, какой у него орлиный взгляд, да и… Одним словом, все в нем выдает породу и принадлежность к древнему роду. Он непременно носит одну из первых фамилий Франции.

— Какой-нибудь Роган или Монморанси?

— А отчего бы и нет!

Тут уж миссис Макдауэл не выдержала и громко расхохоталась.

— Отлично! — воскликнула она. — Превосходный сюжет для «Тысячи и одной ночи»! Королевский сын является под чужим именем во дворец любимой принцессы. Она угадывает его сердцем, он падает к ее ногам и просит ее руки. Прекрасная картина! Ах, милый друг, дай мне посмеяться! Вот так план! Оригинальный, по крайней мере.

— Хорошо, смейся-смейся! — сказал Макдауэл, нисколько не обескураженный этим. — Счастливо смеется тот, кто смеется последним. Дай мне неделю срока.

— И если через неделю переодетый принц все-таки окажется просто Шарлем Леконтом, горным инженером из Парижа… — серьезно проговорила Сара.

— То мы вернемся к нашим прежним планам.

— Хорошо, — сказала Сара, — мне больше ничего не нужно.

Колокол в третий раз позвонил к обеду. В конце галереи показались сэр Уилки и Шарль. Макдауэл поспешил к ним навстречу.

Какими бы странными ни выглядели фантазии Макдауэла относительно Шарля Леконта, но почва для них, несомненно, была. Шарль имел очень выразительную, благородную наружность, сэр Уилки, полный английских предрассудков, держался с ним удивительно любезно, а временами даже искоса бросал на него восторженные взгляды. Разумеется, старику и в голову не приходила истинная причина благоговения сэра Уилки. Напротив, он видел в этой симпатии элементы служения царственной особе и сочинил уже целый роман. Героем его, конечно, был Шарль. Но Шарль в нем был не просто горный инженер — он был претендентом на руку мисс Нэнси, а значит, сыном какого-нибудь французского гранда. Шарль влюбился в прекрасную американку и достал рекомендательное письмо от Рошара, чтобы иметь предлог войти в дом плантатора. В настоящее время горный инженер только и ждал удобного случая, чтобы объясниться и сложить к ногам мисс Нэнси свое имя и богатство. Вот что вообразил себе Макдауэл.

Перед тем как сесть за стол, плантатор с радостью заметил, что сэр Уилки обошел два раза вокруг своего приятеля и выказал тому знаки глубокого почтения. Затем Уилки взял молодого человека за руку и, пока внимание всех было занято чем-то другим, отошел на два шага и быстро составил из своих кулаков какую-то диковинную мельницу. Добряк Уилки повторил один из моментов поединка между молодыми людьми, однако Макдауэл, даже не подозревающий об этом бое, решил, что стал свидетелем некоего тайного знака, условного сигнала между молодыми людьми. «Отлично! — мысленно сказал он себе, садясь за стол и, по обыкновению, потирая руки. — Очень ловко! Этот молодой человек по меньшей мере герцог и пэр. Он будет моим зятем!»

Обед прошел без особых инцидентов. Макдауэл, занятый своими мыслями, принимал слабое участие в общей беседе. Заговорили о Новом Орлеане, который молодые люди осматривали, прежде чем приехать на плантацию.

— Ну что, как вам нравится наша Луизиана? — спросил старик, обращаясь к Шарлю.

Решив идти прямо к цели, плантатор взял Шарля под руку.

— Потолкуем-ка, — сказал он. — Сэр Уилки утверждает, будто вы что-то хотите мне передать…

Шарлю немного не понравилась поспешность друга, однако он не показал виду и подтвердил свое желание побеседовать с миллионером по важному вопросу.

— Так говорите, пожалуйста, я вас слушаю.

— Мистер Макдауэл, — сказал Шарль, — вы хорошо знаете сэра Уилки. Он принадлежит к одной из первых фамилий древнего саксонского рода, он очень богат и со временем станет пэром Англии. Мистер Макдауэл, честь имею просить у вас руки вашей дочери, мисс Нэнси Макдауэл, для моего друга — сэра Уилки Робертсона.

Макдауэл сначала опешил, но, подумав с минуту, пришел в восхищение от этой, как он решил, новой остроумной хитрости молодого французского аристократа.

— Прекрасно, — сказал он, — отлично, право. Вам хочется заставить меня высказаться первым. Ну что ж, посоревнуемся!

Шарль между тем ждал его решения.

— Какой же вы мне дадите ответ? — спросил он.

— Нет, мой милый, — сказал Макдауэл, — моя дочь не выйдет за баронета. Ага, — прибавил он, видя, что Шарля изумил его резкий отказ, — придумайте-ка что-нибудь другое!

И плантатор ушел. Шарль замер посреди веранды, точно жена Лота, превращенная в соляной столб. К нему подошел сэр Уилки.

— Ну что, друг мой? — тревожно спросил он.

— Сейчас расскажу, — ответил Шарль, — но сначала ответьте, уверены ли вы в психическом здоровье Макдауэл а?

 

Глава IV

Фантазия мистера Макдауэла, сердце Нэнси и рука сэра Уилки

Сэр Уилки отнесся к своей неудаче спокойнее, чем можно было ожидать. Когда приятель в мягкой форме передал ему отказ плантатора, он только вздохнул и сказал:

— Ну, значит, бедному Уилки на роду написано остаться холостяком!

А потом прибавил с улыбкой:

— Счастливо оставаться, дружище! Мне остается только паковать чемоданы.

— Вы уезжаете? — удивился Шарль.

— Конечно. Здесь мне больше нечего делать.

— Подождите несколько дней, и мы, скорее всего, отправимся вместе, — сказал Шарль и поведал баронету о странных намеках, которые ему сделал Макдауэл, а также о своих сомнениях, что надеждам плантатора найти золото суждено сбыться.

— Мне кажется, что здесь какая-то мистификация, — прибавил он, — и мы — ее жертвы. Однако я вовсе не расположен служить предметом эксцентричных выходок Макдауэла. Я хочу уже завтра объясниться с ним и высказать все, что думаю о происходящем.

— В таком случае подождем до завтра, — сказал добрый Уилки, — я отложу свой отъезд.

На другой день утром Уилки вошел к приятелю без стука. Шарль сидел, облокотившись на подоконник, и так на что-то засмотрелся за окном, что даже не услышал тяжелых шагов колосса. Подойдя ближе, баронет тоже увидел картину, которая стоила столь пристального внимания. По аллее, под тенью роскошных апельсиновых деревьев, шла прекрасная Нэнси Макдауэл, ведя под руку бедную старую негритянку, которая едва держалась на ногах. Шарля, как француза, эта сцена не удивляла, но она должна была поразить сэра Уилки, знавшего о предубеждении жителей юга Америки против чернокожих.

— Не бойся, бабушка, — говорила мисс Нэнси, — не бойся, обопрись крепче на мою руку, ты так слаба!

— О, госпожа! Пустите! Мой сын Замбо один доведет меня. Я пойду назад, в хижину. Если господин увидит вас, он будет бранить.

— Не беспокойся, бабушка, — улыбалась в ответ Нэнси, — мой отец не умеет бранить свою дочь.

Жара уж становилась невыносимой даже под сенью апельсиновых деревьев, а бедная негритянка дрожала от холода.

— Лихорадка все не унимается, — заметила Нэнси и, сняв с себя шаль, которую брала на утреннюю прогулку, стала с истинно дочерней заботой укутывать в нее пожилую негритянку.

— О, мисс Нэнси, госпожа, — испуганно говорила старуха, — смотрите, вас увидят…

— Да говорю же тебе, что отец…

— Не отца вашего я боюсь… Он хороший… а если увидит мистер Гарри, то опять страшно рассердится и выместит гнев на моем бедном Замбо… Он прибьет его.

И негритянка указала на мальчика лет пятнадцати, с грустью смотревшего на мать. Услышав ее последние слова, он заставил себя улыбнуться и поспешил заверить Нэнси:

— Я не бояться побой! Я очень, очень смеяться, когда мистер Гарри бить Замбо. Нет, я не бояться!

Мисс Нэнси быстро выпрямилась, как оскорбленная Юнона.

— Гарри?! — сказала она, презрительно поведя бровями. — Если он только осмелится…

Она положила свою маленькую ручку на кудрявую голову негритенка.

— Полно, бабушка, не бойся, если это случится, я сейчас же отпущу твоего сына на волю. Так, Замбо?

Негр сделал гримасу, ясно говорившую, что вовсе это не так.

— Я не хотеть быть свободный, — ответил он, — я невольник мисс Нэнси, добрая госпожа, всегда, всегда.

Негритенок опустился на колени и с благоговением поцеловал край платья Нэнси. Больная же смотрела на девушку с восторгом.

— Ах, мисс Нэнси, мисс Нэнси, — сказала она, — как вы похожи на вашу чудесную мать!

— Ты любила мою мать? — спросила девушка.

— Еще как! И могла ли я ее не любить?! Мне было двадцать лет, а моему Замбо шел всего третий годок. Меня считали красивой. Когда вашего отца не было, одному злому управляющему, ненавидевшему меня, вздумалось разлучить меня с сыном и продать на рынке в Новом Орлеане. Меня уже вытащили из хижины, чтобы вести на пристань. Я громко кричала. На мое счастье, неподалеку гуляла ваша матушка. Она услышала мои вопли и подошла выяснить, в чем дело. Узнав, что происходит, она выговорила управляющему и велела оставить меня на плантации. С этого дня я боготворила вашу мать, добрую миссис Макдауэл.

— И мисс Нэнси, — поспешил прибавить Замбо.

Нэнси явно была смущена таким открытым проявлением любви и благодарности.

— Не будем больше об этом говорить, бабушка, — сказала она, — нужно думать лишь о том, что ты скоро выздоровеешь.

— Скоро выздоровею! — повторила, качая головой, негритянка. — Слушайте, — прибавила она, придвинувшись к Нэнси, чтобы не слышал сын, — я скоро уйду за своей доброй госпожой, вашей прекрасной матерью, и расскажу ей, как вы следуете ее примеру на земле, какая вы достойная ее дочь.

— Пора домой, в хижину, — перебила Нэнси, плотнее укутала старуху своей шалью и, поддерживая одной рукой за талию, а другой под локоть, тихонько повела ее по аллее.

Негритенок шел за ними, украдкой смахивая слезы, катившиеся по черной щеке. Соломенная шляпка Нэнси висела на шнурке, а чудесные золотые волосы рассыпались по плечам. Само солнце любовалось их красотой. Лучи солнца прорывались сквозь зелень деревьев, и казалось, что Нэнси окружена каким-то божественным сиянием.

Шарль не принадлежал к числу впечатлительных юношей, но и он не мог оторваться от прелестной картины и продолжал сидеть у окна, даже когда видение исчезло. Обернувшись, он увидел перед собой сэра Уилки, но решил, что баронет только что пришел и ничего не видел. Горный инженер почему-то умолчал о сцене, которая так сладко его взволновала. Добряк Уилки, в свою очередь, не сказал, что видел Нэнси в роли сестры милосердия. Он лишь терпеливо ждал, когда молодой человек исполнит свое вчерашнее обещание.

Однако, прежде чем Шарлю удалось выбрать удобную минуту для разговора с Макдауэлом, случилось одно происшествие, нарушившее общее спокойствие. Перед самым обедом лакей имел глупость сказать, что на плантации умерла негритянка.

— Какая? Не знаете? — встревожилась Нэнси.

— Как же, мисс, знаю, это мать Замбо.

Нэнси сейчас же встала, и отцу с огромным трудом удалось убедить ее не ходить в хижину бедной женщины. Нэнси согласилась туда не ходить, но и сесть за стол уже не пожелала. Девушка ушла к себе, вследствие чего обед, разумеется, прошел в довольно мрачной атмосфере. Ни в этот, ни в один из следующих дней Шарль почему-то особенно не торопился объясниться с Макдауэлом. Ему было как-то не по себе в присутствии плантатора: он отрывисто отвечал на любые вопросы и держался так неуклюже, что добряк Уилки просто не мог узнать своего приятеля. Макдауэл же ликовал.

— Дело движется! — сообщал он по секрету сэру Уилки. — Э, уж я его заставлю высказаться. Знаете, любезный баронет, мне жена недавно сказала, что я прирожденный дипломат.

Несколько дней прошли в таком напряжении. Горный инженер все не находил слов, чтобы поговорить с другом о том, что его тревожит. Наконец добряку Уилки стало жаль его. Как-то вечером они курили сигары на веранде. Уилки подошел к Шарлю и положил ему руку на плечо.

— Ну что, не предупреждал ли я вас об этом? И вы, милый мой, не устояли против ее обаяния. Так позвольте мне уехать одному.

— Нет, — сказал Шарль, делая над собой усилие, — подождите еще.

В этот момент к друзьям приблизился Макдауэл, с добродушно веселым видом потиравший руки.

— А, вот вы где, молодые люди! — вскрикнул он. — Я пришел предложить вам великолепную охоту.

— Извините, — ответил Шарль, — но я ведь приехал сюда не охотиться. Вот уже две недели как мы живем у вас, я вам очень благодарен за ваше любезное гостеприимство, но не пора ли мне приступить к своим обязанностям? Я с нетерпением жду, когда вы позволите начать мои геологические исследования. Когда мы отправимся?

Макдауэл с минуту озадаченно смотрел то на Шарля, то на баронета, потом его посетила очередная блестящая догадка.

— Извольте, извольте, месье Леконт, — сказал он, — поедем хоть завтра, но я не скрою от вас, что путь нам предстоит далекий и тяжелый.

— О, мне все равно!

— Ну хорошо. Имение мое, как я вам говорил, лежит у подножия Скалистых гор, в Колорадо, недалеко от Денвера. Мы поедем вверх по Миссисипи до Сен-Луи, потом по Миссури до Омаги, а оттуда на Вольсбург и Денвер — на почтовых, в моем экипаже, если угодно будет Богу и краснокожим.

— Краснокожим?! — повторил сэр Уилки. — Да разве они еще существуют? Я думал, что это миф.

— Поехали с нами, и вы все увидите своими глазами, сэр Уилки.

— Очень рад, — весело ответил баронет. — Меня всегда привлекала перспектива быть оскальпированным. Едем!

— Вперед! — ответил Макдауэл, повторяя национальный крик американцев. — Так по рукам, господа. Завтра на рассвете отплывает пароход «Южная звезда», который ходит между Новым Орлеаном и Сен-Луи, на нем-то мы и отправимся. Согласны?

— Абсолютно.

— Не проспите: «Южная звезда» будет здесь между четырьмя и пятью часами утра.

— Хорошо, мы не заставим себя ждать, — ответил сэр Уилки.

Оставшись снова наедине с приятелем, баронет невольно посмеялся над унылым видом Шарля, который под предлогом сильной головной боли решил удалиться пораньше. Молодой человек почти всю ночь не спал. Его взору представлялась прекрасная Нэнси, о которой скоро у него останется лишь грустное воспоминание. Стоило ему отогнать от себя прелестное видение, как в следующую минуту оно являлось еще отчетливее и снова не давало уснуть. Наконец молодой человек перестал бороться с неизбежным и принялся шептать:

— Ах, Нэнси, милая Нэнси, неужели я больше не увижу ее? Даже проститься мне с ней нельзя.

У него оставался лишь один шанс вновь увидеть прелестное существо: быть может, Нэнси решит завтра проводить отца до пристани. Как ни слаба была эта надежда, а все-таки именно она успокоила молодого человека. Наконец усталость взяла верх, и он так крепко уснул, что в четвертом часу сэру Уилки едва удалось растолкать его.

Шарль поспешно оделся, и друзья сошли вниз. Лакеи несли чемоданы. Шарль специально пропустил сэра Уилки вперед, чтобы осуществить один маневр, который пришел французу в голову во время утреннего туалета. Он прекрасно знал, где расположены окна дамской половины дома, и решил удостовериться, не стоит ли некая особа у окна и не смотрит ли вслед отъезжающим. Увы! Все до единой ставни были наглухо заперты.

Тогда Шарль решил утешить себя надеждой, что Нэнси уже на пристани с отцом. К несчастью, массивная фигура баронета была все же не столь велика, чтобы не заметить: на пристани тоже никого не было, кроме негров, доставивших багаж. Шарлю стало грустно. От печальных мыслей его на время отвлекло прибытие идущего на всех парах судна. Увидев выкинутый на пристани флаг, капитан велел причалить, и через минуту пароход стоял у берега.

Это было громадное судно, столь же похожее на пароход, сколь носильщик может быть похож на танцовщицу. Представьте себе махину длиной пятьсот метров и в три яруса вышиной. Исполинские бока, словно стены небоскреба, были выкрашены белой краской сверху донизу. Везде были видны какие-то углы, горбы, ниши, бельведеры, сделанные невесть для чего. Ни колес, ни руля, ни мачт не было видно.

Шарль с удивлением рассматривал это чудовище. Неожиданно часть белой стены отворилась, и на берег спустили мостки. Шарль и баронет поднялись на палубу, по своему размаху и убранству напоминавшую Гранд-отель в Париже. Когда первое удивление прошло, молодой француз стал с беспокойством оглядываться по сторонам.

— Что с вами? — спросил баронет.

— Неужели мистер Макдауэл решил опоздать на пароход?

Баронет собирался что-то ответить, но в это время к пристани с оглушительным шумом подъехал экипаж и остановился возле того места, где стояли Шарль и его приятель. Горный инженер даже не успел удивиться, как его взору предстала новая, самая невероятная и самая желанная картина. В глубине коляски виднелись миссис Макдауэл и Нэнси в дорожных костюмах. Плантатор и Гарри сидели спиной к кучеру. Присутствие молодого повесы несколько погасило радость Шарля.

— Как?! — не смог скрыть своего удивления баронет. — Неужели дамы…

— Да-да, — ответил Макдауэл, — они едут с нами.

— А вы не боитесь?..

— Наши дамы ничего не боятся. Они американки, они храбры от природы, а тяга к приключениям у них в крови. Они тоже хотят поглядеть на краснокожих и на Фар-Вэст. Ура! Вперед!

С этими словами старик довольно легко выскочил из экипажа, пока негр Замбо откидывал подножку для дам с другой стороны. Шарль успел подойти как раз вовремя, чтобы подать руку Нэнси. Ему показалось, что рука эта дрожала и ответила едва заметным пожатием на его красноречивый взгляд, говоривший: «Как я вам благодарен, что вы приехали!»

— Отведите лошадей в конюшню, а коляску джентльмена поставьте в сарай, — сказал пароходный смотритель двум прислуживавшим неграм.

Это странное приказание было немедленно исполнено: негры исчезли с лошадьми и экипажем где-то в глубине парохода.

Досуг на «Южной звезде» — дело не менее интересное, чем и устройство самого парохода. Переезд от Нового Орлеана до Сен-Луи длинен, поэтому пароходное управление всячески старается развлечь пассажиров. Так, на «Южной звезде» есть труппа музыкантов, которые играют во время обеда, а вечером под их музыку устраиваются танцы.

Гарри и сэр Уилки каждый раз после обеда ходили курить. Первые дни Шарль ходил вместе с ними, не смея оставаться с дамами без формального приглашения. Но как-то вечером, когда он не знал, на что решиться, Макдауэл, стоявший в окружении своих дам, сказал вдруг:

— Мистер Леконт, дайте же руку Нэнси. Вы знаете, — шепнул он так, что дочь тоже все слышала, — моя девочка — одна из самых богатых невест на Американском континенте. Что вы на это скажете, дружище?

Шарль пробормотал в ответ что-то бессвязное. Он вдруг почувствовал, как дрожит рука Нэнси. Они вошли в зал, ни разу не взглянув друг на друга. Там уже чинно, как автоматы, вертелись пары «мисс» и «джентльменов». В другой ситуации их серьезность непременно рассмешила бы Шарля. Макдауэл подошел к молодым людям:

— Вы танцуете, мистер Леконт? — спросил Макдауэл.

— Очень плохо.

— Ну ничего, приглашайте…

Умоляющий взгляд Нэнси не дал ему договорить. Вместо этого старик подтолкнул Шарля локтем и лукаво подмигнул. Молодому человеку оставалось только пригласить девушку, и он сделал это по всем правилам, искренне надеясь, впрочем, что она откажет. Но Нэнси, сверх всякого ожидания, согласилась.

— Танцуйте, танцуйте! — сказал Макдауэл, потирая руки от удовольствия.

Полюбовавшись с минуту на грациозные фигуры Шарля и Нэнси и самодовольно улыбаясь, плантатор вернулся к своей жене. Кружась в танце, Нэнси сама начала разговор с Шарлем.

— Благодарю вас за приглашение, — сказала девушка, — хотя мне абсолютно не хочется танцевать. Я просто хотела переговорить с вами, месье Леконт.

Сказано это было с сильным волнением, и Шарлю даже показалось, что на ее длинных ресницах дрожит слеза.

— Пожалуйста, говорите, мадемуазель, — сказал он.

— Месье Леконт, — продолжала девушка, собравшись с духом, — то, что я хочу вам сказать, очень трудно выразить словами. Будьте так добры, поймите меня с полуслова.

— Мадемуазель…

— Месье Леконт, — сказала Нэнси, крепче опершись на руку молодого человека и подняв на него свои большие глаза, полные грусти, — месье Леконт, надо быть снисходительным к моему отцу.

— Поверьте, мадемуазель…

— Выслушайте до конца. Мой отец наверняка кажется вам несколько странным. Вы не привыкли к простоте американских нравов, и вам могло показаться — в чем, пожалуй, и я отчасти согласна, — что с тех пор, как вы здесь, мой отец не всегда был настолько осторожен в словах, насколько нужно. Не обращайте на это внимания, месье Леконт. Мой отец… последнее время… особенно с тех пор как… Позвольте мне не говорить об этом ничего больше, я надеюсь, что вы меня поняли.

Конечно, мисс Нэнси не должна была так говорить, но во всех затруднительных случаях ею руководила природная откровенность: она шла к цели прямым путем, невзирая на принятые условности, не из модной позы, а из горячей любви к правде и справедливости.

— Мадемуазель, — ответил Шарль горячее, чем следовало бы, — будьте уверены, что отец мисс Нэнси может рассчитывать на полнейшее почтение с моей стороны.

Другой девушке могло бы не понравиться, что Шарль столь свободно примешал ее имя к уверениям в почтении к отцу, однако Нэнси не рассердилась на это. Она ответила легким наклоном головы, а поскольку музыка уже закончилась, молодые люди молча пошли в сторону палубы. Шарлю было не совсем комфортно из-за этого молчания, а до Макдауэла оставалось пройти еще целую галерею. Инженер заметил на руке Нэнси кольцо с великолепным голубым опалом, переливавшимся при свете огня всеми цветами радуги.

— Какой чудесный у вас камень, мадемуазель, — сказал Шарль.

— Да, — ответила Нэнси, — это фамильная драгоценность.

В эту минуту мимо них прошел негр Замбо, который со страшной ненавистью посмотрел на Нэнси.

— Что это? Почему этот мальчик так смотрит на вас? — необдуманно спросил Шарль.

— Не знаю. После смерти матери его как подменили. Я делаю вид, что не замечаю его антипатии. Несчастным надо уметь многое прощать.

Заметив, что выбранная тема будит в Нэнси неприятные эмоции, Шарль поспешил продолжить начатый разговор.

— Вернемся к вашему кольцу, — сказал он. — Давно оно в вашей семье?

— Уже несколько столетий. Его привез в Америку один из наших предков, английский эмигрант. Говорят, это очень дорогой камень. Знаменитый лондонский ювелир Эмманюэль сказал, что никогда не видел такого чудесного опала, что только в древности бывали такие. У нас в роду принято, чтобы его носила старшая дочь до дня своей свадьбы, когда она обменяет его на обручальное кольцо.

— А, так это символ? — сказал, улыбнувшись, Шарль.

В эту самую минуту кто-то хлопнул его по плечу.

— Мистер Макдауэл! — вскрикнул молодой француз, обернувшись и увидев плантатора.

— Я, я! — весело сказал старик. — Вот я вас и поймал. Моя дочь рассказывает вам историю опалового кольца… Ах, дружище! Неужели вам хочется, чтобы оно перешло с пальца Нэнси на ваш?

— Месье…

— Хорошо-хорошо, я ничего против не имею, это касается только вас двоих, граф.

Старик сделал ударение на последнем слове. Это была очередная фантазия почтенного плантатора.

— Молодой человек, скрыв свое имя, не решился скрыть титул, — заявил он жене после долгих размышлений.

— Ты думаешь? — спросила миссис Макдауэл, кусая губы.

— Как это мне раньше не пришло в голову!

И, гордясь своим блестящим открытием, Макдауэл отправился на поиски молодых людей.

— Где же сэр Уилки Робертсон? — спросил Шарль, чтобы сменить тему разговора.

— Право, не знаю, — ответил плантатор. — Он ушел от нас. Вероятно, покурить. Кажется, они ушли вместе с Гарри.

Гарри действительно был с баронетом. С ним в этот промежуток времени случилось одно приключение, о котором он решил не распространятся. Он скрыл сей факт даже от клуба хлыщей, к которому принадлежал и куда аккуратно посылал свои путевые заметки.

Они с сэром Уилки курили, гуляя по одной из галерей парохода. Эти галереи были устроены не только для публики, но и для удобства пароходной прислуги, которая беспрестанно бегала по ним взад-вперед. Часть ее составляли негры, а часть мулаты. Один из лакеев, огромный толстяк Сэм, страшный хохотун, очаровал сэра Уилки своим веселым нравом.

Этот протеже баронета шел по галерее с подносом, а навстречу ему бежал негритенок лет двенадцати. Столкновение было неизбежным. Коробочка рисовой пудры, стоявшая на подносе Сэма, опрокинулась прямо на голову негритенка. Сэм покатился со смеху, глядя, как легко превратить черного мальчишку в белого. Несколько пылинок пудры упало на изящный синий костюм Гарри.

— Гляди, что делаешь, болван! — крикнул молодой хлыщ, отряхиваясь.

Сэм, ничего не отвечая, продолжал содрогаться от смеха и указывать на негритенка, который строил уморительные рожицы своим новым белым лицом.

— Мерзавец, — сказал Гарри, — ты смеешься, когда я делаю тебе замечание!

Огромный негр, несмотря на все усилия, никак не мог сдержать смех. Гарри вышел из себя и ударил его хлыстом по лицу.

— Смейся теперь, — сказал он.

Удар был таким сильным, что из щеки несчастного брызнула кровь. Негр поставил поднос на пол, вытер лицо платком, потом опять взял поднос, поклонился джентльменам и ушел, не говоря ни слова. Весь инцидент длился не больше минуты. В течение всей сцены сэр Уилки стоял неподвижно и молча наблюдал за происходящим. Только рука, державшая сигару, слегка подрагивала от негодования.

— Вы немного погорячились, — сказал он Гарри, когда негры ушли.

— Нисколько.

— А я вам говорю, что погорячились.

— Да если этих черномазых не учить, — сказал Гарри, все же несколько сконфуженный своим грубым поступком, — так с ними беды не оберешься.

— Очень жаль, что не могу согласиться с вами.

— Не собирается ли сэр Уилки Робертсон учить меня? — надменно сказал Гарри.

— Сэр Уилки Робертсон слишком мало сведущ, чтобы учить кого-либо, — ответил баронет, — но он вынужден заметить, что в данном случае мистер Гарри Палмер злоупотребил своим положением относительно этого несчастного негра.

— Я этого не нахожу.

— Позвольте убедить вас примером. Пример ведь наглядно демонстрирует то, о чем можно говорить часами. Вы сейчас убедитесь. Смотрите, что будет, если я, сэр Уилки, свободно поднимающий стофунтовую гирю вытянутой рукой, возьму вас вот так, за шиворот, и подниму над перилами.

Сэр Уилки сделал, о чем говорил, и через секунду бедный Гарри уже висел над водой.

— Если я буду держать вас вот так над водой, если можно сказать, между жизнью и смертью, — продолжал сэр Уилки, — что вы подумаете обо мне?

— Что вы бессовестно пользуетесь своей физической силой и поступаете как подлец, как шалопай, — сказал Гарри, дрожа от гнева и страха.

— Хорошо сказано, мистер Гарри! — вскрикнул баронет. — Отлично право! Так признайте же, что, ударив несчастного негра, вы злоупотребили своим положением и поступили как подлец, как шалопай.

Гарри ничего не ответил.

— Признавайтесь! — повторил уже с угрозой в голосе сэр Уилки.

— А что вы сделаете, если я не признаюсь? — спросил молодой человек.

— Что сделаю? — удивленно спросил баронет и начал изо всех сил трясти бедного Гарри.

Тот инстинктивно закрыл глаза. Но баронет сдержался и очень спокойно продолжил:

— Я сделаю очень простую вещь: разожму руку… и вы упадете в реку.

Дрожь пробежала по телу Гарри.

— А как вы объясните… мое исчезновение? — цепляясь за последнюю соломинку, спросил испуганный хлыщ.

— Очень просто: вы неосторожно наклонились над перилами и потеряли равновесие… Ну, признавайтесь же!

Гарри молчал.

— Признавайтесь! — повторил Уилки и опустил руку так, что ноги молодого человека почти касались рокочущих черных волн.

— Я поступил как шалопай, — сказал наконец Гарри.

— Недурно, но это еще не все, договаривайте.

Гарри опять замолчал и в следующую минуту почувствовал, как баронет начинает разжимать руку.

— Я поступил как подлец, — поспешно прибавил он.

— Давно бы так! — сказал довольный Уилки и вернул молодого человека на палубу корабля.

Гарри трясся, как пудель после купания.

— Это… это славная шутка, — сказал он, пытаясь за смехом скрыть свой страх, — я ее не забуду.

— Надеюсь, — сказал Уилки, повернулся к нему спиной и ушел в зал.

Гарри остался в одиночестве, взбешенный из-за своего поражения и унижения.

 

Глава V

Фар-Вэст

Далее до Сен-Луи шли без приключений. Макдауэл был абсолютно всем доволен. Он сделал Уилки поверенным в своих фантазиях. Баронет, видя в фантазиях плантатора лишь невинное развлечение, с радостью поддержал любимую тему миллионера, заверяя того, что молодой человек, конечно, какой-нибудь знатный вельможа, потомок одной из первых французских фамилий, и что он, сэр Уилки, понимает теперь, отчего, кроме привязанности к Шарлю, чувствует и невольное почтение. Макдауэл ликовал. Жена же плантатора, прекрасно понимая, что всегда успеет сказать свое слово, тоже позволила Макдауэлу развлекаться.

— Не торопись, — сказала она, — и ничем не пренебрегай, если уверен в успехе. Уж я-то, конечно, не собираюсь мешать твоей дочери сделать такую блестящую партию.

Гарри же все это время думал о страшном кровавом мщении английскому джентльмену за его жестокий урок. А вот Шарль и Нэнси ни о чем и ни о ком не думали: они были просто счастливы! У обоих было только одно желание — чтобы путешествие продолжалось как можно дольше.

В Сен-Луи вся компания пересела на другой пароход, который шел вверх по Миссури до Омаги. Когда наши путешественники приехали в Омагу, город был в сильном волнении. Несколько недель назад на почтовый дилижанс, курсирующий между Омагой и Юльсбургом, напали индейцы и перебили всех пассажиров и сопровождавших дилижанс солдат. Всего погибло двадцать пять человек. Только одному человеку удалось спастись от кровожадных краснокожих и вернуться в Омагу. Как это было — об этом он скоро расскажет нам сам.

Сейчас же жителей Омаги волновало не это печальное происшествие — американцы Фар-Вэста привыкли к подобным вещам, да и времени уже прошло достаточно, — нет, их волновало зрелище, которое им предстояло увидеть в этот вечер в театре. Сегодня единственный пассажир, успевший вырваться живым от индейцев, вздумал выйти на сцену и рассказать публике о своем приключении.

Разумеется, Макдауэл и его семейство не могли пропустить такого шоу. Отъезд был отложен на следующий день. Когда они садились на свои места, театр уже был полон, поднимали занавес. На сцену почти сейчас же вышел маленький, толстенький человечек лет тридцати, в наружности которого не было ничего примечательного, кроме копны волос какого-то немыслимого цвета: они напоминали шкуру бизона. Джентльмена встретили аплодисментами. Он раскланялся и довольно искусно рассказал длинную историю, которую мы передадим в более сжатом виде.

— Мы еще находились на станции, — начал оратор, — когда кондуктор крикнул обычное: «Садитесь, господа!» Мы весело уселись. Наступила ночь. Карета была полной: девять человек сидели на трех внутренних скамейках, а весь империал был занят конвоировавшими дилижанс солдатами. Я сидел на козлах с кучером. После вкусного, плотного обеда меня клонило ко сну, и я задремал, убаюканный покачиванием дилижанса. Шестерка славных лошадей мчала нас галопом. Неожиданно меня разбудил выстрел. «Что такое?» — спросил я. «Боюсь, не краснокожие ли», — ответил извозчик и сильно хлестнул по лошадям. Славные животные, точно почуяв грозящую опасность, понеслись во весь опор. А стрелы индейцев уже начали впиваться в кузов кареты. «Нас преследуют! — крикнул один солдат. — Я слышу сзади топот!»

Темнота не позволяла удостовериться в этом. Чтобы не привлекать к себе внимания индейцев, мы ехали без фонарей. Через некоторое время раздался еще один выстрел, теперь уже впереди нас. Одна лошадь пала, остальные остановились, едва не опрокинув дилижанс. Прежде чем мы успели хоть что-то сделать с упавшей лошадью, нас окружили индейцы. Завязалась страшная битва. Солдаты осыпали их выстрелами, пассажиры вышли из дилижанса, чтобы иметь возможность отразить удары нападавших, индейцы на своих низкорослых лошадях носились около кареты, как демоны. Нам не нужны были слова, мы понимали, что идет неравная борьба, и каждый старался только продать свою жизнь как можно дороже.

К несчастью, в темноте мы были вынуждены стрелять наугад. Я даром истратил шесть зарядов моего револьвера. «Стреляй же», — сказал я кучеру, заметив, что карабин спокойно стоит у него между ног. Он не ответил. Я решил взять его карабин и пустить в дело, но поторопился, и карабин упал на землю. Тогда я отстегнул кожаный фартук, чтобы пустить в дело мой охотничий нож — единственное остававшееся у меня оружие. Кучер вдруг тяжело свалился с козел. Я хотел его поддержать, но упал вместе с ним. Тут только я понял, почему бедняк не ответил мне: он давно уже был мертв.

Поднявшись, я с ужасом увидел, что на империале вместо солдат были одни индейцы. Все мои спутники пали под их ударами. Мне оставалось только одно — бежать. Спрятавшись за дилижанс, я стал потихоньку отступать в кусты, а потом пустился бежать со всех ног. Один из индейцев увидел меня, погнался и, выстрелив, ранил в правую руку, потом догнал меня и так сильно ударил по голове прикладом, что я упал без чувств. Вскоре, однако, я пришел в себя: мне рвало кожу головы что-то холодное и острое. Я понял, что индеец скальпирует меня, но изо всех сил старался сохранять молчание, только оно могло даровать мне жизнь. Я с ужасом чувствовал, как лезвие ножа скользит между моим черепом и кожей. Наконец индеец бросил меня, сел на свою лошадь и ускакал.

Вот, милостивые господа и дамы, и вся история о том, как житель Востока пережил нападение индейцев на почтовый дилижанс. Все пассажиры и солдаты были зверски убиты. И только я благодаря оплошности одного из нападавших негодяев выжил и имел честь поведать вам эту драму в долине. Мораль же моего рассказа в том, что жизнь — удивительная штука, ведь, оказывается, можно быть оскальпированным и не умереть!

С этими словами оратор приподнял правой рукой великолепные волосы, вызвавшие восхищение сэра Уилки, и зрители смогли лицезреть страшный череп, весь в рубцах, без волос и без кожи. Этот рассказ, несомненно, должен был бы остудить энтузиазм дам и заставить их отказаться от дальнейшего путешествия. Да и мужчины в голос советовали им ехать домой. Однако миссис Макдауэл и мисс Нэнси твердо объявили, что намерены продолжить свое путешествие. Оставалось, следовательно, подготовиться на случай опасности.

Как во всех подобных экспедициях, необходимо было выбрать предводителя отряда. Все единодушно выбрали Уилки, и, хотя Гарри высказался против этого, баронет сейчас же взял на себя организацию безопасности всей экспедиции. У сэра Уилки была огромная борзая собака, которую он привез из Шотландии. Эта порода славится в Великобритании своей необыкновенной силой и скоростью. Собаку звали Снэп. Год тому назад Макдауэл впервые увидел Снэпа и проявил к псу большой интерес. Заметив это, сэр Уилки подарил собаку плантатору, и довольный миллионер с тех пор больше не расставался со Снэпом. Вот и на этот раз пес стал участником экспедиции.

Сэр Уилки дал Снэпу инструкции, которые тот слушал очень внимательно. Пес должен был бежать впереди дилижанса и выполнять разведывательные функции. Сам сэр Уилки занял место кучера, рядом с ним уселся его приятель Шарль. Солдаты разместились частью на империале, частью внутри дилижанса вместе с Замбо и остальной прислугой. Семья Макдауэла ехала в своем дорожном экипаже, стараясь держаться как можно ближе к дилижансу.

Первые четыре станции проехали благополучно. Солдаты курили и весело общались. Однако с наступлением ночи о трубках позабыли, и разговоры прекратились. Экипажи ехали в совершенной тишине по бескрайней равнине. Час назад миновали крепость Мур. Теперь неслись полным галопом к крепости Морган, последней военной станции перед Денвером. Путешественников охватила смутная тревога, все как один были настороже. Вдруг тишину прорезал неистовый лай. Это Снэп сигналил о приближении неприятеля.

— Все выходим! — приказал сэр Уилки, остановив лошадей.

За считаные секунды дилижанс опустел: маленький отряд выстроился перед ним в каре как раз вовремя. Индейцы уже неслись во весь опор к путешественникам. Отовсюду раздавался их боевой клич. Трава по обе стороны дороги была такой высокой, а ночь такой темной, что неприятеля больше угадывали, чем видели.

— Стреляй только в упор! — крикнул сэр Уилки. — Встретим разбойников штыками!

Приказание было дано своевременно: через секунду несколько лошадей индейцев наткнулись на штыки. Дикари уже издали победный крик, как грянули дружные залпы, и нападавшие были вынуждены повернуть назад. Шестеро индейцев упало замертво. Но уже через несколько секунд большая часть отряда краснокожих проявила завидное мужество и возобновила атаку. Теперь их встречали револьверами. Это оружие, из которого можно делать сразу несколько выстрелов, не перезаряжая, было еще незнакомо дикарям и испугало их настолько, что они моментально ретировались и больше не вернулись. Подводя итоги битвы, сэр Уилки с удовольствием констатировал: отряду удалось убить пятнадцать индейцев, примерно столько же было ранено. С нашей же стороны потери были не столь велики: два солдата отряда сэра Уилки оказались тяжело раненными.

Шарль с изумлением осматривал пустынное поле битвы. Вдруг ему вспомнилось, что после второй атаки индейцев он не видел баронета.

— Где сэр Уилки? — спросил он у солдат. — Скажите, ради бога, не видели ли вы сэра Уилки?

— Я здесь, мой друг, я здесь, — раздался из-за дилижанса голос баронета.

Шарль на ощупь пробрался к нему, заглянув по дороге в карету, и убедился, что там все в порядке.

— Вы не ранены? — спросил он англичанина.

— Ни одной царапинки! Бог милостив ко мне! Никогда я не чувствовал себя так хорошо, как после этого маленького развлечения. Право, охота на дикарей — преблагородная забава.

Насколько позволяла темнота, Шарль заметил, что сэр Уилки бросает на империал дилижанса какие-то крепко связанные тюки.

— Что это такое? — спросил Шарль.

— Товар, который надо сдать в крепость Морган, — спокойно ответил баронет.

Как читатель уже догадался, товаром были раненые индейцы, взятые в плен почтенным сэром Уилки. Еще раз удостоверившись, что во второй карете все было спокойно и дамы не успели сильно испугаться (битва длилась очень недолго), друзья усадили пленных на скамейках дилижанса. Это было нетрудно сделать, потому что солдаты сели на лошадей убитых индейцев.

Вскоре маленький караван двинулся дальше и на заре уже прибыл в крепость Морган. Оставив там пленников и конвой, путешественники отправились в Денвер и благополучно достигли его стен уже к полудню.

Наконец, они вплотную приблизились к конечной цели своего пути: имение Макдауэла было в нескольких милях от Денвера, у подножия Скалистых гор. По приезде в имение путешественников ждал хороший отдых: дом оказался комфортабельным, что было редкостью для такой пустынной местности. Это был не дом, а скорее дом-крепость, укрепленный для защиты от нападений индейцев. Он стоял на сваях посреди маленького озера, к нему вел узенький мостик, защищенный крепкой железной решеткой. Сверх того, дом был обнесен деревянным частоколом. Окна, вернее бойницы, были с железными решетками. На террасе, тянувшейся вокруг всего дома, были расположены две небольшие пушки. Общий вид производил достаточно грустное впечатление. Прежний владелец этого дома, только построив его, бросил, дав перед этим название «Черная вода».

На следующий день после приезда Шарля ни свет ни заря поднял хозяин имения Макдауэл.

— Ну, мой юный друг, — сказал он, энергично потирая руки, — покажите-ка себя, пойдемте вместе смотреть землю.

— Сейчас иду, — сказал Шарль и начал поспешно одеваться.

На дворе их ждали оседланные лошади. Все в доме еще спали, когда плантатор и Шарль уехали. Мужчины галопом поднялись на гору, а после сбавили темп. Макдауэл ехал первым по берегу реки, двумя крутыми обрывами спускавшейся с горы. Шарль очень внимательно всматривался в почву и вдруг, соскочив с лошади, позвал плантатора. Он показал ему отверстие, пробитое упавшим обломком скалы. Инженер просунул туда руку и достал горсть слегка желтоватой, глинистой земли, рассыпавшейся у него в руках.

— Или я сильно ошибаюсь, — сказал он, показывая этот образчик Макдауэлу, — или здесь пролегает золотоносная жила.

— Из чего вы это заключаете?

Шарль с некоторым удивлением посмотрел на плантатора. Со дня своего приезда в Соединенные Штаты молодой француз из скромности и природного такта еще ни разу не демонстрировал свои глубокие познания в геологии, и сейчас настало время показать, что он не зря получит обещанное вознаграждение. Когда Макдауэл задал ему свой вопрос, Шарль стал так подробно, ясно и красноречиво рассказывать о тех выводах, которые ему удалось сделать, что Макдауэл впервые решил спросить себя, точно ли этот ученый — вельможа, которого он прочил в мужья своей дочери.

— Я хорошо помню, — заключил Шарль, — что в Горном училище один раз, по крайней мере, у меня был в руках образчик такой почвы.

— В Горном училище?! — необдуманно воскликнул Макдауэл. — Так вы действительно там учились?

— Конечно.

— А!

— Разве вы не знали?

— Да-да… Только… Так вы на самом деле горный инженер?

— А кто же еще? Ведь я в качестве инженера и был приглашен сюда.

— Да-да, конечно, — сказал, заметно смутившись, Макдауэл. — В таком случае, — отрывисто прибавил он, — не буду мешать вам работать. Мое почтение!

Он сейчас же сел на лошадь и поспешно ускакал в имение. «Я не ошибся, — подумал Шарль, — бедняга совсем сумасшедший». Помня обещание, данное мисс Нэнси, и не желая выставлять Макдауэла в смешном свете, Шарль, вернувшись в «Черную воду», ни словом не обмолвился об этом разговоре. Макдауэл тоже молчал, боясь сарказма жены. Да и не до этого им было: общее внимание было привлечено важными известиями, которые должны были серьезно изменить жизнь всех жителей Юга.

Бывший военный министр, Джефферсон Дэвис, — наш Дэвис, как говорили жители Юга, — открыто развернул знамя мятежа. Уже многие южные штаты, в числе их Виргиния и обе Каролины, были на его стороне. Остальные, конечно, тоже не останутся в тени. В республике назревала гражданская война. Это ставило Макдауэла в щекотливое положение и заставляло о многом подумать.

Больше по происхождению, чем по политическим взглядам, которые у такого легкомысленного человека не могли быть нерушимыми, Макдауэл склонялся в пользу Северной партии, а вот жена его была ярая сторонница невольничества, к тому же все имения Макдауэла находились в Луизиане. Почтенные лета плантатора позволяли ему держаться в стороне от жарких споров; он, как и многие, не проявлял излишней прыти, однако все же тайком горевал о том, что грозило совершиться.

Страшные известия, приходившие в Денвер одно за другим почти каждый час, полностью захватили внимание всех жителей «Черной воды». Поэтому никого не удивило, что Макдауэл забыл о своем плане начать разработку руды. В продолжение нескольких дней миссис Макдауэл даже не дразнила мужа «переодетым принцем», как она называла французского инженера. Только через неделю после прибытия, когда все, кроме Шарля, сидели в гостиной, она вдруг обратилась к мужу:

— Не будет нескромностью спросить, что ваши исследования?

— Какие исследования? — удивился плантатор.

— Минералогические. Ведь мы пересекли почти весь континент, чтобы открыть здесь новую Калифорнию.

— Дорогая, ты должна понимать, — несколько недовольно ответил Макдауэл, — что последние новости слишком серьезны, чтобы сейчас думать о моих проектах.

— Конечно, но нет ли у тебя какой-нибудь другой причины отказаться от них?

— Какой?

— Откуда я знаю? Например, если наш горный инженер вовсе не инженер, а кто-то другой, если он не тот, кем кажется?

Макдауэла охватил приступ раздражительности, которая, как мы знаем, в его случае всегда приводила к еще большей власти жены над мужем.

— Нечего шутить, — сказал он, — сейчас не до смеха. Если ты еще не поняла, я повторюсь: политические события заставляют меня отложить на неопределенный срок мои проекты.

— Все? — насмешливо спросила миссис Макдауэл.

— Да, все… по крайней мере все те, на которые ты намекаешь.

— Но в таком случае инженер…

— Месье Шарль Леконт?

— Да, месье Шарль Леконт, — продолжила все тем же насмешливым тоном миссис Макдауэл, — что же нам с ним делать?

— Не переживай, я ничего не собираюсь с ним делать.

— Так ему придется уехать, даже не начав работ?

— Именно.

— Крутой поворот! — заметил Гарри, в течение нескольких минут напрасно пытавшийся закрепить пенсне на носу.

— Так этот молодой человек, — не унималась миссис Макдауэл, — проехался из Парижа в Ливерпуль, из Ливерпуля в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Новый Орлеан и из Нового Орлеана сюда только для того, чтобы иметь честь познакомиться с тобой?

— Совсем нет! Ошибаешься! — вскрикнул Макдауэл. — Я практичный человек и как никто знаю цену времени. Месье Леконт имеет право на вознаграждение, я об этом позабочусь. Вернее, уже позаботился. Ты, вероятно, не знаешь, что он уже получил его вперед?

— Как так?

— Очень просто. Рошар, мой нотариус в Париже, выдал ему десять тысяч франков перед его отъездом. Теперь эти деньги его. Хотя достались они ему очень легко.

На протяжении всего разговора Нэнси пристально глядела на сэра Уилки, внимательно следя за тем, какое впечатление производят на него эти циничные фразы. Англичанин сначала притворился, что не слышит разговора мужа и жены, потом покраснел как ребенок, уличенный в шалости, несколько раз кашлянул и завертелся в кресле, так что паркет затрещал под его ногами. Наконец добряк не выдержал, так быстро встал, что кресло отлетело в строну, и подошел к плантатору.

— Виноват, — сказал он, — но мой друг расценивает ситуацию иначе. Он поручил мне поговорить от его имени с мистером Макдауэлом, — прибавил англичанин в ответ на пренебрежительный жест плантатора. — Месье Шарль Леконт предвидел, что его присутствие здесь окажется ненужным, и в связи с этим просит вернуть мистеру Макдауэлу сумму, полученную от его нотариуса.

— Да нет же, милорд, мы строго условились, что Шарль Леконт в любом случае получит вознаграждение, — удивился словам сэра Уилки Макдауэл.

— Конечно. За всякий труд нужно платить, — ехидно заметила его жена.

Это окончательно вывело из себя английского джентльмена.

— Извините, если я вам не отвечу, — обратился он к миссис Макдауэл, — мы не все здесь говорим на одном языке. Однако я надеюсь, что считаем мы все одинаково. Извольте, вот ваши деньги, — прибавил баронет, вынув из бумажника несколько банковских билетов и положив их на камин.

— Ну, как знаете, — сказал Макдауэл и вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью.

— Во Франции умеют быть гордыми, — с некоторым удивлением заметила миссис Макдауэл.

— И в Англии тоже, сударыня, — ответил баронет.

Он поклонился и уже собрался выйти. В это время к нему подошла Нэнси и протянула руку.

— Милорд, — сказала она, — вы поступили как настоящий джентльмен.

Добряк Уилки ласково пожал протянутую ему руку.

— Первый раз вы так тепло заговорили со мной, мадемуазель, — сказал он, грустно улыбаясь и качая головой.

 

Глава VI

Опаловый перстень

В это самое время Шарль Леконт грустил в своей комнате. Неожиданно распахнулась дверь, и в комнату влетел, словно ураган, сэр Уилки Робертсон.

— Что случилось? — спросил, вздрогнув, Шарль. — Вы чуть дверь не выломали.

— До двери ли сейчас! — вскрикнул баронет, кинув мимоходом шляпу на стул.

— Да что такое?

— Эх, друг Шарль, надоело мне все это! Ну их к черту, этих американцев! Уеду!

— А!

— И вас с собой заберу.

— И меня увезете?! Как же это так? Прямо сейчас?..

— Что поделаешь! Тоска по родине! Хочется в отцовское имение.

— Чем же я буду вам там полезен?

— А вот сейчас скажу. Признаюсь, дом у меня там без особых удобств. Отец мой был космополит, путешественник, и дай бог, чтобы от силы раз десять за всю жизнь наведался в свой старый замок. Вечно живя где-нибудь на другом краю света, он, наверно, даже забыл о его существовании. Понятно, что за домом никто не смотрел, и теперь он больше напоминает руины. Возможно, придется совсем его разобрать и строить новый. Ну да что за важность! Примемся вместе, милый Шарль, и отстроим все заново. Я, конечно, рассчитываю, что вы будете моим архитектором.

— Сэр Уилки, да ведь я горный инженер, а не архитектор.

— Эх, черт подери! — хлопнул себя по лбу Уилки. — Я все перепутал. Вот и рухнули все мои планы. А я так хорошо все придумал! Да, дружище… Вот тебе раз!

Бедный баронет говорил это с таким озадаченным видом, что Шарль Леконт не мог сдержать улыбку.

— Вы смеетесь надо мной, милый Шарль, — сказал сэр Уилки, смущаясь. — Напрасно! Право, я люблю вас как брата.

— Да ведь и я тоже! — горячо воскликнул Шарль. — Милый Уилки, ведь я вам говорил, что у меня нет семьи, и могу поклясться, что ваша доброта привязала меня к вам навсегда. Никто на свете мне не дорог так, как вы.

Теперь настала очередь Шарля смутиться и покраснеть.

— Кроме разве… — прибавил он.

— Exceptis excipendis! — сказал с добродушным смехом баронет.

— Уилки!..

— Согласны вы считать меня своим братом, милый Шарль? — поспешно сказал Уилки, протягивая ему руку.

— О, от всей души! — ответил Шарль, радостно тряся руку колосса двумя руками.

— Ну вот и славно, брат! Я только что заплатил за тебя десять тысяч франков.

— Как так?

Уилки рассказал ему сцену в гостиной. На Шарля эта история произвела тяжелое впечатление, которое ему не удалось скрыть.

— К счастью, — горько сказал он, — я мало тратил. У меня осталось более восьми тысяч франков, и я могу отдать их вам прямо сейчас в уплату долга, мой милый Уилки.

— Так мы не братья больше, Шарль, раз ты считаешься со мной долгами? — неуверенно спросил Уилки.

Шарлю потребовалось несколько секунд, прежде чем он бросился другу на шею.

— Ты прав, — сказал он, — ты лучше меня.

— Не беспокойся, — прибавил Уилки, опять повеселев, — у меня в бумажнике найдется сумма втрое побольше той, которую я заплатил Макдауэлу. Ну, давай же укладывать чемоданы. Нас ждет Европа!

— В Европу! — повторил с тяжелым вздохом Шарль. — Да, мы уедем.

Намеренно не замечая уныния приятеля, Уилки сел к столу и написал следующую записку: «Месье Шарль Леконт и сэр Уилки Робертсон благодарят мистера Макдауэла за оказанное гостеприимство и сожалеют, что не могут больше пользоваться им. Свидетельствуя мистеру Макдауэлу свое почтение, они просят его передать также их почтительный поклон дамам».

Сэр Уилки прочел записку Шарлю и позвонил. Через секунду явился лакей.

— Отдайте это мистеру Макдауэлу, — сказал баронет.

Пять минут спустя лакей принес следующий ответ: «Мистер Макдауэл крайне сожалеет о сцене в гостиной и надеется, что она останется только в его памяти. Ему очень грустно, что так случилось. Он надеется также, что месье Шарль Леконт и сэр Уилки Робертсон окажут любезность еще раз пообедать с ним перед отъездом».

— Этот американец — добрый старик, когда его не науськивает жена, — заметил Уилки, передавая записку Шарлю.

— Что же нам делать? — спросил Шарль, прочтя и еле сдерживая радость, ведь это его последний шанс увидеть Нэнси.

— По-моему, отказать невозможно, — ответил баронет.

— И я тоже так думаю.

Уилки сел писать ответ: «Месье Шарль Леконт и сэр Уилки Робертсон будут иметь честь обедать сегодня с мистером Макдауэлом. Их отъезд назначен на утро завтрашнего дня».

— А теперь, милый Шарль, — сказал баронет, когда лакей ушел, — разреши мне проститься с тобой на несколько часов.

— Куда же ты?

— В Денвер, черт возьми! Надо распорядиться насчет дороги.

— Смотри не задерживайся.

— Нет, постараюсь быстро все устроить и сразу назад. Ах, как я счастлив, что меньше чем через месяц увижу берег старой Англии! Родная Британия! А ты рад?

— Очень, — сказал Шарль, думая совсем о другом.

Уилки взял шляпу и ушел, насвистывая веселую охотничью песню, в полной уверенности, что оставил приятеля в хорошем настроении. Но он ошибался. Молодому человеку вскоре стало так тяжело на душе, что он пошел пройтись по саду, раскинувшемуся за домом.

Сад поместья «Черная вода» не отличался пышностью и буйством красок. Скорее, он соответствовал мрачному названию этого места. Однако то, что он лежал на передних уступах Скалистых гор, их волнообразная почва придавали саду некоторую поэтичность. Шарль шел, скорее, бежал наугад, то поднимаясь по холмам, то спускаясь, не задумываясь, куда идет. Ему хотелось спрятаться от собственных мыслей. Наконец молодой человек устал, но устал больше нравственно, чем физически, и прилег на траву.

Неожиданно в соседней аллее послышалось шуршание шелкового платья, а вскоре показалась и его хозяйка — хорошенькая Нэнси Макдауэл. Она шла неторопливо, о чем-то глубоко задумавшись. Шарль тут же вскочил на ноги и машинально пошел за ней, не давая себе отчета в том, что делает: он подсматривал за девушкой!

Нэнси плела букет, срывая первые попадавшиеся ей на дороге цветы. В середине букета была великолепная чайная роза, наверно, лучшая во всем саду. Нэнси не заметила, как выронила ее. А пройдя несколько шагов, встала и начала разглядывать получившийся у нее букет. Тут только она заметила потерю, обернулась, чтобы поднять цветок, и лицом к лицу столкнулась с Шарлем Леконтом, который уже успел спрятать розу у себя на груди.

— Месье… — молвила Нэнси.

Шарль вынул цветок и подал девушке, едва слышно прошептав:

— Мадемуазель, завтра я уезжаю.

Нэнси молча опустила свою руку, не взяв розы.

— Я уезжаю завтра, — поспешно прибавил молодой человек, — но всю жизнь буду помнить девушку, которая так мила моему сердцу и которую я оставляю в Америке.

Нэнси с очаровательной неловкостью поклонилась. Не поднимая глаз, она прошептала:

— И я вас не забуду.

Прощальный обед прошел далеко не весело. Только миссис Макдауэл была в приподнятом настроении: молодой француз мешал ее плану женить Гарри на падчерице, и ей удалось устранить это препятствие. Кроме приведенных нами записок, которыми обменялись утром хозяин и гости, не было сказано ни одного слова, не сделано никакой попытки объясниться насчет утренней сцены. Вероятно, друзья так и уехали бы, холодно простившись с хозяевами, как сильно оскорбленные люди, желавшие лишь соблюсти приличия. Но миссис Макдауэл, в интересах которой было не нарушать этого молчания, сама же все испортила неосторожными словами, которые привели к новым, неожиданным затруднениям.

Виной тому была ее индейская кровь. Она требовала бури, страсти, эмоций. Эта женщина не боялась драм, она жила ими, жила сильными эмоциями. Несомненно, ее возмутила молчаливая покорность, с которой Шарль, ее враг, воспринял свое поражение. Победа досталась ей слишком легко и оттого не была так сладка. Но еще больше ее раздражала Нэнси. Вот уже несколько дней девушка отвечала презрительным молчанием на все намеки, двусмысленности и поддразнивания, которыми мачеха сыпала, оставаясь наедине с падчерицей. Такая реакция была не по вкусу жене плантатора. Она принадлежала к тем палачам, которым мало убить жертву, им хочется видеть ее мучения и слышать мольбы о пощаде.

Надменная миссис Макдауэл решилась пойти на скандал, чтобы насладиться местью. Все, кроме Гарри, сидели в гостиной. Разговор, не клеящийся с самого обеда, затух совсем. Несколько секунд все молчали. Чтобы прекратить как-то это неловкое положение, Шарль встал и сказал, кланяясь дамам:

— Как вам известно, мы с сэром Уилки, наверно, уезжаем завтра очень рано, поэтому прошу нас извинить, но мы хотели бы сегодня уйти пораньше.

— А! Так вы уедете рано утром? — сказал Макдауэл.

— «Наверно»? — прибавила с оттенком иронии его жена.

— Вы сомневаетесь в этом? — спросил баронет.

— Я? О, уезжайте или оставайтесь — мне решительно все равно, — дерзко ответила миссис Макдауэл.

Шарлю стоило больших усилий не обращать внимания на ехидный выпад жены плантатора, но он сдержался. Молодой человек подошел к Макдауэлу и Нэнси.

— Позвольте мне надеяться, — сказал он старику, — что мы расстаемся друзьями.

— А разве мы ссорились, месье Леконт? — спросил Макдауэл, пожимая руку Шарля.

— Конечно, нет, — ответил Шарль, несколько смутившись, — но…

— Неужели вы собираетесь напомнить мне слова, о которых я так жалею? — грустно проговорил старик.

— Сохрани Бог! — вскрикнул Шарль.

— Так зачем же вы торопитесь ехать?

— Сэр Робертсон уже обо всем договорился, — сказал Шарль, радуясь, что может снять с себя всю ответственность.

— Но почтовый дилижанс ушел вчера, вам не на чем будет ехать, сэр Уилки.

— Я знаю. Мы поедем верхом.

— Как это можно?! Поезжайте в моем дорожном экипаже до Саднебюра, — поспешил предложить свои услуги Макдауэл, — а оттуда пришлете мне его обратно.

— Зачем же, — сказал Шарль, — нам, право…

— Не отказывайтесь, месье Леконт, а то я подумаю, что вы сердитесь.

Шарль все еще колебался. Он взглянул на Нэнси, и ему показалось, что в ее глазах читается просьба.

— Извольте, я согласен, — ответил он Макдауэлу, — если только сэр Уилки не имеет ничего против.

— Я? Ровно ничего, мой дорогой! — вскрикнул баронет.

— Значит, решено: вы едете после завтрака, — сказал Макдауэл.

— Как вам будет угодно, — ответил Шарль.

— Отлично! — вскрикнул старик, счастливо потирая руки, чего с ним давно уже не случалось в последнее время. — Сара, дорогая, теперь мне нужна ты.

— Ты хочешь что-нибудь сказать мне, мой друг? — спросила миссис Макдауэл с такой покорностью, что старик задрожал бы от страха, если бы мог заглянуть в душу мстительной дочери прерий.

— Гости проведут с нами сегодняшний вечер, — продолжал Макдауэл.

— Очень рада, мой друг.

— Абсолютно уверен в этом. Не угостишь ли ты на прощание молодых людей грогом, который ты так чудесно умеешь готовить?

— Разве я могу в чем-нибудь отказать тебе? — сказала прекрасная Сара.

— А ведь у меня очаровательная жена, — шепнул бедный муж баронету, взяв его за локоть; Уилки учтиво поклонился в ответ.

Что же задумала эта женщина? Она подошла к столу, на котором лакеи уже поставили лимоны, лед, ароматические травы, французские и испанские вина.

— О чем это вы шепчетесь с сэром Робертсоном? — спросила она.

— Я делюсь с ним одним секретом.

— А не будет ли нескромным спросить…

— Нисколько. Я сказал, что твоя доброта равняется твоей красоте.

— У тебя сейчас будет повод это повторить, — сказала миссис Макдауэл, со значением посмотрев на мужа.

— Ты хочешь еще чем-нибудь порадовать нас, милая Сара? — спросил воодушевленный плантатор.

— Да. Сегодня все отчего-то неразговорчивы. Если хотите, я расскажу вам одну историю.

— Отлично.

— Восхитительно! — съязвил подошедший Гарри. — В довершение семейного пира можно еще впасть с детство и поиграть в невинные игры! В «птицы летят», например, или в «короли».

— Гарри, — одернул его плантатор, пытаясь придать строгость голосу.

— Я, командир! — продолжал дерзить молодой человек, приложив руку ко лбу, как будто отдавая честь.

— Гарри — такой забавник! — умилилась его сестра, ослепленная любовью к брату.

— Здесь только я один и забавляю, — ответил Гарри.

— А разве я не могу веселить публику? — вставил сэр Уилки, подходя к молодому человеку.

Появление гиганта разом охладило пыл Гарри, напомнив сцену, в которой он играл далеко не завидную роль. Он сейчас же отошел в угол и, ворча, с ногами забрался в кресло.

— Господин режиссер, — сказала миссис Макдауэл мужу, — можете давать третий звонок: пьеса начинается.

— Отлично! — Макдауэл три раза хлопнул в ладоши.

— Поднимайте занавес! — крикнул, не утерпев, Гарри.

— Конечно, — продолжала миссис Макдауэл, не переставая выжимать в хрустальный бокал сок лимона, — я буду рассказывать не подлинную историю. Это… как бы вам сказать, это как сказка из «Тысячи и одной ночи». Предупреждаю сразу, никаких намеков на реальных лиц, которые могут найти в ней мои слушатели, на самом деле нет и быть не может.

Эти слова и далеко не добрый взгляд, брошенный на собравшихся, заставили Шарля насторожить уши. Доверчивый Макдауэл, напротив, пришел в восхищение.

— Браво! — вскрикнул он. — Я обожаю сказки. А вы, сэр Уилки?

— И я их ужасно люблю, — ответил баронет.

— Ну, я начинаю, — сказала миссис Макдауэл. — Жил-был на свете принц, красавец-раскрасавец… Его так и прозвали в народе — Красавец. Он был сыном могущественного короля. Когда он стал молодым человеком, родители задумали его женить. Но ни одна из принцесс соседних государств не была достойна его, а красавец принц уже начинал скучать. Тогда король созвал совет. На этот совет пришил министры, вельможи и самые известные ученые той страны. Вердикт был очевиден: скука принца пройдет, как только он женится. Однако поиски невесты ни к чему не приводили. Помог случай.

Однажды Красавец встретил девушку удивительной красоты. Ее крестная мать, добрая волшебница, назвала ее при рождении Утренней Зарей, одарила красотой и дала какую-то бумагу, всю покрытую непонятными иероглифами. По словам феи, эта бумага должна была принести огромные богатства Утренней Заре и ученому, который разберет иероглифы и станет ее мужем. Однако до сих пор не нашелся еще такой человек, и Заря путешествовала со своим отцом по разным странам в поисках своего суженого.

Куда бы они ни приезжали, отец Зари тут же извещал жителей города о цели своего визита. Многие хотели завладеть несметными богатствами и приходили попытать счастья. Чаще всего это были старые и некрасивые ученые мужи, от одного вида которых девушке делалось не по себе. К счастью, ни один из них не смог разобрать значения иероглифов, что радовало девушку.

Принц (вы, конечно, поняли, что он влюбился с первого взгляда) узнал о том, что Утренняя Заря возвращается домой, на родину, и решил приложить все усилия, чтобы понравиться прекрасной девушке. А чтобы чувства девушки были искренними, чтобы быть уверенным, что она полюбит его не за титул, а за его прекрасную душу, он поехал инкогнито. Принц путешествовал в скромном костюме и выдавал себя за простого бакалавра, умеющего разбирать самые диковинные письмена. К счастью, отец Зари, тонкий дипломат, сразу понял, что имеет дело с королевской особой. Только он не догадывался, почему эта особа скрывает свое истинное имя, и прибегал ко всевозможным хитростям, чтобы заставить мнимого бакалавра выдать себя. Но тот не менял своего решения. Он по уши влюбился в прекрасную Зарю и мечтал, чтобы она сама призналась ему в любви. Поэтому он не говорил своего имени и при каждой новой попытке отца Зари разоблачить его восклицал: «Я палеограф! Покажите мне вашу рукопись, я смогу разобрать самые трудные иероглифы». Но отец Зари, как я уже вам говорила, был тонкий дипломат…

Миссис Макдауэл остановил звон разбившейся чашки. Она оглянулась. Ее муж брал другую чашку с серебряного подноса.

— Да что с вами? — деланно удивилась Сара. — Моя сказка не имела чести понравиться вам?

— Она меня возмутила! Но, предупреждаю вас, эти намеки ни к чему не приведут. Я не откажусь от своей цели.

— А у вас все еще есть цель?

— Да, есть, — старик начал выходить из себя, — вы ее хорошо знаете, и будьте спокойны, ваши проповеди не изменят моих планов о будущем моей дочери.

— Что же это за планы?

— Нэнси выйдет замуж за джентльмена.

— Не за американца, значит? — спросил Гарри.

— Нет, не за американца. И уж точно не за такого глупого и тщеславного хлыща, как вы, Гарри Палмер.

— О! — вскрикнул Гарри. — Недурно!

— Одним словом, мадам, — продолжал плантатор, — претендент на руку Нэнси Макдауэл должен принадлежать к знатному роду, быть богатым и занимать видное место в обществе. У кого есть уши, да услышит!

И старик ушел, сильно хлопнув дверью.

— Ну, месье Леконт, — сказала невозмутимым тоном миссис Макдауэл, — теперь вам известны условия. Хотите попробовать?

— Позвольте узнать, — поспешно сказал молодой человек, — я подал каким-то своим словом или поступком повод думать, что у меня есть столь наивные мечты?

— О, вы несправедливы к себе! Но успокойтесь, эти мечты вызывались в вас искусственно.

— Мадам… — сказала Нэнси, поднявшись с места.

— О, милочка, сохрани Бог, чтобы я тебя обвиняла! Мои слова относятся не к тебе.

— Не ко мне, не к мистеру Леконту… Так к кому же?

— Да, к кому же? — повторил Шарль.

— Или вы слишком слепы, — продолжала тем же насмешливо-спокойным тоном миссис Макдауэл, — или я плохая рассказчица. Неужели вы не догадались по началу… оно так ясно…

— Я ровно ничего не понял.

— Ну как же… С первого дня вашего приезда мой муж, убежденный, что вы какой-нибудь переодетый принц, прикладывал массу усилий, чтобы заставить вас сделать предложение руки и сердца Нэнси. Ведь принц Красавец — это вы!

Шарль вспыхнул. Тон миссис Макдауэл переходил все границы дозволенного, оттого смысл ее слов казался чудовищным. Инженер собирался уже резко осадить женщину, но в это время Нэнси подошла и встала между ним и мачехой.

— Месье Леконт, — сказала она твердо, — не переодетый принц. Он лучше принца. Он хороший, достойный уважения человек и может гордиться своим именем. У него есть тот титул, на который он имеет полное право, потому что добыл его себе сам годами упорного труда. Под этим титулом он и приехал сюда и, разумеется, заслужил лучшего приема, чем тот, какой он встретил у нас, в Америке.

— Славно! — прошептал Гарри.

— Хорошо сказано! — вскрикнул баронет, молчаливо следивший до сих пор за этой сценой.

Вмешательство Нэнси было столь неожиданным, что миссис Макдауэл сначала опешила, но быстро пришла в себя и злобно сверкнула глазами.

— Вы забываетесь, мисс Нэнси! — сказала она с угрозой в голосе. — К сожалению, вы вынуждаете напомнить, что я обязана заменять вам мать!

— В таком случае позвольте и вам заметить, — ответила Нэнси, — что по крайней мере сегодня вы нарушили эту обязанность. Мать не приложила бы столько усилий, чтобы выставить дочь в дурном или смешном виде, а главное, мать не могла бы тешиться мучениями своего ребенка.

— Выбирайте выражения, мисс Нэнси! — вскрикнула, выйдя из себя, Сара.

— Что же я сказала дурного?

— Вы почти в открытую говорите, что любите этого человека!

— Вы совершенно не так меня поняли.

— Ну, хватит притворяться! — вскрикнула миссис Макдауэл, потеряв всякое самообладание. — Признавайтесь, что вы любите его!

— Да, люблю, — гордо вскинув голову, заявила Нэнси, а через минуту прибавила тихим, грустным голосом: — Может, я и не должна была так говорить, но пусть те, кто слышал меня, будут снисходительны, пусть помнят, что даже в детстве я знала материнской любви. А благодаря миссис Макдауэл еще и лишилась советов и опоры отца в те годы, когда больше всего в них нуждалась. Моим единственным наставником был Бог, которого я горячо призываю каждый день в своих молитвах: один он имеет право нас судить и, надеюсь, простит меня.

— Простит вас?! Мисс Нэнси, вы говорите о прощении?! Неужели вы больше виноваты, чем я думала?

— Если я виновата, — продолжала смиренно, но твердо девушка, — то вся вина свершилась в глубине моего сердца. Я впервые посмела сказать о своих чувствах, но раз я начала, то пойду до конца.

— Мисс Нэнси, о, мисс Нэнси! — прошептал Шарль, всплеснув руками.

— Месье Леконт, — продолжила девушка, снимая с пальца опаловый перстень и подавая его молодому человеку, — возьмите это кольцо. Я вам говорила, что в нашем роду девушка обменивает его только на обручальное. Месье Леконт, если мой отец даст согласие, — а воле его я всегда подчиняюсь, — я обещаю быть вашей женой.

— Никогда! Никогда вам не заполучить этого согласия! — вскрикнула Сара. — Даже не рассчитывайте. Ваш отец и я сумеем вас образумить. Что за дикая выходка! Пойдем, Гарри, мы слишком долго были свидетелями эксцентричного поведения Нэнси!

Миссис Макдауэл ушла вместе с братом, которому явно нравилось наблюдать за происходящим. И уже через секунду Шарль, нечеловеческим усилием воли заставлявший себя оставаться спокойным, рыдая, упал к ногам Нэнси, чтобы принять опаловый перстень. Сэр Уилки не мог больше сдержать своего восторга.

— О, мисс Нэнси, — вскрикнул он, — вы говорили и действовали как римская матрона. Мы с Шарлем братья, и, так как вы не захотели видеть меня своим мужем, я становлюсь союзником моего друга. Пусть моя дружба придет на помощь вашей люби. Рассчитывайте на меня, мисс Нэнси.

Англичанин прервался на полуслове. Ему показалось, что бледность Нэнси может перерасти в потерю чувств. Действительно, сильное эмоциональное напряжение дало о себе знать: Нэнси закрыла глаза и потеряла сознание. Словно засыпающее дитя она тихонько опустилась на вовремя протянутые к ней руки баронета.

— Мисс Нэнси, — ворковал добряк Уилки, усаживая ее в кресло, — очнитесь, дитя мое!.. Где же ваш пыл римской матроны! Мисс Нэнси, вы меня слышите?

Потянувшись за графином с водой, Уилки увидел, что в нескольких шагах от них Шарль тоже собирается потерять сознание.

— Боже милостивый! — вскрикнул он. — Теперь и он!

Вскоре баронет метался между двумя влюбленными, находившимся далеко не в самом прекрасном состоянии.

— Шарль, друг мой… брат… — говорил он. — Мисс Нэнси… очнитесь! О, я храбрее вас, я не упал в обморок, когда вы согласились вверить мне свою жизнь.

На губах девушки мелькнула улыбка.

— Ну, вот и хорошо, — обрадовался Уилки, — смейтесь, смейтесь, мне больше ничего и не надо.

— Сэр Уилки…

— Что, становится лучше? Ну и хорошо. А ты, милый Шарль? — прибавил он, подходя к приятелю.

— Ах, дорогой Уилки, я пропал! — сказал Шарль, к которому снова вернулись силы.

— Как пропал?! Это сейчас-то, когда тебе сделали признание, за которое я отдал бы полжизни?

— Мистер Макдауэл никогда не согласится…

— Как знать? Во всяком случае мы знаем его условия. А у меня уже есть одна мысль.

— У вас есть идея, сэр Уилки? — сказала Нэнси, встав так быстро, точно кто-нибудь ее поднял.

— Ага! Надежда придает вам сил, мисс Нэнси, — обрадовался баронет. — Да, мой дружок, у меня есть мысль. Вы выйдете за Шарля, мисс Нэнси. Чего ему недостает? Состояния? Он будет его иметь. Патентов на титул? Найдем в Европе, они покупаются. Высокое место в обществе? А разве не трепещет в настоящую минуту эта благородная земля, на которой мы стоим? Соединенные Штаты Америки теперь в таком положении, при котором люди, неизвестные сегодня, завтра сделаются знаменитостями. Мисс Нэнси, вы держитесь какой-нибудь партии?

— Я за Север, — ответила девушка. — Моя мать была уроженка Бостона, а отец из Нью-Йорка.

— Браво! Мы поступим с Шарлем в федеральную армию. И добьемся всего!

— Да-да! — сказал Шарль, бросившись к нему на шею. — Мужество опять возвращается ко мне, передо мной открывается перспектива новой жизни! Да, Уилки, с Божьей помощью мы добьемся всего!

— Мы победим, Шарль! А теперь, — важно прибавил он, — пора прощаться. Мисс Нэнси, в следующий раз вы увидите своего жениха только в тот день, когда он придет положить к вашим ногам генеральские эполеты.

 

Глава VII

Красное Облако

После отъезда молодых людей в политических взглядах мистера Макдауэла произошла разительная перемена. Поддавшись влиянию жены, старик вдруг перестал сочувствовать Северному вопросу или по крайней мере тщательно скрывал свое сочувствие. Миссис Макдауэл не переставала убеждать мужа, что в основе противоречий лежит отнюдь не вопрос свободы негров — вопрос, который сам по себе представляет мало интереса, — а споры о громадных налогах, которые северяне берут с южан.

— Все твои плантации погибнут, — говорила Сара мужу, — если ты не остановишь этого напора. Президентские выборы проиграны. Чтобы избежать верного разорения, Югу оставалось лишь одно: предложить полюбовную сделку, от которой Север гордо отказался. Значит, пришло время взяться за оружие.

Макдауэл подумал с минуту.

— Ты, Сара, — сказал он, — женщина с большим умом и, возможно, права. Все наши ричмондские друзья говорят то же, что и ты. Но ты же знаешь, Сара, я не политик и не могу поручиться за то, чего не знаю. Что же касается влияния налогов на торговлю хлопком, так об этом мне известно больше, чем новому президенту союзных Штатов. Видишь ли, между нами говоря, в прошлом году от продажи моего хлопка, несмотря на уплату налогов, я выручил более пятидесяти тысяч долларов прибыли.

— Ты ничего не понимаешь, — пренебрежительно заметила Сара.

— В политике — согласен! Но в хлопчатобумажном деле я собаку съел!

— Ты видишь только торговую сторону, — недовольно пожала плечами гордая Сара.

— Ах, господи, — скромно ответил ее муж, — я плантатор и говорю со своей точки зрения.

— Поверь, никогда тебе не быть политиком.

— Искренне надеюсь на это, милая Сара. Повторяю тебе, я фабрикант. Если мне закроют рынки сбыта и перекроют доступ к морю, скажи, пожалуйста, как я буду тогда сбывать свои товары?

— Мы обсуждаем вопрос нашей национальной гордости!

— Для ваших политиков — пожалуй! А для меня, плантатора, дело только в продаже моих товаров.

— Лучше скажи прямо, что стоишь за Север.

— Я этого не говорю, милая Сара, нет, сохрани меня Бог, хотя у меня много близких друзей на Севере, особенно в Нью-Йорке и Бостоне. Да, — продолжал со вздохом плантатор, — в обоих лагерях у меня есть очень дорогие мне люди. Оттого это противостояние особенно тяжело для меня. Это самая ужасная из гражданских войн, которых немало было в истории мира. Мое счастье, что годы позволяют мне оставаться в стороне.

— Да кто тебе говорит, чтобы ты сам шел на войну?

— Я думал, тебе хотелось бы этого.

— Нет-нет, я никогда ничего подобного не хотела. Я только надеюсь, что ты не откажешься проводить моего брата в армию под начало генерала Борегара.

Это была первая часть плана миссис Макдауэл. Зачем ей было нужно отослать мужа из дома, мы скоро узнаем. Сначала Макдауэл не соглашался. Не рискуя выказать своего сочувствия Северу, он лишь робко говорил жене, что его присутствие в лагере южан не принесет никакой пользы, что он старик и его место возле дочери, которую он по-прежнему любит, несмотря на недавнюю размолвку. На что миссис Макдауэл ответила, что она совершенно спокойно может заменить Нэнси как мать, так и отца.

— Твое место, — убеждала она супруга, нарочно играя на слабостях старика, — или в армии, или возле президента Дэвиса. Ведь ты — богатый плантатор — можешь стать во главе будущей аристократии Юга.

— Ты думаешь, милая Сара, что президент Дэвис в самом деле решил сформировать новый слой аристократии? — пришел в страшное волнение Макдауэл.

— Конечно, как только кончится война.

Как ни странно, старик с радостью попался на эту уловку. Она так льстила его тщеславию, что плантатор утратил последние остатки здравого смысла. Впрочем, власть жены над ним была столь велика, что ему все равно пришлось бы ехать в армию. Просьбы дочери не подействовали: он уехал с Гарри. Молодой человек, умиравший от скуки в поместье, был в восторге.

— Война! Вот это шикарно! — говорил он. — Офицеры штаба генерала Борегара уж куда забавнее обитателей «Черной воды».

Стояла поздняя осень, а относительно безопасное путешествие до Луизианы возможно было только летом, поэтому было решено, что дамы переждут в «Черной воде» до будущей весны. С ними осталась прислуга, в том числе Замбо и Гарриет — горничная, или, скорее, компаньонка миссис Макдауэл.

Мы еще не говорили об этой Гарриет, а ведь ей предстоит сыграть значительную роль в дальнейших печальных событиях. Личность наперсницы миссис Макдауэл столь яркая, что нет смысла описывать ее. Читатель сам все поймет, как только она появился на сцене повествования. Скажем лишь, что Гарриет — чистокровная индианка из племени шаенов. Ее отец и брат не последние люди среди краснокожих, она же в свое время бежала от кочевых земляков, однако осталась индианкой и по поведению, и по образу мыслей.

Попала Гарриет в дом плантатора в качестве простой горничной, но за очень короткий срок индианка сумела стать другом, поверенной и даже советчицей своей надменной госпожи. Она добилась избранного положения среди прислуги хитростью и терпением. Высокомерная, жесткая, властная Сара не только слушала советы своей камеристки, но подчас наедине даже позволяла ей делать себе замечания. Так, в один из вечеров, раздевая свою госпожу, Гарриет прибегла к тем кошачьим уверткам, которые она всегда пускала в ход, собираясь читать Саре нравоучения.

— Добрая госпожа! — сказала она.

— Что, Гарриет?

— Я хочу вам кое-что сказать… Только это, наверно, не понравится вам. Нет, лучше я промолчу.

— Все-таки говори.

— Вы хотите этого?

— Требую.

— И хорошо делаете, миссис, потому что я испытываю к вам только преданность и любовь. Лишь это позволяет мне решиться огорчить вас на минуту. А все для того, чтобы потом вы испытали большую радость.

— Да что же такое?

— Вы не так взялись за эту девушку.

— Нэнси?

— Да.

— Что же я должна была сделать?

— Все, чего вы не сделали. Вы увлеклись ребячьим гневом. Это уже ошибка. Так можно воздействовать только на вашего мужа.

— Дальше! — потребовала Сара, хлопнув веером по туалетному столику.

— Простите, если буду говорить откровенно, миссис, но это необходимо.

— Да ведь я позволила тебе.

Гарриет поцеловала край платья Сары.

— Ради минутного триумфа вы грубо обошлись с молодой мисс, осмеяли ее, оскорбили самые задушевные ее чувства и в результате стали ее врагом. Все это неправильно.

— Гарриет! — вскрикнула, потеряв терпение, Сара. — Ты слишком злоупотребляешь…

Камеристка опустилась к ногам своей госпожи и положила руки ей на колени.

— Госпожа, — сказала индианка, — выслушайте меня. Я гадкая женщина, я это знаю. Мои соплеменники били меня и выгнали за то, что я не хотела стать женой одного из воинов племени. Белые люди хоть и приютили меня, однако сразу указали мне мое место в их мире. У меня в душе ничего нет, кроме злобы. К счастью, тот, кто сотворил этот мир, не позволил мне впасть в совершенное отчаяние и поместил в зачерствевшее сердце безграничную привязанность к вам, женщине моего племени. Эта преданность позволяет мне читать даже ваши самые сокровенные мысли. Я знаю, что вы задумали.

— Гарриет! — вскрикнула миссис Макдауэл.

— Дайте мне договорить, — поспешно перебила индианка и шепотом прибавила: — Я знаю, зачем вы удалили мужа и брата. Знаю, почему вы хотите остаться одна с Нэнси.

— Гарриет… — повторила миссис Макдауэл, потрясенно глядя на служанку.

Камеристка тихонько взяла госпожу обеими руками за голову и медленно прошептала на ухо:

— Ведь эта девушка должна исчезнуть, да?

Миссис Макдауэл задрожала всем телом, но не сказала ни слова.

— Дело в том, — продолжала Гарриет, — что вы бедны, а ваш брат, которого вы любите больше чем сына, еще беднее. Макдауэл, напротив, очень богат, и мисс Нэнси — его единственная наследница. Вам нужно его состояние, а сделать это можно, только устранив наследницу. Значит, девушка должна исчезнуть.

— К сожалению! — вздохнула Сара.

— Однако, прежде чем прибегнуть к крайним мерам, вы должны ради себя самой сделать еще усилие — еще раз попытаться повлиять на решение мисс Нэнси. Ведь если она согласится выйти за вашего брата, вы достигнете своей цели.

— Но я уже перепробовала все средства.

— Нет, еще не все. Переломите свою гордость, госпожа, попытайтесь еще раз и пустите в ход столько терпения, кротости и ласки, сколько до этого дня проявляли ненависти и пренебрежения.

— Хорошо, но если и на этот раз не удастся?

— Значит, мисс Нэнси сама определит свою судьбу. Ее решение — это ее приговор, — медленно сказала Гарриет, — и я беру на себя его исполнение.

— Я послушаюсь твоего совета, Гарриет, — сказала миссис Макдауэл, — переломлю гордость, смирюсь перед этой девушкой.

— Благодарю, моя госпожа.

Гарриет опять поцеловала край ее платья, и в глазах ее даже блеснула слеза. Миссис Макдауэл уже на следующий день начала действовать и действовала с большим тактом и искусством, делая вид, что раскаивается в прошлом и хочет заставить Нэнси забыть нанесенные ей оскорбления. Сначала она стала просто вежлива с Нэнси, но в этой вежливости уже проглядывала ласка, потом проявила предупредительность и сумела расположить к себе доброе сердце девушки.

Что касается Нэнси, то сначала она наблюдала за мачехой с удивлением, потом с участием. Девушка была слишком благородна и чиста душой, чтобы заподозрить коварство. Ее тронуло стремление гордой женщины загладить всю вину. Ей даже захотелось проявить ответное внимание и заботу, но, несмотря на все усилия, она не смогла заставить себя пойти дальше обычной вежливости. Между тем миссис Макдауэл, решив, что примирение достигнуто, решилась на судьбоносный разговор.

— Милая Нэнси, — сказала она, оставшись с падчерицей в гостиной, — мое доброе расположение к вам заставило меня столь грубо выразить свое отношение к браку, которого я не могу одобрить. Я жалею о сорвавшихся словах…

— Я все простила, не будем больше об этом говорить, — поспешила заверить мачеху Нэнси.

— Хорошо, — сказала мачеха, поцеловав девушку в лоб, — но я должна сказать, милая Нэнси, что по существу я была права. Я понимаю, душечка, что мои резкие слова заставили вас на минуту забыть скромность и покорность, которыми должны отличаться манеры воспитанной девушки…

— Вы сожалеете о своих словах, — поспешно перебила Нэнси, — поверьте, и я готова искренне извиниться перед вами за то, что могло вас обидеть в моих.

— Не станем заходить так далеко, милочка, — сказала Сара, — я хочу только заметить, что вы неосторожно поступили, дав слово этому молодому авантюристу французу.

— Я дала его с условием, что будет получено согласие моего отца.

— Да, конечно, но вы ведь знаете, что мистер Макдауэл слишком благоразумен, чтобы согласиться. Милая Нэнси, вы должны признать, что обещание было дано в минуту увлечения, когда вы не сознавали, что делаете, и поэтому ваше обещание не может иметь какое-либо значение.

— Вы хотите, чтобы я взяла назад данное слово?

— Я вас умоляю…

— Не просите у меня этого, — сказала Нэнси, вставая. — Я добровольно дала слово месье Шарлю Леконту, и никто не в состоянии изменить это. Смогу ли я сдержать свое обещание, полностью зависит от моего отца. Вы знаете, я никогда не пойду против его воли.

И, церемонно поклонившись, Нэнси удалилась. Несколько минут спустя в гостиную тихонько вошла Гарриет и с кошачьей осторожностью затворила за собой дверь. Встревоженное лицо Сары сказало ей все.

— Ну что? — тихонько спросила она, подходя. — Поговорили?

— Да.

— Что она ответила?

— Ничего хорошего. Ее можно назвать Нэнси Железная Голова.

— А меня зовут Гарриет Стальное Сердце, — сказала индианка и погрозила кулаком в сторону двери.

— Что ты предлагаешь сделать?

Гарриет подумала с минуту.

— Утро вечера мудренее, — сказала она. — Завтра, перед первым завтраком, приходите в сад, я буду вас ждать. Тогда и поговорим.

Утро следующего дня выдалось роскошное, ясное, безоблачное, природа словно обновилась к празднику. С долины поднимался упоительный аромат, горы раскутывались от утреннего осеннего тумана. Становились видны деревья, с которых еще не опал лист. Казалось, что природа подарила лесу новый наряд — к его зелени примешались всевозможные цвета: и золотой, и пурпуровый, и бронзовый, и бордовый. И в это-то чудесное утро, под этими красивыми деревьями, под веселое щебетание птиц две женщины обрекали на смерть невинное создание.

— Как нам это устроить? — спрашивала Сара.

— Мой брат все устроит.

Брат Гарриет был вождем племени шаенов. Его звали Красное Облако. Как все индейские племена, шаены были кочевым племенем, но никогда не уходили от подножия Скалистых гор. Гарриет, как мы уже слышали от нее самой, бежала из своего племени, потому что ее хотели выдать за одного из великих воинов племени. Это было уже давно, и с тех пор Гарриет и Красное Облако не раз пытались наладить отношения. Гарриет случалось общаться с братом, который все еще надеялся вернуть сестру в родное племя. Девушка имела на брата достаточно большое влияние. Ей не составило бы труда уговорить его прийти в поместье. Ничего не говоря миссис Макдауэл, она послала ему весточку, и Красное Облако ждал условного сигнала, чтобы явиться к сестре. В течение четырех дней он каждый вечер ожидал ее посланника на пустоши возле имения.

— Зачем же он нам нужен? — спросила Сара.

— Вот зачем, — ответила Гарриет. — Во главе отряда шаенов он ночью нападет на имение, в чем мы ему поможем. Мы с вами, госпожа, будем целы и невредимы. Красное Облако позаботится об этом.

— А Нэнси?

— Она станет пленницей индейцев и благодаря своей красоте легко сделается женой одного из вождей.

— Она не умрет?!

— Не беспокойтесь, госпожа. Все будут думать, что прекрасная мисс погибла. Можете уже сейчас искать место для могилы мисс Нэнси.

— Ужасно! — прошептала миссис Макдауэл.

— Мой брат устроит дело так, что в магистратуру нашего округа будет послан достоверный рассказ о ее смерти. Получить свидетельство о смерти Нэнси будет нетрудно. И тогда все препятствия будут устранены, госпожа, и вы станете единственной обладательницей богатства.

— Но уверена ли ты…

— Тсс! — шепнула Гарриет, положив руку на запястье госпожи. — За деревьями кто-то есть.

В самом деле, пройдя рощу мангифер, женщины увидели негра, прислонившегося к смоковнице. Он пристально смотрел куда-то вдаль.

— Это Замбо! — сказала миссис Макдауэл.

— Что он тут делал? — удивилась Гарриет. — Несдобровать ему, если он подслушивал нас!

— Нет, — шепнула Сара, — он смотрит на окна Нэнси. Видишь, он как будто грозит ей. Право не понимаю, чем ему не угодила Нэнси? После смерти своей матери он почему-то стал ненавидеть мою падчерицу.

— Ах, госпожа, если бы это было так! В таком случае этот мальчишка может быть нам полезен…

Между тем Сара подошла к негру. Тот все еще не замечал ее.

— Замбо! — окликнула негра молодая женщина.

Негр вздрогнул и обернулся.

— Госпожа, — сказал он, пугаясь и опуская голову, точно был застигнут на месте преступления.

— Что ты тут делаешь?

— Ничего, госпожа.

— Ты смотрел на окна мисс Нэнси?

— Я… смотреть… мисс Нэнси! Нет! Нет, госпожа!

— Полно, не лги мне. Ты не любишь мисс Нэнси. Что она тебе сделала?

— Что сделала? — повторил негр, сверкнув глазами. — Она отняла мать у Замбо!

— Глупости. Твоя мать умерла, несмотря на все заботы мисс Нэнси.

— И Замбо так думал.

— Кто же тебе сказал, что это не так?

— Негр с седыми волосами.

— Том, которого вы зовете колдуном?

— Да! Он умеет лечить. Утром, в день смерти моей матери, дедушка Том сказал: «Ей лучше». Она гуляла с мисс Нэнси под апельсиновыми деревьями. Мисс Нэнси надела на бедную негритянку свою шаль. Вернувшись домой, в хижину, мать Замбо умерла. Тогда дедушка Том сказал: «Молодая госпожа наговорила на нее!»

— И из-за этого ты ненавидишь мисс Нэнси? — удивилась миссис Макдауэл.

— Да, — ответил негр.

— Все, что ты рассказал мне, чистый вздор, Замбо. Не смей думать такие глупости.

— Негр с седыми волосами никогда не ошибается, — серьезно сказал Замбо.

— Послушай, дитя мое, ты заслуживаешь строгого наказания. Думаю, после знакомства с хлыстом смотрителя ты быстро выбросишь из головы свои фантазии. На первый раз тебе прощается, но чтобы больше ничего подобного я не слышала.

Снисходительный тон, которым были сказаны эти слова, резко отличался от сути того, что было произнесено. Негр покорно поклонился, не меняя выражения лица, и уже хотел уйти.

— Замбо, дитя мое… — ласково позвала его Сара.

— Госпожа! — отозвался негр.

— Поди сюда.

Негр подошел.

— Где ты служишь?

— При конюшнях, я смотрю за вашими лошадьми, добрая госпожа.

— С этого дня я беру тебя к себе. Ты будешь теперь служить в комнатах, а Джон вместо тебя — конюхом. Понимаешь?

— Понимаю, госпожа.

Пробормотав что-то в знак благодарности, Замбо ушел. Миссис Макдауэл и Гарриет опять ушли под тень мангифер, и пока солнце катилось по голубому небу, пока пели птицы, они судили о том, как лучше лишить жизни прекрасную девушку. Наконец колокольчик позвал к первому завтраку.

Мисс Нэнси нездоровилось. Ее горничная сошла сказать об этом и извиниться от имени своей госпожи перед миссис Макдауэл за то, что она останется у себя в комнате. Две злодейки теперь могли свободно говорить о своих планах, но обе молчали. К этому времени у них уже все было обговорено и решено. К тому же их, по-видимому, тревожило некое смутное предчувствие.

Замбо уже приступил к исполнению своих новых обязанностей. На нем был лакейский фрак: молодой негр прислуживал за столом. По окончании трапезы, проходя мимо него в гостиную, миссис Макдауэл сказала:

— Не уходи, Замбо, ты мне будешь нужен.

Негр поклонился.

— Я дам тебе особенное, секретное поручение, Замбо. Ты знаешь, что Гарриет — индианка?

— Знаю, госпожа.

— Тогда слушай. Ее брат — вождь племени шаенов. Он в ссоре с Гарриет, и я хочу помирить их. Сегодня, когда наступит ночь, ты выйдешь из дома через западные ворота, которые выходят на большую пустошь, пройдешь пятьсот шагов, держась левой стороны, пока не увидишь большое фиговое дерево. У этого дерева будет стоять Красное Облако, брат Гарриет. Приведи его ко мне через те же ворота, только смотри, чтобы никто тебя не видел. Понял ты меня?

— Понял, госпожа.

— Ну хорошо, ступай же, мой Замбо. Я щедро награжу тебя, если ты исполнишь мое поручение и будешь держать язык за зубами.

Наступил вечер. Пробило десять часов. Миссис Макдауэл и Гарриет с тревожным нетерпением ожидали своего гостя. Наконец на веранде под чьими-то шагами заскрипел песок, и через минуту вошел Замбо, а за ним высокий мужчина. Это был Красное Облако. Великий вождь дошел до середины комнаты и постоял с минуту, завернутый в свою бизонью шкуру, с умилением глядя на сестру, которую не видел больше десяти лет.

— Подожди в передней, Замбо, — сказала Сара, подойдя к негру, стоявшему у порога. — Как только услышишь, что отворилась дверь гостиной,