Мясо
(Повесть)
До сих пор все складывалось удачно, так что, когда в районе Скипидарского Протока я наткнулся на десантников, встреча неприятно удивила меня. В принципе в этом не было ничего страшного, но, когда твердо идешь по земле или в каком-нибудь другом месте, где, как ты уверен, никто тебя не видит, так что поневоле расслабляешься и начинаешь вести себя естественно (насвистывать песни, строить разные гримасы или разговаривать сам с собой), неожиданное появление посторонних людей всегда настораживает. Особенно если это люди с автоматами, особенно если ты не увидел их издали, а вдруг, пройдя между двух довольно близко лежащих один от другого холмов и обогнув один из них с правой стороны, налетаешь на них, как заяц на охотника. И, несмотря на то, что о такой возможности я был честно предупрежден офицером, мне стало неприятно.
От неожиданности я сначала остановился. Потом, преодолев замешательство, пошел мимо них. Они, казалось, не обратили на меня никакого внимания. Вернее, это не совсем так — они, конечно, оба посмотрели на меня, но так, как будто я был вполне обычной фигурой, просто прохожим, ничем. Вообще-то так бы оно и было, если бы прохожие часто встречались в этом районе, но это все были холмы, место безлюдное, дикое, не слишком живописное, чтобы здесь гулять, и по собственной инициативе я бы сюда не пришел. Поэтому мое появление должно было бы удивить или заинтересовать их; я ожидал, что они, по крайней мере, остановят меня и потребуют предъявить документы, но они просто не обратили на меня внимания, никак не реагировали, и только, когда я прошел, искоса взглянув на них, один из них что-то шепнул другому на ухо, и оба засмеялись. От этого мне стало немного не по себе, но я сделал вид, что ничего не заметил.
Вообще они стояли у четырехугольного деревянного барьера, облокотившись на него, на жесткой убитой площадке, а за барьером, вокруг гладко отполированного столба, были горой навалены какие-то защитного цвета тюки. Их было двое (я имею в виду солдат), и им, очевидно, нечего было делать, поэтому можно было предположить, что кто-нибудь из них ради любопытства или так, для развлечения, остановит меня, но они меня не остановили, и я прошел себе мимо, как будто ничего не случилось. Строго говоря, ничего и не случилось — просто вышел на пост десантников и все. Не запрещено же десантникам расставлять свои посты? Мне до этого не было никакого дела. Я пошел своим путем, и скоро пост десантников скрылся за холмами.
Я еще немного прошел и сел на какой-то бугорок, так как мне нужно было кое о чем подумать. Я сел на бугорок и стал об этом думать.
«А не пойти ли мне напрямик? — подумал я. — Прямо напрямик. Может быть, так будет лучше, уж во всяком случае, короче. Так, идя напрямик, я мог бы довольно быстро добраться до Тихоженска. Сравнительно быстро, потому что место все-таки холмистое, и дороги, в сущности, никакой нет, так, отдельные тропинки, которые то там, то здесь попадутся на пути; этих разрозненных тропинок довольно много здесь, трудно сказать, откуда они берутся, но их здесь много, встречаются, и, как бы то ни было, а они облегчают дорогу. Да, конечно, быстрей всего, вероятно, было бы напрямик. Да, конечно...»
Я задумался.
«В конце концов, ведь и жена ждет меня дома. Нехорошо заставлять жену ждать. Ведь я по опыту знаю, как это неприятно и беспокойно ждать к назначенному часу: если кто-то задерживается, опаздывает, начинаешь тревожиться, думаешь, не случилось ли чего, дальше волнуешься, переживаешь, ходишь по комнате вперед-назад и от волнения и ожидания не можешь ни за что взяться. Даже читать и то не можешь: возьмешь книгу и тотчас положишь ее на место, а то и так бросишь. Это всегда неприятно, а уж моей жене с ее нервами и подавно.
А на станции садиться в вагон гораздо удобней, чем на ходу, хоть и на подъеме. Прыгать на ходу — хорошенькое дело! Да и кондуктор будет недоволен. И потом я же заплатил за билет? Вот он, в кармане, — я нащупал картонный прямоугольничек. — Действителен в течение двадцати четырех часов. Так что же еще? Что мне, я не понимаю, прыгать на ходу? Это противоречит здравому смыслу. Да нет, в принципе, напрямик во всех отношениях удобней».
Я встал и пошел по склону, по извилистой тропинке, вверх. Я все никак не мог принять решения, ни того, ни другого.
«Осмотрюсь, — подумал я, — осмотрюсь, а там и приму решение».
Взойдя на вершину холма, я остановился. Передо мной, насколько я мог видеть, лежали холмы. Не очень высокие и не очень крутые, а скорей пологие (просто эта местность была такая холмистая), пустые, поросшие редкой травой какого-то безразличного цвета, тоже вроде защитного. Впрочем, это было общее впечатление, потому что трава кое-где была и зеленого цвета, встречалась и какая-то серо-голубая мохнатая травка, а местами небольшими группками — и желтые головки облетевших одуванчиков, — но в целом все эти холмы казались какими-то бурыми, нет, именно защитного цвета, «хаки» или как он там называется, и только тропинки были желтоватыми, но вдали они становились тоньше, и дальше их совсем не было видно — там уже все было бурым. Да и небо было какое-то, хоть и безоблачное, хоть и голубое, но и голубизна была блеклой, и солнца не было видно, хоть и нельзя было сказать, что пасмурно. Вообще все были холмы и холмы, и только где-то впереди, на одном из них, на обращенном ко мне склоне, был виден какой-то двор с длинными крышами, из-за которых торчала высокая, как на фабрике или на заводе, и, вероятно, кирпичная труба. Весь этот двор был обнесен забором, кажется, деревянным. Если глядеть направо, там, уже совсем далеко, из-за холмов, поднималась водонапорная башня. Я знал, что за этой башней, немного дальше, пролегает железная дорога. Железной дороги отсюда, разумеется, не было видно, но я знал, что она там находится. Если посмотреть налево, там, тоже на холме, правда, на другом, на вершине, была какая-то темная штука; может быть, какая-нибудь будка или сторожка. Но это меня не очень занимало. Главное, что пейзаж был скучный и непривлекательный и в целом он вызывал у меня чувство беспокойства или тревоги, или еще чего-то такого.
«А может быть, все-таки дернуть напрямик? — снова подумал я. (Эта мысль соблазняла меня.) — Плюнуть на все и рвануть: ведь это скорей. Ну, решайся же, решайся, — говорил я себе. — Решайся хоть на что-нибудь: на то или на другое. Ведь так ты просто теряешь время».
Жена часто упрекала меня в нерешительности. Она всегда говорила, что так-то я человек ничего: и спокойный, и трудолюбивый, и скромный (она даже говорила, что чересчур скромный), но вот что касается решительности, то тут она считает, что ее у меня начисто нет. Мне кажется, она в этом не совсем права: решительность во мне есть. Может быть, ее недостаточно, но и не так, чтобы совсем не было. Она есть. Но в такой, например, ситуации?.. Тут еще десять раз подумаешь, прежде чем на что-то решиться.
Я наконец разозлился.
«Черт возьми! — разозлился я. — Да что я, хуже других, что ли? Не хуже, — подумал я, — нисколько не хуже. Не лучше, но и не хуже. Нет, я не могу сказать, чтобы я был лучше других: у меня вовсе нет такой самоуверенности. Наверное, есть люди и лучше меня, я даже уверен, что есть, должны быть, не может не быть. Но в среднем... если взять в среднем, я такой же человек, как и другие, как все, ничем не хуже.
Но все же, — подумал я, — с другой стороны... Нельзя же, чтобы никто ни о чем не думал? Нет, так нельзя. Человек должен думать, не может не думать, просто не имеет права. И то, что он не хуже других, не дает ему права не думать. Мы все не хуже других, и тем не менее должны думать».
У меня прямо зудело внутри.
«А что, если все-таки дернуть напрямик? — подумал я. — Ведь это же быстрей!»
Но тут я вспомнил офицера, с которым разговаривал на Малой Средней. Он был так вежлив со мной и так любезно объяснил мне мой маршрут. И кроме того, он так крепко надеется на мою порядочность. Было бы очень некрасиво подвести его. Да нет, это было бы просто неэтично: взять и подвести человека, который крепко на тебя надеется.
Я вздохнул и стал спускаться с холма.
Приняв решение, я почувствовал себя гораздо спокойней и уверенней. Это точно, что от правильно принятого решения зависит все, а решение мое, очевидно, было правильным. Я теперь в этом почти не сомневался.
«Нет, конечно, никто и не говорит, — думал я, — напрямик было бы гораздо быстрей. Всем известно, что кратчайший путь между двумя пунктами А и В — это прямая, но кратчайший путь не всегда правильный путь, и логика не должна отрываться от подлинной действительности, ее всегда нужно применять к конкретным обстоятельствам. Отвлеченная логика хороша в математике или в науке, но не в повседневной жизни, потому что повседневная жизнь удивительней всякой логики.
Да, — продолжал я думать, спускаясь с холма в лощину, — в повседневной жизни полным-полно всяких удивительных вещей. Вокруг творятся такие будни, что ого-го!»
— Ого-го-о-о-о!.. — закричал я, сложив ладони домиком у рта, и эхо моего крика, несколько раз отразившись на склонах, возникло там и там и потерялось вдали.
Я снова пошел, время от времени уклоняясь немного влево, настолько, насколько это предусматривал мой маршрут, и каждый раз, когда мой путь пролегал через вершину какого-нибудь холма, я останавливался, чтобы оглядеться и свериться по ориентирам — трубе, водонапорной башне и той темной штуке — и еще проверить: нет ли где какой-либо опасности или неожиданности, или еще чего-нибудь. Не то чтобы я боялся или опасался, а просто иногда где-то начинало стрекотать, и я никак не мог понять, откуда это стрекочет. Вот я и оглядывался на всякий случай, потому что это хоть и предрассудки, насчет стрекота, тем не менее, дополнительная осторожность никогда не повредит. Но каждый раз, поднявшись на холм, я убеждался, что никакой неожиданности меня здесь не ожидает.
Пейзаж был все тот же: выгоревшие склоны, редкая трава, сгустки полевых цветов — то желтых, то пыльно-сиреневых — и кое-где мышиные норки — не в них же опасность? Правда, за любым, даже за ближайшим холмом, могла затаиться какая-нибудь неожиданность, но так же, как и за углом улицы. (Кто от этого гарантирован?) Идя по улице, можно попасть под колеса автомобиля или бронетранспортера, или на голову с крыши свалится кирпич — и разве убережешься? Как народная мудрость утверждает: «Знал бы где упасть — соломки постелил». Вот так и за холмами.
Конечно, если бы я рванул напрямик... Но должно же у человека быть чувство ответственности. Должна же у него быть совесть. Какие-то обязанности, в конце концов. Вот, например, нельзя же курить в тамбуре вагона. Ведь там и табличка висит «Не курить!». Правда, многие курят в тамбуре, несмотря на табличку, и в этом отношении они нарушают правила, хотя в других отношениях они, может быть, и очень хорошие люди. Что ж это бывает: у человека вообще очень сложная натура. И тем не менее. Вот я, например, не курю в тамбуре. Я, правда, вообще не курю. Зато моя жена курит. И она говорит, что это очень трудно — не курить. Ну что ж, наверное, так оно и есть, раз она это говорит. Но курить в тамбуре она бы себе не позволила. Вот только мы с ней никогда не ездили в тамбуре.
«Да нет, — подумал я. — Это и представить себе невозможно, чтобы моя жена вдруг стала в тамбуре курить. Ха-ха-ха! — рассмеялся я. — Моя жена — и вдруг закурила в тамбуре! Ха-ха-ха-ха!»
Но дело даже не в тамбуре. Ведь есть и другие обязанности. Ну хоть перед обществом или перед родиной. Да, перед родиной у человека множество обязанностей. А перед обществом? Перед обществом тоже множество.
«Нет, — подумал я, — нужно честно относиться к своим обязанностям, и уж если тебе оказано доверие, ты должен его оправдать. А то что же получится, если все вдруг станут пренебрегать своими обязанностями. Должны же быть правила, и они должны соблюдаться. Иначе, что же будет.? Просто анархия. Уж тогда и ходить-то нигде будет нельзя: идешь-идешь, и вдруг — здравствуйте!..»
Выбравшись на вершину холма, я остановился, чтобы отдышаться и проверить свои ориентиры. Все было верно. Труба, водонапорная башня и та темная штука переместились немного вправо, так что башня была уже почти за моей спиной, труба по правую руку от меня, а штуку я не увидел, потому что она была заслонена от меня одним из холмов.
«Что ж, я уже много прошел», — подумал я со вздохом, так как оказалось, что я прошел меньше, чем ожидал.
Чуть наискосок, как показывали мне ориентиры, я стал спускаться, про себя удивляясь неприветливой дикости этого пейзажа: как-то уж все было здесь голо и неподвижно. Даже ветерка ни с какой стороны не доносилось, ни птицы в небе, ничего, так что я даже вздрогнул, когда неподалеку от меня в бурой траве прошмыгнул какой-то зверек, не то суслик, не то полевая мышь, и, мелькнув задними лапками и хвостом, провалился в свою норку.
«Вот и суслик, — подумал я. — Юркнул в свою норку — и с концами. Шаркнул напрямик — и был таков.. Конечно, рассуждая поверхностно, можно было бы сделать вывод, что он свободней меня: бежит себе как хочет, напрямик, но, если вникнуть поглубже, спросить себя, почему он это делает, то выводы сложатся далеко не в пользу суслика.
Во-первых, если говорить о свободе, то и суслик далеко не так свободен, как это на первый взгляд может показаться. Ведь не может же суслик воспарить, как сокол, в поднебесье, и ему не дано спускаться в пучину, поскольку он не имеет жабр.
А я? Нет, не буду утверждать, что я могу плавать, как рыба в воде. Я и как сокол — не могу. Безусловно, человек тоже подвержен законам, множеству законов, и не только физическим законам природы, но и всяким другим. Да, это так. Но зато человек и сам создает эти законы.
А во-вторых, — подумал я, — во-вторых... Во-вторых, и сама свобода суслика существует исключительно за счет глупости. За счет несознательности и неспособности понять. Разве суслику можно что-нибудь доказать или внушить? Нет, нельзя. Ему ничего не внушишь и не докажешь — он глуп. Он не мыслит. Может ли он подумать обо мне? Не может. А я о нем — могу. Только я о нем и думать не стану — больно он мне нужен! — человеческая мысль не зависит от суслика. Человеческая мысль свободна. Как это?.. «Сначала труд, а потом и членораздельная человеческая речь...» И мысль. Да, мысль свободна, — сказал я, — ее полет ничем не удержать. Об этом даже кто-то сказал: «Я мыслю — следовательно, я существую».
И вот я мыслю. А кроме того, еще и «...членораздельная человеческая речь...», и я могу разговаривать с другими людьми, могу донести свою мысль до другого человека. И он может донести... И я могу понять общественную необходимость, и я ее понимаю. Так кто же свободней? Суслик или я? Конечно же, я. Потому что моя свобода определена не глупостью, а сознанием и чувством ответственности. Нет, человек намного превосходит суслика: он произошел от обезьяны. «Человек — это звучит гордо»».
Тут мне пришлось залечь. Передо мной на склоне следующего холма раскинулся военный лагерь: десятка два палаток обычного защитного цвета, походная кухня в виде нескольких защитных же ящиков на колесах и такой же защитный автомобиль-фургон. Между палаток, скучая, прогуливался часовой. Он в данный момент шел в обратную от меня сторону, так что оказалось, я вовремя залег. Он дошагал до фургона и повернулся, и я припал головой к земле, чтобы он меня не заметил.
«Вот-те на! — подумал я. — Чуть не напоролся. Надо же так неосторожно ходить! Ориентиры ориентирами, но и по сторонам нужно поглядывать, а то как раз влипнешь, где не ждешь. Вообще нужно поосторожней подниматься на эти холмы: тут, за холмами, самые неожиданности и есть. Нет, может быть, это вовсе не опасности. Не обязательно опасности. Но что неожиданности, так это точно».
Я поднял голову. Солдат уже развернулся и опять шагал от меня, и, прежде чем отползти, я успел внимательно осмотреть лагерь. Кроме часового, там, кажется, никого не было. Из палаток не доносилось ни звука, вообще их пологи были глухо застегнуты на палочки, кухня не дымилась, и даже повара не было рядом. По-видимому, все были где-то на занятиях.
Я отполз немного по склону холма, а там, встав на ноги, отряхнул приставшие к пиджаку и брюкам сухие травинки, какие-то щепочки и пыль и только тогда сообразил, что если — по ориентирам, то мне на этот холм подниматься было и не нужно, а в этом месте я должен был идти по склону холма, и что если бы я не сделал этой ошибки, то никакого лагеря я бы, разумеется, не заметил, а так и прошел бы себе мимо.
«Что ж, это дает мне некоторые преимущества, — сказал я себе, — во всяком случае, я не выскочу на него с другой стороны».
И я скоро спустился в лощину, отклонившись, насколько это было нужно.
«Интересно, — подумал я, — сколько я уже иду и какую часть пути я прошел? Может быть, уже треть, а то и больше?»
Мне показалось, что я иду уже час или полтора. За это время, если бы я шел напрямик, я уже мог бы дойти до Тихоженска. «Да, пожалуй... — Я опять стоял на вершине холма. — Пожалуй...»
«Но может быть, здесь какая-нибудь нравственная цель? — подумал я. — Наверное, она и есть. Не может же так быть, чтобы не было нравственной цели. Нет, не может. Потому что нравственная цель есть во всем. И здесь она тоже есть. Нужно только постараться ее найти. Нужно ее определить. Та-ак, — рассуждал я. — Начнем с этой спирали. С того, что история тоже развивается по спирали. И общество развивается по спирали, — продолжил я свою мысль, — все развивается по спирали. А человек? Конечно, — ответил я себе, — раз общество развивается по спирали, значит, и человек тоже, — решил я, — и в том, что я иду по спирали, есть свой смысл. Собственно в этом и состоит нравственная цель.
Если бы я шел напрямик, — думал я, — я, может быть, не заметил бы даже и места, где иду. Ни холмов не увидел бы, ни травки, ни суслика — ничего. А между тем, это Родина, — подумал я. — Родина? — подумал я. Я удивился. Мне как-то до сих пор не приходило в голову, что эти холмы — моя Родина. — Родина? — еще раз удивился я. — Вот удивительно! — подумал я. — Шел бы напрямик, так бы и не узнал, что это Родина. Ну, конечно же, Родина, — сказал я, — да тут и думать нечего — ежу понятно, что Родина.
Вот в том-то и состоит нравственная польза. Родина».
Но в это же время я чувствовал, что у меня к этим холмам не только нет никакой любви, а, напротив, они уже надоели мне — дальше некуда.
Эта мысль сильно испугала меня. Все-таки открыть в себе такое качество... Такую черту характера... Это уж слишком.
«Вот так! — испугался я. — Что же это? Выходит, что я не люблю свою Родину? Да нет, — подумал я, — почему не люблю? Люблю. Просто Родина ведь не вся из холмов. Вот эти холмы я не люблю, а Родину в целом люблю. В конце концов на моей родине не так уж много холмов, — подумал я. — В целом их можно и не заметить. Зачем же обобщать? Ведь много и хорошего. А потом, ведь я же и родился здесь... И языка я никакого другого не знаю. Да ничего, — подумал я, — и холмы ничего. Просто я устал по ним ходить».
Я оглядел далекие ориентиры. Они опять сильно переместились. Водонапорная башня была теперь слева, та темная штука, которую я не мог разобрать, оказалась посередине, а труба со всеми своими строениями — справа. Если же повернуться к ним спиной, то все как раз наоборот, а они теперь должны были быть у меня за спиной. Это я только обернулся, чтобы посмотреть на них. Посмотрев на них, я отвернулся и снова пошел. Где-то уже недалеко должен был находиться тот самый пост, от которого я начал спираль. И правда, поднявшись на следующий холм, я его увидел.
Между постом и местом, где я стоял, был еще холм, но невысокий, так что мне хорошо были видны топчущиеся у барьера фигурки солдат. Они играли в популярную военную игру. Я ее знаю. Я, правда, никогда не был солдатом, но игру знаю. Нас еще в школе научил в нее играть один мой одноклассник. Он вообще любил все военное, он даже и одевался на военный манер, а в свободное время он учил нас играть в эту игру. Она и называлась так интересно — «Мясо». А заключается она в том, что один из играющих, отвернувшись и заложив левую руку под мышку правой, выставляет наружу ладонь (левую ладонь), а остальные, то один, то другой, изо всей силы лупят по этой ладони. А еще она заключается в том, что после каждого удара, тот, которого бьют (он и есть «мясо»), должен отгадать, кто его ударил. Если он отгадает, то его место занимает тот, который бил, а если нет, то он отворачивается, и его снова бьют. И так, пока не отгадает. Это была веселая игра, только мне в нее почему-то никогда не везло.
Вот и теперь солдаты у барьера играли в эту игру. Сначала один лупил, а другой угадывал, потом первый угадывал, а второй лупил.
Эта игра пробудила во мне воспоминания детства. Я вспомнил свой класс, школьных товарищей, любимых учителей. «Милая, невозвратимая пора детства! Как не любить, как не лелеять воспоминаний о ней!»
Я грустно вздохнул и пошел дальше. Да, игра в мясо пробудила во мне воспоминания.
Двор нашей школы был такой же убитый и гладкий, как эта площадка, только в нашем дворе не было деревянного барьера со столбом. Там была баскетбольная площадка, где на уроках физкультуры мы учились маршировать, а после уроков там тренировалась школьная команда. На этот двор мы всей нашей сменой выбегали во время большой перемены, и все двадцать минут до самого звонка мои товарищи с упоением лупили в подставленную ладонь. Я вспомнил желтую пыль от многочисленных ботинок моих крепких друзей и тяжелый звон в ушах от сильных коротких сотрясений, и возбужденный шепот за спиной, и полновесный удар. Нет, кроме игры в «мясо», я помню еще и многие другие игры, ведь в детстве я играл в самые разные игры, и в спортивные в том числе. В младшем школьном возрасте, я помню, мы играли в прятки, помню, как строили халабуду, шахматы — также очень увлекательная игра. Но если бы я увидел, как играют в шахматы, я бы ничего не вспомнил, а от игры в «мясо» вспомнил. Именно игра в «мясо» вызвала у меня воспоминания детства.
Внезапный стрекот отвлек меня от воспоминаний. Он донесся откуда-то спереди, но не со стороны лагеря, а немного справа, возможно, от трубы.
«Да, нужно быть поосторожней, — подумал я, — об осторожности нельзя забывать; а то ведь здесь, как в мире джунглей: раз — и нету. Нет, это, конечно, я преувеличивал, насчет джунглей. Это, конечно, сильно сказано, — подумал я, — потому что в джунглях, там действительно, там встречаются всякие звери и питоны, например, дикие крокодилы, ягуары и львы. Правда, наряду с такими страшными и ядовитыми животными, в джунглях также можно увидеть много интересных бабочек, попугаев и обезьян. Есть и другие забавные подробности, глядя на которые, можно узнать много нового, а кроме того, расширить кругозор.
Увы! — подумал я. — Для этого нужно быть путешественником или обладать мужеством и отвагой. Стыдно признаться, но я всем этим не обладаю. Разумеется, все эти качества могли бы пригодиться мне и в повседневной жизни, потому что, что ни говори, будни тоже полны романтики: я думаю, этого никто не станет отрицать. Нет, — вздохнул я, — видно, я не создан для будней. Для романтики, для подвига... Я — не создан. А жаль, потому что здесь мне бы ни отвага, ни мужество не помешали».
— И вообще жалко, — сказал я. — Жалко, что я попал в эту передрягу.
Но делать было нечего, и я пошел. Зашагал дальше. Вернее, это не совсем точно будет сказано, что зашагал, так как я гораздо больше спотыкался, чем шагал, из-за всяких кочек и других неровностей почвы. К тому же все время приходилось то подниматься вверх, хоть и не по крутому, хоть и по пологому, но все-таки склону; то нужно было спускаться вниз, в ложбину, и это тоже было утомительно, так как в этом случае я тратил много сил, чтобы преодолеть инерцию и не бежать. А вообще все эти взлеты и падения напоминали путешествие по волнам, и я даже сравнил себя с кораблем, плывущим по бескрайним и неведомым просторам, только я не знал, куда и зачем я плыву.
Внезапно снова раздался стрекот, и на этот раз я понял, откуда он идет. Ну, конечно, он шел из того двора с трубой. Труба торчала оттуда, как из-под земли. Сложенная из белого кирпича, она от времени и дыма стала почти черной. Впрочем, дыма из нее сейчас не было, а там стрекотало. Сказать по совести, мне стало очень неприятно от этого стрекота. Я, конечно, не суеверен, но в таком положении, как мое, поневоле начинаешь обращать внимание на всякие приметы. Не переставая смотреть на трубу, я быстро спускался с холма.
«Там забор, — думал я. — Черт его знает, что там за забор и черт его знает, что за ним. Меня могут оттуда увидеть, и от этого, в свою очередь, могут возникнуть последствия. Надо мне к нему незаметно подобраться и посмотреть, что там. Проделать дырочку и посмотреть. Да что там! Еще дырочку проделывать! — там и так наверняка полным-полно всяких щелей. Во всяком заборе их всегда много — сиди и наблюдай за любым. Как бы мне его обойти, этот забор?»
Но мой путь, как назло, лежал у самого забора, и миновать его не было никакой возможности, и я шагал вниз все быстрей и быстрей, пока не достиг подножия этого холма.
Я остановился и перевел дух.
— Фу-у-у-у...
«Жаль, что я не курю, — подумал я. — Как хорошо, наверное, было бы сейчас закурить! Надо бы научиться».
Жена всегда говорила, что некурящий мужчина — это только полмужчины.
«Это правда, — подумал я, — курение, наверное, придает мужества».
Я заметил, что у меня дрожат руки.
«Вот как нехорошо! — подумал я. — Дрожат руки».
Я стоял. С этой стороны холм был размыт, крут и обрывист и напоминал скорее овраг, чем холм. К тому же в ложбине было навалено всякой дряни, и от этого он еще больше походил на овраг.
Я стал медленно подниматься по крутой тропинке, держа курс прямо на трубу. Сейчас, если даже кто-нибудь и был за забором, он не смог бы меня увидеть, да и мне отсюда не видно было забора, так как он находился по ту сторону холма. Времени у меня было достаточно, однако было бы неплохо иметь его немного в запасе на случай каких-нибудь непредвиденных обстоятельств. Тем не менее, я никак не мог заставить себя подниматься быстрее. Там, за вершиной холма, я чувствовал опасность; буквально чувствовал, хотя у меня и не было к этому никаких объективных причин.
Вдруг стрекот прекратился, и в тот же миг я упал на четвереньки, так как зацепился за что-то ногой. Это был вросший в землю ржавый и изодранный лист железа.
«Ничего страшного, — подумал я. — Просто зацепился ногой, — я встал. — Зацепился, — подумал я, — споткнулся. Вот только какой ногой? Правой? Все в порядке, — подумал я, — правой».
Нет-нет, я не из предрассудков... Это я просто так подумал, чтобы о чем-то подумать, чтобы отвлечься и не дрожать.
«Что это стрекочет, — подумал я, — и почему перестало? Нет, это мне не нравится. Еще бы стрекотало все время, а то пострекочет и перестанет, а потом опять стрекочет, — тут что-то не так. Правда, может быть, это какой-нибудь процесс или что-то такое, и, может быть, это меня не касается, но все-таки это очень подозрительно, когда все тихо-тихо, а потом вдруг ни с того ни с сего начинает стрекотать, а потом опять тихо.
Э-э-э, да ведь оно и раньше стрекотало, — вспомнил я, — оно ведь и тогда стрекотало, когда я был еще на первом витке. Я ведь еще тогда заметил, что где-то стрекочет, только точно не мог определить — где. Правда, я уже тогда предположил, что здесь. Выходит, я был прав. Ну, разумеется, не будет же стрекотать исключительно ради меня. Что я за персона такая?»
Эта мысль меня немного подбодрила.
«Что же, пусть стрекочет, — решил я. — Видимо, оно периодически стрекочет».
Я осторожно, стараясь не шуметь, направился к забору. Я чувствовал таящуюся за забором опасность: она прямо-таки сочилась изо всех щелей.
«Нет, лучший способ обороны — нападение», — решил я. То есть это не я так решил — это Суворов когда-то решил, но я тоже так решил.
«Лучше пусть я нападу, чем на меня нападут. То есть я, конечно, не в полном смысле нападу, а это я имею в виду, что сам посмотрю. В какую-нибудь дырочку. Нет ли там кого? И не наблюдают ли за мной? А вдруг там наблюдают? — подумал я. — Вдруг, я приложу к дырочке глаз — и там глаз? Или еще хуже: я приложу, а оттуда пальцем ткнут. Или палкой... Мало ли что в голову взбредет? — дураков много. Да нет, маленькая вероятность, — подумал я, — чтобы так точно попасть... Забор большой, а глаз — тьфу. Мало ли ему места, куда ткнуть? Почему именно в глаз? Нет, ерунда. Вот сейчас возьму и посмотрю. А что? Мне терять нечего, так что мне в некотором смысле все трын-трава. Во всяком случае, хоть узнаю: есть там реальная опасность или все это так, чистый бред».
Я колебался.
«А что, если есть опасность? — подумал я. — Что тогда? Я посмотрю, а там опасность. Что тогда?
— А-а-а, — все равно, — подумал я, — хоть буду знать об опасности. Уж лучше смотреть опасности в глаза. Это, во всяком случае, честнее. Да оно и в стратегическом отношении лучше, — подумал я. — Только вот что оно не стрекочет? Вот сейчас бы ему и стрекотать, а оно не стрекочет. Вечно так: когда надо, ни за что не пострекочет!»
Но тут как раз застрекотало, и я понял, что мне ничего не остается делать, кроме как немедленно заглянуть.
«Ну! Будет, будет, нечего времени терять, — приказал я себе, — будь мужчиной. Ну-у-у!»
Я зажмурился и на ощупь приник к щели. Потом я набрал побольше воздуха, как будто я собирался нырнуть, а набрав воздуха, я открыл глаза.
Я отшатнулся. Я посмотрел вдоль забора налево, направо, а потом — была не была — снова приник.
«Черт с ним. Узнавать, так уж до конца», — отчаянно подумал я, и на этот раз моя решимость меня не подвела.
Десантники лежали на вытоптанной траве газона, возле длинного сарая или амбара — я это строение точно не могу назвать — их было человек десять-двенадцать. Они лежали в кружок, свободно развалясь, как будто они отдыхали, а в центре этого кружка, на траве, лежала какая-то развернутая бумага, видимо, до этого сложенная вчетверо, а что это за бумага, я отсюда не мог видеть: может быть, это была какая-то карта или инструкция, но ее края загибались кверху, а кроме того, на ней еще лежал чей-то защитный берет. Один из десантников, рослый широкоплечий малый с рыжеватым затылком из-под сдвинутого берета, лежа ко мне спиной, что-то говорил. Я об этом только догадывался, по движениям его ушей. Его голоса все равно не было слышно из-за сильного стрекота, но уши двигались, как у говорящего человека, и я понял, что он говорит. Он что-то говорил, а остальные десантники внимательно смотрели на него, видимо, слушали, и, наверное, им было слышно, что он говорил, потому что они все были гораздо ближе друг к другу, чем я к ним. Он говорил, а они слушали, и им, вероятно, было интересно. Потом его уши перестали шевелиться, и тогда беззвучно заговорил другой десантник, лежавший на другой стороне. До этого он лежал, подперев кулаком голову, но теперь, для того чтобы говорить, опустил кисть руки и только опирался на локоть. Это был огромный белобрысый парень с крепким правильным лицом и прозрачными глазами. Мне показалось, что он чем-то рассержен, потому что его лицо выражало угрозу. Во всяком случае, было похоже на угрозу. Его жесткие губы остановились — он замолчал. Рыжеватый десантник снова зашевелил ушами, наверное, снова заговорил. Он говорил довольно долго, около минуты, и по мере того, как он говорил, лицо белобрысого темнело от нарастающего гнева. Наконец он встал. Выдвинув свою твердую челюсть вперед, он медленно подошел к замолчавшему десантнику и, расставив огромные ноги, навис над ним. Все десантники, приподнявшись на локтях, напряженно за ними следили, но рыжеватый десантник даже не шевельнулся. Он даже не посмотрел на белобрысого, даже не поднял головы. Десантник еще что-то сказал, и на его лице появилась какая-то упоенная гримаса, а глаза побелели. Я понял, что он сейчас что-то сделает. Я зажмурился и бросился вниз по холму, благо, еще не кончило стрекотать.
Внизу, между холмов, я отдышался и прикинул, куда мне дальше идти. Несмотря на пережитый мной страх и неприятное впечатление от стычки десантников, я был все-таки доволен сделанной мной разведкой, и не только результатами, хотя и результаты были замечательны. Теперь до конца витка мне практически нечего было опасаться — десантники были позади. Но помимо всего прочего, я был очень доволен и даже горд своей решительностью, хотя (я это отлично понимаю) она только для меня была решительностью, для таких, скажем, людей, как эти десантники, мое поведение никак не могло бы называться решительностью — это было для них обычное дело, и они, наверное, и не задумались бы на эту тему. Тем не менее, довольный и собой, и обстановкой, которая теперь, благодаря разведке и решительности, была мне известна, я спокойно прошел извилистой долиной, обогнув три или четыре холма, и стал подниматься в гору. Я медленно шел по склону вверх, по желтой тропинке, направляясь к лагерю, потому что спираль опять касалась его своим витком (на этот раз с другой стороны), и, так поднимаясь, я почему-то опять вдруг вспомнил свое детство. Я даже удивился, почему это я его вспомнил, — казалось бы, ничто не могло мне напомнить его.
«Может быть, что-нибудь в пейзаже? — думал я. — Или цвет неба? А может быть, какой-нибудь запах или звук? Мало ли что может вызвать воспоминания детства. Но странно, что здесь, в холмах. Здесь все в общем-то не слишком приятно, все напряжено, и — детство! Детство — это же самое счастливое, самое беззаботное время. Если не считать всяких неприятностей, да страха перед товарищами, то это, пожалуй, лучшее время жизни. Просто счастливое время, особенно летом. Летом! Летом меня всегда на каникулы отвозили в деревню, к моей, теперь уже давно покойной, тетке. Чего там только не было! А главное, три месяца в году, целых три месяца, я мог совсем не бояться, только читать разные книжки, купаться в пруду и наедаться до оскомины спелых вишен из эмалированной кружки. И все три месяца я мог не видеть своих товарищей. Да «милая, невозвратимая пора детства! Как не любить, как не лелеять воспоминаний о ней!» И все равно я никак не мог понять, почему это я вдруг вспомнил детство.
Но теперь я поднимался к лагерю, и мне некогда было об этом думать. Мне нужно было сосредоточиться, чтобы не попасть впросак, потому что разведка — разведкой, а «береженого Бог бережет», а кроме того, я не забывал о часовом, которого видел в прошлый раз с той стороны. Расчеты меня не обманули. Лагерь, действительно, оказался там, где я предполагал. Неудобство заключалось в том, что теперь мне предстояло его наблюдать с того самого холма, на котором он был расположен. И вот он появился. Сначала из-за холма выросла защитная крыша фургона, потом — весь фургон и верхушки первого ряда палаток (их было четыре), потом — весь ряд целиком и верхушки второго ряда, следующие ряды появились быстрей и как бы возникли сразу, один за другим, и, наконец, открылся весь лагерь. И тут меня как будто кто-то ударил в лицо. Я отпрянул. На нижнем конце лагеря, в стороне от палаток, топталась группа солдат. Этого я никак не ожидал.
Сначала я предположил, что это другие солдаты, что какая-то часть солдат все время оставалась в лагере. Сидели в палатках или спали... Но тут я увидел, что это те же самые солдаты. Те же, которых я видел за забором. Я узнал их, потому что среди них, в самом центре, я увидел две уже знакомые мне фигуры: того белобрысого и другого, который в тот раз лежал на траве. Их лиц отсюда было не разглядеть, но я их все равно узнал: белобрысого — по его огромному росту, а второго — уж не знаю по чему.
Я сильно рисковал. Как я ни пригибался, как я ни старался держаться за палатками, кто-нибудь из них все равно мог заметить меня. По счастью, они все сгрудились вокруг тех двоих. Торопясь, пока они не разошлись в стороны, и пригибаясь, я добежал до фургона и притаился за ним. Здесь я постарался учесть все детали и держаться поближе к заднему колесу.
«Нужно, чтобы никто не заметил моих ног, — подумал я. — В такой ситуации даже ноги могут выдать присутствие человека».
Я осторожно выглянул из-за фургона и стал наблюдать за десантниками, пытаясь догадаться, чем они занимаются. Один из десантников, которого я узнал, но не тот белобрысый, а другой, который лежал (теперь он стоял), он стоял в центре, посередине кружка, держа в руках какую-то развернутую бумагу (возможно, ту самую, что лежала там на траве), и, тыкая в эту бумагу пальцем, что-то говорил остальным. Десантники слушали. Все, кроме одного, того самого, белобрысого, которого я тоже узнал. Теперь он, как и в тот раз, не соглашался с тем, что тот говорил, а доказывал что-то свое. Другой, не обращая на него внимания, продолжал рассуждать и тыкать пальцем в бумагу. Белобрысый, раскорячив ноги, присел, развел руки в стороны и медленно соединил их, как будто обхватил ими дерево или что-нибудь другое. Тот посмотрел на него, помолчал немного, как бы раздумывая, и вдруг очень резко и быстро сделал верзиле неприличный жест. Десантник выпрямился во весь огромный рост и двинулся вперед, но в этот момент неожиданно и сильно загремело и вся команда, сорвавшись, бросилась вверх по холму...
Прижавшись к теплой стенке фургона, я замер. Я хотел бежать, но мои ноги сгибались в коленках от страха. Это меня и спасло. Оказалось, что десантники бежали вовсе не ко мне. Это повар ударил чем-то в медный таз. Повар, которого я, увлеченный разведкой, не заметил. Видимо, он всегда таким образом созывал их к обеду. Десантники окружили защитный ящик и стали рвать друг у друга тарелки.
С силой оттолкнувшись от фургона, я отбежал на несколько шагов и бросился ничком на землю. Я ползком добрался до склона и буквально скатился вниз. Несколько минут я лежал в лощине, скорчившись и держась за сердце. Оно прямо-таки стрекотало, как та неведомая опасность за забором, и отдавалось во всем теле так сильно, что казалось, это не сердце, а подо мною пульсировала земля. Я всегда был здоров, и у меня никогда не болело сердце (оно и сейчас не болело, а только билось), но я даже испугался, как бы мне не умереть от такого сердцебиения.
«Нет, это, конечно, не от сердца — это от нервного напряжения», — подумал я.
«Но ведь и нервы у меня всегда были крепкие, — подумал я, — вот у жены, так у нее действительно, нервы».
«И все-таки это от нервов, — подумал я. — И это при моих в общем-то здоровых нервах. А что же у жены? Ой, об этом даже думать не хочется, — подумал я. — И она с такими нервами сидит сейчас и ждет меня, и не знает, а я тут...»
И я стал испытывать угрызения совести. Они были так сильны, что я просто места себе не находил. Зато сердцебиение пропало. Я отнял руку от груди и сел.
«Надо идти, — сказал я, — надо спешить. Тем более, что угрызения. Ведь еще порядочно идти. Пока они обедают, я могу очень много пройти. Может быть, до того поста, потому что по всему получается, что спираль, вроде бы, не совсем спираль, то есть все три витка ближе всего подходят к центральному посту, а в эту сторону расширяются; так что нечего время терять, — надо идти и ни о чем не думать».
И я опять пошел, только вот ни о чем не думать не получалось. Во-первых, это слишком уж быстрое передвижение десанта показалось мне странным, но я гнал от себя такие мысли; во-вторых, мне почему-то снова вспомнилась игра «в мясо». Почему? Я ее никогда не любил. Может быть, оттого, что мне в нее никогда не везло? Неважно отчего. Не любил и все. И вот почему-то она привязалась ко мне, как какая-то назойливая песня, которую никак не выкинуть из головы, и в то же время не вспомнить, что это за песня, потому что в голове один только мотив без слов. Вот так и эта игра. Я опять вспомнил утоптанный школьный двор и крепкие ботинки подростков, и их крепкие лица, и мужественные лбы, и жадные какой-то глубокой жадностью глаза. И я, медленно повернувшись, неуверенно тыкаю пальцем в одного из них. Мне кажется, что это он, нет, я почти в этом уверен: я уже изучил его руку, его удар. Это особенный удар: тыльной стороной сжатой в кулак руки, с легким захлестом снизу вверх, в основание большого пальца, в подушечку, — это невероятно больно, так что я с трудом удерживаюсь от слез. Но повернувшись, я вижу их непроницаемые лица и теряю уверенность: их лица, эти крепкие мужественные лица, уже, еще до того как я укажу, заранее выражают опровержение. И когда наконец, набравшись решимости, я показываю на него пальцем, он пожимает плечами и, ухмыляясь, смотрит мне в глаза и качает головой. И все остальные тоже качают и тоже ухмыляются. Мне не везло в этой игре, и я ее не любил.
Увы, воспоминания детства далеко не всегда бывают так приятны, как об этом принято писать, и я теперь вспомнил далеко не самые светлые моменты моей жизни, и если многое из той поры невозвратимо, то я этому только рад.
Нет, как хорошо, что я теперь взрослый! Я самостоятельный человек: сам себе голова. Я могу заработать себе на жизнь — и зарабатываю. И у меня теперь есть любимая жена и комната, в которой мы счастливы. В этой комнате голубые обои в полосочку и старинный барометр, и кот, который сейчас там трется о ножку рояля, и мурлыкает, и ждет меня.
Да, хорошо бы быть теперь дома. Сидеть за роялем и играть жене классику. Моя жена очень любит классику: у нее вообще прекрасный вкус. Да, сидеть и играть (я не ахти как играю, но для жены...), играть для нее Бетховена. Она особенно любит Бетховена, восьмую сонату. Жена говорит, что она героическая. Ну, что ж, возможно, она и права, хотя мне лично эта соната кажется патетической, может быть, потому что она так называется, а может быть, потому что она на самом деле патетическая. Но я согласен и так, как жена. Мне все равно. Я мужчина — могу уступить.
Издалека опять донесся стрекот, но он больше не пугал меня.
«Все-таки, как закаляют человека опасности», — подумал я.
Впереди, через два холма, на вершине третьего, стоял ржавый трактор, тот самый, который я раньше принимал за штуку. Я зашагал быстрее и уже через двадцать минут был около него.
К трактору я подошел осторожно, потому что я хоть и гнал от себя мысли, но на склоне следующего холма могли расположиться десантники. Маловероятно, почти исключено, но могли. Поэтому я осторожно подошел к трактору и еще осторожнее выглянул из-за него. Вот тут я чуть не закричал. Оттуда, из-за трактора, из-за капота, медленно и бесшумно, как голова кобры, появился зеленый берет. Не знаю, как мне удалось сдержать крик, но я его сдержал. Я даже не охнул. Я сразу присел. Нет, находиться в такой близости от десантников! — на это у меня не было сил. Я напряг всю свою волю, чтоб не поддаться панике, и быстро отполз назад. И сейчас же проклял себя за это. Из-за трактора торчал уже не только берет, но и рыжеватый затылок и уши, и плечи с погонами. Я судорожно рванул назад, уж не знаю как, но сразу метра на три, и снова залег. Все равно из-за трактора меня вполне можно было увидеть, и в этот момент голова десантника стала медленно поворачиваться.
Лечь ничком, зарыться носом в землю, вжаться в нее — нечего было и думать: он бы все равно увидел меня. Вскочить и бежать? Нет, я все-таки не поддался панике и не вскочил. Голова десантника медленно повернулась в профиль, и тогда я снова чуть не закричал.
«Господи! Да ведь это же Шпацкий! — чуть не закричал я. — Это Шпацкий. Ну, конечно, он еще тогда мечтал стать десантником, тогда в школе. Вот так встреча!» — подумал я.
Теперь я вспомнил, что и возле трубы, за забором, он показался мне знакомым, только я тогда не понял этого, и за фургоном я этого не понял, и только теперь я его узнал. На мгновение мелькнула было мысль, что, может быть, это лучше, что Шпацкий?
«Нет, — подумал я, — не буду на это надеяться. Не стоит... Да и неизвестно, кто там еще за трактором, и вообще, что там может быть. Не буду зря рисковать».
Да, детство преследовало меня по пятам, оно подстерегало меня за каждым холмом и каждой деталью напоминало о себе.
Я однажды встретил экзистенциалиста. Он сказал мне, что такое чувство называется самостью. Правда, он говорил это, имея в виду мотоцикл. То есть, что когда быстро едешь на мотоцикле, а особенно если начинаешь лететь через руль, то страха не бывает, а бывает самость. А самость заключается в том, что вспоминаешь всю свою жизнь, вернее, вся жизнь умещается в одном мгновении, пока летишь. Он еще песенку пел:
И он говорил, что особенно ярко и подобно этой звезде в гаснущем сознании вспыхивают счастливые моменты, что в этот ослепительный миг заново переживаются все детские ощущения — и поэтому все экзистенциалисты стремятся к опасности.
Я не знаю, зачем это? Я и так вспомнил свое детство, хотя вовсе к этому не стремился. Я опять вспомнил игру в «мясо» и свое неумение играть в эту игру, и ухмылки товарищей, и их отрицательные жесты, их единодушие — все то, чего я тогда старался не замечать, во что я старался не верить, потому что это давало лишнюю пищу моему страху. Тому самому страху перед ними, который в те времена не оставлял меня ни на минуту, и с возрастом, перейдя в хроническую форму, затаился и как будто замолк, но каждый раз перед лицом опасности или конфликта он обострялся и изматывал меня, как лихорадка, до потливой слабости, до мерзкой дрожи в коленях.
Вот и теперь я не почувствовал ни малейшей самости, хотя страх был. Только теперь это был какой-то новый страх, абсолютно трезвый, без паники, но еще более острый и холодный.
Не отводя глаз от трактора, я осторожно отполз за холм. Голова Шпацкого все еще торчала из-за трактора, но я не знал, есть ли там еще кто-нибудь. Впрочем, мне на это было наплевать. Мне снова показалась странной скорость, с которой передвигался десант, но я больше не гнал от себя этих мыслей. Напротив, теперь я старался, как можно более трезво оценивать ситуацию. Я понимал, что присутствие Шпацкого ничего не облегчает, а как раз наоборот, усугубляет.
«Шпацкий знает меня как облупленного, — думал я, — и даже лучше. А он теперь здесь. Да, он добился всего, чего хотел. Недаром же у него такой опыт игры в «мясо». И вот он здесь. Вместе с другими десантниками маневрирует в холмах. Потому-то они и передвигаются с такой быстротой и потому все время оказываются на моем пути. Теперь мне понятно, откуда у меня тогда появилось ощущение детства. Нет, не от самости (тогда еще не было самости) — от этой быстроты. Да, Шпацкий. Вот уж кому «любить и лелеять», а мне... Я в детстве мечтал поскорее вырасти и стать взрослым, чтобы, находясь среди свободных и равных людей, избавиться от этого страха навсегда.
И вот растешь, растешь и становишься взрослым, становишься гражданином, уважающим законы и правила (не только правила движения, но и вообще), развиваешься, читаешь книги, журналы и газеты, приобретаешь убеждения и взгляды на жизнь, и вокруг тебя такие же люди, сознательные, взрослые и как будто бы равные, но среди них всегда найдется человек из твоего детства, чтобы учить и растлевать их.
Нет, это опять детство. Оно разыгралось во мне. В самой печени. Это — Родина. Эти холмы — Родина? Ну, конечно же, Родина. Да тут и думать нечего — ежу понятно, что Родина.
А моя комната, жена, кот? — спросил я. — Это — Родина? Да, конечно, это тоже Родина, — ответил я, — тоже Родина, только это не понятно ежу. Ну и черт с ним! — подумал я. — Черт с ним, с ежом. Пусть ему это будет непонятно. А мне это понятно, и я это люблю. Потому что там моя жена. А кроме жены там кот и рояль с Бетховеном. И барометр. И голубые обои в полосочку, и толстые стены. А главное, там можно ничего не бояться: там безопасность. Да, безопасность. За нее, за эту безопасность, надо, необходимо бороться и даже, если понадобится, отдать свою жизнь.
Что ж, я готов. Я буду бороться. Я, конечно, не десантник, но ведь не одни же десантники отдавали свои жизни за Родину? Были и другие. Безымянные герои. Моя родина знает немало таких имен. Я тоже буду бороться. Я отдам».
Я миновал центральный пост, только отметив его про себя и не приняв никаких мер предосторожности, так как солдаты спали. Просто спали, привалившись плечами к барьеру и раскинув ноги, обутые в тяжелые пыльные башмаки. Я прошел неподалеку, спеша как можно скорей выйти к Скипидарскому Протоку. Я теперь ничего не боялся — все пересилило мое желание прорваться домой.
Эту часть пути я прошел быстро и без каких-либо приключений, а на последний холм взобрался почти бегом.
Здесь, на холме, я залег. Я пока не видел опасности, но здесь она должна была быть. Это был последний участок пути, и вряд ли тогда, не дождавшись меня у трактора, они вернулись на спираль. Вряд ли: верней всего, они дожидались меня где-нибудь здесь. Может быть, они опять прятались за трактором, только с той стороны, или были где-нибудь здесь, на моем холме, на одном из склонов; а может быть, они разделились и теперь находились в двух местах сразу, чтобы им удобней было взять меня в клещи, кажется, есть такой прием. Впереди, и немного справа, за перевалом следующего холма, возвышалась буро-красная кирпичная водонапорная башня — очень удобное место, для того чтобы спрятаться, — но «близок локоть...» — это была уже не их территория. Между тем холмом, на котором я лежал, и другим, с башней, уже проходила граница. Это была неглубокая и неширокая траншея, огибавшая подножие моего холма и дальше уходившая налево, за соседний холм с ржавым трактором — куда она шла дальше, не имело для меня никакого значения. Важно было то, что она была совсем близко: всего каких-то две сотни шагов. За ней я уже мог ничего не бояться.
И вот теперь я лежал на холме, стараясь угадать, с какой стороны мне устроена засада.
«Если они спрятались за трактором, — соображал я, — то мне нужно взять вправо, чтобы успеть первым добежать до траншеи; если же они на той стороне моего холма, то я должен буду, наоборот, рвануть влево. Это немного дальше до траншеи, но и тогда — ничего. Хуже всего, если они караулят меня с двух сторон. Бежать прямо — для меня ближе всего, но в этом случае я даю им возможность бежать не вдогонку, а наперерез — это хуже».
— Ничего, — сказал я. — Они, конечно, сильные и отважные, десантники — но бегать... это и я неплохо умею.
Все же я решил немного полежать и посмотреть, чтобы попусту не рисковать. Теперь, когда я был уже почти у цели, это было бы просто глупо. Даже и безответственно. Я внимательно смотрел, но нигде не было никакого движения, и я уже собрался было вскочить, когда из-за водонапорной башни показалась и тут же исчезла чья-то рука. Только мелькнула на мгновение — и пропала, исчезла. За водонапорной башней. Уже по ту сторону траншеи. То есть — на другой территории! Мелькнула и исчезла. Я не поверил.
«Может быть, это чепуха, может быть, это от напряжения? — не поверил я себе. — От напряжения зрения. Померещилось... Тогда почему же рука, а не голова?»
Но тут показалась и голова. Нет, голова еще не успела показаться, только берет, и я сразу же упал грудью и лицом в землю.
«Но может быть, — это ошибка? — подумал я. — Может быть, они уже плюнули на все дело и просто отдыхают на том холме? Или... или они действительно плюнули на все?»
Я осторожно приподнял голову и посмотрел. Защитный берет по-прежнему торчал из-за башни, но головы под ним никакой не было, а торчал он на стволе автомата. Был надет на ствол автомата и торчал.
Я снова опустил голову.
«Это какой-то трюк, — подумал я, — они всегда так делают: я где-то об этом читал. Ясно! — это приманка. Это, чтобы я себя как-нибудь проявил. Не-эт — это не книжки! Меня вам на эту удочку не поймать, хоть это и очень хитрый трюк. Ты, Шпацкий, знаешь меня как облупленного, но и я тебя тоже знаю. Может быть, не так, как знают облупленного, но все-таки».
Однако я теперь понял, что они вовсе ни на что не плюнули и не просто отдыхают под башней. Нет, они спрятались там. Спрятались и подстерегали меня, и я знал, что они приложат все силы, чтобы не дать мне уйти. Я понял, что мне остается только одно — безопасность.
Я прижался щекой к твердой, поросшей жесткой травой, земле и каким-то последним чувством почувствовал, что это — все. Эта земля была — все. Я всегда знал, что родную землю надо любить, а что это родная земля, в этом у меня не было никакого сомнения, но когда я стоял там, в холмах, то я ничего этого не чувствовал. А теперь я чувствовал каждую травинку и сухость этой травинки, и ее хрупкую остроту. Даже сила притяжения земли вот так, лежа, была в тысячу раз больше. Нет, это была, несомненно, моя земля. Небо над моей головой я не чувствовал своим, хотя в нем и летают самолеты моей страны, а вот землю чувствовал и любил.
«Верно, — подумал я. — Это чувство, очевидно, происходит оттого, что я лежу на земле. От этой близости, конечно, ее сильнее любишь. Но если я... Если я так ее люблю, то как же вот ее любят десантники, которым приходится каждый день вот так лежать на земле? Наверное, в тысячу... В миллион раз сильнее, хотя мне это кажется невозможным. И наверное, отсюда у них и патриотизм, и ненависть к врагам и захватчикам, и стремление защищать. Правда, я не помню, чтобы кто-нибудь нападал, но в том ведь и заключается служба десантников. Они защищают родину в мирное время, они ее защищают всегда, они и сейчас ее защищают».
И тогда я вдруг перестал чувствовать землю. Я вообще больше ничего не чувствовал, кроме обиды и горечи. И самость куда-то пропала, и страха не было.
— Я не люблю Родину! — сказал я.
Я встал и бросился вперед так, как будто мои руки были полны гранат.
Я покатился вниз по склону, став жестким, тяжелым, как колесо или камень, наверное, камень, такой большой круглый камень с дыркой посередине, я видел такой однажды на экскурсии — мне тогда сказали, что это мельничный жернов. Я катился, подпрыгивая на неровностях холма, не чувствуя дыхания, а может быть, просто без дыхания, без сердца, без чувств, отрешенный и готовый на все. Вернее, ни на что не готовый, но ни о чем не думающий, потерявший голову от страха, а может быть, потерявший и сам страх. Все это продолжалось, вероятно, какие-то мгновения, в крайнем случае, секунды, хотя и чувства времени у меня тоже не было.
Орава десантников сорвалась из-под бурой кирпичной водонапорной башни, и в восторге они, перегоняя друг друга, побежали с холма наперерез мне. На мгновение на фоне бледного, серо-голубого, безоблачного неба все детали этой картины представились мне плоскими, как раскрашенные фигурки в тире. Четкий звук автоматной очереди внезапно оживил картину, и тогда, осознав пространство, я взглядом оценил расстояние и увидел, что раньше десантников успею добежать до траншеи. Они, растянувшись неровной цепью, катились с холма, на бегу взахлеб стреляя из автоматов, и я, отстранившись сознанием, подумал, что, в сущности, какая это нелепость! Ведь все это было бы очень весело, и как красиво сыпалась бы эта резвая дробь по всей окрестности холмистого пейзажа, если бы это просто так стреляли, не в меня. Но эти, перебегая на полусогнутых ногах и молодецки упирая в животы автоматы, хлестали в меня короткими очередями, и Шпацкий, вырвавшись вперед, присел и, перекрывая выстрелы, петушиным голосом заорал:
— Бей в мясо-о-о-о!
Уже оттолкнувшись ногой и повиснув над неглубокой траншеей, я снова подумал, что все ерунда и что если уж они засели под водонапорной башней, то и все остальное их теперь не остановит, и что они в любом случае не дадут мне уйти. Но все еще надеясь, что они хотя бы перестанут стрелять, я приостановился, вернее, даже не приостановился, а просто чуть замедлил бег, но траншея, то есть не траншея, а то, что я был уже по другую сторону траншеи, — это им не помешало.
— Бей в мясо! — радостно крикнул Шпацкий.
— Как тебе не сты... — закричал было я, но мой голос сорвался.
— Мне не сты... Я не стыну! — надрывался Шпацкий. — Гоняй его ребята — он еще в школе был воображалой.
И снова резкая дробь раскатилась эхом на холмах.
Внезапно ощутимо шаркнуло сухой землей по носкам ботинок, и, глянув вниз, я отчетливо увидел свои бегущие ноги с двумя-тремя пыльными зубчиками на башмаках.
«Боже, они в меня!» — но я и додумать не успел, потому что следующая очередь слева от меня взбороздила продольную строчку по земле. Я метнулся вправо — слева опять сухо защелкало по тропинке, и где-то там в ответ застучал автомат.
Прямо под ноги мне полетел защитный тюк. Я увидел далеко внизу белобрысое лицо, в экстазе разинутый рот, десантную куртку; мои локти согнулись от сильного толчка, и сейчас же я поехал щекой и виском по земле. Вслед за тем от сильного рывка я оказался на ногах и стал падать дальше, но кто-то подхватил меня, поволок пятками по земле, схватив меня за штаны, перевернул и швырнул на ту сторону траншеи. Потом чья-то рука схватила меня за шиворот и, дернув, поставила на ноги. Тогда я наконец сообразил, что стрельба прекратилась, и пространство передо мной заполнилось защитными куртками. Я потряс головой и выплюнул землю изо рта, и только после этого услышал гогот и крики десантников.
— Подними рожу! — раздался знакомый голос, и веснушчатая лапа приподняла мою голову за подбородок. Шпацкий расхохотался мне в лицо.
— Привет! — сказал Шпацкий. — Сколько лет, сколько зим!
У меня дрожали руки и ноги, и губы дрожали, я дрожал весь и тяжело дышал.
— Закури, — сказал Шпацкий, выщелкивая из пачки сигарету, — закури, успокойся.
Я даже отказаться не смог, так как все еще не мог говорить. Он воткнул мне сигарету в рот, прямо желтым фильтром в губы, и поднес зажигалку. Я потянул дым в себя и тут же закашлялся, и сигарета упала на землю, но это вернуло меня к действительности, то есть я стал что-то соображать.
— Эх ты, зюзя! — с сожалением сказал Шпацкий. — Каким был зюзей, таким зюзей и остался. Будь мужчиной! — сказал Шпацкий и дал мне подзатыльник.
Сейчас же кто-то дернул меня сзади за шиворот: это тот, который меня поднял. Он меня так и держал, не отпуская.
— Убери лапу, — сказал ему Шпацкий через мою голову, — убери лапу — не зарься.
— Что? — спросил сзади голос, высокий и неприятного тембра. — Что? Это я его взял, и вались ты...
— Куда? — спокойно спросил Шпацкий. — Что же ты молчишь, Понтила? Боишься, что я хрясну тебя по роже? Так?
Рука сзади выпустила мой воротник.
— Ты подумал, прежде чем сказать? — спросил тот голос через мою голову.
— Я подумал, — сказал Шпацкий, приклеивая к нижней губе сигарету, — а вот ты, дубина, бросился под ноги и смазал нам процент. И кучность. И точность тоже, — добавил он, — и кроме того, — сказал он, подумав, — мы могли бы продырявить твою поганую шкуру, придурок. Правда, убыток небольшой — потерять такого безмозглого кретина, — но из-за тебя пришлось прекратить стрельбу. Понимаешь, дурак?
Белобрысый верзила вышел из-за моей спины к Шпацкому.
— Ты меня назвал дураком, Шпак, — сказал он Шпацкому, — и еще ты хотел хряснуть меня по роже. Хрясни, — сказал Понтила. — Хрясни — посмотрим, кто из нас дурак. Что ж ты не хряснешь?
Шпацкий вынул сигарету изо рта, посмотрел Понтиле под ноги.
— Если заслужишь, хрясну, — уклончиво ответил он.
Понтила резко ударил его по руке, и сигарета Шпацкого упала на землю рядом с моей.
К этому времени я уже пришел в себя и злобно подумал, что было бы неплохо, если бы Понтила немного вздул наглого Шпацкого.
Шпацкий посмотрел на Понтилу и передал свой автомат одному из десантников. Понтила тоже отдал свой автомат и вплотную надвинулся на Шпацкого.
Неожиданно взвизгнул и шлепнул стек. Взвизгнул и шлепнул снова. Противники отпрыгнули и вытянулись по стойке «смирно». Между ними оказался худощавый щеголеватый офицер с погонами полковника и седыми висками. Он сделал два четких шага ко мне и, переломившись в талии, щелкнул каблуками. Тонкие, как шрам, губы согнулись любезной скобкой.
— Полковник Шедов.
Я назвался.
— Очень рад, очень рад! — сказал полковник. — Прошу простить — мы, кажется, вас задержали? Но вы не беспокойтесь, — остановил меня движением стека полковник, — мы выдадим вам справку. С круглой печатью! — веско добавил полковник.
«Ну, что ж, действительно, раз уж так... раз уж не удалось... И вообще, хоть это и черт знает какая гнусность, но может быть, хоть справку дадут? — подумал я. — Справку-то надо бы получить».
— Нет ли у вас каких-либо претензий? — любезно осведомился полковник. — Может быть, кто-нибудь был с вами груб? Может быть, недостаточно корректен?
Я подумал, что пока никакой особенной грубости не было (все в общем-то в рамках военной ситуации), но то, что они засели под водонапорной башней... А то, что я был по ту сторону траншеи, когда они!.. Я открыл было рот, но тут же перед самым своим носом увидел громадный кулак Шпацкого.
— Вот! — крикнул он. — Вот! Только скажи, скотина! Только попробуй!
— Нет, — сказал я. — Никаких претензий: все были корректны. Что мне толку? — подумал я. — Что от этого изменится? Нет, ничего, — сказал я.
— Ну и отлично! — успокоился полковник. — А справку дадим, — затем зачем-то подмигнул и добавил: — Для жены!
— Но сам факт, согласитесь... — начал было я.
— Согласен, согласен, — перебил меня полковник, — заранее согласен со всем, что бы вы ни сказали. Знаю, что вы не скажете ничего такого, с чем я мог бы не согласиться. Ведь правда? — значительно улыбнулся полковник. — Правда, — сам себе подтвердил полковник. — А почему? (Полковник вопросительно посмотрел на меня.) Потому, — сказал полковник, — что вижу в вас интеллигентного человека. Ведь я прав насчет интеллигентности? Ведь вы же интеллигентный человек? Ну вот.
— Кстати, вы не говорите по-французски? — спросил полковник.
Я сказал, что не говорю.
— Ах, как жаль! — огорчился полковник. — Ведь это так изысканно — говорить по-французски. Зря не говорите — это, между прочим, ложный патриотизм: французский язык не исключает любви к Родине, так же как и наоборот. «И чужое штудируйте, и от своего не отказывайтесь», — сказал поэт. Вот, например, Наполеон, — сказал полковник, — казалось бы, что он нам? А между тем, великий полковник. Я хотел сказать — полководец, — поправился полковник.
— Марш-марш! — внезапно закричал полковник десантникам, которые все еще толпилась вокруг, и ватага с воплями умчалась.
Остался только Шпацкий, которого полковник мановением стека задержал.
— А вы, Шпацкий, — сказал полковник, — подготовьте отчет. Сведите концы с концами и подготовьте. Обратите внимание на точность и кучность. Посмотрите, что можно сделать с процентом — это самое тонкое место. Все, Шпацкий, можете идти.
Шпацкий щелкнул каблуками и отправился вслед за десантниками. Полковник задумчиво посмотрел ему вслед. Потом он деловито понюхал воздух, подергал носом: и правда, в воздухе вокруг нас все еще держался острый запах пота.
— Грубые скоты! — сказал полковник. — Провоняли, как свиньи.
Он достал из нагрудного со складочками кармана маленький изящный флакончик, встряхнул его и стеклянной пробочкой аккуратно помазал потемневшие подмышки своего щегольского френча.
— Не желаете воспользоваться? — спросил он, снова встряхивая флакончик. — Знаете: за день набегаешься по холмам, накричишься, наваляешься в пыли — не всегда есть возможность умыться, — ну так, чтоб запах отбить — духи. Попробуйте. Хорошие духи — плохих не употребляю. Только самые лучшие. «Запах Шанели». Ах, Шанель-Шанель! — мечтательно пропел полковник. — Много ли надо военному? — сказал полковник. — Хорошие духи, рюмочка коньяку, да ароматная сигарета. Да еще голубые глаза, которые проводили бы в поход и оплакали твою кончину. Я, знаете ли, романтик, — сказал полковник, — немного романтик, как все военные.
Полковник как будто слегка опьянел.
— Это генетика, — сказал полковник, — генетика во всем виновата.
— Простите, полковник, я не понял, — не понял я, — в чем генетика виновата? — вообще-то мне было все равно, и я просто поддерживал разговор. Из вежливости.
— Ну, в романтике, — сказал полковник, — в романтике, и это... дурные запахи тоже.
— А разве это одно и то же? — спросил я.
— Что «то же»? — переспросил полковник.
— Романтика и эти запахи.
Полковник рассмеялся.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся полковник. — Что вы! Это совсем разные вещи. Это даже противоположные вещи. Да романтика просто исключает дурные запахи.
— Тогда я не понимаю, что же общего?
— Да ничего общего, — смеялся полковник. — А-а-а, понимаю, — догадался полковник, — вы сопоставляете романтику и дурные запахи, так? Нет, я не это имел в виду. Романтика и генетика — вот, что я имел в виду.
— А! — сказал я. — Это другое дело. Но романтика, это ведь, кажется... — бригантины?..
— Не только бригантины, — сказал полковник, — не только бригантины, хотя и бригантины тоже. Но я понимаю, что вы хотите сказать, — сказал полковник, — понимаю: я вижу это насквозь. Вас интересуют связи? Ну, что ж, попробую объяснить, попробую, так сказать, удовлетворить ваше любопытство. Тут, видите ли, глубокие корни, — сказал полковник, — очень, очень глубокие корни. Они уходят, так сказать, в глубь веков, в глубинные пласты народа. В некотором смысле, наука, прогресс, можно даже сказать, техническая революция; но понятия человеческого достоинства, чести, присяги — эти понятия достались нам в наследство от дворянства. Понимаете, насколько глубоко это уходит?
— Нет, — сказал я, — ничего не понимаю. Причем тут дворянство? В наш век — и какие-то феодальные понятия!
— Гуманен — гуманен! — согласился полковник. — Я не отрицаю: наш век гуманен и прогрессивен. «Гуманизм и интеллектуализм» — вот, что надо было бы начертать на нашем щите. Я и сам говорил о технической революции. Но согласитесь, и в наших врагах что-то было. Они все-таки тоже были в чем-то прогрессивны.
— Да как же «прогрессивны»? — возразил я. — Ведь это же была реакция!
— Реакция, — сказал полковник, — реакция — не спорю. Но все-таки передовые представители реакции, они ведь поняли, приняли... Нужно шире смотреть на вещи. Конечно, принципиально вы правы, но на деле... Ведь все эти чувства... Ну, вот эти самые... долга, чести, гордости — все это от них. Ну и потом — манеры: это ведь тоже кое-что значит. Не-э-эт, все-таки в дворянстве что-то есть.
Полковник потянул носом воздух и закрыл глаза. Он остановился. Мне тоже пришлось остановиться, чтобы его подождать. Полковник достал из кармана маленький кожаный портсигар и вынул из него сигарету.
— А кроме всего, — сказал, закуривая, полковник, — еще и древний род. Я надеюсь, в этом вы дворянству не откажете? Сколько поколений! — сказал полковник. — Вот генетика это и доказывает. Например: взяли кобылу (неважно какой масти), пустили к ней самца зебры, спустя нужное время кобыла рожает жеребят, — полковник лукаво взглянул на меня и сказал. — Все полосатые!
Нет, это не все, — продолжал полковник. — Дальше: берут кобылу (ту же самую), запускают к ней обычного жеребца (битюга, хама, конягу...). Что происходит, а?
Полковник выжидательно посмотрел на меня.
— Да то же самое! — восхищенно сообщил полковник. — Опять полосатые жеребята! Что за черт?! Скажете, фокус? Нет — генетика! Вот так же и с дворянством, — заключил полковник.
Я сказал, что не вижу тут связи.
— Как! — удивился полковник. — Что ж тут неясного?
Я же вам объясняю: из рода в род, из поколения в поколение передается одно какое-нибудь качество. В данном случае — полосатость, ну а у дворянства — другие качества: долг, честь, присяга... Чисто генетически.
— Нет, полковник, — сказал я, — вы не подумайте: я не против присяги, и чувство долга я тоже одобряю, но зачем же дворянство? Эти чувства возможны и без дворянства. Всем ведь известно, что дворянство пользовалось льготами, в то время как народ и население жили в кабале.
— Шире смотрите на вещи! — призвал полковник. — Немножко свободомыслия! Нельзя так однобоко трактовать этот предмет. Разумеется, наш век — век прогресса: тут и разделение труда, и равенство, и гражданские права... Но не все же права? Должны же быть и обязанности. Ведь так?
— Полковник! — вскричал я. — Вот только перед этим, поверите ли, то же самое думал.
— Я сразу увидел в вас интеллигентного человека, — сказал полковник. — Как увидел, так и сказал себе: «Вон там, в долине, среди холмов, стоит интеллигентный человек».
— Однако, что же мы стоим? — встрепенулся полковник. — Нам надо идти. Пойдем. Нехорошо заставлять себя ждать.
— Да-да, полковник, мне тоже надо спешить: жена уже давно ждет меня дома и, наверное, беспокоится, не случилось ли со мной...
— Не беспокойтесь, — перебил меня полковник, — мы непременно выдадим вам справку. Вот разве что... — полковник приостановился.
— Что, полковник? — спросил я. — Что-нибудь...
— Да нет, — сказал полковник. — А она что, вам очень нужна?
— Вообще-то неплохо бы, полковник.
— Необходимо или просто неплохо бы?
— Вообще-то нужно, полковник.
— Для жены?
— И для жены... — сказал я. — И для жены.
— Ладно! — полковник взял меня за локоть, предлагая идти дальше, — ерунда, не беспокойтесь, устроим. Не зря же я послал Шпацкого... дадим.
Мы пошли вперед и вверх, и полковник, с улыбкой поведя рукой на холм, вдруг сказал:
— Неправда ли, это похоже на море, грозное, бушующее море и волны, неправда ли?
— Да, — согласился я, — мне тоже приходило в голову такое сравнение.
— Я в детстве мечтал стать моряком, — усмехнулся полковник, — в детстве, в далеком детстве. Милая, невозвратимая пора детства! — с чувством сказал полковник. — Как не любить, как не лелеять воспоминаний о ней!
А вы? — спросил полковник. — Вам когда-нибудь хотелось быть моряком?
— Конечно, полковник, — ответил я, — еще как хотелось!
— Почему ж не стали? — спросил полковник.
— Не знаю, полковник, — ответил я, — даже не знаю. Как-то так, не случилось. А вы почему? — в свою очередь спросил я полковника. — Вы почему не стали?
— Хм! — сказал полковник. — Это сложный вопрос, — сказал полковник. — В сущности, какая разница: моряк, десантник? — никакой разницы нет. В жизни всегда есть место, — сказал полковник. — Всегда найдется место мужеству, отваге, благородству. Моряком! А вы думаете, десантником быть легче? Нет, быть десантником — это не только романтика, но и тяжелый труд. Постоянная упорная учеба, стремительные марш-броски; патриотические занятия. Вот один только поединок с вами...
Полковник замолчал и некоторое время шагал молча.
— И все-таки, — сказал, помолчав, полковник, — если бы мне снова пришлось выбирать, я бы снова выбрал десант.
— Ну, что ж, — сказал я. — Только, если вы хотели стать моряком...
— Э-э-э, — сказал полковник, — вы неправы. Не спорю, в море тоже есть своя прелесть. В покорении стихии есть много положительного, но согласитесь, — сказал полковник, — это все-таки неодушевленная стихия. Насколько интересней путешествовать в море людском. Нет, самое главное — это человек. Я люблю людей, — с воодушевлением продолжал полковник. — Сколько профессий, характеров, убеждений. И здесь, в общении с людьми, десантник всегда должен быть на высоте, всегда на коне. Порядочность, чуткость, душевная тонкость — вот качества, которые ныне определяют моральный облик десантника.
— Ничего себе! — возмущенно воскликнул я, снова вспомнив засаду под башней, да и все остальное тоже. — Ничего себе порядочность.
— Как, вы не согласны?! — полковник, оскорбленный, остановился.
Я тоже, оскорбленный, остановился.
— А с чем же тут соглашаться?! — крикнул я.
— Как с чем? — сказал полковник. — Со всем.
— А если это не так!
— Не так? — сказал полковник. — Не тонок, не чуток, вообще грубый солдафон. Так? — спросил полковник. — А вы знаете? — громко заговорил полковник. — Знаете ли вы, что думал этот грубый солдафон, стоя там, на холме? Знаете ли вы это? — спросил полковник, указывая стеком назад, на холмы. Его тонкие губы дрожали. — Знаете?
Я сказал, что не знаю.
— А что я сказал себе, стоя там, на холме?
Я сказал, что и этого не знаю.
— Полковник Шедов! — крикнул полковник Шедов.
Я вздрогнул.
— Не бойтесь, — тяжело сказал полковник, — это свое, личное. Наболевшее! — крикнул он.
Я опять вздрогнул.
— Пойдем, — устало сказал полковник.
Мы пошли. Полковник на ходу достал портсигар, на ходу закурил и снова остановился.
— Так вы хотите знать? — спросил меня полковник.
— Что — знать?
— О чем я думал там, на холме, и что я сказал себе.
— Да, конечно, если можно, полковник.
— Полковник Шедов! — думал я, стоя там, на холме. — Полковник Шедов, — сказал я себе, — вон там, в долине, среди холмов, стоит интеллигентный человек. Он нуждается в вашей помощи, полковник. Так идите же и помогите ему. Вот что я говорил себе, стоя там, на холме.
Полковник достал белоснежный платок и вытер пот со лба.
— Теперь вы видите? — сказал полковник. — Видите, как вы неправы насчет тонкости?
Я не спорил, хоть я и не имел в виду тонкости.
— А кто заставил меня так поступить? — уже спокойнее спросил полковник. — Кто или что? Да никто и ничто, — ответил полковник. — Совесть, — убедительно сказал полковник, — совесть меня заставила так поступить. Совесть плюс солидарность. Два эс.
Полковник сделал стеком решительный жест, и мы двинулись дальше. Полковник шагал, молча и не глядя на меня: было видно, что он на меня обиделся.
— Полковник, — сказал я, — вы не подумайте: я вовсе не против десанта: я не против морального облика, я только...
Полковник на ходу взглянул на меня, горько улыбнулся.
— «Только!» — саркастически сказал полковник. — «Только!» — повторил он. — А вы выстрадали себе моральное право на это «только»? Странное дело, — сказал полковник, — искусство, политика и десант — три отрасли, в которых каждый считает себя знатоком. Почему? — на ходу развел рукой и стеком полковник. — По какому праву? Что бы сказали вы, если бы я принялся учить вас основам вашей профессии? Молчите? — сказал полковник. — А я вам скажу: вы просто посмеялись бы надо мной и были бы правы. А вы? На каком основании вы беретесь судить наши дела? Что вы знаете о нас, о наших задачах, о наших сложностях? Да знаете ли вы хотя бы, что такое опасность?
— Конечно, полковник, не в такой степени, как вы, но все же...
— Не-э-эт, — показал стеком полковник, — вы не знаете, что такое опасность, не знаете. И знаете почему? — спросил полковник. Увидев, что я не отвечаю, полковник ответил сам: — Потому, что вы во всем видите исключительно дурную сторону. Вы обобщаете, — сказал полковник, — не нужно обобщать.
Опасность! — вдохновенно сказал полковник. — Опасность — это такое чувство, такой момент... это свист пуль, вой снарядов, разрывы гранат, это бешеный пульс, это стократно усиленное ощущение жизни, когда все, все на свете собирается вместе, чтобы вспыхнуть в едином мгновении, — это... э-э-э...
— Самость? — подсказал я.
— Да, — сказал полковник, — вот нужное слово, именно самость, — сказал полковник, стараясь попасть в ногу, — самость.
— Вы экзистенциалист, полковник? — спросил я полковника.
— Немного, — ответил полковник, — немного экзистенциалист, как все военные. Впрочем, это неважно, — сказал полковник, — вы не увлекайтесь, — ему все никак не удавалось попасть в ногу. — Не увлекайтесь — я вовсе не это хочу сказать. Я об этом так, между прочим, a propos, по-французски говоря. Я собственно не о феномене опасности, я в другом смысле, я вообще. Это для вас — самость, а для нас... для нас это обычная жизнь. Будни, понимаете? — значительно сказал полковник. — Подвиг, превращенный в будни. Нет, скорее, будни, превращенные в подвиг, — поправился полковник. — Вот так, — сказал полковник. Ему, наконец, удалось попасть в ногу. — Будни, превращенные в подвиг. А? Как это звучит! — сказал полковник. — Постоянное, ежедневное преодоление себя, — сказал полковник, — и других, — добавил он.
Полковник некоторое время задумчиво шагал. Я тоже некоторое время задумчиво шагал.
— А во имя чего? — внезапно воскликнул полковник. — Во имя чего?
— Что — «во имя чего», полковник? — спросил я.
— Ну, во имя чего все это: подвиг, будни... преодоление?.. — спросил полковник.
Я сказал, что совершенно с ним согласен, что мне это тоже кажется нелепостью.
— Как! — остановился пораженный полковник. — Идея мира и безопасности кажется вам нелепостью?
— Нет, почему же, полковник? — удивился в свою очередь я. — Разве я сказал что-нибудь против безопасности? Напротив, я — за. Поверьте, я еще там, когда шел, то же самое думал. Мне очень дорог мир.
— Дорог? — сказал полковник. — Вам — дорог. А нам? Десанту?
— Я вообще-то не думал об этом, полковник... — сказал я.
— Не думали? — сказал полковник. — А стоило бы подумать. И крепко стоило б.
— Кто, по-вашему, несет все тяготы и лишения войны? — сказал полковник. — Кто, постоянно рискуя жизнью, защищает поступательную нерушимость наших границ? Кто, пребывая в походах, умиленно вспоминает минуты покоя и тишины? Десант, — ответил полковник. — Так кому же больше всего желать мира, как не десанту? Именно десанту, — сказал полковник. — И пока мир в руках десанта, — полковник возвысил голос, — вы можете спать спокойно. Десант надежно защитит мир от всяких посторонних посягательств.
— А-а-а... от каких, полковник?
— От всяких, — сказал полковник, — от штатских, например.
— От штатских?!
— Ну конечно, от штатских, — сказал полковник, — от штатских, в первую очередь.
— Как! А... разве штатские не хотят мира, полковник? — спросил я.
— Не хотят, — грустно ответил полковник, — пороху не нюхали и не хотят. Им вообще наплевать: мир или война.
Полковник вытащил кожаный портсигар.
— Вот и вы тоже, — недовольно сказал полковник, — вам тоже все равно.
Полковник сунул свой стек под мышку и, не глядя на меня, закурил.
— Все штатские одинаковы, — продолжал полковник, снова двигаясь в путь.
Я растерялся:
— Но почему, полковник? Ведь я уже говорил вам...
— Демагогия! — прервал меня полковник. — Демагогия. Абстрактно всем хочется мира. То есть никто не против. Конечно, каждому приятно сидеть за толстыми стенами, за широкой спиной десанта. А как насчет ангажированности? — спросил полковник.
— Какой ангажированности?
— Ну такой, обыкновенной, — сказал полковник.
— Простите, полковник, я не очень вас понимаю, — сказал я. — Я, собственно, не знаю, что это такое, ангажированность.
— Ну, это понятие такое «ангажированность», — пояснил полковник. — Скажем, «назвался груздем — полезай в кузов». Это и есть ангажированность.
— Извините, полковник, но я не понимаю.
Полковник нетерпеливо щелкнул себя стеком по сапогу.
— Вы живете в обществе, — сказал полковник, — пользуетесь, так сказать, транспортом. Есть и другие места общественного пользования. А как же с «груздями»?
— С какими груздями, полковник? Я ничего не могу понять.
— Вы — назвались груздем?
— Я? Нет, не назывался.
— Не назывались?!
— Нет.
— Тогда, о чем мы вообще говорим? — обиделся полковник.
— Я не знаю, полковник, — сказал я, — по-моему, вы говорили об ангажированности.
— Ну вот, я и говорю, — сказал полковник, — грузди, ангажированность — какая разница? Вообще какая разница, кто как назывался? Это не важно. Ведь вы согласны с тем, что, проживая в обществе, нельзя быть свободным от общества?
— Да, разумеется, полковник, — сказал я. — Я и сам всегда считал, что ответственность...
— Вот-вот, — сказал полковник, — следовательно, вступая в игру, вы принимаете и условия этой игры, и вы обязаны их выполнять.
— В принципе, верно, полковник, только я не понимаю, о какой игре вы говорите.
— Ну, об этой, — сказал полковник, махнув стеком на холмы, — об этой, о патриотической.
— Та-ак, — сказал я, — игра...
— Игра, — подтвердил полковник.
— Но это ваша игра, полковник, — сказал я.
— Наша, — сказал полковник.
— Простите, полковник, но при чем же здесь я?
— А при том, — сказал полковник, — что это и ваша игра.
— Моя?!
— Ваша, — сказал полковник.
— Но позвольте, полковник, почему? — удивился я.
— Потому, — сказал полковник, — что вы играете в эту игру.
— Я?!
— Вы.
— Я играл в эту игру?
— А как же, — сказал полковник, — судите сами: вы прятались, бежали — разве не так?
— Ну, так.
— А для чего вы прятались? — спросил полковник.
— Ну, как?.. Чтобы выяснить, не угрожает ли мне какая-нибудь опасность.
— А для чего бежали?
— Боже мой, да потому что в меня стреляли, полковник!
— А если бы в вас не стреляли, то вы, вероятно, не стали бы бежать.
— Нет, разумеется, нет. Зачем?
— Резюме, — сказал полковник, — имела место некая совокупность действий.
— Какая совокупность действий?
— Не какая, а чья, — поправил полковник, — чья. Ваша совокупность действий, — сказал полковник.
— Моя?
— Не ваша, а ваша с десантом, — раздраженно сказал полковник. — Совокупность ваших действий с действиями десанта. Так вам понятно? — спросил полковник.
— Про совокупность понятно, — сказал я, — только я не пойму, при чем здесь игра.
— Как при чем! — удивился полковник. — Так ведь эта совокупность... это же и есть игра.
— Значит — игра?
— Игра, — сказал полковник, — и строгая игра, — сказал полковник, — и уж если вы приняли условия этой игры, то извольте их выполнять.
— О каких условиях вы говорите, полковник? Не принимал я никаких условий. Я даже не подозревал о них, я и правил этой игры не знаю — ничего.
— Скажите, — сказал полковник, — разве перестанут звезды циркулировать только оттого, что вам неизвестно об их циркуляции?
— Нет, конечно, полковник, не перестанут.
— А снег? — спросил полковник. — Снег прекратит свое падение, если вы, находясь в условиях южного пояса, не подозреваете о нем?
— Нет, — сказал я. — Нет, полковник, это не зависит от меня.
— А правила зависят от вас? — спросил полковник.
Я молчал.
— Нет, — сказал полковник, — правила существуют независимо от вас.
Мы молча поднимались на холм. На тот самый холм, на котором располагался лагерь. Я его уже видел с двух сторон, и теперь мы снова поднимались к лагерю, на это раз с третьей стороны.
«Как же так? — думал я, поднимаясь рядом с полковником по склону холма. — Как же так? Разумеется, полковник прав, и правила игры не зависят от меня. Разумеется, они не изменятся оттого, что я их не знаю, что-то тут не то. В чем-то и полковник ошибается. Та-ак, — подумал я, — офицер объяснил мне, как я должен идти... Та-ак, территория десанта... Та-ак, я не должен был их встретить... А траншея?» — вспомнил я.
И тогда я вспомнил все остальное. Я возмутился.
— Полковник! — сказал я.
— Да? — сказал полковник.
— Полковник, вот вы сказали, что игра, условия... вы сказали, что правила...
— Ну-ну! — нетерпеливо сказал полковник.
— Но ведь десантники... Они ведь... Ведь они сами нарушали правила, полковник.
Полковник остановился. Он медленно повернул ко мне свое лицо.
— Простите, — сказал полковник, — что вы этим хотите сказать?
Я немного испугался.
«Ну его! — подумал я. — Он, конечно, любезный, любезный, этот полковник, а вдруг да еще хлестнет стеком. Вон какой у него стек!»
Но отступать было некуда.
— Видите ли, полковник, — осторожно начал я, — я, конечно, очень вам благодарен за вашу помощь... Вам, лично, — сказал я. — И вы, вероятно об этом не знаете, но ведь факт остается фактом. Ведь так?
— Да, это так, — напряженно сказал полковник. — Факт всегда, везде и при любых обстоятельствах остается фактом...
— Вот видите, — сказал я полковнику. — А они, ваши десантники, на протяжении всего пути подстерегали меня. Они ждали меня, полковник. А во-вторых, то, что они устроили засаду уже по ту сторону, ведь это вообще ни на что не похоже.
Лицо полковника медленно потемнело.
— Не похоже? — сказал он.
— Не похоже, — сказал я.
— Ни на что? — сказал полковник.
— Ни на что, — сказал я.
— Нет, похоже, — сказал полковник.
— На что? — сказал я.
Полковник молчал.
— Знаете, — сказал наконец полковник, — есть вещи, которых деликатный человек не замечает. Не должен замечать, просто не позволит себе заметить. Например, кто-нибудь чихнул... ну, есть и другие звуки... Вот как бы вы поступили в подобном случае?
Я сказал, что не знаю, что у меня таких случаев не было.
— А я знаю, — сказал полковник, — у меня были. И я вам со всей ответственностью заявляю, — сказал полковник, — что я в таком случае просто не замечу, промолчу, как будто ничего не было. Может же человек простудиться?
— Да, конечно, человек может простудиться, но...
— А вы помните, что я говорил вам об искусстве? — крикнул полковник.
— Об искусстве?
— Да, да, об искусстве, о политике, — крикнул полковник, — помните? Почему же вы беретесь судить о том, в чем вы не разбираетесь? Почему вы беретесь учить нас тонкостям нашей профессии? Что вы знаете о нашей работе, о ее сложностях и трудностях. Точность, кучность, процент смертности!..
— Полковник, а что это? Точность, кучность, этот процент...
— А-а-а! — махнул стеком полковник. — Это понятия такие... Точность, кучность... Понятия такие. Да я не об этом, — сказал полковник, — это так, между прочим. Главное — деликатность. Деликатность и честь полка. Делайте со мной что угодно! — воскликнул полковник. — Делайте что угодно, но не трогайте полк. Я за честь полка готов в огонь и в воду. Честь полка превыше всего!
Мы стояли на вершине холма, того самого, на котором я делал разведку, где лагерь. Он теперь несколько изменился: не холм — лагерь. То есть вся обстановка в нем изменилась. Палатки, правда, по-прежнему стояли в четыре ряда, но походная кухня вместе с поваром куда-то исчезла. На ее месте теперь стоял массивный письменный стол с резными львиными лицами и фруктами (тоже резными). Этот стол, вероятно, вытащили из фургона, двустворчатые дверцы которого были еще раскрыты. Да, видимо, его оттуда вытащили. За столом, в высоком, тоже львином, с фруктами, кресле, перебросив тяжелые ноги через подлокотники, сидел Шпацкий и курил. Увидев нас, он вскочил с кресла, выскочил из-за стола и щелкнул каблуками. Замер.
— Вольно, Шпацкий! — махнул на него стеком полковник, когда мы подошли. — Как у вас с отчетом? Готово?
— Готово! — гаркнул Шпацкий и, отпрыгнув за стол, выдернул ящик, выхватил папку и припечатал ее к столешнице.
Я осмотрелся: в лагере, кажется, больше никого не было. Полковник обошел стол и уселся в высокое кресло, стек он положил рядом с папкой на стол.
— У вас есть с собой документы? — спросил меня полковник.
— Да, вот мой паспорт, — сказал я и подал ему паспорт.
Полковник протянул руку через стол, взял паспорт, но не раскрыл его, а так и держал на весу.
— Скажите, — спросил меня полковник, — на Малой Средней, где вас откорректировали, вы предъявляли его патрулю?
— Нет, полковник, они не просили меня об этом.
— Стало быть, не предъявляли.
— Нет.
— А фамилию, имя, отчество патруль тоже не спрашивал.
— Нет, полковник, мне только объяснили, как я должен идти и все.
— Отлично, — сказал полковник и вернул мне паспорт, — возьмите паспорт — верим вам на слово.
— Спасибо, полковник!
— Не за что, — ответил полковник. — Шпацкий, ко мне!
Шпацкий, который и так стоял рядом с креслом, теперь наклонился над столом. Полковник развязал тесемочки коленкоровой папки и вынул из нее голубенькую ученическую тетрадь. Раскрыл ее. Тетрадь была аккуратно разграфлена синим карандашом, и в карандашных клеточках стояли какие-то черные и красные цифры и записи.
Полковник поднял глаза от тетради.
— Отойдите туда, — тихо сказал мне полковник и, взяв со стола стек, указал стеком, куда мне отойти.
— Я не хочу впутывать вас в это дело, — сказал полковник, — это, знаете ли, наше, военное.
Он наклонил голову с тонким пробором и стал рассматривать что-то в тетради. (Записи или цифры — не знаю.)
— Что ж это? — внезапно сказал полковник, поворачивая лицо к Шпацкому. — Что это? Не сходится.
— Только процент, — вытягиваясь, ответил Шпацкий.
— А точность? — спросил полковник. — А кучность?! А честь полка! — гневно вскричал полковник. — Честь полка, она для вас ничто?! Проворонили, проморгали, скоты! — полковник хлопнул обеими ладонями по тетради.
Некоторое время они со Шпацким молчали, Шпацкий только, вытягиваясь, моргал.
— Так! Что же будем делать? — спросил полковник.
Шпацкий, наклонившись, стал что-то шептать ему на ухо.
— A-а. Нет, — отмахнулся полковник, — невозможно.
Но Шпацкий еще горячее что-то зашептал. Шпацкий от возбуждения даже покраснел.
— Нет, нет, — отмахнулся полковник, — не могу, генетически невозможно. Мое слово — закон.
Шпацкий совершенно вспотел.
— Уф-ф! — сказал Шпацкий и выпрямился.
Полковник подпер голову кулаками и опять задумался.
«Что они? — подумал я. — Выясняли бы без меня. Отпустили бы меня, а потом выясняли».
— Ладно, — сказал полковник, — хорошо, попробуем. Значит, пишем: «Личность не установлена».
Он вытащил из нагрудного со складочкой кармана элегантную ручку в виде винтовки и что-то написал в тетрадке. (Вероятно, про эту личность.)
— Семьдесят два? — спросил полковник.
— Так точно, семьдесят два.
— Хорошо, — сказал полковник, — с этим все, — и записал.
— Ну вот и все, — улыбнулся мне полковник, — все формальности закончены. Сержант Шпацкий отвезет вас в город.
«Ну что ж, — подумал я, — это кстати: это сэкономит мне время. Какую-то часть возместит. Уже что-то. Наверное, у полковника есть эти чувства... Нет, — подумал я, — может быть, во дворянстве что-то и есть».
— Я вам очень признателен, полковник, — сказал я, — это очень кстати, ведь поезд будет еще нескоро. И тебе, Шпацкий, тоже большое спасибо, с твоей стороны это тоже любезно.
— Да что там!.. — даже смутился Шпацкий. — Что там! Подумаешь, любезность! Мы же с тобой одноклассники, как-никак.
— Нет-нет, ты не говори, — от смущения Шпацкого я и в самом деле начинал чувствовать благодарность. — Не отрицай — это очень здорово: это все-таки облегчает.
— Ну будет, будет, — ласково прервал полковник, — в дорогу!
— Пошли, — сказал Шпацкий и хлопнул меня по плечу.
— Да-да, бежим, — сказал я, — сейчас! Сию минуту! Полковник, — обратился я к полковнику, — вы говорили о справке... что справку дадите... что с круглой печатью... Так, действительно, она бы мне пригодилась. Особенно, если с круглой печатью.
Шпацкий оставил мое плечо, на которое нажимал. Он перестал нажимать мне на плечо и встал рядом. Полковник стал грустен.
— Ммммм! — сказал он. — Видите ли, — сказал полковник, — тут не все гладко выходит.
— А что, полковник? Что — не гладко?
— Да тут у нас не все сходится, — сказал полковник, — не все соответствует.
— А что не соответствует, полковник?
Полковник немного поколебался.
— Тут такая неувязка, — сказал полковник, — справку-то требуете вы.
— Да, я, полковник.
— В том-то и дело. А на чье имя мы ее выдадим?
— Как, полковник! На мое, конечно. На мое имя.
— Вот-вот, — сказал полковник, — на ваше. А как я вам ее выдам, если личность не установлена.
— Почему же не установлена, полковник? — сказал я. — Вот, пожалуйста, мой паспорт.
— Не надо, — сказал полковник, — паспорт не надо — мы верим вам на слово, а это — не ваша личность. Вообще личность. Тут другое, тут, понимаете, процент.
— Какой процент, полковник.
— Процент смертности.
— А что это, полковник? Вы мне тогда не сказали...
— Ну как вам сказать?.. — сказал полковник. — Есть всякие понятия. Я не говорю о точности, кучности — я не об этом говорю. Я даже не говорю вам о чести полка, поскольку штатскому этого все равно не понять. Но ведь есть же в конце концов два эс.
— Два эс? — повторил я.
— Ну да, два эс: совесть, солидарность. Вы что, не помните?
— А-а-а! да, — сказал я, — совесть, солидарность... Да, есть.
— Ну да, — сказал полковник, — совесть, солидарность: вы — нам, мы — вам.
— Простите, полковник, я не понимаю.
— Послушайте, — сказал полковник. — Что же тогда совесть и солидарность, по-вашему? Так, болтовня? Пустой звук?
— Почему — звук?
— Подумайте, — убедительно заговорил полковник. — Ну, зачем вам эта справка? Зачем она вам? Вы что, не можете без нее обойтись? Умрете вы без нее, что ли?
Я, и правда, вполне мог обойтись без этой справки, но меня по совести говоря заело.
— Да нет, полковник, я, конечно, без нее не умру, — сказал я, — конечно, я без нее не умру, и конечно, я могу без нее обойтись, несмотря на то, что теперь, после такой задержки, она мне могла бы здорово пригодиться, конечно; но поскольку вы обещали, то я думал, что...
— Я от своих слов не отказываюсь, — сказал полковник, — я чисто генетически не могу отказаться, и хоть это не вполне деликатно — ловить человека на слове, но, уж ладно, оставим этическую сторону в стороне. Но дело не в этом — дело в том, что личность не установлена.
— Но почему, полковник? Я же предлагаю вам паспорт. Так почему же...
— Для вашей пользы, — сказал полковник, — исключительно для вашей пользы.
— Но какая же мне в этом польза?
— Процент смертности! — простонал полковник. — Процент смертности, точность, кучность!
— Полковник, вы все повторяете эти слова, а я не знаю, что они означают.
— Потому что ты кретин! — заорал Шпацкий мне в ухо. — Каким был в школе кретином, таким и остался. Ты должен был быть убит, понимаешь, убит. Ты что, воображал, что останешься жить, имея в брюхе семьдесят две дырки? Ты думал, что будешь жить?
Я с трудом удержался на ногах, так у меня ослабли колени. Конечно, они стреляли в меня, и, конечно, я понимал опасность, и понимал, что если б они в меня попали, то я был бы ранен или убит, но я никак не предполагал, не мог предполагать, что целых семьдесят две дырки, — уж тут бы я обязательно умер. Я, за разговором с полковником, временно об этом забыл, а теперь вспомнил — и еле удержался на ногах, так ослабли колени. А когда я все-таки удержался на ногах, то снова возник этот вопрос: почему они стреляли? Зачем им нужно было меня убивать?
— Как же это? — прошептал я, удержавшись на ногах. — Почему я должен быть убит?
— Дурак! — заорал на меня Шпацкий. Он присел и стал больно тыкать меня пальцем в живот и в грудь. — Семьдесят две дырки, дурак! Семьдесят два входных отверстия, соображаешь! Да еще семьдесят два выходных. Здесь, здесь, здесь... Это точность и это кучность. А ты хотел бы ходить живым решетом?
— Нет, конечно, нет! — воскликнул я. — Зачем ходить?.. Зачем решетом? Но зачем же и стрелять?
— Ну посмотрите на этого нахала! — Шпацкий шлепнул себя по ляжкам. — Какой тупица! А процент смертности, скотина?
— Какой процент?
— Ты входишь в процент смертности, остолоп!
— Да-да, — сказал полковник из-за стола, — процент смертности.
Полковник поглядел куда-то вдаль, подумал.
— Теперь вы видите, — сказал полковник, — что для вас же лучше не иметь этой справки? Личность не установлена; точность не нарушена; кучность достаточна. Вы нас не знаете — мы вас не знаем. Кто-то был — кого-то нет. Кому-то победа — кому-то ничья. Поверьте, это в ваших же интересах.
— Хорошо, полковник, — согласился я, — не надо справки, пусть не будет справки, но все равно я не могу понять, я не понимаю, полковник, почему я вхожу в этот процент?
— Га-га-га!.. Какой ушлый! — заорал Шпацкий. — Он бы хотел без риска! Чтоб наверняка! И на елку влезть — и рыбку съесть! Всем бы хотелось.
— Да-да, — из-за стола сказал полковник, — так не играют.
— Ну, знаете!.. — возмутился я. — Может быть, для вас это и игра, полковник, а для меня... Что ж это за игра, в которой должны убить!
— Э-э-э... — сказал полковник. — А вы бы хотели только выигрывать? Пардон, в каждой игре существуют свои правила, и уж раз вы играли...
— Но я же не хотел играть — меня заставили, полковник.
Полковник, улыбаясь, смотрел на меня.
— Идиот! — ласково сказал Шпацкий. — Ведь это основное правило игры.
Шпацкий довез меня до города. По дороге больше ничего не случилось, только недалеко от Скипидарского Протока, возле траншеи, которую мы на этот раз переехали по мосткам, я увидел, как двое солдат саперными лопатками насыпают какой-то холмик вроде могилки. Я спросил Шпацкого, что это за могила, но он в ответ обозвал меня дураком. Еще, когда мы ехали по шоссе, он несколько раз порывался ударить меня, но ему каждый раз приходилось сразу же хвататься за руль, потому что машина резко виляла в сторону; так что для меня все обошлось. По пути он подобрел, и, когда в городе он высадил меня возле кафе, он даже сказал мне, чтобы я по старой дружбе обращался к нему, если что-нибудь будет не так. Я поблагодарил его, хотя, по совести говоря, мне хотелось плюнуть ему в лицо.
Я еще немного постоял на улице и вошел в кафе, возле которого стоял. Несмотря на то, что я сверх всякой меры задержался, и на мысли о безопасности, мне теперь почему-то совершенно не хотелось домой. Не то, чтоб я не скучал по жене или не хотел бы видеть кота (нет, я хотел видеть кота и по жене я, разумеется, скучал), но, может быть, нервное напряжение или какой-нибудь упадок сил, не знаю, и я зашел в это кафе. Мы иногда заходили сюда с женой поесть мороженого после кино, а теперь я зашел один. Я встал у стойки и, ожидая, пока буфетчица закончит какую-то свою работу, смотрел в узкое зеркало, горизонтально висевшее за стойкой на стене. Я себя не узнавал: во всю левую щеку тянулась длинная пыльная ссадина, и серые от пыли волосы были взъерошены или всклокочены, не знаю, и глаза были дикие и непонятные, — вообще лицо было какое-то странное и чужое. Я подумал: что скажет на это моя жена? — но тут же об этом забыл: как-то было не до того. Я взял бутылочку красного вина и сел за отдаленный столик в углу. Я залпом выпил один стакан и налил другой. И, понемногу отпивая, я стал смотреть через головы посетителей в окно, на редких прохожих, на троллейбусы и защитного цвета автомобили, которые время от времени проезжали по улице. Здесь, в кафе, было немного народу. Так, несколько парочек сидели за голубыми столиками, да буфетчица за стойкой переставляла с места на место какие-то железные стаканчики. Я хотел посидеть немного здесь в одиночестве. Я не знал, что мне сказать моей жене и вообще нужно ли ей что-нибудь говорить, и я хотел об этом подумать. Но об этом не думалось, ни о чем не думалось — была какая-то тупость и тяжелое мрачное удовлетворение. Думаю, даже не от того, что остался жив, а просто от того, что все это наконец кончилось. Я потихоньку начал пьянеть. Не то чтобы меня стало клонить в сон или язык заплетался, но я почувствовал, что пьянею, и мне стало немного легче.
В это время стеклянная дверь распахнулась, и в кафе с шумом ворвалась компания военных и сгрудилась у пластиковой стойки. Все они были возбуждены и громко спорили об экзистенциализме, но я ничего не понял, кроме слов «точность» и «кучность». Правда, и этих двух слов было достаточно, чтобы мое опьянение прошло и наступила трезвость. Я встал и, проходя между столиков, еще услышал, как один из военных восхищенно воскликнул:
— Но полковник Шедов, а!
И кто-то ответил:
— Наполеон!
Я вышел. Воздух со свистом вырывался из всех семидесяти двух дырочек в моей груди и животе, как будто они и в самом деле были. Мне хотелось плакать от боли. А кроме боли было еще чувство бессилия, и чувство одиночества было еще острее, чем там, в холмах. И, если бы у меня было хотя бы сознание своей правоты, оно бы ослабило эти чувства, оно бы поддержало меня, но и сознания правоты у меня не было. Не было и чувства Родины — я был заброшенным и пустым. Когда я, наконец, добрался до своего дома, боль стала понемногу проходить. Но чувство по-прежнему оставалось: я имею в виду чувство одиночества, а не Родины. Здесь, уже подходя к воротам, мне показалось, что под аркой мелькнуло пестрое летнее платье моей жены. Но я не был в этом уверен, потому что, войдя во двор, я ничего не увидел и, поднимаясь по лестнице, не услышал никаких шагов. Поднимаясь и все еще прислушиваясь, не к шагам, а к отголоскам боли в моих семидесяти двух дырочках, я осторожно обходил стоявшие на площадках переполненные бачки с рассыпанными вокруг них картофельными очистками, ржавыми огрызками яблок и окурками, и с отвращением читал нацарапанные ключом или гвоздем на крашеных стенах надписи. Прежде я старался не обращать на них внимания, но сегодня, видимо, для того, чтобы еще немного задержаться, читал. Там было: Родина, Совесть, Солидарность и другие такие же слова.
Я прошел по коридору и остановился перед дверью, не решаясь войти. И внезапно я резко осознал: безопасности, о которой я мечтал там, в холмах, и за которую я готов был отдать свою жизнь, здесь нет. Нет, я понял, что я уже давно это понял: еще там, в самом начале пути, еще когда я раздумывал и колебался; и только позже игра внушила мне иллюзию, что она есть. И вот безопасности не было. Ее не было ни там, ни здесь. Ее не было, несмотря на то, что десантники стояли на ее страже и защищали от посягательств. Не было, и ни толстые стены, ни голубые обои в полосочку, ни рояль с Бетховеном — мне ее дать не могли. Правила игры были строги, как тогда, в детстве, и, как тогда, только ко мне. И это я тоже понял еще в холмах, только там я еще не знал, что это — ангажированность. Что толку, что я прежде отворачивался от надписей! Жена все равно наверняка читала их. Поди, объясни ей теперь эту игру! Это так же невозможно, как невозможно объяснить ей детскую игру в «мясо». Суть этой игры может понять только тот, кто проиграл.
Да, жена, как всегда, не поверит мне и, как всегда, будет права, потому что по этим правилам можно выиграть, только грубо их нарушая. В противном случае — проигрываешь. И все это знают, и они договорились так играть.
Я положил руку на ручку двери. Я сделал это осторожно, почти нежно, и все равно — оттуда застрекотало.
Пришельцы
(Рассказ)
ПРИНИМАЮТСЯ В ХИМЧИСТКУ ДЕТИ ВСЕХ ВОЗРАСТОВ
«Как же так? — растерянно подумал я. — Разве можно детей в химчистку?»
Объявление подействовало на меня, как вспышка в темноте, затем резкий шок, вызванный странными словами, сменился каким-то оцепенением, так что некоторое время я стоял и совсем ничего не думал.
«Как же так?» — подумал я спустя время и снова остался без мыслей.
— Как же так? — уже вслух повторил я, но от недоумения — как бы шепотом. Отсутствие мыслей беспокоило меня.
Что бы это значило? — вполголоса спросил я себя. — Может быть, это какое-нибудь нововведение... или, скажем, метафора... Ну да, — все еще с трудом продолжал я. — Это — нововведение. Или метафора. Нововведение или метафора, что то же.
Конечно, это нововведение, — уже громко сказал я и испугался, услышав свой собственный голос так, как будто он прозвучал за моей спиной. — Это нововведение, — прошептал я и решил вернуться к мыслям.
«Но если это нововведение, — подумал я, — то как же так? А если метафора, — предположил я, — то все равно — как же так? Ведь это тоже нововведение. Даже если метафора.
Ну, хорошо, — допустил я, — давай разберемся. В конце концов, что бы оно ни было, главное понять. Понять смысл или, на худой конец, найти рациональное зерно. В общем-то, во всем можно найти смысл. Или хоть рациональное зерно, если нет смысла. Если найти рациональное зерно, уже станет легче. Давай разберемся.
Ну хорошо, — снова допустил я. — Вот я взрослый и в целом здоровый человек, во всяком случае, не больной какими-нибудь хроническими болезнями — я не беру такие болезни, как рак или, скажем, энфизема легких — нет, не смертельными болезнями, а такими, как, например, — я задумался, что же «например» и какими бывают несмертельные хронические болезни. — Ну, например, хронический насморк, — подумал я, — или вот грипп... Разве бывает хронический грипп? Нет, не бывает, — подумал я. — Да что за ерунда! — подумал я. — Хронический грипп — выдумал тоже! Еще скажи хроническая чума. Но вот хронический насморк бывает. Еще как бывает! Так же как и хронический ревматизм или там остеохондроз. Туберкулез в легкой форме... Что еще бывает хроническое? Да неважно это! — рассердился я сам на себя. — Важно то, что у меня ничего хронического нет.
И при том, — продолжал я свою мысль, — при том, что у меня нет ничего хронического или, иначе говоря, я ничем хроническим не болен, да, при том, что я взрослый и, в общем-то, здоровый человек, но даже я, если меня отдать в химчистку...
Ну, допустим, — подумал я, — допустим, я ее еще как-то перенесу, я многое могу перенести, я все вытерплю — я большой. Но ведь ребенка это просто убьет, а тут еще написано «всех возрастов», а возрасты... Даже детские возрасты бывают самыми разными. Ну ладно, если старший школьный, а если младший? А дошкольный возраст? А если еще младше? Если, например, грудной? Нет, это решительно невозможно.
Может быть, я не так прочел, — подумал я. — Или здесь какое-нибудь иносказание... Да, иносказание или, опять же, метафора. Это, наверное, — успокоил себя я. — Метафора — это не совсем нововведение. Ведь метафоры были еще в Древней Греции. Значит, это все-таки не одно и то же, потому что Древняя Греция и нововведение — это как-то не вяжется. Да нет, это просто несовместимые понятия: древнее и новое. Впрочем в Древней Греции, пока она не была древней, наряду с метафорой могли существовать и другие нововведения — ну, например, Платон или Трагедия, — но это они тогда были нововведениями, а кроме того, в трагедии много метафор, но теперь, в наше время, это уже, конечно, не нововведение, теперь даже химчистка не нововведение, хотя по сравнению с Древней Грецией и с метафорой...
А может быть, это все-таки метафора? — с надеждой подумал я. — Или, по крайней мере, иносказание...»
Чтобы не ошибиться, я снова внимательно прочитал написанное.
«Нет, все верно: так и написано».
Подавленный, я отошел от вывески.
«Это чудовищно».
Я глубоко задумался.
«Та-ак... домой возвращаться нельзя», — подумал я и машинально погладил кота, которого держал на руках. То есть я держал его на одной руке, на левой, на ее сгибе, так, что он прижимался головой к моему плечу, а правой время от времени поглаживал его. Вот и сейчас, наверное, для того чтобы помочь своим мыслям, я его машинально погладил.
«Домой возвращаться нельзя, — подумал я снова, — это абсолютно невозможно, потому что... Да что там «потому что»! — подумал я. — Просто нельзя. Это ужасно, и это невыносимо. В конце концов, есть знание, которое никакими «потому что» не объяснить. Есть обстоятельства, есть условия, которые существуют сами по себе и тем не менее для нас обязательны. Просто данность. Я же чувствую, я знаю. Бывают случаи, когда для поступка нужен предлог, а без этого... Нет, совершенно невозможно. Ведь это же невероятно: детей — в химчистку».
Я представил себе, как заскрипит отворяющаяся дверь, как выступят и проявятся до угрожающей резкости обычно такие уютные предметы — рояль, кресла, старинный барометр на стене, — как беззвучно и плавно взлетит с дивана жена, и упадет на диван маленькая книжка в яркой обложке; как будет медленно накаляться электрическая лампочка, и я буду в ужасе ждать вопроса, тоскливо глядя в серые глаза жены — два стальных шара, в которых отражаются оранжевые росчерки накаляющейся лампочки; и она будет стоять и ждать удара, который я не в силах ей нанести.
Я почувствовал на своем лице гримасу отчаяния и обреченности.
— Придется, — сказал я со вздохом, но все еще продолжал стоять, не решаясь двинуться с места.
«Ну почему, — с тоской подумалось мне, — почему я должен за всех отвечать? Почему я один должен нести это бремя? Пусть она тоже почувствует ответственность, пусть проникнется. Может быть, тогда она наконец поймет, каково мне каждый раз возвращаться домой, и это при том, что я нигде не чувствую себя так хорошо, так уютно и безопасно. Но как трудно каждый раз преодолеть пространство, как это трудно, пусть она поймет это».
Но потом я снова увидел ее глаза и в них две неподвижные оранжевые молнии и понял, что не смогу это сделать, и значит, мне слоняться по улицам, иначе никак, потому что завтра среда, это целый день, потом ночь, а потом опять день и еще ночь. Больше двух суток бродить по улицам, да еще с котом на руках. Пришла трусливая мысль о том, что насколько было бы лучше, если бы не мне пришлось нанести этот удар. Если бы уже все было известно и мне оставалось только подтвердить: да, так и есть. Я все могу вынести — да, вот только что я выяснил, что могу вынести даже химчистку, но это ожидание, когда медленно накаляется проволочка и мое тело напрягается до того, что, кажется, сейчас сломается в позвоночнике, и лучше б сломалось, но оно слабеет, когда чужими губами я беззвучно шепчу, вместо того, чтобы выкрикнуть: «Принимаются...» И после выдоха: «В химчистку...» И не договорить. И этому нет конца. Тускнеют красные крючки, и это медленное затухание вместо разрядки делает еще черней непроглядную ночь, полную невысказанной вражды и одиночества.
Вот так и стой из-за этого на углу, прижимая к груди пушистого кота, который, конечно, жив и тепл, но все-таки ничего не понимает, потому что он всего лишь кот и ничего понять не может.
Мучительно раздумывая, я стоял. Да, положение тяжелое, и никакого выхода нет.
«Вот если бы что-нибудь, — подумал я, — если бы что-то случилось. Что-то мое. И желательно легкое. Или хотя бы приятное. О-о, тогда бы!.. Но на это рассчитывать не приходится, и уж наверняка если бы что-то случилось, то непременно что-нибудь такое, о чем еще труднее рассказать. Так что уж лучше... Ничто не лучше», — со вздохом сказал я.
Все эти мои рассуждения, а точнее, бессмысленные, лишенные логики и произносимые мною только от отчаяния и безысходности, да еще для того, чтобы хоть такой ерундой занять себя, монологи ничем мне помочь не могли, и я все так же топтался в нерешительности в нескольких шагах от запертой на ночь двери в химчистку, когда в конце переулка появились из-за угла две фигуры и не спеша пошли в мою сторону. То вспыхивая на мгновение в белом фонарном свете, то превращаясь в черные силуэты, они шли среди своих перемещающихся и меняющих очертания теней и все время размахивали руками, совершая какие-то непонятные движения, отдаленно напоминающие марсианский семафор.
Слабая надежда забрезжила мне с их появлением. Вернее, мне захотелось, чтобы так было, и если это правда, что чувства опережают мысли, то в данном случае так и произошло.
«Это сигналы, — подумал я, — это пришельцы. Наверное, это пришельцы, — подумал я, потому что мне захотелось так подумать. — Да, определенно пришельцы, — убеждал я себя. — Точно. Пришельцы.
Если это пришельцы, — продолжал рассуждать я, — то тогда у меня есть надежда: ведь это потрясающий факт, а факт, как говорил один знакомый полковник, всегда остается фактом. Потому что факты упрямая вещь — это еще кто-то говорил.
Наверное, им надо что-то объяснить, — догадался я, — наверное, они за этим и идут ко мне. Конечно, если они откуда-то там, то они могут чего-нибудь и не знать: ну, например, как пройти или еще что-нибудь. Конечно, не все можно рассказывать, но если это не составляет военной тайны, то отчего же не рассказать. Если они с дружелюбными намерениями или, например, с миссией дружбы, отчего не объяснить?»
Но эти двое подошли ко мне и стали внимательно меня рассматривать. Делая вид, что мне все равно, я искоса посматривал на них. Они были прилично одеты, а в остальном выглядели самыми обыкновенными людьми и все продолжали меня рассматривать. Мне стало немного неловко, а потом даже не по себе.
«Точно, пришельцы, — решил я, — хоть и не похожи. Да они и должны быть непохожи. С чего это им быть похожими. Это совершенно превратное представление, что пришельцы зеленого цвета и с тремя глазами. Пришельцы могут быть и обычными, как я. Меня тоже кто-нибудь может принять за пришельца, а между тем я обычный человек. Может быть, у них мимикрия, — подумал я. — Чтобы не пугать людей. Вот я бы, например, со страху умер, если бы они явились мне в настоящем виде, а так — ничего. Интересно, чего они от меня хотят? Наверное, просто изучают. Запоминают внешний облик и прочее... А что если они хотят отнять у меня кота? — с тревогой подумал я. — Скажем, для каких-нибудь научных целей. Для экспериментов. Точно, хотят, — подумал я, — хотят отнять и — пришельцы. Ни за что не отдам, — подумал я, — не отдам, а в случае чего буду защищать его до последней капли крови».
Но тут один из них, среднего роста и с умным лицом француза, протянул руку и осторожно погладил кота. «Француз» улыбнулся.
— Схъ-бр, — фыркнул «француз», и я понял, что он никакой не пришелец и не француз, а глухонемой. Я это по произношению понял, потому, как он сказал.
Я с облегчением вздохнул.
— Нет, не сибирский. Он бухарский, — ответил я так, чтобы он видел мои говорящие губы.
— Рхъ-мън? — щелкнул похожий на француза.
Я не понял, что он спросил, но на всякий случай ответил отрицательно, что кот бухарский.
— Бхръ-стъ? — напряженно спросил он снова.
На этот раз я понял, о чем он спрашивает. Понял также и предыдущий вопрос, и что он имел в виду, когда сказал это «Бхрст». Это означало — Бухарест, который он в данном случае спутал с Бухарой. Поэтому-то он и спросил меня про Румынию, имея в виду, что Бухарест там находится и даже является столицей этой дружественной страны. Недоразумение вышло из-за дефекта моего глухонемого произношения или артикуляции. Да, скорей, из-за артикуляции, потому что глухонемые в отличие от французов умеют читать по губам, я же при этом не имел достаточной практики, чтобы отчетливо произнести название города, давшего имя породе моего кота. Теперь, осознав свою ошибку, я постарался как можно яснее выразить понятие бухарского кота, для чего я сказал это одними губами, даже без шепота, не говоря уже о крике. Ведь глухонемому кричи не кричи, он все равно не услышит, на каком бы языке ты не кричал, тем более, что я и не знаю французского языка. Вот моя жена, она знает. Она знает много языков, в том числе и французский. Да, у меня образованная жена, просто очень образованная. Мне захотелось рассказать глухонемым о своей жене. Вообще о своей жизни, а может быть, даже о своих тревогах и сомнениях. Да, поделиться. Учитывая их дружелюбие и расположенность... Поделиться своими чувствами: про лампочку, например, как она отражается, да вот хоть и про химчистку... Но я понимал, как это сложно, и поэтому только сказал глухонемому французского типа:
— Нет, не Бухарест, Бу-ха-ра. Да, Бухара, — повторил я, стараясь подражать ему в произношении.
— Бхръ-ахъ, — улыбнулся глухонемой. Он приложил руку к галстуку на груди.
— Йя бхлъ, — пролаял он, то есть как бы пролаял: он, конечно, не пролаял, потому что глухонемые не лают, а говорят, просто его речь была так отрывиста, что походила на лай. — Бхлъ в Бхр-хъ, — он внимательно и с улыбкой посмотрел на меня.
«Да, конечно, они все понимают, — продолжил я свою предыдущую мысль. — Вот, он понял, что я — про Бухару, а не про Бухарест, то есть — про бухарского кота. Он даже был в Бухаре. Он, наверное, вообще много путешествовал, и в том числе в Бухару, наверное, этими путешествиями он значительно расширил свой кругозор, и вот теперь он понял, что мой кот — это бухарский кот, а вовсе не румынский, как он сначала подумал. Что ж, глухонемые тоже могут ошибаться так же, как и все люди. Человеку свойственно ошибаться — это еще древние поняли. И тем не менее глухонемые способны многое понять, эти, во всяком случае. О, глухонемые иногда бывают очень тонкими людьми, это мы только думаем, что они заняты исключительно своими проблемами. Может быть, из-за того, что они не слышат музыку и, следовательно, не могут ей наслаждаться, однако я знаю многих людей, которые прекрасно слышат музыку, когда она есть, но все равно что не слышат, так как равнодушны к ней. А глухонемые — наоборот: если бы они могли слышать музыку, еще как бы они ей наслаждались. Это потому, — объяснил я себе, — что эти глухонемые, может быть, и не все, но эти — тонкие люди, они многое способны понять. Конечно, не зная их языка, я не могу рассказать им про лампочку, про то, как она накаляется, выразить все это, но вот, скажем, про химчистку... Про это я вполне могу им объяснить, — подумал я. — Отчего же?.. Вполне могу объяснить.
Я думаю, они поймут. Уж читать-то они точно умеют. А если они умеют читать — о чем же здесь говорить? Остальное и без слов понятно».
И я решил показать им эту поразившую меня вывеску, и я показал. Я показал им это жестом, и они, конечно, сразу поняли, потому что глухонемые прекрасно понимают язык жестов: можно сказать, что они понимают язык жестов, как никто. Выражение на их лицах было совершенно одинаковое, когда я показал им ее. То есть они сначала остолбенели, а потом у них появилось одинаковое выражение, и по тому, как менялось это выражение, я видел, какие чувства их обуревают и что они при этом испытывают. Было очевидно, что им это неприятно. Потом они посмотрели на меня, друг на друга, потом опять на меня и вдруг быстро и возмущенно заговорили.
Нет, я не хочу сказать, что они заговорили словами — было бы по меньшей мере странно ожидать этого от глухонемых — конечно, они заговорили на своем языке, то есть руками: они так и замахали этими своими руками друг перед другом, и хоть я не понимаю этого языка, как, впрочем, и любого другого языка кроме родного, отечественного, но общий смысл мне был в какой-то мере доступен, и я видел, что они потрясены таким решением неведомой администрации, а может быть, и кого-нибудь еще, не меньше, чем я. Я понял также, что они не спорят между собой, хотя их беседа, насколько я мог об этом судить, и была очень темпераментна, но постепенно вырабатывают общую позицию, можно даже сказать, единое мнение по этому волнующему нас всех вопросу, и это мнение, несмотря на возможное расхождение в истолковании причин такого странного явления, в целом вырабатывается как отрицательное. Их бурная и разнообразная жестикуляция откровенно выражала крайнюю степень негодования и даже, скажу больше, ненависть и презрение к тем, кто на такое способен. Так они долго размахивали своими руками, наверное, около нескольких минут, потом один из них, тот, который меньше был похож на француза, а может быть, совсем не похож, повернулся ко мне и жестами спросил меня, что я об этом думаю. Я понял его правильно и тоже жестами изобразил свою растерянность, а также, что я, как и они, потрясен.
— Зхъ-чъм? — недоуменно спросил глухонемой товарищ «француза».
— Хм... — ответил я и опять показал им, как я поражен.
— Нъл-зха, — сказал второй, похожий на француза, и резким жестом подтвердил свои слова.
— Это у-жас-но, — сказал я.
— Нъл-зха, — снова повторил якобы французский глухонемой и, задумавшись, стал смотреть куда-то вниз.
— Может быть, имеет смысл написать протест? — спросил я, забыв, что они не могут меня услышать.
Второй глухонемой, тот, который был не похож, вопросительно наморщил свой лоб. Я раздельно повторил губами слово «протест» и показал ему на своей руке, что я пишу. Похожий глухонемой вышел из своей недолгой задумчивости, и я также и ему словом и жестом повторил, что, может быть, стоит заявить о своем несогласии, на что он ответными жестами выразил, что, возможно, это и принесет какую-нибудь пользу, но потом подумал и показал, что сильно в этом сомневается, и вообще, тут что-то не так. Второй подтвердил его сомнения, и мы все снова на некоторое время задумались, затем, когда это время прошло, глухонемой шумно вздохнул и махнул рукой. «Француз» еще немного подумал и вдруг улыбнулся, показывая тем самым, что раз мы в этом разобраться не можем, то, может быть, до поры до времени и не ломать себе над этим голову.
Вместо этого он вытянул руку вперед и предложил мне монетку, которую он, видимо, приготовил еще раньше, чего я, занятый мыслями и разговором, тогда не заметил.
«Зачем мне монета? — подумал я. — Ведь мне никуда не надо звонить», — я вопросительно посмотрел на него.
Но он, улыбаясь, продолжал протягивать мне монету.
«Ах, это, наверное, им надо звонить, — не сразу догадался я, поскольку, занятый своими текущими мыслями, временно забыл, что глухонемые не слышат. — Ну конечно, они ведь не смогут услышать ответа по телефону, а им, вероятно, надо кого-нибудь вызвать или что сказать, может быть, передать что-нибудь... Я, видимо, в данном случае нужен им как переводчик, конечно...»
— Позвонить? — спросил я глухонемого и прижал к щеке кулак, будто я держу телефонную трубку.
Похожий на француза с улыбкой же, но отрицательно покачал головой, показывая, что звонить не надо.
— Нът, — сказал он и отрицательно покачал головой, — држхт.
Он другой своей рукой разжал одну из моих рук — не занятую котом, — повернул ее открытой ладонью вверх, а на ладонь он положил свою монетку.
Држхт.
Это была, как я уже говорил, моя правая рука, и она теперь была вытянута вперед, по направлению к глухонемому «французу», вместе с монеткой, лежащей на ее ладони, а «француз» таким же образом вытянул и свою собственную правую руку и приложил ее ребром ладони к моей руке, тоже к ребру. Потом он сделал неуловимое движение, просто абсолютно неуловимое движение, это я уже потом догадался, что движение все-таки было сделано, потому что не могла же его ладонь оказаться по другую сторону моей ладони без всякого движения?.. И-и раз — уму непостижимо! — она была уже по другую сторону моей руки. Все так же ладонью вверх, с той только разницей, что она теперь прикасалась к моей руке не ребром, а соколком к соколку. Но что самое удивительное, так это то, что монетка теперь лежала уже на его ладони, а у меня — ничего. Ничего. Я вытаращил глаза. Потом я перевел свое дыхание.
— Вот это да! — переведя свое дыхание, сказал я. — Вот это номер.
Они так залаяли, что даже кот задергался у меня в руках, то есть сначала на левой руке, но так, что я вынужден был придержать его освобожденной к тому времени правой рукой. Да и они, конечно, не залаяли — это мне только показалось, что залаяли, и даже не показалось, а это я просто так образно выразился, чтобы показать, какие звуки они издавали, когда смеялись, а в этот момент они смеялись, я это понял потому, что лица у них были как у смеющихся людей, очень счастливые и довольные лица, и поэтому было видно: их смех, несмотря на то, что он похож на лай, на самом деле очень добрый и хороший смех.
— Вот это номер! — повторил я.
Тогда второй, тот, который, если бы он не был так коротко острижен, мог бы считаться белобрысым или, правильнее сказать, белокурым, а то, пожалуй, и блондином, одной рукой взял меня под руку, а другой за лацкан моего пиджака, как бы приглашая куда-то идти. Потом отпустил меня и, поднимая кверху голову и глаза, обеими руками обнял себя, как в отдельных случаях люди поступают, когда им бывает холодно. Потом снова повторил свои пригласительные движения, после чего снова закатил свои глаза и сам себя обнял, а затем опять пригласил.
Я понял это так, что я им чем-то понравился, и они, вероятно, приглашают меня на совместную прогулку или в гости, даже, может быть, на чашку чая, но все-таки решил вежливо под каким-нибудь предлогом отказаться.
«Не пойду с ними, — подумал я. — Вдруг они что-нибудь... Не то чтобы... а так. Они, конечно, симпатичные, эти глухонемые, но вдруг что-нибудь...»
Но, как оказалось, они и не думали меня приглашать, а просто этот стриженый вынул из кармана своего пиджака паспорт и подал его мне. Я взял и вопросительно посмотрел на него, а он в ответ показал мне, что паспорт надо раскрыть.
Я глазам своим не поверил и даже вздрогнул, увидев свое лицо. Да, оно было на фотокарточке, которая была там наклеена. Это была моя фотокарточка. Вообще это был мой паспорт.
— Ну и ну! — прошептал я и очень громко вдохнул воздух, а потом очень громко его выдохнул. Мысль о том, что вот сейчас, здесь, я так запросто мог бы лишиться своего паспорта, на мгновение заставила меня похолодеть, но уже в следующую секунду пришла другая мысль, что вот же, они не взяли его себе, а только пошутили, показали что-то вроде фокуса или трюка, как в цирке или где-нибудь на эстраде, и я облегченно засмеялся.
Глухонемые улыбнулись мне, и «француз», взяв себя за нос, подтянул его кверху и подмигнул. Это он так показал мне, чтобы я не грустил: мало ли, мол, что бывает.
Они погладили на прощанье кота, пожали мне руку, а потом еще и поклонились мне, как артисты на сцене — да ведь они же и были артисты — и пошли. Потом еще раз оглянулись — и пошли.
Когда они скрылись в конце пустой и слабо освещенной редкими фонарями улицы, мне стало еще более одиноко, чем до этого.
«Что же, — подумал я, — неужели вот так и будет? Снова мне маяться здесь с котом на руках, потому что нельзя, просто невозможно рассказать жене эту чудовищную новость, потому что электрическая лампочка и шепот, и крик, и так далее. И ничто не поможет, никакая история, даже вот эти глухонемые. Они хотели дать мне шанс, может быть, они понимали, что мне нужно что-нибудь, ну, просто, что мне нужно за что-нибудь зацепиться. Они хотели отвлечь меня от моих грустных мыслей и от насущных проблем тоже. Да, от насущных проблем. А что, собственно, в этом плохого?»
Конечно, проблемы оставались, ну хотя бы эти, с химчисткой, но все же теперь было немного проще, потому что что-то все-таки произошло, что-то случилось, что-то как бы чем-то заменилось. Я думаю, каждый, кто бывал в моем положении, поймет меня. Да, теперь, после встречи с глухонемыми, я путем каких-то рассуждений, может быть, даже каких-то подтасовок, пытался убедить себя, что все, может быть, не так уж непоправимо.
«В конце концов, там же не написано «Явка строго обязательна», — рассуждал я, — или, скажем, «Сбор детей в 19.00», или «в 20.00», или еще что-нибудь такое. Просто написано, что принимаются. Хочешь — сдавай, не хочешь — нет. Ну какой же разумный человек на это пойдет? А если пойдет? — подумал я. — Не все же разумны...» И от этой мысли мне снова стало безнадежно и пусто.
Когда я пришел домой, жена читала английский детектив. (Она знает много языков.)
— Ну, что там? — спросила жена, повернувшись на диване и разглядывая меня так, как будто до этого никогда меня не видела. А может быть, во мне и в самом деле было что-то новое.
Я опустил кота на пол. Он дугообразным маршрутом прошел к шестигранной ножке рояля и потерся об нее. Мы с женой смотрели друг на друга и некоторое время молчали.
— Ну, что там? — снова спросила жена. — Я жду.
— Дети, — потерянно сказал я.
— Какие дети?
— Дети всех возрастов.
— Что? — наморщив лоб, сказала жена. (Она уже начинала нервничать.) — Я не понимаю, о чем ты?
У меня было такое впечатление, что она прекрасно все понимает, и только делает вид, что не понимает или, вернее, не хочет понимать и, может быть, надеется, что это не так и со временем все объяснится, что я что-нибудь там напутал, и если правильно подойти, то все будет как-то иначе. Я еще подумал, что надо было все-таки начать с «пришельцев» и так, без неожиданностей, исподволь, подготовить ее. Ведь если бы я сказал, что они мне сочувствовали, то она непременно поинтересовалась бы, почему, и тут я мог бы осторожно подвести к самому главному, а теперь...
— Дети всех возрастов.
— Что-о-о? Ты что, не в себе?
— Да, конечно, я несколько не в себе, — оправдывался я. — Да и кто будет в себе? Я, конечно, понимаю, что это так вот, с бухты-барахты... Я понимаю, что это даже трудно себе представить, но ты не волнуйся. Может быть, еще ничего и нет. Это, может быть, только метафора или, на худой конец, иносказание, что так, вообще, могут быть приняты, но не обязательно, а по желанию. Да кто ж захочет? В конце концов, никого ни к чему не принуждают, — пытался я успокоить жену, но она резко прервала меня.
— Что ты несешь? — жестко сказала жена. — Что за вздор?
— Ну да, — даже обрадовался я, — конечно, вздор. В принципе, можно считать, что ничего не было.
— Договаривай, — сказала жена, — договаривай, раз начал.
— Но ведь это же нелепость, — сказал я, — это нелепость.
Но жена неумолимо смотрела на меня, и не оставалось сомнений в том, что ей все известно. В горле у меня стало тепло и в глазах тоже. Я опустил голову и глотнул. Не знаю, что.
— Что?
Я поднял голову. Я закрыл глаза. А потом я снова открыл их. Жена смотрела.
— Принимаются в химчистку дети всех возрастов, — отчаянно крикнул я.
— Что-о-о! — жена даже привстала. Потом она снова упала на диван, и книжка полетела к ее ногам.
Я сжался.
— Милая, уверяю тебя. Да я и не хотел в химчистку, ты же знаешь. Просто шел себе мимо и прочел. Поверь, меня самого в жар бросило, когда я увидел. Я против того, чтобы детей в химчистку, да ведь у нас и нет детей. Клянусь, я и не думал.
— Замолчи! — гневно сказала жена. — Я так и знала. Я не ждала от тебя ничего другого. Ты враль. Ты всегда был вралем. Ты знаешь, как я не люблю лжи, и все равно не можешь удержаться, чтобы не соврать. Гадкий лгун.
Она схватила книгу и ушла за ширму. Мне ничего не оставалось делать, как ждать. Я сходил на кухню и приготовил нам чай. Потом я сделал бутерброды. Себе и жене по ее вкусу, потому что у нее свой личный вкус. Все это вместе с чайником я на подносе принес к нам в комнату. За чаем жена продолжала читать и не притронулась к бутербродам.
«И все-таки хорошо, что она не поверила, — подумалось мне. — Все же для нее это было бы слишком. Она могла бы даже заболеть, если бы поверила. Даже невроз. Теперь многие болеют неврозом. А она такая впечатлительная. Да и шутка ли — детей в химчистку...» Я еще подумал, что могло бы быть что-нибудь другое, что тоже могло бы потрясти мою жену. Да, в жизни много такого, и, по сути дела, только недоверие и спасает ее. В конце концов, во всем есть своя положительная сторона, даже в недоверии. Ну и ладно.
Когда жена немного отошла, я рассказал ей о глухонемых. Обо всем рассказал: о том, как я безосновательно принял их за пришельцев, и про их сочувствие, хотя об этом было уже поздно, и про их вопросы, и про фокус с монеткой, только про паспорт не стал рассказывать — мне показалось, что это могло бы не понравиться моей жене. Но я рассказал, как они, прощаясь, раскланивались со мной, и даже показал ей, как они это делали. Однако я, видимо, уж очень подробно говорил о них, а может быть, даже восторженно, хотя это не одно и то же, и в конце даже, не удержавшись, воскликнул:
— Как все-таки иногда люди понимают друг друга! Даже без слов.
Жена презрительно посмотрела на меня.
— Водишься со всякими бандитами, — сказала мне жена.
Я только улыбнулся в ответ. Я не был с ней согласен, но улыбнулся. Я был доволен, что своим рассказом мне удалось хоть немного отвлечь ее от тягостных мыслей о химчистке, потому что я боялся, что она все-таки не до конца не поверила мне, и мое, хоть и опровергнутое ею сообщение, может тем не менее повлиять на ее расстроенные нервы.
Позже, когда в темноте я сидел на краю разложенного и расстеленного дивана и раздевался, чтобы лечь спать, я с неожиданной и резкой грустью вспомнил, что никакая лампочка так и не отразилась в ее глазах.
Виктимология
(Повесть)
Я отвернулся от окна и посмотрел на жену. Ее лицо выражало досаду и ожидание, но я не мог решить, стоит ли мне отвечать на ее упрек или лучше промолчать, хотя мое молчание могло быть истолковано как согласие с ее мнением, если это было мнением, а не просто раздраженным заявлением, и в таком случае разумнее было бы ответить.
— Да, я думаю, что ты, пожалуй, и вовсе не заметил бы моего исчезновения, если бы я вдруг исчезла, — сказала жена, — тебе, наверное, это было бы все равно.
Я понимал, что моя жена тоже обеспокоена пропажей кота, но по ее характеру это беспокойство выразилось в упреках, может быть, несправедливых, но вполне простительных, если учесть ее относительно слабые нервы. Правда, она всегда недолюбливала кота, но одно дело недолюбливать, и совсем другое дело, когда животное неожиданно пропадет. Я наконец решил, что лучше опровергнуть вызванный раздражением и расстройством упрек моей жены.
— Нет, — сказал я, — ты несправедлива. Я, конечно, понимаю и могу представить, до какой степени ты огорчена, и вижу, что твои упреки происходят от твоего беспокойства, но ты ошибаешься, когда говоришь, что я бы не заметил, — нет, я бы не просто заметил, а просто уж и не знаю что. Однако тут совершенно другое дело: кот котом, а ты тобой, и кота я люблю по-своему, а тебя совсем по-другому.
— Дожила! — оскорбленно сказала жена. — Он ставит меня на одну доску с котом!
Она отошла к дивану, села и, закурив, раскрыла новую английскую книжку. (Или американскую — я не знаю...) Я посмотрел на нее — вид у нее был абсолютно непроницаемый: казалось, она вовсе не обижается на меня. Наверное, так оно и было, она вообще добрая женщина, а ее слова... Я, конечно, понимал ее состояние: психологически его легко было объяснить. Естественно, жене, может быть, и не совсем приятно, что я так люблю своего кота. Может быть, ей это особенно неприятно оттого, что кот был у меня раньше, до нее, до брака. Понятно, что ей это не нравится. Если бы мы завели кота с ней вместе, тогда она, может быть, и любила бы его сильнее; а так получалось, что я завел кота без ее согласия. Не знаю... Если бы у моей жены был кот или собака, или хотя бы морская свинка, то меня бы это не обижало — напротив, мне кажется, я еще больше любил бы это домашнее животное, зная, как привязана к нему моя жена. Но с женщинами — я это понимаю — совсем другое дело. Может быть, она ревнует меня к коту — с женщинами это бывает. Я где-то читал, что женщины тоньше чувствуют подобные вещи.
— Что же ты ничего не предпримешь? — внезапно сказала жена. — Что же ты только ходишь по комнате вперед-назад? Только скрипишь и все... Сходи, поищи кота, раз тебе так неймется. Предприми что-нибудь, будь поэнергичней.
Я постарался улыбнуться ей. Я и до этого прекрасно понимал, что жена встревожена пропажей кота, что она только делает вид, будто ей все равно, что на самом деле ей далеко не все равно, даже, может быть, еще менее все равно, чем мне.
— Да, — сказал я, — я пойду, поищу его. Я его найду. Я тебе очень благодарен за твое участие, я знаю, что ты это только так, от беспокойства говорила. Я сейчас схожу кое-куда и попрошу помочь. Я думаю, что это не будет слишком неделикатно — ведь мне же предлагали обращаться, если что не так... Я схожу.
— Зачем? Не надо никуда обращаться, — быстро сказала жена. — Ты что, не мужчина? Сам не можешь? Лучше самому — не надо ни перед кем унижаться. Настоящий мужчина должен сам решать свои проблемы.
— Вообще-то, конечно, — согласился я, — но с другой стороны...
— Ни к чему, — возразила жена, — твой кот — тебе его и искать. Сходи для начала поищи на улице, посмотри, позови его. Уж тебе ли не знать, как звать котов! Покричи только: кис-кис-кис — и он прибежит. Если, конечно, он есть где-нибудь поблизости.
— А если он не прибежит? — сказал я.
— Прибежит, — уверенно сказала жена, — куда ему деться... Ну, если, паче чаяния, не прибежит, тогда придется поискать. Но и искать нужно самостоятельно — нужно же иметь гордость... Подумай как следует: куда он мог деться?
Я развел руками.
— Ну вот, — сказала жена, — у тебя даже нет никакого предположения. А может быть, его кто-нибудь взял к себе или он сам забрел куда-нибудь. Я считаю, что лучше подумать и посмотреть в разных местах, а не унижаться.
— Ты, конечно, права, — сказал я, — и унижаться не стоит. Мне, правда, как-то не приходило в голову, что это унижение, но, пожалуй, стоит сначала попробовать самому. Да, поищу так, на первый случай. Ну, уж если не найду, тогда все-таки придется обратиться.
— Смотри, как хочешь, — равнодушно сказала жена, пожала плечами и стала смотреть в книжку.
Я тихо вышел и тихо прикрыл за собой дверь.
«В самом деле, — подумал я, — сперва лучше поискать по улицам — не стоит зря отрывать людей от их дел, особенно от важных дел. Другое дело, если кот сразу не найдется, не откликнется на мой призыв, вот тогда можно и обратиться».
Я спустился по лестнице и еще на лестнице заглянул под нее, не спрятался ли там мой кот по каким-нибудь своим делам. Я, разумеется, в шутку подумал, что по делам — какие у кота могут быть дела? Правда, мне всегда еще в детстве нравилось, что у котов иногда бывает чрезвычайно деловой вид: часто бывает, что какой-нибудь кот идет себе по забору или по другой стенке с таким видом, как будто он и в самом деле имеет определенную цель, как будто его кто-то где-то ожидает или он твердо знает, что где-то что-то лежит. В общем у котов, несмотря ни на что, бывает иногда деловой вид. Вот я и решил посмотреть, нет ли его там, под лестницей. Однако под лестницей нигде кота не оказалось — видимо, его там не было. Я вышел во двор, но и там кота не обнаружил, вообще ни одного кота, не только своего. Я поискал за мусорными баками, где обычно собирались чужие коты — мой-то кот никогда ничего подобного себе не позволял, но все равно, — котов за баками не было. День был солнечный, и я подумал, что, может быть, мой кот сейчас гуляет где-нибудь или сидит в компании других подобных ему котов и что, возможно, он сейчас находится в противоположном дворе или в одном из примыкающих к нему дворов, потому что этот двор связан со следующим двором, который в свою очередь переходит в дальнейший, а там еще в разные стороны идут несколько дворов, соединенных друг с другом то арками, то просто какими-то закоулками. Там обычно сходится много котов, и один из них вполне может оказаться моим.
Я перешел улицу и вошел в ярко освещенный солнцем пустой квадратный асфальтированный двор. Этот двор был настолько чистым и прямоугольным, что в нем, очевидно, негде было спрятаться коту. Тем не менее, я на всякий случай заглянул во все четыре подъезда и в каждом окликнул своего кота. Но на мой зов никто нигде не ответил ни появлением, ни мяуканьем, ни даже каким-нибудь шуршаньем. Я, правда, ничего другого и не ожидал. Я вышел из последнего обследованного мной подъезда и, пройдя под аркой, оказался в следующем дворе. Этот двор соединялся еще с несколькими дворами: впереди — аркой, слева — просто проходом, так что был виден следующий двор; справа проломом в кирпичной стене; над этой стеной, где-то далеко возвышался и сиял позолотой сферический купол исторического памятника архитектуры. Я подумал: куда мне идти?
«Может быть, пойти налево? — подумал я. — По идее все надо начинать слева, как пишется, так удобнее всего».
Я стоял, как витязь на распутье. Я даже усмехнулся про себя, вспомнив, как витязи стоят на распутьях: «Налево пойдешь — коня потеряешь; направо пойдешь — голову сложишь», а третье условие я забыл.
«Что ж, коня я не имею, — с иронией подумал я, — голову в современном мире также сложить невозможно — пойду на всякий случай прямо».
Я прошел еще раз под аркой и вышел в соответствующий двор, который опять на несколько дворов разветвлялся, так что передо мной снова встала проблема: куда идти? Я наобум заглянул в переулок направо и увидел через правый двор, как там, под низкой аркой, из мусорного бака осторожно выглянула серая голова кота, и сейчас же он выскочил оттуда и стрельнул в следующий двор. Это был явно не мой кот, но я, пробежав к арке и под ней и выглянув в соседний двор, уже никакого кота не увидел. Только на низкой лавочке у подвального окна сидели три древние старушки и все трое смотрели на меня.
— Бабушки, — обратился я, подойдя к древним старушкам, — вы не видели здесь кота?
Старушки, не отвечая, смотрели на меня.
— Такой... серый, — сказал я. — Он только что здесь промелькнул. Вы не видели — куда.
Старушки молчали.
— А черного не видели? — спросил я. — Черного, пушистого... У него белые лапки и грудь.
Старушки, не сговариваясь, все трое отвернулись. Я почувствовал себя неловко.
«Странные старушки, — подумал я, — похоже они вообще не хотят со мной разговаривать. Ну что ж, — подумал я, — насильно мил не будешь», — и вернулся в предыдущий двор.
Здесь я остановился, раздумывая, не лучше ли будет прекратить эти слепые поиски и обратиться прямо, как я и хотел с самого начала. Я стоял, занимаясь этим вопросом, когда впереди, размытый сеткой теннисного корта, неожиданно прошел неизвестного цвета кот.
«Может быть, это мой кот?» — подумал я и быстро пошел вдоль сетки туда, откуда он должен был появиться.
Но он не появился, а, напротив, услыхав мои шаги, повернулся, секунду постоял, а потом, как от очевидной опасности, помчался назад, к правой стене, и, когда я выбежал из-за угла огороженного сеткой корта, я еще успел увидеть мелькнувший из-под стены узкий серый хвост. Под стеной оказалась дыра: небольшая, всего в два кирпича, но достаточная, чтобы коту улизнуть от опасности. Однако какая же я опасность?! Нет, те два кота, которые мне сегодня встретились, вели себя по крайней мере странно, если не сказать больше. Обычно коты, даже если они не даются в руки незнакомым людям, ведут себя по-другому. Даже дикие, ничьи коты, когда проходишь мимо, ни за что не станут убегать, если, конечно, ты не повернешь в их сторону. Другое дело, если повернешь: тогда кот отойдет, а для начала только встанет (если он сидит), но и отходит спокойно на несколько шагов, а если и отбежит, то тоже недалеко. Вообще коты ведут себя по-разному, как и люди, но только уж совсем ненормальный кот станет удирать, когда человек находится от него за двадцать — тридцать шагов. Вот это меня и удивило. А еще меня удивило, что котов во дворе сегодня мало. В солнечный день в этих дворах кот вполне обычное явление — редко случается, чтобы во дворе не было вообще ни одного кота — сегодня никого не было видно. Не только котов, но и людей, за исключением трех старух, я пока никого не видел. Правда, сейчас лето, и люди, в основном, отдыхают, так что на этот счет ничего удивительного, — но коты... Ведь коты не отдыхают... От чего им отдыхать?
Я увидел, как впереди, в следующем, еще не достигнутом мной дворе, серой тенью промелькнул какой-то кот. Возможно, это был тот же самый кот; может быть, тот же самый, что и те два, и этот кот по какой-то причине скрывался от меня.
«Это странно», — решил я.
За последним двором была улица. Я повернул направо и пошел по улице до тупика, который заканчивался воротами моей бывшей школы. Это была не только моя бывшая школа. Не считая того, что в ней и кроме меня училось много школьных друзей и поколений, теперь школу вообще перевели в другое соответствующее место, а в ее бывшем помещении вот уже несколько лет размещались контора и общежитие десантников. Ворота десантного двора выходили в перспективу улицы, а вход в контору, так же как и в общежитие, находился с другой стороны, с Четвертой Стипендиатской улицы, но в школу, когда это была школа, можно было попасть и со двора. С тех пор как я торжественно находился здесь в последний раз, двор претерпел существенные изменения: во-первых, дальний правый угол двора был теперь отгорожен по диагонали глухим деревянным забором выше человеческого роста, во-вторых, еще что-то изменилось, и я не сразу понял, что само здание школы выкрасили защитной краской. Строй десантников на этом фоне казался пыльным и каким-то незаметным. Их десятка два стояло на укатанном плацу, и перед ними, похлопывая себя стеком по голенищу, прогуливался элегантный, аккуратно причесанный офицер, в котором я еще издали узнал полковника Шедова. Полковник остановился перед строем и немного выждал. Затем он внезапно встрепенулся и хлестнул себя стеком по голенищу.
— Respica-e-e finem! — скомандовал полковник и стегнул себя стеком по голенищу.
Мгновенная дрожь пробежала по фронту десантников, и он сделался еще стройнее.
— Вольно! — скомандовал полковник. — Р-разой-тись! — и десантники рассыпались по двору.
Полковник повернулся и через двор зашагал ко мне.
— Доброго утра, — сказал полковник, приблизившись. — Чем могу быть полезен?
— Доброе утро, полковник, — я объяснил ему суть дела.
Полковник озабоченно пошевелил стеком, подумал.
— Да-да, — потом сказал полковник, — я знаю. Беда с этими котами, — сказал он, — лишняя забота.
— Простите, полковник, — сказал я, — я знаю вашу занятость, и я не хотел отрывать вас от важных дел... Просто я подумал, что, может быть, каким-нибудь образом... — мне стало неудобно от твердого взгляда полковника, и я не знал, как продолжать.
— Да нет, — сказал полковник, — не стесняйтесь, — мы всегда готовы пойти навстречу населению. Вообще, — сказал полковник, — я ведь и сам люблю всякое зверье: как-то не хочется, чтоб бедные животные страдали. Вот и берешься, понимаете, за всякое связанное с этим дело. — Полковник замолчал.
— Вот только я сейчас не совсем свободен, — сказал полковник, — я, видите ли, сейчас занят. Я уезжаю на семинар. Семинар полковников, — задумчиво сказал полковник, — так что в данный момент не смогу уделить вам должного внимания. Вы обратитесь непосредственно к сержанту Шпацкому — он вам поможет. Он, кажется, приходится вам школьным другом? Если я не ошибаюсь, он мне что-то говорил по этому поводу. Они здесь все со мной откровенны — я ведь им как отец. М-м... да, лучше — к Шпацкому, — сказал полковник. — Впрочем, не трудитесь, — стеком остановил он меня, — я ему лично посоветую: так будет вернее.
— Шпацкий! — Полковник, не оборачиваясь, махнул стеком, и Шпацкий тотчас же оказался здесь.
— За что люблю, — сказал полковник, — стоит о нем подумать — он тут как тут. Молодец, Шпацкий! Вот разберитесь, пожалуйста, — сказал он, указывая на меня.
— Хга-а, кот! — радостно осклабился Шпацкий. — То-то я думаю, что это он?
— Тихо-тихо! — сказал полковник Шпацкому. — Дело деликатное — вы понимаете, сержант? Ну, — сказал полковник, посмотрев на свой стек, — я должен идти. Желаю удачи! — сказал полковник, и я остался со Шпацким.
Я посмотрел на Шпацкого, а Шпацкий посмотрел на меня.
— Ну, что там у тебя? — нетерпеливо сказал Шпацкий. — Только давай по-деловому, не тяни. Что, кот пропал?
— Пропал, — подтвердил я. — Ты откуда знаешь?
— Я много чего знаю, — сказал Шпацкий, — это не твоего ума дело, откуда. Знаю и все. — Шпацкий посмотрел мимо меня и как будто в какую-то необозримую даль.
— Так ты что, найти его хочешь? — спросил Шпацкий.
— Я? Да, конечно!
— А на кой он тебе черт?
— Видишь ли... — я растерялся от такого вопроса. — Это мой кот: я привык к нему, люблю его. Ну, понимаешь...
— Брось ты это дело, — скривился Шпацкий, — зачем он тебе? На шапку не хватит.
— Как! На шапку...
— Да я шучу, — сказал Шпацкий. — Ты что, шуток не понимаешь? Просто вижу: делать тебе нечего — ищешь себе забот.
— Ну ладно, — сказал я, — ты извини. Если тебе некогда, я, конечно, не буду отрывать тебя от дел. Я ведь понимаю, что у десанта и без меня много занятий. Я тогда сам попробую.
— Он еще в бутылку лезет! — сказал Шпацкий. — Займусь я твоим делом — я же не против. Уж и не спроси его ни о чем!
— Да нет, что ты, Шпацкий! — объяснил я. — Я — не в бутылку. Я не лезу. Я просто подумал, что, может быть, я и сам найду. Как-нибудь разузнаю — и найду: спрошу у жителей — может быть, кто-нибудь видел.
— Нет, к черту их, — решительно сказал Шпацкий, — эти жители такие сволочи! — только и ждут, чтобы как-нибудь напакостить. Не знаю: чего мы их терпим? Ну, ладно, — сказал Шпацкий, — ближе к делу. Так что ты говоришь, кот пропал?
— Пропал, — сказал я.
— Обстоятельства? — коротко, по-военному, спросил Шпацкий.
— Какие обстоятельства?
— Обстоятельства исчезновения, дубина! — разозлился Шпацкий. — Не мог же он пропасть без обстоятельств?
— Нет, конечно, — сказал я, — не мог. Наверняка были какие-то обстоятельства.
— Ну так где, когда, что при этом было?
— Мне, к сожалению, не все известно, — сказал я, — но исчез он вчера. Вышел как всегда погулять — и исчез. Этого никогда прежде не бывало. Он у меня уже пять лет и за это время никогда надолго не уходил. А вчера утром он попросился погулять — я выпустил. Вот так.
— Так-так, — сказал Шпацкий, — значит, пропал.
— Пропал.
— Исчез, — уточнил Шпацкий. Он задумался.
— Ну, хорошо, — сказал Шпацкий. — Мне сейчас некогда — вечерком я зайду: произведу рекогносцировку. Надо кое-что уточнить. В общем не беспокойся.
— Ну спасибо тебе, — сказал я, — а то уж я и не знал, что делать. Спасибо. А я пока тоже посмотрю в разных местах, поспрашиваю у разных жильцов: может, кто-нибудь что-нибудь видел или хотя бы слышал.
— Нет, ты этого не делай, — сказал Шпацкий, — можешь все испортить. Слышал, что полковник сказал? Это дело тонкое, деликатное — тут надо осторожно, не с твоими мозгами. Ясно?
— Хорошо, — сказал я и подумал, что черт с ним: пусть говорит что хочет про мои мозги, лишь бы кота нашел. Черт с ним!
— Ладно, пока проваливай, — сказал Шпацкий, — здесь нельзя, — он хлопнул меня по плечу и пошел через плац.
Домой я возвращался опять дворами. Правда, во втором (центральном) дворе, том самом, где теннисный корт — там было еще и бомбоубежище — я свернул мимо бомбоубежища направо и, пройдя между двумя домами, вышел в Диагональный переулок, который был мне знаком еще со школьных лет детства и которым я надеялся выйти на свою улицу, но он теперь оказался тупиком, так как с тех пор его перегородили кирпичной в полтора моих роста стеной. По правой стороне тупика, в конце его, от этой кирпичной стены шли три или четыре входа в подвал, огороженные крашеными металлическими поручнями, как на корабле или на улице. Ступеньки были снаружи и спускались прямо от тротуара параллельно стене (стене дома, а не кирпичной стене) вниз. Эти подвалы тоже были мне знакомы со школьных лет детства, только тогда их было больше; теперь часть их была отгорожена этой новой стеной. Все они сообщались между собой подземными переходами и имели выход еще и на мою улицу. Я подумал: не поискать ли мне немного в подвалах, но, поколебавшись, решил отложить поиски до разговора со Шпацким и, когда я повернулся, чтобы идти, то еще увидел в переулке рядом с проходом, откуда я вышел, застекленную деревянную будку, которой прежде здесь тоже не было. Видно, ее поставили уже достаточно давно, потому что синевато-серая краска, которой она была выкрашена, сильно закоптилась и почернела от пыли. Рядом с ней, на специальном щите был наклеен экологический плакат, в будке же никого не существовало. Я вернулся во двор и, не теряя времени, отправился домой.
Жены дома не было. Щурясь после темной лестницы и коридора — свет в комнате был такой же яркий, как и на улице, — я постоял посреди комнаты и подумал, что это было большое упущение — не предусмотреть плотных штор на два таких больших и высоких окна. Я с трудом сдвинулся с места, не для того, чтобы что-нибудь сделать, а просто чтобы вывести себя из неподвижности. В рассеянности я посмотрел в одну сторону, в другую и пошел на кухню. Там я взял с полки коробок спичек и долго рассматривал изображенных на нем десантника и елочку. Сам не знаю, для чего мне были спички: помнил, что для чего-то надо, но для чего именно — сейчас вспоминать было как-то лень. Я вернулся в комнату и сел на диван, теребя в руках книжку в скользкой обложке. На секунду заинтересовался: что это за книжка? Это была английская книжка моей жены. (Или американская, не знаю — у них ведь один язык, английский, так мне говорила жена.) На лакированной разноцветной обложке были изображены два десантника (английские или американские), пробирающиеся в каком-то подземелье. Но я сейчас же отложил книжку и стал смотреть на старинный барометр на стене. Барометр уже давно ничего не предсказывал — я его так и купил сломанным, но я и без него знал, что на улице сегодня ярко. Впрочем, погода меня не интересовала — просто я ни на чем не мог сосредоточиться.
Наконец — наконец-то! — в коридоре раздались знакомые шаги жены, и я встал ей навстречу. Она вошла в комнату и, сняв солнечные очки, остановилась. Ее серые глаза смотрели настороженно, как будто она ожидала чего-то. Внезапно она что-то сказала мне, но я не понял, не то не расслышал что: может быть, она сказала это по-английски. На минуту я отвлекся — я смотрел на жену и восхищался: я всегда гордился тем, что она дама.
— Ты что, только в книжке понимаешь по-английски? — сказала жена.
Я не понял: я смотрел на нее, открыв рот.
— Я говорю про книжку, — сказала жена. Она кивнула на мои руки.
Тут только я заметил, что книжка с десантниками опять у меня в руках, и удивился.
— Ты что, говорила со мной по-английски? — спросил я.
— Ну да, — улыбнулась жена, — увидела у тебя в руках книжку и спросила тебя по-английски.
Я понял, что она шутит, но в голосе ее была какая-то напряженность.
— Ну что? — спросила она. — Что же ты стоишь? Садись, — она непринужденно подошла к дивану и села. — Ну, что нового?
Я молча смотрел на нее: я не знал, о чем она спрашивает. Я молчал.
— Ну что — кот? — с усилием спросила она. — Нашел его?
«Ей тоже, наверное, нелегко, — подумал я. — Она, наверное, тоже, как я и думал, переживает, только старается не подать виду: она вообще очень сдержанная женщина — это у нее от воспитания. Она очень хорошо воспитана — она дама».
— Ну что же ты молчишь? — спросила жена. — Узнал что-нибудь? Что с котом?
— Нет, — сказал я, — пока ничего не узнал. Ты не переживай особенно: я надеюсь, он все-таки найдется.
— А ты хорошо искал?
— Нет, — сказал я, — еще не очень. А главное, некого было спросить: как будто все попрятались куда-то, на улице никого нет.
— Значит, ты никуда не обращался? — спросила жена.
— Пришлось обратиться, — сказал я. — Я сначала поискал здесь, во дворах, но нигде его не оказалось, тогда уж нечего было делать — обратился.
— Ну и что? — тихо спросила жена. — Что тебе там сказали? — видно было, что она крайне заинтересована.
— Шпацкий сказал, что без рекогносцировки нельзя.
— Кто это Шпацкий?
— Это сержант, мой бывший одноклассник. Ты помнишь? Я рассказывал тебе о нем.
— Не помню, — покачала головой жена, — не помню. А еще что?
— Все. Больше ничего, — сказал я. — Пока все, вот только вечером он для рекогносцировки зайдет и тогда, может быть, что-нибудь станет ясно.
— Что это за рекогносцировка? — спросила жена. — Это зачем?
— Я не знаю, зачем, — сказал я, — может быть, ему так легче искать.
— Может быть, — согласилась жена. Она сбросила туфли, легла, скрестив ноги, и попросила меня подать ей сигареты. Я подал.
— Еще положи мне под голову подушку, — попросила меня жена.
Я и это сделал.
— А теперь себе — подушку, — сказала она.
Я посмотрел на нее.
— И ложись, — сказала она, — на спину, — сказала она, — а пепельницу поставь себе на живот.
Я все это сделал: я лег на спину, а пепельницу поставил себе на живот, как она просила, — я люблю исполнять ее просьбы.
— Я забыла попросить тебя подать мне зажигалку, — сказала она, когда я лег.
Я вспомнил, что у меня в кармане есть спички. Я полез в карман и достал их.
— Зачем ты носишь в кармане спички? — удивилась жена. — Ты же не куришь...
Я объяснил ей, что забыл, зачем они мне нужны, и что я взял их на кухне.
— Все равно, — сказала жена и прикурила.
Видимо, она все-таки была сильно расстроена; в любом другом случае она бы не поверила моему, в общем-то неубедительному, объяснению и постаралась бы выяснить все до конца, однако сейчас она сказала, что ей все равно. Но, может быть, она из деликатности так сказала, чтобы не огорчать меня... Так или иначе, а я расстроился еще больше. Теперь жена, лежа на спине, задумчиво курила, пуская струйки дыма в потолок, но дым, конечно, потолка не достигал, а в воздухе покачивался синеватым размытым облаком над нами и постепенно растворялся. Я смотрел, как быстро сгорает сигарета в пальцах моей жены, и уже было испугался, что она вот-вот обожжет ей пальцы, когда жена движением таким сильным, что я напряг свой живот под пепельницей, погасила в ней сигарету. Она приподнялась и, взяв пепельницу, протянулась через меня наискосок и поставила ее на коврик у дивана. Так жена немножко полежала, потом приподнялась надо мной. Она посмотрела мне в глаза; нет не на меня, а именно в меня, внутрь, как будто она гипнотизировала меня или еще что-то делала. Она ободряюще улыбнулась мне.
— Поцелуй меня, — сказала жена и вместо этого поцеловала меня сама.
Она поцеловала меня сверху прямо в губы и сделала это очень хорошо, как она это умеет. Она, по-моему, это умеет: она вообще все хорошо делает, за что ни возьмется. Вот и сейчас она меня так поцеловала, и в любом случае мне было бы приятно, потому что ласка и участие жены всегда приятны, но сейчас мне было больше приятно то, что это участие, чем то, что это ласка. Я, конечно, понимал, что поцелуй жены налагает на меня известные обязательства, и я, конечно, как мог отвечал, но видимо, что-то было не так и жена заметила это. Она отстранилась от меня и внимательно посмотрела мне в глаза. Потом она перекатилась через меня и, вскочив с дивана, в одних чулках без туфель отбежала к окну. Солнце светило мне прямо в глаза, и силуэт моей жены был совершенно черным на фоне окна; поэтому я не мог увидеть выражения ее лица.
— Ты действительно любишь своего кота больше, чем меня, — раздраженно сказала жена.
— Не сердись, — попросил я ее. — Ты же знаешь: это не так, — я сел на диване. — Ты неправа — разве я могу любить тебя меньше, чем кота? Просто с котом у меня совершенно другие отношения. Ты же понимаешь...
Жена нервно застегивала пуговицы на кофточке, хотя они и были все застегнуты. Все же она, видимо, не очень сердилась на меня, потому что, покурив, она ушла на кухню разогревать обед.
Мы уже кончали обедать, когда пришел Шпацкий. Можно было бы ожидать, что он вломится по своей школьной манере, но, вероятно, жизнь и служба в десанте научили его деликатности, — он вежливо постучался.
— Войдите, — сказала жена, и Шпацкий вошел.
Он вошел, щелкнул каблуками и поклонился.
— Мадам, — галантно сказал Шпацкий, — ваш муж, возможно, предупреждал вас о визите, хотя с него станется и не предупредить. Я — в целях рекогносцировки: веду следствие.
— Садитесь, — с любезной улыбкой предложила моя жена. — Не окажете ли удовольствие пообедать с нами? Ведь вы старинный друг моего мужа, не правда ли?
— Громко сказано, громко сказано, — ответил Шпацкий, мельком взглянув на меня, — но в общем что-то вроде: учились в школе.
— Так что — насчет обеда? — спросила жена. — Прошу вас, будем рады.
— Нет-нет, спасибо, — поблагодарил Шпацкий, — а вот от чашечки кофе не откажусь.
— Сходи, свари кофе, — сказала мне жена, и я пошел на кухню варить кофе.
Когда я вернулся в комнату, Шпацкий беседовал с моей женой, а жена внимательно слушала, что он ей говорил. Я понимал, что жена взяла это дело на себя, и был очень благодарен за такое участие. Она и так уже проявила большую деликатность и внимание ко мне, она даже пыталась отвлечь меня, а теперь проявила еще и участие, и меня это очень тронуло. Однако то, что говорил Шпацкий моей жене, насторожило меня. Более того, меня даже удивило направление его рекогносцировки, если это она и была. Пока я разливал по чашечкам кофе, я краем уха прислушивался к тому, что он говорил.
Шпацкий кивком головы поблагодарил жену за кофе и продолжал:
— Признаюсь, странной мне кажется эта его гипертрофированная любовь к котам. Нет, мы, конечно, за то, чтобы разводить полезных животных: скажем, хороших служебных собак. Я сам, лично, очень люблю собак. Как говорил один остроумный человек, «чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак». Ха-ха-ха! — громко и высоко расхохотался Шпацкий. — Ха? Остроумно сказано, — Шпацкий сглотнул из чашечки кофе и откинулся на стуле. — Нет, я не против, — сказал Шпацкий, — а немецкие овчарки — так это просто моя страсть. А какой у нас питомник! У-ух! Но это же собаки! А то — кот. Фитюлька, кисанька. Это же тунеядец — что с него проку? Ну декоративен... Вот эта вот склонность к декоративному — вам это не кажется странным? Это старые девы, они любят всяких там кошечек. Какая-то у него немужская привязанность. Что-то в этом нездоровое — вам не кажется?
— Да, пожалуй: я ему всегда то же самое говорила.
— Вот-вот, я и говорю. А вы за ним ничего такого не замечали?
— Чего? — не поняла жена.
Я, по совести говоря, тоже ничего не понял.
— Ну, вот этого... Каких-либо отклонений... Ну там, патология...
— Нет, — сказала жена, — нет, не замечала.
— Ну, а в этом смысле, ну?..
— В каком «смысле»?
— Ну, в этом, в этом! Хе-хе-хе... — сказал Шпацкий.
Жена покраснела.
— Знаешь что!.. — сказал я Шпацкому.
— Тихо-тихо! — сказал Шпацкий. — Ты на меня не ори. Я расследую, я — в интересах следствия. Мне полковник поручил — я веду. Ты, между прочим, сам обратился. Ладно, плесни-ка лучше еще горяченького, славно ты его варишь, что хорошо — то хорошо, — Шпацкий поблагодарил жену и проглотил кофе.
— Та-ак, — сказал Шпацкий, оценивающе поглядев на меня, — значит, нет за ним этой странности? Не-эт... Ну хорошо, — сказал Шпацкий, — этой нет — есть какая-нибудь другая. Важна какая-нибудь зацепка, — сказал он, — без зацепки какое же следствие?
— А может, он садист? — внезапно загорелся Шпацкий. — Нет? Как вы думаете, не садист? — увлеченно спросил он.
— Нет, — коротко ответила жена. Видимо, Шпацкий начал уже надоедать ей.
— Нет? Хм! — он подумал.
— Скажите, — просительно заговорил Шпацкий, — а так, вообще, вы не замечали за ним каких-нибудь странностей? Может быть, он чрезмерно рассеян или что-нибудь в этом роде?
— Нет, не думаю, чтобы чрезмерно. Так, немного, как все мужчины.
— И не кричит по ночам?
— Нет, не слышала. Сопит — это да.
— Сопит? Нет, это не то, — с сожалением сказал Шпацкий. — Подлей-ка еще, — сказал мне Шпацкий, — смачный у тебя напиток.
— Значит, никаких странностей? — снова обратился он к жене.
— Нет. Вот разве что очень робок и тих, — неуверенно сказала жена.
— О-о! В тихом омуте черти водятся. Он, наверное, что-то скрывает. А раз скрывает, значит, ему есть что скрывать. У него, точно, что-то на душе: если копнуть поглубже, наверное, можно такое найти!.. Нда, тут, конечно, черт ногу сломит, — сказал Шпацкий. Он задумался.
— А как у вас вообще отношения? — снова воспрянул Шпацкий. — Я имею в виду, не бьет ли он вас или каким-нибудь другим способом изводит?
— А что такое? — насторожилась жена.
— Ну, я хотел спросить, не сделал ли он вам какой-нибудь преднамеренной некорректности? А может быть, даже какую-нибудь гадость сделал? С него станется.
— Послушай, Шпацкий!.. — вмешался я.
— Тихо-тихо! — сказал Шпацкий. — Не суйся не в свое дело.
— Я не понимаю, — сказала жена, — почему вы меня об этом спрашиваете.
— Да нет, — сказал Шпацкий, — я не про то. Я просто... Вдруг он что-нибудь отчудил — я только это имел в виду.
— Нет, — строго сказала жена, — вы не это имели в виду.
— Да нет, — сказал Шпацкий, — вы не подумайте. Просто этот тип... Он ведь кого угодно может вывести из себя. Вы думаете, меня не доводил? Доводил. До белого каления доводил. Еще в школе. И как! Прикинется этакой овечкой и доводит. Вот я и подумал: может быть, и вас тоже...
— Нет, — сказала жена, вставая, — он меня не доводил. И вообще это не имеет никакого отношения к делу.
«Вот это так отбрила! — восхищенно подумал я. — Это она умеет! Так отбреет, что и... И как это благородно с ее стороны — сказать, что не доводил. Вот она во всем такая!» — с гордостью подумал я.
— И кроме того, — громко и отчетливо сказала моя жена, — мне ваши вопросы не нравятся. Думаю, что они никому не понравятся — вы меня поняли?
— Я понял, — робко сказал Шпацкий, — только ведь я ничего... Я ведь просто разыскиваю кота, — Шпацкий встал с кресла, и я увидел по капельке пота на каждой его веснушке. — Я — ничего, — еще раз пролепетал он.
— У вас есть еще что-нибудь сказать мне? — спросила его жена.
— Вот ему, — Шпацкий кивнул на меня, — этому типу.
— Ну?
Шпацкий передо мной еще пытался хорохориться, но уже видно было, что он скис.
— Ты — заходи завтра, — сказал он, — где-нибудь во второй... Во второй половине, — Шпацкий повернулся к жене, щелкнул каблуками и, мрачный, вышел.
Жена закурила сигарету и подошла ко мне.
— Как ты можешь?! — возмущенно сказала она.
— Что? — я не понял. — Что я могу?
— Как ты можешь?! В твоем присутствии оскорбляют жену, а ты молчишь! А ты молчишь!
— Как? Нет! Я просто не знал, что сказать, потому что я не думал, что он тебя оскорблял.
— Как не думал! Да ты что, не понял? Что это он так заинтересовался: не изводишь ли ты меня? Зачем это ему? По-твоему, это не оскорбление?
— Да, но я думал, что это он меня оскорблял, потому что он про меня это говорил. Я, конечно, понимаю: тебя оскорбили такие предположения насчет меня, но прошу тебя: не принимай это особенно близко к сердцу — это между нами... ведь мы же с ним старые друзья, даже, можно сказать, старые одноклассники. А тебя он вообще-то и не хотел оскорбить — просто так уж получилось.
— Ты что, в самом деле не понимаешь, на что он намекал?
— A-а... нет, я не совсем понимаю.
— А куда он клонил?
— Ну и это не совсем...
Жена недоверчиво посмотрела на меня:
— Ты действительно не понимаешь?
— Н-нет...
Жена внезапно тепло и ласково улыбнулась мне.
— Давай-ка спать, — сказала она.
Я проснулся, когда в коридоре уже гремели каким-то железом — может быть, ведрами — соседи, а в открытое окно сквозь тюлевые занавески ярко светило солнце. Вся комната была такой светлой и голубоватой, как будто ничего не происходило, а мой кот и не думал пропадать. Легкий золотисто-пыльный луч, разрезанный граненой ножкой рояля, беззвучно падал на пол, и от медных педалей две ясные точки смотрели на меня прямо с потолка. Жена, отвернувшись к стене лицом, чуть-чуть посапывала во сне, и, только прикоснувшись рукой к ее обнаженному плечу, я почувствовал, что в комнате нет кота.
Приподняв простыню, я осторожно вылез из-под нее. Я опустил босые ноги на пол и прислушался к отдаленному грохоту ведер в конце коридора, встал. В спортивных брюках и в тапочках я вышел в коридор, который к тому времени уже опустел, и по коридору прошел в ванную. При помощи зубной щетки и пасты я почистил свои зубы и принял душ. После этого я пошел на кухню, чтобы, никому не мешая, тихонечко там подумать. Я хотел тихонечко подумать по двум причинам: во-первых, мне вообще надо было подумать, что и как мне делать дальше, и, сообразуясь с этим, решить, как мне дальше действовать и что предпринимать; во-вторых, мне не хотелось будить спящую сладким утренним сном жену и это — тоже по двум причинам: во-первых, приятно, когда жена успевает хорошо выспаться сладким утренним сном — от этого и сам чувствуешь себя бодрее, во-вторых, я рассудил, что мне лучше не будить ее также и потому, что она, преждевременно проснувшись, могла бы начать отговаривать меня от самостоятельных поисков кота, но эта моя эгоистичная мысль была предпринята исключительно из-за того беспокойства, которое я испытывал по поводу пропавшего существа. Я подозревал, что моя жена может быть недовольна моими самостоятельными действиями: она могла бы, например, решить, что я не держу своего, данного Шпацкому слова, и хоть я Шпацкому ничего такого не давал, но уж так выходило, что раз я все-таки обратился, то это мое обращение вполне могло быть чем-то вроде данного слова, во всяком случае, как бы моим обязательством, что я, мол, будучи не в состоянии сам справиться с задачей по поискам исчезнувшего кота, передаю все полномочия по данному вопросу соответствующей организации в лице сержанта Шпацкого и обязуюсь впредь сам никаких решительных действий не предпринимать. Вот как это могло бы выглядеть в рассуждениях моей жены, и я готов был бы с ней согласиться, более того, я бы и сам так рассуждал, если бы дело касалось не кота, а чего-нибудь другого, какого-нибудь ценного предмета или вещи: старинного барометра, древнекитайской вазы — вообще чего-нибудь; но помимо того, что эти предметы и ценности не могли исчезнуть иначе, как быть украденными или просто похищенными, а если бы они все-таки ушли, то это был бы абсурд или даже мистика — нет, пожалуй, все-таки абсурд, и я даже разозлился на себя за то, что такой маловероятный вздор лезет мне в голову, тогда как надо заниматься поисками исчезнувшего кота, — да, помимо своей неподвижности, предметы, какую бы ценность они собой ни представляли, все равно не могли страдать. Даже если бы они были украдены или похищены, и тогда бы не могли. Я даже подумал, что пусть бы их похитили, поскольку они не страдают. Пусть бы их похитили, а кот бы остался вместо них; ведь он, возможно, в это самое время, в настоящий момент, где-нибудь страдает: сидит где-нибудь на дне глубокой ямы, куда он мог по неопытности провалиться и откуда ему никак и при всей свойственной котам прыгучести не выбраться, оттого что яма все же слишком глубока, — сидит и страдает.
«А может быть, он заблудился? — подумал я. — Заблудился и страдает от этого... Страдает, оттого что заблудился и не может найти дороги к родному дому. Может быть, и так.
А что если он заблудился в тех подвалах? — подумал я. — В тех самых, что я видел вчера... Вообще-то я эти подвалы давно знаю, можно сказать, с самого детства, но тем не менее вчера я их тоже видел. Да, он вполне мог заблудиться в них».
Я вспомнил эти подвалы в Диагональном переулке, который, правда, на этот раз неожиданно оказался тупиком, хотя по-прежнему назывался переулком, что в принципе, конечно, ничего не меняет (то, что оказался тупиком, а не переулком), поскольку дело не в нем, а в подвалах, которые — я надеялся — все-таки не перегородили, хотя, вообще-то, могли и перегородить заодно; да, могли — для простоты, чтобы не возиться, — потому что вот же разрушают флигель, когда ремонтируют какой-нибудь дом... Разрушают для удобства, потому что от этого флигеля пользы мало, но зато подъемному крану, при помощи которого ремонтируют дом, флигель затрудняет подъезд. Вот также могли перегородить и подвалы в Диагональном тупике, то есть в переулке, когда его перегораживали и тем самым превращали в тупик. Могли перегородить для того, чтобы облегчить трудовой процесс какой-нибудь строительной машине. В сущности, если трезво рассуждать, это для меня тоже ничего не меняло. Я помнил эти подвалы с детства, но так и не смог их сколько-нибудь досконально изучить, так что и тогда неоднократно случалось, что, забравшись туда в своих неосторожных детских играх, я подолгу не мог оттуда выбраться и однажды даже провел там длительную бессонную ночь. Поэтому я подумал, что мой кот, так же как и я, мог бы там заблудиться и, не найдя выхода, страдать; и что было бы полезно, несмотря на обещание и деятельность Шпацкого, пойти и поискать там, хотя, с другой стороны, я формально обещания Шпацкому не давал. Я также вспомнил, для чего вчера я взял здесь, на кухне, спички, а затем и принес их в комнату, именно затем, чтобы при их свете впоследствии искать кота в подвалах (оказывается, эта мысль уже приходила мне в голову).
В это время в кухню со стороны коридора стали заглядывать и сейчас же пропадать соседские лица, и я понял, что мне больше не удастся тихонечко подумать, так как теперь все уже проснулись и вот-вот начнут интересоваться. Впрочем я уже практически все обдумал, и мои мысли постепенно, шаг за шагом привели меня к выводу о том, что я должен, несмотря на слово, данное Шпацкому, предпринять решительные действия в отношении поисков кота.
Я покинул кухню и коридором прошел в нашу с женой комнату. Жена, наполовину прикрытая легким летним покрывалом, спала, безмятежно разметавшись на всем свободном от меня диване, на котором днем и вечером она обычно просто сидела или лежала, а сейчас спала. Я осторожно и тихо, чтобы не потревожить спящую сладким утренним сном жену, переоделся, взял с рояля коробок спичек, который, будучи мной вчера на него положен, так и остался там, потому что жена для прикуривания своей сигареты обычно пользуется своей зажигалкой и не брала его вчера с рояля; положил его в карман брюк и, держа в руке туфли, чтобы при ходьбе не стучать каблуками по полу и тем не вызвать несвоевременного пробуждения жены, пошел к двери; но открыв ее, остановился, чтобы взглянуть на древнекитайскую вазу и на старинный барометр на стене. Я сделал это не потому, что боялся увидеть их пропавшими, а для того, чтобы лишний раз посмеяться над абсурдом или мистикой, если это окажется мистикой; но это не оказалось ни мистикой, ни абсурдом, так как оба предмета находились на своих местах. Я, собственно, так и предполагал, что это ничем не окажется, хотя меня больше обрадовало бы, если бы оно чем-нибудь таким оказалось — к чему этот излишний догматизм? — а кот зато снова был бы здесь. Или пусть они, по крайней мере, были бы украденными или похищенными, что, в конечном счете, одно и то же; и тогда не было бы ни абсурда, ни мистики, и в то же время кот оказался бы на месте. Никогда бы я прежде не подумал, что исчезновение привычных предметов может меня настолько обрадовать.
Я постарался потише вздохнуть и закрыл за собой дверь, однако уже в коридоре я подумал, что, пожалуй, я в подвалы сейчас не пойду, потому что до встречи со Шпацким мне в подвалы идти не стоит, и дело было не в том, что я боялся нарушить данное Шпацкому, а в его лице и всему десанту, слово, нет, дело было не в обещании — просто я решил воздержаться пока от подвалов, потому что, если бы я сейчас вместо кота, которого, может быть, там и нет, заблудился в этом подземном лабиринте, я мог бы опоздать на встречу со Шпацким, а это, в свою очередь, могло бы повлечь за собой вытекающие отсюда последствия: например, Шпацкий мог бы отказать мне в протягивании руки дружеской помощи, а я не был уверен, что смогу найти кота лично.
Я опять, как и вчера, для начала поискал кота под лестницей, но, разумеется, его не нашел. Заглянул я также и под мусорные баки, то есть за них, но и там его не было. Тогда я пошел вчерашним маршрутом, только на этот раз я еще тщательнее обыскивал каждый уголок, каждый малейший закуток в каком-нибудь подъезде, заглядывал в каждый люк и везде окликал кота по его имени. И вот я опять оказался на том же распутье, что и вчера, но теперь я уже не стал вспоминать никаких сказок, потому что никакие сказки мне бы здесь не помогли. Это я так вчера между прочим вспомнил сказку — на этот раз я даже и стоять там не стал, уподобляясь витязю, а сразу повернул налево, думая, что если мне сейчас еще и не надо идти в подвалы, то во всяком случае не помешает лишний раз на них взглянуть и, может быть, прикинуть, как лучше взяться за дело.
В Диагональном переулке ничего со вчерашнего дня не изменилось: он был так же пуст и необитаем, но за стеной и воротами с надписью «предприятие», судя по шуму, доносившемуся оттуда, происходили какие-то действия, связанные со скрежетом и шорохом пересыпаемого откуда-то вещества; а когда я повернулся, чтобы посмотреть вдоль по переулку, не видно ли там чего-нибудь такого, что помогло бы мне в поисках моего кота, то увидел, что в будке, которая вчера пустовала, хотя я уже и тогда подумал, что ее не просто так поставили в переулке, а для чего-то — в этой будке, давно окрашенной в серый и отчасти синеватый цвет и с тех пор запыленной и закопченной, сидит одноглазый старичок. Я не сразу обратил внимание на то, что старичок одноглазый, так как он сидел в своей будке в профиль ко мне и делал вид, что он даже и одним глазом на меня не смотрит, хотя его ближайший ко мне глаз был цел. То, что старичок одноглазый, я понял, когда подошел к будке спереди — она была обращена окошечком к воротам предприятия — и хотел обратиться к старичку с вопросом, но не обратился как раз потому, что старичок оказался одноглазым; то есть не потому, что у меня было какое-нибудь предубеждение против одноглазых, которое мешало бы мне обращаться к ним с вопросами — я абсолютно чужд подобных предрассудков: я однажды встретил глухонемых и после недолгой беседы с ними убедился, что они очень приятные и обходительные люди, — нет, я просто немного удивился, когда старичок, которого я до сих пор принимал за двуглазого, вдруг на поверку вышел одноглазым. Я стоял и, забыв свой вопрос, вернее, забыв те слова, которыми я хотел его выразить, смотрел на старичка: собственно, он не был в полном смысле одноглазым — второй глаз у него тоже был, но этот второй глаз был фальшивый или стеклянный, или какой-нибудь еще, только не подлинный, а кроме того, он был голубого цвета, тогда как первый глаз у старичка был коричневый, и этим коричневатым глазом он меня подозрительно рассматривал. Второй, искусственный, глаз тоже был направлен на меня, но как-то не чувствовалось, чтобы старичок рассматривал меня и этим глазом.
— Ну что? — сказал старичок после недолгого молчания. — Думаешь, если я кривой, то значит, и не видел, как ты тут маневрируешь?
Я, собственно, не маневрировал, и я думаю, что тут некоторая кривизна старичка ввела его в заблуждение. Старичок же, высказав свое мнение, замолчал и опять здоровым глазом принялся подозрительно меня разглядывать и ожидать ответа.
— Вас вчера здесь не было, — сказал я, не зная, что сказать.
— Ну и что ж, что не было? — сказал старик. — Не было. Вчера я не дежурил, а сегодня дежурю, я, может быть, через день дежурю — ну и что?
— Нет, — сказал я, — ничего. Вы не подумайте — я ничего в виду не имею.
— Не имеешь? — сказал старик. — А чего ж ты тогда маневрируешь?
— Я, видите ли, разыскивал своего кота, — сказал я. — То есть не то чтобы я перестал теперь его разыскивать — нет, я и теперь по-прежнему его разыскиваю (я хочу сказать, что продолжаю), но дело, собственно, не в этом — я, видите ли, хотел вас спросить: может быть, вы что-нибудь знаете?
— Гм! — туманно ответил старичок.
— Нет, вы не подумайте, — заверил я старичка, — я ничего такого не имею в виду — просто я подумал, что, может быть, вам что-нибудь такое известно.
Старичок подозрительно посмотрел на меня глазом, молчал.
— Нет-нет, — возразил я, — я вовсе не маневрировал — я на самом деле занимаюсь поисками кота. Может быть, вы...
— А чем докажешь? — сказал старичок.
— Но уверяю вас, это мой кот.
— А чем докажешь?
Мне показалось странной эта чрезмерная подозрительность старичка, да и вообще весь этот разговор, но я вспомнил вчерашних старух и подумал, что их молчание было еще более странным. К тому же старик действительно мог не доверять мне, особенно, если он подумал, что я маневрирую. Ему от скуки, и правда, могло показаться, что я маневрирую: например, отвлекаю его подложными разговорами о коте, а сам в это время мечтаю проникнуть на предприятие, если, конечно, он именно предприятие охраняет, а не что-нибудь другое.
— Нет, — уверенно сказал я, — я не маневрирую, я действительно ищу кота.
Наверное, моя уверенность передалась ему, потому что в его подлинном глазу мелькнула молния или что-нибудь другое: может быть, естественное любопытство.
— Твой кот? — спросил старик, по-видимому, окончательно удостоверившись в том, что я не маневрирую.
— Вам что-нибудь известно об этом? — спросил я старика.
— Ну! — сказал старик.
Я не понял, что он имел в виду.
— Может быть, что-нибудь известно? — повторил я.
— А тебе зачем? — недоверчиво спросил старик.
— У меня кот пропал, — сказал я ему, — я ищу кота.
— У тебя? — сказал старик.
— Да, мой кот, — сказал я.
— Твой кот? — спросил старик.
Я подтвердил.
— Что с возу упало, то пропало, — сказал старик. — А?
— Нет, — сказал я, — мой кот. Он, понимаете ли, черный и пушистый, а лапки и грудь у него белые. И самый кончик мордочки белый. А живот у него тоже белый, но этого сверху можно и не разглядеть. Что?
— Ага, знаю, сибирский, — сказал старик, — самая ценная порода.
— Нет, — поправил я, — он не сибирский — бухарский.
— Знаю, — сказал старик, — бухарский, сибирский — это все равно: одна порода. Знаю.
Мне тоже было все равно: мне было важнее найти кота.
— Так вы не видели? — спросил я.
Старик подумал:
— А тебе зачем?
— Как зачем! — удивился я. — Это же мой кот. Он пропал. Он у меня пропал.
— Ну и что? — сказал старик.
— Я его ищу, — сказал я. — Вы же видели?
— Нет, — сказал старик, — ты тут у меня не выпытывай.
— Но почему? — не понял я. — Если знаете, так отчего не помочь?
— А доверие? — вопросительно сказал старик.
— Какое доверие?
— Нормальное, — уклончиво сказал старик.
— То есть... вы мне не доверяете? — спросил я.
— Ну, я не знаю... — жеманно сказал старичок. — Я вообще не про то. Я про то, что охраняю.
— Что охраняете? — опять не понял я.
— Ты что? — старичок внезапно подался вперед, в самое окошечко лицом. — Ты что, выведать хочешь?
— Да нет, — сказал я, — зачем мне выведывать? Я об этом ничего и знать не хочу, если это тайна. Я просто ищу своего кота.
— Кота? — переспросил старичок.
— Ну конечно!
— A-а... нет, — разочарованно сказал старичок, — твоего кота я не видел, да и где тут было углядеть? Тут, знаешь!..
— А что такое? — просто из вежливости спросил я.
Я спросил из вежливости, просто, чтобы не обидеть старичка невниманием, а он опять обиделся, он опять подался вперед к окошечку.
— Ты что? — грозно обиделся он. — Опять за свое? Ты что выспрашиваешь?
— Да что вы? — сказал я. — В самом деле... Ничего я не выспрашиваю, я только — про кота, про своего кота. Больше мне ничего от вас не надо.
— Про кота? — с сомнением сказал старик.
— Да, — сказал я, — про кота.
— Про своего? — сказал он.
— Да, — сказал я, — про своего.
— А может, про какого-нибудь другого?
— Да зачем же мне про другого? — удивился я. — Мне про своего надо: у меня пропал.
— Может, не только у тебя, — сказал старик, — может, у кого-нибудь еще...
— Ну, может быть. Может быть, конечно, но я своего ищу.
— Ладно, поверим на первый раз, — сказал старик. — Иди. Не видел я твоего кота.
— Хорошо, — сказал я, — раз не видели...
Разговор со стариком почему-то очень огорчил меня. Я, правда, и не рассчитывал здесь на особенную удачу, но...
— А вы не знаете? — спросил я напоследок. — Эти подвалы, они что, тоже перегорожены теперь, как и переулок, или, может быть... Вы не знаете: они идут насквозь?
Старичок подскочил на своем стуле или сиденье — не знаю, что у него там было, а потом внезапно стал каким-то ласковым-ласковым. Он схватился обеими руками за полочку у своего окна и торопливо сказал:
— Ты погоди, погоди! Ты не спеши: может быть, мы с тобой сейчас совместно разузнаем что-нибудь про кота. Ты не торопись — я тебе сейчас помогу. Не бойся — помогу. Найдем, вот увидишь, найдем.
А сам стал быстро-быстро оглядываться во все стороны, как будто он ждал, не появится ли кто-нибудь с какой-нибудь стороны; точнее — не придет ли кто-нибудь ему на помощь. Я понял, что старик готовит мне какую-то ловушку. Я не знал, ни для чего он это делает, ни в чем эта ловушка будет заключаться, ни чем это мне грозит, — одно только я понял: этот старик вовсе не собирается помогать мне в поисках моего исчезнувшего кота, а напротив, всеми силами будет стараться мне помешать. И кроме того, я понял, что мне нужно поскорее уносить отсюда ноги, пока кто-нибудь не пришел к старику на помощь.
— Да нет, — возразил я старику на его мнимую любезность, — большое вам спасибо. Не стоит вам беспокоиться — я и так оторвал вас от дела.
— Нет-нет, что ты! Мне не трудно, — заволновался старик, а его коричневый настоящий глаз так и забегал по переулку. — Погоди, я помогу.
— Нет-нет, — сказал я, отступая назад, — мне уже пора. Мне нужно идти — я опаздываю.
— Да погоди — это минута, — уверял меня старик. — Вмиг найдем. Обожди.
— Не беспокойтесь, — сказал я, сворачивая во двор. — До свиданья!
Краешком глаза я заметил, что старичок выбирается из будки. Я поспешил мимо бомбоубежища к следующему двору, и уже зайдя за угол, я услышал его отдаленный, как лесное ауканье, крик:
— Все равно я тебя поймаю-у-у! Я твой портрет словесно расскажу-у-у!
Я обошел бомбоубежище и по нескольким наружным каменным ступеням спустился к углубленному входу. Я ударил ногой в обитую ржавыми железными листами дверь и убедился в том, что она заперта. Я поднялся по тем же ступеням назад и остановился, глядя на вытоптанную траву у подножия бомбоубежища — оно зеленым четырехугольным холмом возвышалось посреди асфальтированного двора.
«Вероятно, его в целях воздушной маскировки зарастили травой», — подумал я, потому что сейчас мне больше не о чем было подумать.
Я услышал громкое мяуканье за углом дома и направился туда. Еще не завернув за угол, я понял, что мяуканье, которое привлекло мое внимание, было не кошачьим, а человеческим и даже, пожалуй, детским, потому что было таким отчетливым, какого никогда не употребляют коты: просто из-за угла этого дома громко раздавалось: «Мяу-мяу», а в ответ ему: «Дррррррр». Потом все это повторялось. Я увидел в одном из закутков двора игравших там двух детей: мальчика в матросской шапочке и девочку лет пяти.
Девочка, пользуясь тем, что в этом узком простенке не было окон и никто из взрослых не мог увидеть и запретить ей, лежала на боку прямо на асфальте и скребла по нему своими новенькими красными башмачками как будто лежа пыталась бежать, и это она кричала: «Мяу-мяу». Увидев меня, она вскочила и уже по-настоящему отбежала в угол, где, полуотвернувшись и наклонив голову, стала искоса наблюдать за мной. Она была старше мальчика и, по-видимому, главнее, потому что время от времени, бросая на него сердитый взгляд, что-то приказывала ему своими несуществующими бровями, — он ничего не понимал. Он сделал шаг ко мне и, ткнув мне в живот ствол зеленого пластмассового автомата, сказал:
— Падай! Ну, падай же! Я тебя убил.
Я улыбнулся ему:
— Здесь нельзя падать, здесь грязно. Ей тоже нельзя, — я показал на девочку.
— Это ему нельзя, — крикнула она из угла, — мне можно.
— И тебе нельзя, — сказал я. — Вон видишь, как ты испачкала платье?
Девочка посмотрела вниз, на свое платьице, потом опять на меня.
— А зачем вы сюда пришли? — спросила она.
— Я ищу своего кота, — сказал я. — Ты не видела?
— Конечно же, нет! — возмущенно сказала девочка.
— А я видел, — сказал мальчик и испугался.
— Что ты врешь! — крикнула девочка. — Ничего ты не видел.
— Это ты не видела, — сказал мальчик.
— Нет ты не видел.
— Погоди, — сказал я девочке, — пусть он скажет. Ты видел кота?
— Видел, — подтвердил он.
— Может быть, это не тот, — сказал я, чтобы успокоить девочку. — Мой — черный. С белой мордочкой и грудью. Пушистый. А тот, которого ты видел, какой?
— Разный, — сказал мальчик, — и какой, и другой.
— Все он врет, — сказала девочка. — Не верьте ему — он мой братик. Сам не понимает, что говорит.
— Ты не понимаешь, — сказал он, — я понимаю.
— Ну разве так может быть? Чтобы один кот был разный, — рассудительно сказала девочка. — Один кот должен быть одинаковый. Так?
— Так, — сказал я. — Но может быть, не один? Может быть, он видел не одного кота, — сказал я девочке, — может быть, он видел их много?
— Много, — сказал мальчик, — много кóтов.
— Где? — спросил я. — Где ты их видел?
— Там, — он махнул рукой, — там. Я видел. Много-много кóтов.
— Где? — опять спросил я.
— Их много, я не люблю их, — тоскливо сказал мальчик.
— За что же ты их не любишь? — спросил я.
— Они противные, — сказал мальчик, — твердые-твердые... Они стукают.
— Что ты болтаешь! — презрительно сказала девочка. — Ты глупый.
— Ты глупая, — отозвался мальчик.
— Так где же ты их видел? — спросил я.
— Там, — он безнадежно махнул рукой куда-то за угол, в сторону бомбоубежища, а может быть, дальше.
— Где? — спросил я. — Там? В этом дворе? Да?
— Да, — сказал мальчик, — только не в этом дворе, — сказал он. — Там были.
— Может быть, в бомбоубежище? — предположил я. — В этой горе?
— Нет, — сказал мальчик, — не там, а в окнах.
— Врет он все, — вмешалась девочка, — он ничего не понимает. Тебе папа запретил трогать котов? — сказала она ему. — Ты же знаешь, что они заразные?
— Я не трогал, — сказал мальчик. — А ты валялась — я расскажу.
— Ха-ха-ха! — фальшиво засмеялась девочка. — Рассказывай — мне ничего не будет: мне мама разрешила валяться.
— Не разрешила, — сказал мальчик.
— Разрешила-разрешила, — запрыгала девочка.
— Так где ты их все-таки видел? — опять спросил я.
Но мальчик больше ничего не мог добавить, только повторял, что в окнах.
Я еще раз попросил девочку не лежать на асфальте и пошел назад, в сторону бомбоубежища.
«В каких же окнах он мог это видеть? — думал я, с осторожностью, чтобы кто-нибудь, особенно тот старик, не заметил меня, проходя мимо Диагонального переулка. — Так где же он мог это видеть, и почему они «стукают»? Ну это, конечно же, фантазия ребенка. Дети вообще склонны фантазировать, — думал я, — из них могли бы получаться хорошие писатели. Но ведь он же мог и насчет окон нафантазировать, — подумал я. — Вполне. Потому что, до какого же окна могла бы дотянуться эта кроха... А что, если он действительно видел котов в подвалах? Там вовсе не нужно тянуться ни до каких окон — они там на уровне земли. Нет, — сказал я себе, — там он ничего не мог увидеть. Это я в моем детстве еще мог что-то снаружи увидеть в эти окна, да и то немного. Но в мои детские годы на тех окнах была только решетка, а вчера — я видел — они были затянуты металлической сеткой, сквозь которую уже ничего невозможно рассмотреть. Нет, ничего этот малыш не мог там увидеть — это фантазия».
Я остановился под аркой напротив своего дома. Направо от меня, в каких-то десяти-двенадцати шагах, находился вход в эти подвалы, если их, конечно, не перегородили, а то могли и перегородить. Я попытался вспомнить, что кривой старичок ответил мне на мой вопрос о подвалах, и вспомнил, что ничего не ответил, что, наоборот, он стал меня заманивать в ловушку, — видимо, вопрос о подвалах его очень задел.
— Да, — сказал я, — похоже, что подвалы с тех пор не перегородили.
Я заколебался: дело в том, что до визита к Шпацкому у меня еще оставалось довольно много времени.
«Спички у меня с собой, — подумал я, — зайду, посмотрю, что там. Ведь мог же он забраться куда-нибудь; может быть, в какой-нибудь ящик, который в свою очередь мог опрокинуться и его накрыть. Особенно, если наверху стоял. Это вполне могло быть. Да и мало ли что могло быть... Нужно идти туда и искать, если открыто. В детстве всегда бывало открыто, потому что там никогда ничего, кроме пустых ящиков, не было».
Я прошел по тротуару эти десять-пятнадцать шагов до входа в подвал, который, как и в Диагональном переулке, находился снаружи (я имею в виду ступеньки к нему, а не сам подвал, потому что подвал снаружи находиться не может) и так же, как в переулке, был огражден металлическими поручнями, опустился туда, и, увидев дверь приоткрытой, толкнул ее и вошел. Я пошарил рукой по сыроватой стене слева и справа от двери, но нигде не нашел выключателя. Где-то впереди, довольно далеко, чуть брезжил свет, скорее даже не свет, а какая-то мгла, наверное, из соседнего помещения, но здесь совсем ничего не было видно, так как я из предосторожности закрыл за собой дверь. Я зажег спичку, и в ее недалеком свете мне удалось увидеть пыльную электрическую лампочку под низким потолком, но провод от нее уходил по потолку вперед, за своды, откуда брезжило, а здесь, как я понял, ничего не включалось и не брезжило тоже ничего. Я бросил догоревшую спичку и осторожно, нащупывая земляной пол ботинками, двинулся вперед. Через несколько шагов, остановившись, я снова зажег спичку и увидел низкий свод уже не впереди, а справа от себя, а передо мной находилось и дальше терялось в темноте соседнее помещение. Я прошел эту комнату и вошел в следующую, где было немного светлее от окошка, зарешеченного и затянутого снаружи металлической сеткой. Это была большая сводчатая комната с бетонным полом, а больше из-за недостатка света я ничего не мог рассмотреть. Я помнил, что в мои годы детства отсюда начинался лабиринт из многочисленных деревянных перегородок, которыми, видимо, из каких-то соображений, было разгорожено несколько комнат. Там-то я и заблудился однажды так, что мне даже пришлось остаться на всю ночь в подвале, и только утром меня освободил отсюда какой-то случайный железнодорожник. Но тогда в этих лабиринтах, в каждой клетушке, помещались до потолка пустые деревянные ящики из-под бутылок или чего-нибудь; теперь же не только ящиков, но и перегородок не было, так что вряд ли это могло считаться лабиринтом. Я понял, что напрасно боялся заблудиться здесь и потерять много времени на поиски выхода; увидел, что эти подвалы можно спокойно обойти за пять минут, если, конечно, дальше тоже не будет лабиринта. Я позвал своего кота, но никто не отозвался. Я пошел вперед. Следующее помещение было примерно таких же размеров, имело такое же окошко, которое почти не пропускало света, и так же отделялось от дальнейшего помещения только полукруглой аркой.
«По-видимому, этот подвал представляет собой анфиладу, — подумал я, — и так анфиладой и идет до Диагонального переулка, это он только в детстве казался мне лабиринтом из-за обилия деревянных перегородок внутри».
Но следующая комната опровергла мое предположение об анфиладе. То есть, может быть, анфилада и существовала, но когда я зажег спичку, так как здесь отсутствовало окно, я увидел, что помимо арки, ведущей, как и в предшествующих комнатах, вперед, отсюда направо располагалось еще одно помещение, только, пожалуй, не помещение, а коридор, который неизвестно куда вел. Я не сразу понял, что это коридор, поскольку свет, источаемый моей спичкой, распространялся недостаточно далеко, так что можно было подумать, что это просто узкая комната: я сначала так и подумал, но пройдя три-четыре шага, я снова зажег спичку и увидел, что помещение продолжается и оказывается не помещением, а коридором, и конца его опять не видно. Кроме того, оказавшись коридором, это помещение к тому же еще и ничем не освещалось, даже таким окошечком, которые присутствовали в предыдущих комнатах. Нигде также не было видно лампочек или какой-нибудь другой электропроводки, и я подумал: как же они здесь не спотыкаются в темноте? И еще я подумал, что я зря не догадался запастись какой-нибудь веревочкой подобно спелеологу или Тезею, потому что подвал оказался все-таки не без лабиринта, и теперь я могу заблудиться здесь, если подвал еще куда-нибудь загнется. Сверх того я подумал, что не ведет ли этот коридор или подземный ход... Да, не является ли этот коридор подземным ходом, ведущим в бомбоубежище, которое я видел во дворе, то есть не соединяет ли он бомбоубежище с подвалом?
«Это хорошо, — подумал я, — если соединяет, потому что в этом случае я смогу осмотреть и бомбоубежище, чтобы уж быть уверенным, что моего кота нет и там и что, следовательно, он находится в каком-либо другом месте, где мне его и следует искать. Только почему здесь нет света? — подумал я. — И даже проводки никакой не видно... Впрочем, проводка может быть и скрытой. Но и лампочек нет, значит, здесь все-таки нет света. Хотя, с другой стороны, если этот коридор ведет в бомбоубежище, то, может быть, и не нужно света. Может быть, из соображений безопасности — ведь есть же такое понятие, как светомаскировка. Ведь бомбоубежище, можно сказать, в некотором смысле военное учреждение. Если это бомбоубежище, то, вероятно, в темноте даже лучше».
Я зажег спичку: коридор все шел вперед, и конца все не было видно.
«Он очень длинный, — подумал я, — этот коридор или ход. Тут никакая веревочка не поможет».
Впрочем, я еще и очень медленно продвигался из-за той повышенной осторожности, с которой я ставил ноги на почву. Так я пробирался вперед и вперед, время от времени зажигая спичку, чтобы посмотреть, нет ли каких-нибудь ответвлений или дополнительных ходов, пока внезапно не уперся во что-то непонятное на ощупь. Хоть я и был все время готов во что-нибудь упереться, например, в стену, все же от неожиданности уронил коробок.
— Вот черт! — сказал я. — Уронил коробок.
Я наклонился, по пути ощупывая то, на что я наткнулся. Было непонятно, что это такое: что-то бугристое, твердое, но, очевидно, не камень; не дерево и не металл. Это были какие-то крупные блоки, то гладкие, то вдруг мелко-ребристые. Присев, я зашарил по полу руками, разыскивая спички. Моя левая рука ушла под непонятное препятствие немного вперед.
«Что бы это могло быть? — подумал я, перебирая пальцами по ощутимо грязному бетонному полу рядом с этим препятствием.
— А это что бы могло быть?»
Я нащупал пальцами какую-то штуку, вернее, предмет, какой-то кружочек, небольшой, плоский и, кажется, металлический. Во всяком случае, так мне показалось на ощупь. Я подобрал его и опустил в карман пиджака, и снова принялся шарить по полу в поисках коробка. При внезапном, страшно ярком, ослепительном свете я увидел его, то есть он лежал между моих ботинок десантником и елочкой кверху. И в тот же миг высокий и напряженный, звенящий от пустоты бетонного коридора голос приказал мне встать и повернуться. Кричали издалека, видимо, из другого конца коридора, но слышно было отчетливо каждое слово. Я встал и обернулся, но ничего не увидел из-за яркого света, бьющего в глаза из дальнего конца, оттуда, откуда я пришел. Я чувствовал себя, как голый или как артист на сцене, если бывают голые артисты, или как будто в меня вот-вот начнут стрелять. Я зажмурился, но пока я оборачивался, я успел увидеть тот конец коридора, где я находился: направо была дверь, но было бесполезно туда бежать — там была комната, хотя и большая, но абсолютно пустая и не имеющая ни окон, ни дверей; препятствие же оказалось просто автомобильными шинами, уложенными одна на другую: целая стена из автомобильных шин, старых, истертых, да к тому же — словно специально — страшно изодранных, дырявых, как решето.
— Иди сюда! — крикнул мне тот же высокий, напряженный, искаженный пустотой голос.
Я медленно, потому что это было еще труднее, чем в темноте, двинулся вперед. Свет впереди собрался в яркое, как непрерывная вспышка, белое пятно, и ничего, даже стен и потолка, не было видно. Я опять зажмурился, но свет проникал и сквозь плотно сжатые веки и, казалось, выдавливал яблоки из глазниц.
«Что ждет меня там? — подумал я. — И чей это голос? Такой искаженный и все-таки знакомый».
И сейчас же я догадался, что это голос того самого старичка из будки. Ну конечно, он сообразил, что я пойду в подвалы, и подстерег меня.
«Ничего страшного, — подумал я, — это же пустые подвалы: в них ничего не хранится, кроме десятка изодранных покрышек. Подумаешь! Ну выгонят...»
Я неизвестно обо что, даже просто ни обо что, споткнулся и инстинктивно вытянул руки вперед.
— А ну не щупай, а то я тебе сейчас пощупаю! — крикнул старичок.
Его голос теперь уже не был так искажен, да и вообще был ближе, и свет был ярче. Я сделал еще несколько шагов.
— Ну вот он. Это он, — удовлетворенно сказал старичок.
Я уже убедился в том, что это тот самый старичок. Я, правда, еще не видел его, но это потому, что я вообще после яркого света никого и ничего вокруг не видел, хотя неизвестно почему чувствовал, что здесь еще кто-то есть. Кто-то меня несильно подтолкнул, а там поддержали, и я стал на место.
— Это он, — повторил старичок. — Я сразу понял, что тут нечисто: у меня на таких глаз наметан. Давно сообразил, еще когда он про кота стал мне втирать; а уж когда он про эти подвалы спросил, так и сомнений не осталось.
Я ничего не стал возражать, потому что, по сути дела, старичок был прав — ведь я действительно интересовался и подвалами, и котом, и поймали они меня точно на месте происшествия. Конечно, я мог бы объяснить им свой, может быть, непонятный для них интерес к подвалам, но с другой стороны, факт оставался фактом, а что касается причин, то моя жена неоднократно говорила мне, что хорошими намерениями устлан путь в потусторонний мир. Правда, к этому времени мои глаза уже немного привыкли после яркого света, который теперь не светил мне в лицо; и я увидел, что старичок стоит возле прожектора, который в свою очередь стоит на металлической треноге, а напротив меня, уже в свою очередь, стоят еще два человека, возможно. — служащих того самого предприятия или этого подвала.
— Так, — сказал один из них, одетый в какой-то темный, но здесь не разобрать было, какого именно цвета костюм, а когда уже потом все вместе мы вышли в Диагональный переулок, я об этом забыл. — Так, — сказал он другому, в резиновом фартуке, такого яркого оранжевого цвета, что даже здесь, в полумраке позади прожектора, направленного вдоль по коридору, это было видно.
— Так, — сказал этот, в костюме.
Тот, в резиновом, но одновременно и оранжевом, фартуке, ответил ему только пожатием толстых обнаженных плеч, потому что, кроме этого фартука, на нем ничего не было, то есть были, конечно, какие-то штаны и резиновые сапоги, только уже не оранжевые, а обыкновенные, черные; но никакой рубашки, а тем более пиджака, на нем не было.
— Дело темное, — рассудительно сказал старичок, но я не понял, к кому он обращался: к тому, который в костюме, или к другому, в фартуке.
Тот, который был в костюме — по-видимому, старичок обращался к нему, — подтвердил, что дело, пожалуй, и в самом деле темное.
— Да, темное, — сказал он. — Возьмите его за руку.
Тот, в фартуке, взял меня за руку, но не слишком крепко, так что при желании я мог бы вырваться, чтобы убежать; но тут старичок юркнул ко мне и вцепился в ту же руку чуть выше локтя, а тому пришлось отпустить. Он подтолкнул меня вперед, и мы все пошли подвалами в сторону Диагонального переулка (видимо, подвалы так и не перегородили). Эти комнаты или залы — не знаю, как называются подвальные помещения — были освещены, впрочем, довольно слабо электрическими лампочками в проволочных сетках, так что здесь не нужно было протягивать руки вперед, а если я пару раз и споткнулся, то только из-за повисшего на мне старичка. Мы шли недолго, комнаты три-четыре, а потом уже оказались снаружи, правда, внизу, перед ступеньками, которые, как я видел это раньше и как вообще знал, находились на улице и были в целях безопасности огорожены металлическими поручнями. Первым, обогнав нас, по ступенькам поднялся мужчина в оранжевом фартуке, который к тому же и сам был рыжеват, и его голая рыхлая спина была вся покрыта крупными и мелкими веснушками. Еще на нем были свежевымытые и блестящие резиновые сапоги, а правая рука была крепко забинтована у кисти. Второй человек, тот, на котором был приличный костюм, поравнялся с нами уже в переулке. Он не выглядел очень сильным, да и ростом он был поменьше меня. Старик же все продолжал цепко держать меня за локоть и быстро семенил рядом со мной, ничего не говоря и не объясняя, куда он меня ведет.
— Нет, — возразил я, пытаясь высвободить свою руку из цепких пальцев старика. — Объясните все-таки, что я такого сделал и куда вы меня ведете. Ведь не закрыт же, в конце концов, был этот подвал... Я объяснил вам, что ищу своего кота, я и в подвале его искал. Что тут такого? — Я подумал, что времени у меня в обрез, что мне уже скоро надо будет идти к Шпацкому, а тут неизвестно, сколько все это протянется.
Но старичок ничего не ответил, только крепче вцепился в мою руку своими пальцами. Шедший рядом приличный человек тоже ничего не ответил и даже не посмотрел в мою сторону, и полуголый, не оглядываясь, продолжал шагать своими черными, скользкими на вид сапогами. Я остановился. Все остальные тоже остановились; старичок потому, что он не мог против моей воли сдвинуть меня с места, так как он был слабее меня; а те двое остановились от неожиданности, причем полуголый остановился шагах в пяти впереди, почти у самой будки, и повернулся, недовольно глядя на нас.
— Я никуда не пойду, — сказал я, почему-то обращаясь к полуголому (может быть, потому, что никто другой на меня по-прежнему не глядел). — Никуда я не пойду, потому что не знаю, куда вы меня ведете. А кроме того, у меня нет времени — у меня назначена встреча. С одним человеком, — добавил я для того, чтобы это выглядело правдоподобнее.
Приличный человек повернул ко мне свое худое лицо. Некоторое время он выразительно смотрел на меня, потом сказал старику:
— Обыщите его.
Я не стал дожидаться, пока старик выполнит его приказание. Я отшвырнул старика, хотя в другой ситуации не стал бы этого делать. Но у меня не было времени придумать что-нибудь другое, да и старик был мне очень неприятен, и я его отшвырнул. Может быть, это и не очень хорошо — отшвыривать старых людей, да к тому же при исполнении ими служебных обязанностей, тем более, что, забравшись в подвал, я, вероятно, нарушил какое-то правило, так как, возможно, старик именно эти подвалы и охранял, сидя в своей будке, но я действовал непроизвольно, не задумываясь над своими действиями, — в общем, так или иначе, но я его отшвырнул. Приличный человек в удивлении отступил назад, а я бросился вперед, но не на него, а на второго, голого в фартуке, который еще ничего не успел сделать. Вернее, я даже не на него бросился, а просто вперед, но он оказался на моем пути.
«Делать нечего, — подумал я, — придется пробиваться. Придется сейчас трахнуть этого голого своим кулаком в живот. Вот этим кулаком я сейчас ударю его в живот, прямо в резиновый фартук, который хлопнет его по жирному, дряблому животу, и это будет, как щелканье бича, который я видел в цирке у дрессировщика, когда тот укрощал этим бичом бенгальских тигров и других опасных и хищных зверей. Вот так же сейчас хлопнет этот оранжевый резиновый фартук по животу этого человека от моего удара, если, конечно, у меня хватит духу нанести такой сильный удар. Надо, чтобы хватило духу, потому что если они меня задержат, то неизвестно, сколько это продлится; а от моей предприимчивости сейчас зависит судьба моего кота. В конце концов, — подумал я, — удар кулака ничто для такого сильного человека, как этот голый: ничего с ним не случится от этого удара — ушибаются люди и сильней, а мне во что бы то ни стало надо убежать».
Очевидно, эти мои рассуждения каким-то образом отразились на моем лице, потому что тот, в фартуке, отскочил. Правда, он сейчас же кинулся за мной, но, видимо, его резиновые сапоги были ему неудобны — он сразу же отстал от меня. Уже во дворе я услышал удаляющиеся трели свистка и какие-то крики, которых я не мог разобрать, да я и не прислушивался. Я что было духу помчался через пустой двор, боясь, как бы кто-нибудь не появился здесь, чтобы принять посильное участие в задержании. Только оказавшись в третьем дворе, я остановился, чтобы немного отдышаться и прислушаться — нет ли за мной погони.
Во дворе никого не было, и в окнах не замечалось никакой жизни, только в одном из них, плохо видимая за стеклом, маячила какая-то фигура, но не понять было — мужская это фигура или дамская. Я присел на лавочку, подобную той, на которой сидели вчера три древние старухи, не ответившие на мой вопрос. Несмотря на мое вчерашнее удивление по поводу их молчания, сейчас мне чудилась какая-то логика в загадочном поведении старух. Может быть, это происходило от сидения на скамейке, но я подумал, что, пожалуй, сейчас я тоже промолчал бы, если бы ко мне кто-нибудь обратился с вопросом о котах. Тем не менее, я никак не оправдывал подозрительности и агрессивности старика: мне казалось, что поведение старух и его поведение — совершенно разные и, может быть, противоположные вещи. И зачем, спрашивается, понадобилось так бдительно охранять пустые подвалы, если не считать двух десятков абсолютно изодранных, измочаленных автомобильных покрышек? Внезапно я почувствовал какой-то странный кисловатый и одновременно металлический запах, однако здесь ничего такого не было. Нет, оказывается, я просто вспомнил этот запах: это был запах подвала, точнее, того места, тупика, который кончался стеной из покрышек; это был странный специфический запах, чем-то знакомый, но я не мог вспомнить, где и когда прежде я нюхал что-либо подобное. Зачем понадобилось охранять этот подвал? Эти покрышки... Кому они нужны! И этот мальчик... он сказал: «Там было много котов». Я улыбнулся — «котов». Что он имел в виду? Но разве добьешься ответа от такого маленького мальчика? Вон он говорит, что не любит их за то, что они «твердые» и «стукают». Какой смешной! А тот кот? Серый... Старухи ничего не сказали мне про него. Вообще, куда подевались все коты?
Я сунул руку в карман пиджака и достал небольшой металлический кружочек. Это был кошачий жетончик с дырочкой для цепочки и глубокой резкой вмятиной с краю, как от удара молотком; пониже дырочки был выбит пятизначный номер какого-то кота и адрес: ул. Солидарности, дом № 62, кв. № 17.
«Солидарности... — подумал я. — Это где-то здесь, недалеко от меня».
Какое-то нехорошее предчувствие подступило, как слабая тошнота. Я встал, положил жетончик в карман.
— Надо идти, — сказал я себе и дворами пошел на Четвертую Стипендиатскую.
Я не пошел во двор, так как там мне было совершенно нечего делать, а вошел в школу с главного подъезда, как мы накануне договаривались со Шпацким. Здесь на выкрашенном защитной краской фасаде, справа от четырехстворчатой парадной двери, теперь висела толстая мраморная доска, на которой золотыми, углубленными внутрь буквами была высечена красивая надпись:
ШТАТСКИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!
Я постоял немного перед этой надписью, не зная, войти мне или на всякий случай постоять и подождать здесь, пока кто-нибудь выйдет, а там попросить позвать Шпацкого, но, подумав немного, я решил, что уж коль скоро сам Шпацкий назначил мне явиться к нему, то пусть он и решает — штатский я в данном случае или нет; может быть, на случай таких вот приглашений некоторые штатские подвергаются исключению. Решив так, я поднялся по трем знакомым мне со школьной скамьи ступеням и, потянув на себя тяжелую, окованную железом дверь, оказался в свежевыкрашенном длинном коридоре, в котором острый запах пота уже въелся в голубую масляную краску, по-видимому, навсегда. Ярко-желтые вдоль всей стены двери совершенно изменили вид коридора — в детстве как раз коридор был выкрашен защитной краской, школа же снаружи — голубой. В принципе это совершенно не меняло дела, по которому я пришел. Коридор был чист и пуст, как и в годы детства во время урока, но сейчас, очевидно, никаких уроков не было, поскольку и классы назывались теперь не классами, а отделениями.
«Наверное, они спят в этих отделения, — подумал я, — хотя с чего бы это им в данный период времени спать? Да, с чего бы это им спать в такое время дня? Нет, вероятно, эти отделения вообще служат им спальнями, — поправился я, — а в настоящий момент они, конечно, не спят. Сейчас они как-нибудь действуют, — подумал я, — или делают что-нибудь другое — мало ли у десантников дела?»
Впрочем, это меня мало касалось и никак не затрагивало моих интересов, так что я и не стал этим заниматься, а поспешил разыскать Шпацкого. Я заглянул в ближайшее отделение, которое, как я и предполагал, оказалось спальней. Открыв дверь, я увидел направленные на меня огромные подошвы грубых солдатских ботинок и дальше между ними широкое красное лицо с надвинутым на глаза беретом. Солдат лежал, положив раскинутые ноги на невысокую решетчатую спинку кровати, и не то спал, не то просто лежал с закрытыми глазами и мечтал о чем-то своем. Я, чтобы на минуту привлечь к себе его внимание, осторожно покашлял, хотя и был здоров. Солдат приоткрыл свои глаза и тогда оказалось, что он бодрствует.
— Чего тебе? — хмуро спросил десантник, не меняя положения своих тяжелых ног.
— Видите ли, я штатский, — неуверенно начал я, — и не знаю, можно ли мне...
— Ну! — сказал десантник.
— Сержант Шпацкий назначил мне... Вы не могли бы сказать, где его найти?
— Вали по коридору направо, — сказал солдат. — Наверное, торчит в сержантской, бездельник. Там увидишь, — он закрыл глаза.
Я осторожно прикрыл дверь и пошел по коридору, как объяснил мне десантник. Он оказался прав: за ярко-желтой дверью, на которой, как на ящике из-под чего-то, было напечатано через трафарет черными буквами «Сержантская», я увидел Шпацкого. Шпацкий сидел на простом деревянном табурете, опершись локтем о край канцелярского, напоминающего обыкновенный, стола и лениво переругивался с сидевшим у стены на низкой, длинной лавке десантником, которого я однажды видел раньше, и его, насколько я помнил, солдаты называли Понтилой, но была ли это фамилия, имя или просто какой-нибудь псевдоним, я не знал. Сейчас Шпацкий тоже называл его Понтилой, и тот на это не обижался, так что вполне возможно, что это была его фамилия, имя или псевдоним. Я, конечно, постучался, прежде чем войти в сержантскую, и пока не услышал ответ, конечно, не вошел, но Шпацкий еще и после моего появления там некоторое время продолжал свою беседу с Понтилой — видимо, было важно довести ее до конца. Я не застал начала этой беседы и поэтому не понимал ее смысла и направления, только, войдя, услышал, как Шпацкий непонятно о чем спросил у Понтилы: «Тебе?»
— Тебе? — спрашивал Шпацкий у Понтилы.
— Мне, — отвечал Понтила.
— Тогда почему же он этого не сделал? — спросил Шпацкий. — Почему?
— Потому что ты, как всегда, вылез вперед, паршивый ты выскочка.
— Только поэтому?
— Ну еще потому, что ты сержант, — нехотя признал Понтила.
— Правильно, — сказал Шпацкий. — А почему я сержант, ты не скажешь?
— Потому, что ты паршивый выскочка, — сказал Понтила.
— Вот заладил! — Шпацкий обернулся ко мне, усмехнулся. — Кретин, — сказал он. — Потому, что я умней тебя, идиота кусок. Умней тебя и всех вас вместе взятых. Понял, дурак?
Понтила скрипнул зубами.
— Вот так! И не воняй больше, — сказал Шпацкий. — Ну что у тебя? — обратился он ко мне.
— Я по вчерашнему делу, — сказал я, — насчет кота. Ты помнишь? — спросил я его.
— Видишь? — сказал Шпацкий Понтиле. — И не воняй больше. Понял?
Понтила промолчал. Шпацкий еще немного посмотрел на Понтилу, как будто ожидая, не возразит ли Понтила что-нибудь на его просьбу, но тому, наверное, не хотелось с ним спорить или нечего было возразить, и Шпацкий снова повернулся ко мне.
— Так ты, значит, решил продолжать поиски своей кошки? — сказал Шпацкий.
— Кота, — поправил я.
— Все равно, — сказал Шпацкий. — Значит, решил продолжать?
— Да, — сказал я, — конечно. Ведь мы же вчера говорили...
— Ну что ж, — сказал Шпацкий, — что было, то было — я от своего слова не отказываюсь, — он посмотрел куда-то в сторону, подумал.
— Каждая палка имеет два конца, — как-то туманно сказал он.
Я не стал уточнять, потому что не знал, что это значит.
«Может быть, это и не имеет отношения ко мне, — подумал я, — может быть, это он просто так говорит: о трудностях поисков или еще что-нибудь такое...»
— Два конца, — повторил Шпацкий. — Ты понимаешь, о чем я?
— Нет, — сказал я, — я думал, ты так, вообще.
— Не думай, — сказал Шпацкий, — что нас так легко обмануть.
— Что ты! Я и не думал, — сказал я.
— Не думал?
— Конечно же, нет. Зачем? Наоборот, я же обратился...
— А мне вот почему-то кажется, что думал, — сказал Шпацкий.
— Да нет, — сказал я. — Кому же и найти, как не вам?
— Вот как? А зачем ты вчера пришел? — спросил Шпацкий, проницательно глядя на меня.
— Да вот же... чтобы обратиться.
— «Обратиться»?
— Обратиться.
— Я и говорю, что палка имеет два конца, — сказал Шпацкий, — если ты затеял какой-нибудь подвох, еще неизвестно, по кому ударит.
— Да я и не думал ударить, — сказал я, — не хотел я подвоха, я просто хотел найти своего кота и за этим обратился к вам, но если вы не можете...
— Мы не можем? — Шпацкий усмехнулся. — Ты слышал? Мы не можем, — он обернулся к Понтиле. — Ты посмотри на него. Только не лезь! — быстро сказал он Понтиле и выставил руку вперед. — Смотри, молчи: ничего не говори, — сказал он Понтиле.
Шпацкий тяжелыми шагами прошелся по комнате. Остановился, обернулся ко мне:
— Ты думаешь, ты открыл нам Америку?
— Нет, — сказал я, — я не думаю, что открыл Америку, — сказал я.
— Он не открыл Америку, — мрачно подтвердил Понтила, — он для этого слишком глуп.
— Конечно, не открыл, — уверенно ответил я. — А разве я говорил, что открыл?
— Я не в прямом смысле, — сказал Шпацкий. — Я говорю, что когда ты пришел со своим глупым заявлением, полковник был уже в курсе дела. В общих чертах, разумеется. Я имею в виду, что он предвидел твою бестактную просьбу. Понял, что я имею в виду?
«Вот это да! — подумал я. — Ну и полковник! Неужели уже знал?»
— Ты слышал, что я сказал? — крикнул Шпацкий.
— А? Да... Что? — спросил я.
— Ты знаешь, что он сказал? — спросил Шпацкий.
— Кто? Полковник?
— Нет, твой дурацкий кот, ублюдок! — заорал Шпацкий. — Ха-ха! — он обернулся к Понтиле. — У него, оказывается, говорящий кот. Ха-ха-ха-ха-ха! Как тебе это нравится?
Понтила сплюнул на пол.
— Конечно, полковник — кто же еще? Знаешь, что он сказал?
— Нет, — сказал я, — не знаю. Откуда мне это знать?
— Естественно, — сказал Шпацкий. — Откуда тебе, идиоту, это знать? «Respisae finem» — вот что он сказал. Ты знаешь, что это значит?
— Нет, — сказал я. — А что это значит?
— Черт возьми! Каких только недоумков не бывает на свете! — сказал Шпацкий. — Он даже не знает латыни. Да что ты вообще знаешь, оболтус ты этакий?
«Черт с ним! — подумал я. — Пусть ругается — лишь бы помог найти кота. А полковник умен, — подумал я, — у него, наверное, есть какой-нибудь метод, какой-нибудь способ, как найти, — я даже похолодел от надежды. — Вдруг найдет!»
— Ладно, дело не в этом, — сказал Шпацкий, — главное то, что нас практически невозможно провести. Лучше и не пытаться.
— Да что ты! — сказал я. — Я и не пытался вас проводить.
— Ну так давай, — сказал со своего места Понтила, — выкладывай, что тебе известно. Выкладывай начистоту, пока не поздно.
— Но я все рассказал, — удивился я, — все рассказал Шпацкому. Все, что мне известно.
— Тогда выкладывай то, что тебе неизвестно, — сказал Шпацкий.
— Как это?! — уже совсем удивился я. — Я даже не понимаю... Как же это я могу рассказать то, что мне неизвестно?
— Не понимает, — усмехнулся Шпацкий, — совсем ничего не понимает, а! Что ты скажешь!
— Может, врезать ему разок? — предложил Шпацкому Понтила. — Может, поймет?
— Погоди, — сказал Шпацкий, — не горячись. Похоже, у него действительно ума не хватает. Попробуем ему растолковать. Эй, ты! — обратился он ко мне. — Ты слышал когда-нибудь о виктимологии.
— Нет, никогда не слышал, — ответил я. — А что это такое?
— Ну и невежда! — удивился Шпацкий. — Впервые такого вижу. Это наука, болван, наука!
— А-а-а...
— Бе-э! — сказал Шпацкий. — A «Respisae finem» что такое? А?
Я молчал.
— «Respisae finem» означает: «смотри в корень». Во всяком случае, так оно переводится с латыни. Это наш девиз, — с гордостью сказал Шпацкий, — девиз десантников. Ясно?
— Понятно, — сказал я, — это девиз.
— Девиз, — повторил Шпацкий. — А виктимология что такое?
— Наверное, тоже что-нибудь такое. Девиз? — спросил я.
— Дурак, — сказал Шпацкий. — Тебе говорили — это наука. Виктим что такое?
— Не знаю, — сказал я, — я же не знаю латыни...
— Виктим по-латыни — жертва, — сказал Шпацкий и посмотрел на меня. — Ну, — сказал он, — так что такое виктимология?
— Хм!
— Это наука о жертвах, — сказал Шпацкий. — Теперь ясно?
— Ясно, — сказал я.
— Ну так выкладывай.
— Что выкладывать?
— О чем говорили? — рявкнул Шпацкий. — Что тебе неизвестно, то и выкладывай.
— Но как же...
— Редкий тупица, — сказал Шпацкий, — ничего не понял. — Он вздохнул, прошагал, остановился. — Вот ты скажи, — выкрикнул он от двери, — в дорожных авариях кто первая жертва?
Я уж боялся отвечать и потому не отвечал.
— Ротозей, — крикнул Шпацкий. — В дорожных авариях первая жертва ротозей.
— А-а... — ну правильно, — сказал я, — конечно.
— То-то, — сказал Шпацкий. — А если у тебя из кармана кошелек сперли, тогда кто?
— Ну если кошелек, — сказал я, — тогда, конечно, я жертва.
— А кто виноват? — спросил Шпацкий.
— Наверное, похититель виноват... — предположил я.
— Похититель? — сказал Шпацкий.
Я уже по его тону понял, что виноват кто-то другой, но не знал, кто, и решил подождать, что скажет об этом Шпацкий.
— Это называется: на «чужом транспорте в рай въехать, — сказал Шпацкий.
— Спросил его: откуда у него деньги? — крикнул Понтила.
— Да нет у меня никаких денег! — испугался я. — И вообще, никто у меня не похищал прямо из кармана кошелек.
— Нет-нет, — нетерпеливо сказал Шпацкий, — не об этом речь. Ты погоди, Понтила. Деньги это не проблема, — сказал Шпацкий, — не об этом сейчас речь. Вот ты скажи: почему их у тебя украли, а не у меня или, скажем, у Понтилы?
— Но у меня не воровали, — напомнил я. (Я боялся, что Понтила сейчас опять что-нибудь напутает.)
— Да нет, я к примеру, — сказал Шпацкий. — Допустим, что у тебя. Так почему у тебя, а не у меня?
— Нечего зевать по сторонам! — заорал Понтила. — Не зевай — не украдут.
— О! — сказал Шпацкий. — Слышал? Так кто виноват?
— Так что же это? Выходит, я же и виноват? — возмутился я.
— Ха! А по-твоему, кто же?
Понтила встал со своей лавки, подошел ко мне. Он показался мне совсем громадным. Даже по сравнению со Шпацким.
— А ну, говори, скотина, почему украли кота? — заревел Понтила, и глаза его начали белеть.
Шпацкий обеими руками уперся Понтиле в грудь и с трудом оттолкнул его назад к скамейке.
— Сядь, Понтила, — сказал он, — сядь. Кто из нас ведет дело?
Понтила сплюнул себе под ноги и сел.
— Уж очень он о себе воображает, этот гад, — сказал Понтила.
— Ты, и правда, поменьше воображай, — посоветовал мне Шпацкий.
Я хоть и не воображал, согласился.
— Так вот послушай, — продолжал Шпацкий, — вот тебе типичный случай, — он остановил жестом Понтилу, чтобы тот не вмешивался. — Скажем, ты идешь по улице. Нет, не пусто, — сказал Шпацкий, — полно народу. Вдруг из-за угла выходит парень, и этот парень подходит и бьет тебе морду. Ну, как ты это расценишь?
— Даже не знаю, — сказал я, — у меня таких случаев не было.
— Будут, — сказал Шпацкий, — потому что ты тюлька и размазня. Ну все-таки, что ты думаешь по этому поводу?
— Не знаю, — сказал я.
— А тебе не приходило в голову спросить себя: «Почему именно меня? Почему не кого-нибудь другого?»
— Почему?
— Во-первых, потому, что ты тюлька, — сказал Шпацкий, — во-вторых, потому, что ты размазня, а в-третьих, ты сам знаешь, почему.
— A-а... нет, не знаю. Почему?
— Не морочь мне голову, — сказал Шпацкий, — и вообще не в этом дело. Главное что? — сказал Шпацкий.
— Что?
— Главное то, — с расстановкой сказал Шпацкий, — что жертва есть соучастник преступления.
Шпацкий выдержал паузу.
— Ты ж понимаешь, — сказал Шпацкий, — что преступник никогда не станет выбирать себе жертву с кондачка — у него глаз наметанный. Преступник выберет на роль жертвы такого субчика, который больше всего для этого подходит. Теперь тебе ясно, в чем состоит виктимология?
— Ясно, — сказал я, — ты очень доходчиво все объяснил. Все ясно.
— Ну раз ясно, — сказал Шпацкий, — тогда выкладывай.
— Что выкладывать? — спросил я.
Шпацкий налился кровью.
— Ты что, уморить меня хочешь?! — взревел он. — Выкладывай то, что тебе неизвестно.
— Но я не знаю! — взмолился я.
— У тебя кот пропал? — крикнул Шпацкий.
— Пропал, — сказал я.
— Так кто жертва? — спросил Шпацкий.
— Кто?
— Как кто! У кого пропал, тот и жертва — не я же! — я терпеть не могу этой швали.
— Значит, я жертва? — неуверенно спросил я.
— Во дает! — сказал Шпацкий. — Ну конечно, ты. А теперь давай смекать, кто при такой ситуации преступник.
— Я просто не представляю, — растерялся я. — Но может быть, нет преступника?
— Как это нет преступника! — воскликнул Шпацкий. — Жертва есть, а преступника нет? Так, что ли?
Я не знал, что возразить.
«Ладно, ему видней», — подумал я и промолчал.
— То-то! — удовлетворенно сказал Шпацкий. — Ну!..
— Что?
— Ничего, дурак! — разозлился Шпацкий. — Почему ты оказался жертвой?
— Хм... — я пожал плечами.
— Я бы таких гадов давил, — сказал Понтила, — чтобы не путались под ногами.
— Правильно, — сказал Шпацкий, — но дело сейчас не в этом.
Понтила вопросительно посмотрел на него.
— Почему он жертва?
Понтила молчал. Я тоже молчал.
— Почему ты жертва? — спросил Шпацкий меня.
Я не знал.
— Дурак! Потому, что у тебя украли кота.
— Не обязательно украли, — напомнил я.
— Какая разница! Кот» пропал, значит, ты жертва.
— Так...
— А теперь подумай: кому он нужен?
— Кто?
— Ну о ком мы говорили?
— Кот?
— Ну!
Я пожал плечами.
— Как ты думаешь? — Шпацкий посмотрел на Понтилу. Тот не ответил.
— Никому, — сказал Шпацкий. — Никому эта падаль не нужна.
— Значит, не воровали? — с надеждой спросил я.
— Почему не воровали? — украли.
— Так почему же?
— Вот и я спрашиваю: почему?
— Но я не знаю, — сказал я.
Понтила вскочил со скамейки.
— А ну говори, ублюдок! — заорал он. — Говори, почему украли кота, а не то я из тебя душу вытряхну!
— Молчать! — рявкнул на него Шпацкий. — Молчать, — уже мягче сказал он. — Он не знает, — примирительно сказал он Понтиле, — действительно не знает. Если б знал — почему, знал бы и — кто. А я знаю — почему, — сказал он. — Сказать тебе?
Я насторожился.
— Кто-то имеет на тебя зуб, — сказал Шпацкий. — Зуб.
— «Зуб»? — повторил я.
— Два-а! — сказал Шпацкий.
— «Два»? — повторил я.
— Ну и кретин! — возмутился Шпацкий. — Кто-то тебя здорово не любит. Понимаешь?
— Ты так думаешь? — испугался я.
— Конечно, — сказал Шпацкий, — кто-то тебя не выносит и решил тебе отомстить. Кто? — спросил он.
— Я не знаю, — сказал я.
— Кто-то, кому ты насолил, — сказал Шпацкий.
— «Насолил»? — спросил я.
— Или каким-нибудь другим способом нагадил.
— Нет, я не солил, — сказал я, — и другим способом тоже никому не гадил.
— Тогда значит, напакостил, — сказал Шпацкий.
— Да нет, — сказал я, — не пакостил.
— А ну признавайся, сволочь, кому нагадил? — взвыл Понтила.
— Да никому я не гадил, — закричал я, — никому я не гадил. Что вы все, в самом деле?
— А почему же тогда «зуб»? — пронзительно спросил Шпацкий.
— «Зуб»?
— Да, «зуб».
— Я не знаю, — сказал я. — Может быть, и «зуб», но я не знаю.
— Он, и правда, может не знать, — сказал Шпацкий, — пожалуй и правда, может не знать, — сказал он Понтиле. — Ведь это такой тип — нагадит и не заметит.
Он сел, положил руки на стол, вывернул при этом локти наружу, так что рыжеватые кисти свесились за край вниз. Опустил голову, утомленно вздохнул. Поднял голову.
— Закурим? — сказал он Понтиле.
Достал из нагрудного кармана красную пачку, протянул Понтиле:
— Угощайся.
Они пустили дым. Шпацкий опять поднял голову, задумчиво посмотрел на меня выцветшими зеленоватыми глазами.
— Что же нам с тобой делать? — как бы про себя сказал он:
— Начистить ему рыло, чтобы не рыпался, — предложил Понтила.
— Нет, — Шпацкий отрицательно качнул подбородком, — это не решение проблемы, — Шпацкий задумался.
— Может быть, мне... самому... — попытался предложить я, но Шпацкий выражением лица показал мне, чтоб я молчал.
Он глубоко затянулся и скосил глаза на Понтилу. Понтила сидел на скамейке, широко расставив ноги в рыжих ботинках, и старался плевком попасть на пепел сигареты на полу. Шпацкий сделал мне под столом рукой секретный жест, чтобы я вышел, встал и вышел. То есть это он вышел, а я вышел вслед за ним.
— Не обращай внимания, — сказал мне Шпацкий, когда мы с ним оказались на улице. — Плюй на все и береги свое здоровье.
Я спросил его: о чем он?
— Этот Понтила тайный гад, — объяснил Шпацкий. — Все ищет случая, как бы меня подсидеть. Ему, понимаешь, завидно, что я сержант. Дело не в нем, — сказал Шпацкий.
Я спросил его: в чем дело?
— Дело в тебе, — сказал Шпацкий. — Ты уверен, что тебе он так уж необходим, этот кот?
Я объяснил ему, что уже два дня просто места себе не нахожу, и он меня понял.
— А то, хочешь, найдем тебе хорошего щенка из питомника? Хорошего щенка, — сказал Шпацкий. — Хочешь, даже немецкую овчарку? Не слишком дорого. Я устрою. Хочешь?
Я сказал ему, что не умею обращаться с собаками и вообще больше всего мне хотелось бы снова увидеть моего кота.
— Ладно, — вздохнул Шпацкий, — черт с тобой. Дуракам закон не писан. Придумаем что-нибудь, — он тоскливо посмотрел на небеса, — придумаем. Эх, что-то выпить хочется! — вздохнул он. — Не составишь компанию? А то как-то скучно одному. Не привык пить один, — сказал он. — А?
— Ну что ж, — сказал я. — Отчего не выпить со старым товарищем? Я всегда рад — я не против.
Я подумал, что жена тоже, наверное, не будет против, если я немного выпью со своим старым одноклассником, и согласился.
— Только, ты знаешь, у меня ни копейки, — с извиняющейся улыбкой признался Шпацкий, — оказался, понимаешь, на мели. Знаешь, как это бывает.
— О, конечно! — обрадовался я. — О чем разговор! Ты, пожалуйста, не беспокойся об этом. Идем, найдем какое-нибудь кафе или другое место и выпьем как полагается. — Я даже обрадовался такой возможности: я и сам подумывал о том, как бы мне угостить Шпацкого, только мне было неудобно ему это предлагать, я боялся, как бы он не подумал, что я хочу его подкупить или задобрить — в общем не знал, как к этому подступиться, а тут Шпацкий оказался настолько деликатен, что избавил меня от неловкости и сам пригласил меня выпить. — Конечно, — сказал я, — выпьем как старые приятели.
— Ты, вообще-то, не очень воображай, — сказал мне Шпацкий, — ты не думай, что если ты меня угощаешь, то значит, купил меня со всеми потрохами — десантника не купишь.
— Ну что ты! — сказал я. — Что ты все обижаешься? Я вовсе ничего такого не имел в виду — просто приглашаю тебя в кафе как старого приятеля.
Мне было немного совестно, потому что я не совсем бескорыстно приглашал Шпацкого выпить, но мне уж очень хотелось найти моего кота; то есть не то чтобы я не пригласил Шпацкого просто так, без кота — я бы и без кота пригласил, но в данном случае наличествовал кот, которого я при посредстве Шпацкого разыскивал, и этот факт делал мое приглашение не вполне бескорыстным. Поэтому мне показалось, что Шпацкий уличил меня в корыстолюбии, и я поспешил опровергнуть его мнение.
— Я вовсе не как десантника, — сказал я, — я как старого приятеля.
— С этим тоже полегче, — сказал Шпацкий, — потому что при всем том ты остаешься штатским, а я военным, так что и насчет «приятелей» тоже.
Такая точка зрения показалась мне излишне щепетильной, но я не стал спорить.
Мы вошли в небольшое кафе на проспекте Торжества Ретирады, где я довольно часто бывал с женой — мы заходили сюда поесть мороженого после кино, а жена еще любила посмотреть на десантников, которые собирались здесь покутить и поговорить о своих военных делах (жена говорила о них, что они напоминают ей парижскую богему), — сейчас здесь никого не было, потому что было еще рано и для десантников, и для обыкновенных людей. Шпацкий взял у буфетчицы две бутылки красного вина и кивнул мне, чтобы я расплатился. Потом он указал мне, на какой столик все это отнести, а сам остался у стойки и еще минут пять разговаривал о чем-то с девушкой — наверное, о чем-то смешном, потому что девушка время от времени хихикала.
Шпацкий, по-видимому чем-то довольный, подошел к столу.
— Ты пересядь туда, — сказал он и показал на другой стул, — я здесь сяду. Десантники никогда не сидят спиной к дверям, — сказал он.
Я хотел спросить его, почему это, но воздержался, сообразив, что, может быть, это одна из военных тайн, а спрашивать о военных тайнах бестактно, да и опять можно нарваться на какое-нибудь замечание, но Шпацкий сам дополнительно объяснил мне эту мысль:
— Понимаешь, нужно всегда видеть, что происходит, чтобы вовремя реагировать, а то как раз подстрелят, как муху.
— А что, разве будут стрелять? — спросил я исключительно из уважения, потому что отлично знал, что в городе, а тем более по десантникам, конечно же, никто не будет стрелять.
— Чудак ты! — усмехнулся Шпацкий. — Кто же это будет стрелять в городе? Когда-нибудь — понимаешь? — когда-нибудь могут подстрелить. В соответствующей ситуации. Просто это должно войти в привычку. Вот это — сидение лицом и несидение спиной... В привычку, понимаешь? Как вежливость: тебе — «спасибо», а ты — «пожалуйста».
Шпацкий откинулся на стуле, вытащил из кармана какую-то палочку и нажал кнопку на ней. Оттуда выскочило лезвие ножа, и я испугался, но Шпацкий, по счастью, не заметил моего испуга, а то он стал бы смеяться надо мной. Он ловко состругал с горлышка пластиковую пробку и вытащил ее остаток. Ловко налил полные стаканы, взял один, и в его серо-зеленых глазах засветилось одобрение и интерес.
— Ну что? Выпьем за наше детство, а? — сказал Шпацкий, поднимая граненый наполненный красным стакан. — Золотые школьные денечки, а? Ладно, — сказал Шпацкий, — теперь не хуже. Дернем!
Шпацкий выпил свой стакан в несколько длинных глотков, а я отпил один и выдохнул его крепость носом.
— О-о! — сказал я. — Это же крепкое вино — не сухое...
— А ты что — думал, я всякое пойло пить буду? — сказал Шпацкий (он даже не поморщился). — Нет, брат, десантника не проведешь.
Моя жена никогда не пила крепкого вина — она всегда говорила мне, что сухое пить более аристократично, но я не стал говорить об этом Шпацкому. Хоть он и бывший одноклассник, а все-таки...
— Ну ладно, — сказал Шпацкий, — ближе к делу. Я при Понтиле не очень хотел, а сейчас, в интимной обстановке, можно.
— Что можно? — спросил я.
— Ну это... можешь рассказывать мне про своего кота. Только смотри, правду, как на исповеди.
— А что рассказать? — спросил я. — Что тебя интересует?
— Ну расскажи про него: что, как, какой масти, породы, сколько лет, — нужно же мне знать, кого я ищу?
— A-а! Кот бухарский, — сказал я, — пушистый, черного цвета, а мордочка, грудь и лапки — беленькие. Это тебя интересует?
— Ну вот, — поощрительно сказал Шпацкий, — уже что-то: есть о чем говорить. Валяй дальше.
— А что еще?
— Содержал ты его в соответствии?
— То есть... я не пойму: как это «в соответствии»?
— Ну какие-нибудь отличия, знаки, медали...
— A-а... это нет, — сказал я, — этого не было. А какие медали?
— Ну золотая, — сказал Шпацкий.
— Нет, — сказал я.
— А серебряная?
— Нет, тоже нет. Никаких медалей у него не было. Он у меня был простой кот, хоть и бухарский.
— Странно, — сказал Шпацкий, — странно. Никаких медалей? Ни одной?
— Ты думаешь, что награжденного кота скорей могут похитить, чем обычного?
— Дурак ты, — сказал Шпацкий.
Я уже привык к его нетактичности и не стал отвечать. Я, чтобы не отвечать, взял свой стакан и стал понемногу пить вино, постепенно привыкая к его приторно-сладкому и одновременно горькому вкусу — оно еще отдавало неприятным резким запахом в нос.
— Ну а диплом у него был? — спросил Шпацкий.
— Как же! Диплом был, — ответил я, — даже есть. Он у меня с собой. Тебе показать?
— Давай-ка, — Шпацкий лениво протянул руку через стол.
Я вынул из кармана яркую коленкоровую книжку и подал ему. Шпацкий внимательно осмотрел диплом, взял из стаканчика чистую салфетку и записал номер, а диплом вернул мне.
— Жетон был? — спросил он после этого.
— Жетон? Да, жетон был.
— Ну так что ж ты говоришь? — сказал Шпацкий. — Я ж тебя спрашивал про знаки...
— A-а, извини, — сказал я, — я не понял.
— Это меняет дело, — сказал Шпацкий, — кое-что проясняется.
— Что проясняется? — с надеждой спросил я.
— Не твое дело. Это для меня проясняется, для тебя ничего не проясняется.
Шпацкий снова налил вина.
— Ну а теперь, — сказал он, — как на исповеди: пробовал сам искать кота?
— Да, я пробовал, — сказал я. — Я и сначала пробовал, еще до того, как обратиться в десант; а сегодня еще попробовал, но только все безрезультатно: так и не нашел кота.
— Не нашел? — сказал Шпацкий, задумчиво глядя вдаль. Он достал из пачки сигарету, вставил ее в рот и хотел прикурить, но она, выскользнув из его губ, упала на стол. Шпацкий снова взял ее и стал на нее смотреть.
— Дрянь курево, — сказал он, — Шедов курит исключительно американские — иногда перепадает. Если буду когда-нибудь полковником, — мечтательно сказал он. Он вздохнул. — Так ты говоришь: не нашел?
— Не нашел, — со вздохом подтвердил я.
Шпацкий почмокал губами. На минуту задумался.
— Врешь! — внезапно рявкнул Шпацкий.
Я вздрогнул.
— Нет, я не вру, — сказал я, вздрогнув. — Зачем мне врать? Никакого смысла. Вернее, зачем бы я стал обращаться в десант, если бы я сам нашел?
— Хм! — ухмыльнулся Шпацкий. — Мало ли зачем? Может быть, у тебя какие-нибудь соображения — откуда я знаю? Может быть, какая-нибудь провокация — выведать что-нибудь хочешь, — вот и говоришь, что не нашел.
— Да нет, — сказал я, — зачем мне выведывать? И соображений у меня никаких нет, не говоря уже о провокации. Что ты! Я не нашел.
— Ладно, — сказал Шпацкий, ломая спичку о коробок. — Не нашел, так не нашел. Черт с ним! Давай, рассказывай все по порядку, чтобы я смог проверить, правду ли ты говоришь.
Я начал рассказывать все по порядку, но Шпацкий скоро прервал меня.
— Стой! — сказал он. — Ты говоришь: эти старухи молчали?
— Молчали, — подтвердил я. — Совсем не стали разговаривать.
— Не врешь? — подозрительно спросил Шпацкий.
— Ну зачем же? — удивился я.
— Смотри! — строго сказал Шпацкий. — Вообще, ты им не верь, — предупредил он. — Даже если что-нибудь скажут, все равно не верь. Старухи — сволочи, — сказал он.
— Но они ничего и не говорили, — сказал я. — Даже как будто обиделись на меня.
— Это хорошо, — сказал Шпацкий, но я не понял, что он хотел этим сказать.
Про серого кота, которого я встретил возле теннисного корта, я ничего не сказал Шпацкому. Во-первых, потому что это к делу не относилось, а во-вторых, сам не знаю, почему, но не сказал: что-то меня удержало. Я рассказал ему о своих сегодняшних поисках: про девочку и про мальчика, про одноглазого старичка. Когда я дошел до старичка, Шпацкий ударил по столу кулаком и расхохотался.
— Хга! Молодец старикан! — рассмеялся Шпацкий. — Знает дело. Не-эт, таких не проведешь, — сказал он, — насквозь видят, хоть и одним глазом. Ну ладно, валяй дальше, — сказал он, — даже интересно стало, как там у тебя повернулось.
Я рассказал ему про подвал: про то, как я туда попал, и про коридор тоже, но опять почему-то умолчал про найденный там металлический жетон, который и теперь лежал у меня в кармане пиджака. Вернее, я не почему-то про него умолчал, а потому что решил сначала выяснить, чей это жетон и как он попал в подвал, и если окажется, что просто потерянный чьим-либо проживающим по адресу котом государственный жетон, то я смогу отдать его владельцу кота, и тогда все это не имеет никакого отношения к расследованию и десанту, а если тот кот пропал при каких-либо загадочных обстоятельствах, если он вообще пропал, то этот жетон может стать не жетоном, а значительной ниточкой, которая наведет на след и моего кота. Поэтому я не сказал Шпацкому про жетон, а продолжил свой рассказ о подвале и подземелье, и о том, как старичок подкараулил и обнаружил меня.
Шпацкий опять хватил по столу кулаком и расхохотался.
— Ну до чего бдительный старикан! — воскликнул Шпацкий. — Ты скажи! Не-эт, это десантная закалка, — сказал он, — тут двух мнений быть не может. Ну и что? Здорово они тебя потрясли? — спросил он отхохотавшись.
— Да нет, — сказал я, — вовсе не трясли. Они хотели меня куда-то отвести, и я бы пошел, но уже не оставалось времени, так как мне нужно было спешить в десант, как ты назначил.
Я боялся, что Шпацкий спросит меня, как же мне все-таки удалось от них уйти, но его это, видимо, не интересовало, а может быть, он просто забыл об этом спросить — он вообще-то в настоящее время был уже не совсем трезв.
— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросил Шпацкий.
— Да ничего, пожалуй, не думаю, — сказал я. — Нет, ничего не думаю. Просто кота там не оказалось, вот и все.
— Нда, — сказал Шпацкий и тяжело вздохнул. Он недоуменно посмотрел на пустые стаканы, тряхнул головой. — Ты почему не пьешь? — спросил он. — Ты пей, не стесняйся, — он опять вздохнул. — Да, много еще всяких проходимцев ходит по нашей земле, — сказал он с непонятной мне грустью.
Я налил ему и себе вина, и мы, чокнувшись стаканами, выпили: я полстакана, а Шпацкий до дна.
Шпацкий поставил свой стакан на стол, выдохнул ноздрями воздух, критически посмотрел на меня.
— Ты знаешь, что такое экология? — внезапно спросил он.
— Ну конечно, — сказал я, — это всякий знает. Экология — это защита окружающей среды.
— Вот-вот, — сказал Шпацкий, — «окружающей среды». А что такое окружающая среда, ты знаешь?
— Ну, — сказал я, — как бы это сказать? Это чтоб воздух был чистый, чтоб животные жили... защищать их от истребления. Ну деревья тоже, а также флору...
— Ага, травку тоже, — подсказал Шпацкий.
— Ну да, и травку, — повторил я, хотя уже чувствовал в интонации Шпацкого какой-то подвох.
— Так, — сказал Шпацкий, — цветочки-васильки.
— Ну, — сказал я, — васильки.
— Ты пей, — сказал Шпацкий. — Ты что не пьешь? Подпоить меня хочешь? И не пытайся. Десантник может пить ведрами.
— Ну что ты! — сказал я, взял свой стакан и в несколько глотков допил. — Видишь? — пью.
— Правильно, пей, — сказал Шпацкий. — Не хватит — еще возьмем.
Он открыл вторую бутылку и налил мне и себе по полному стакану.
— Значит, васильки? — сказал Шпацкий и твердо посмотрел на меня. — Ладно, — сказал он, — выпьем за васильки. Выпьем? — он взял свой стакан и залпом опустошил его.
Я тоже взял свой стакан, но выпил не весь, а только половину.
— Значит, всякую травку? — сказал Шпацкий.
— Ну, — сказал я, — травку.
— Так, травку, — тяжело сказал Шпацкий. — Ну а если она мешает нам жить? — крикнул он.
Мне стало весело: шутка Шпацкого показалась мне очень смешной.
— Помилуй! Что ты говоришь! — засмеялся я. — Как это безобидная травка может мешать?
— Без-о-бид-ная? — медленно сказал Шпацкий. — А если не безобидная? Если сорняк? — рявкнул он.
Шпацкий стащил с головы берет и вытер им свое лицо.
— Сорняк! — рявкнул он. — Поганка! Как тогда?
— Сорняк? Ну это другое дело, — сказал я. — Сорняк — конечно. Если он, конечно, мешает... Например, когда пшеница произрастает или злаки...
— Вот видишь, — сказал Шпацкий, — что значит «Respisae finem», — он чмокнул и стал развозить по голубому пластику розовую каплю вина. Он поднял голову и стал внимательно присматриваться ко мне. — Так, — сказал наконец он. — А теперь рассмотрим этот вопрос с другой стороны, так сказать, под другим углом. Возьмем ту же самую пшеничку: мы ее взрастили — а потом?..
— Что «потом»? — спросил я.
— Суп с котом! — рассердился Шпацкий, но тут же он расслабился и засмеялся. — Суп с котом! Ха-ха-ха-ха! Суп с котом! — Шпацкий долго заходился от смеха. — Пшеничка, — сказал, отсмеявшись, Шпацкий. — Для чего она нужна?
— Как! — сказал я. — Из нее же хлеб! Мы же едим!
— Ну а я тебе про что толкую, остолоп? — сказал Шпацкий. — Мы же ее едим. Значит, что?
— Что? — не понял я.
— Ничего, дурак! Мы ее косим. Понимаешь? Косим. Точно так же, как и сорняк. Ну тот мы, скажем, выпололи, а пшеничку скосили. Противоречит это экологии или нет? Понимаешь?
— Ну... — сказал я.
Не нукай, хам! Где ты научился нукать? Мы бедную пшеничку скосили, другими словами уничтожили. Противоречит или нет?
— Нет, — сказал я, — она же снова вырастет.
— Ну вот! — радостно воскликнул Шпацкий. — Посеешь — пожнешь. Все нормально. А петух? — сказал он. — Мы его съели — противоречит или нет? Не противоречит, — сам ответил Шпацкий на свой трудный вопрос, — не противоречит, потому что он тоже снова вырастет.
— Как... вырастет? — не понял я.
— Дурак! — сказал Шпацкий. — Не этот, так другой вырастет, главное, чтоб их хватало, а чего не нужно, того не нужно. Важно, чтобы экология не мешала нам жить: когда нужно — экология, а когда нет — виктимология. Ха-ха-ха-ха! Ладно, — сказал Шпацкий, — смотайся, возьми еще бутылку.
Я сходил в буфет и взял еще одну бутылку вина. Шпацкий на этот раз не так ловко, как до этого, срезал пробку, и некоторую часть вина он, наливая в стаканы, расплескал.
— Ладно, — сказал Шпацкий, — кончай базар! Выпьем! — крикнул он и протянул стакан так, что из него, всколыхнувшись, пролилось еще немного вина. — Давай выпьем за родину! — провозгласил Шпацкий издалека и снова приблизился. — За родину! — сказал Шпацкий со слезами на глазах. — Ты любишь родину? — внезапно спросил Шпацкий. Он подозрительно посмотрел на меня. — Мне кажется, ты мало любишь Родину, — сказал он и покачал пальцем левой руки, — во всяком случае, недостаточно. Эх, не все еще у нас любят родину! — с сожалением сказал Шпацкий, — не доросли. А я так ее люблю! — сказал Шпацкий. — Так люблю! Меня хлебом не корми — дай походить по родной земле.
Шпацкий вдалеке пил за родину, а у нас еще оставалось полбутылки вина, и хотя у меня самого все расплывалось в глазах, я боялся, как бы Шпацкий что-нибудь не выкинул.
— Ты хороший парень, — внезапно сказал Шпацкий, и я испугался. — Ты хороший парень, — сказал он. — Ты в школе был воображалой: мнил о себе черт знает что, но с тех пор много воды кануло в лету вечности, и ты исправился. А кота твоего найдем, — сказал Шпацкий. — Живого или мертвого! — рявкнул он и хватил по столу кулаком. — Найдем!
Шпацкий встал. Я тоже с трудом поднялся. Шпацкий тепло и дружественно оперся на мое плечо.
— Пойдем, — сказал он и покачнулся.
Мы вышли, и на ступеньках мне пришлось поддержать Шпацкого, чтобы он не упал.
Шпацкий попросил меня проводить его по месту жительства и на мой вопрос, по какому адресу он проживает, опять обозвал меня дураком, но потом объяснил мне, что его постоянным местом жительства является школа, «старая родная школа». Он, правда, тут же разозлился и сказал, что это для меня школа, а для него, как для десантника, это контора, общежитие и дом родной. Потом Шпацкий стал говорить мне о том, как он, лично, и они все любят свою alma mater и полковника Шедова, который им всем как отец, а вообще, зверь, но в лучшем смысле этого слова. Когда мы наконец добрались до нашей бывшей школы, Шпацкий, если и не протрезвел, то, во всяком случае, немного собрался, так что поднялся по ступенькам и вошел в дверь уже твердыми шагами, может быть, и слишком твердыми для трезвого человека, но уж чего там требовать, если это было последнее, что я мог запомнить. Вернее, дальше я тоже кое-что запомнил, но уже совершенно туманно и отрывочно, и не уверен, в той ли последовательности, как оно было на самом деле. Впрочем, не было ничего такого, что мне хотелось бы запомнить: это было какое-то мое непонятное и неприятное состояние, ощущение зыбкости и неровности мостовой, слепые блуждания по знакомым улицам, которые вдруг утратили свою географическую связь и расположились не то параллельно, не то как-то еще, но таким образом, что я никак не мог попасть с одной на другую, и если попадал, то совсем неожиданно, и каждый раз удивлялся, читая на углу таблички с привычными названиями. Наконец я забрел в какой-то двор и не помню, там ли мне стало нехорошо или наоборот, я пришел туда как в укромное место, оттого что меня затошнило. Помню какие-то странные провалы, отрывистую и резкую боль в желудке, качающуюся передо мной черноту. Мне казалось, что это никогда не кончится, но я не помню, как оно прекратилось.
Я очнулся от холода, хотя некоторое время еще пытался сжиматься, как бы кутаться, потому что не ожидал от пробуждения ничего хорошего. Я полусидел-полулежал на каких-то влажных от росы бревнах в абсолютно темном дворе, где не светилось ни одно окно и только уличным светом брезжила впереди невысокая арка ворот. Надо мной не было луны, и звезды в черной толще неба казались не звездами, а бесконечными узкими туннелями, наполненными холодным газом. Было ощущение страшной заброшенности и пустоты, меня знобило, и казалось, что мои волосы стоят дыбом, как у дикобраза или ежа.
Я встал и покачнулся. Я понял, что я еще сильнее пьян, чем накануне, только таким опьянением, при котором я все понимаю, — но мне ничего не хотелось понимать. От холода обняв себя руками, я пошел.
Жена спала, отвернувшись к стене и подложив обнаженную руку под голову, и когда я, осторожно прикрыв за собой дверь, пробрался и включил стоявший на рояле ночничок, она не проснулась. Мне показалось, что она так и не вставала, с тех пор как я оставил ее здесь, и я сейчас же умственно ужаснулся этой мысли, но не почувствовал ее. Моя голова едва держалась на слабой шее, и тело было размягченным и развинченным. Я с трудом разделся, забрался под одеяло и, прижавшись щекой к теплому плечу жены, заснул.
Меня разбудил звук закрываемой двери. Я подумал, что это жена, не дождавшись, когда я проснусь, и не желая будить меня и, очевидно, обидевшись на меня за мое вчерашнее недостойное поведение, ушла, чтобы не разговаривать со мной. По совести говоря, я даже обрадовался этому, потому что ничего хорошего от разговора с женой произойти не могло.
«Который час?» — подумал я и, открыв глаза, убедился в том, что действительно нахожусь в комнате один. Часы в простенке между окнами показывали половину одиннадцатого. Я встал и, чувствуя непривычную легкость во всем теле, в то время как голова, наоборот, была очень тяжелой, так что я покачнулся и чуть не упал, подошел к окну и некоторое время бессмысленно смотрел на улицу, как будто пытаясь что-то сообразить, но даже не знал, что именно, и не сразу мне пришло в голову, что я припоминаю события вчерашнего дня. Тогда я стал их припоминать, но это мне тоже удавалось не целиком, а частями и не в том порядке, в каком они происходили. Я надел брюки, вышел в ванную, умылся и побрился там. Одевшись окончательно, я вышел из комнаты, а затем, пройдя по коридору, и из квартиры. Я решительно ничего не соображал.
Я перешел улицу и, выйдя на противоположный тротуар, направился к подвалу. Я не собирался снова идти туда — больше мне там нечего было делать — я только хотел проверить, открыт ли он, как вчера, или его после моих поисков закрыли. Ухватившись за металлический поручень, чтобы не покачнуться, я спустился по нескольким ступенькам вниз. Ржавая дверь была закрыта снаружи на прочный засов, петли которого была замкнуты на висячий дюралюминиевый замок. Я так и думал. Я поднялся по ступенькам на улицу и, прислонившись к поручням, попытался задуматься. Я не помнил, чем закончился мой разговор со Шпацким, и не знал, идти ли мне к нему в десант сейчас или в какое-нибудь другое время. Я хотел это вспомнить, но у меня ничего не вышло, а вместо этого вспомнилось совсем не то, а то, что я, по мнению Шпацкого, жертва и, вероятно, кому-то напакостил.
Я подумал, что, может быть, Шпацкий прав, и я действительно не заметил сделанной кому-то гадости, а тот в отместку похитил моего кота — разные бывают люди, — и если этого человека найдут, то у меня, вероятно, будут какие-нибудь неприятности за то, что этот человек посчитал гадостью. Но даже если я и не сделал такой гадости, то кто мне поверит? Ведь не станет же человек просто так, ни с того ни с сего похищать чужого, к тому же зарегистрированного и вовсе ненужного ему кота.
«Нет, — подумал я, — уж пусть лучше найдут этого обиженного мной человека. Если его найдут, найдут и моего кота, а со мной, я надеюсь, не обойдутся слишком строго за какую-то неумышленную гадость. Ведь Шпацкий сам сказал, что я мог нагадить и не заметить. Если я нагадил, то всегда готов попросить прощения. Да».
Но в душе я не верил такому объяснению: что-то подсказывало мне, что я никому не гадил и кот исчез каким-то другим путем.
День, как и предыдущий, был очень ярким, и внезапно я почувствовал, что мне тяжело дышать. Я ослабил галстук, расстегнул воротничок сорочки и тогда вспомнил про вчерашний найденный мной в подвале жетон. Я вынул его из кармана и снова прочел адрес: ул. Солидарности, дом № 62, кв. 17.
Я положил номерок в карман и отправился на эту улицу.
Улица Солидарности являлась третьей по счету, была почти параллельна моей улице и находилась примерно в десяти — пятнадцати минутах ходьбы отсюда, но, где находился дом номер шестьдесят два, я не знал и некоторое время колебался: идти ли мне налево, чтобы проехать до этой улицы на трамвае, или направо, то есть вперед, к проспекту Торжества Ретирады, чтобы не возвращаться, потому что трамвайная остановка находилась дальше, за улицей Солидарности, примерно в половине квартала. Поколебавшись, я все-таки решил идти вперед, чтобы сейчас, в такую жару, не париться в трамвае. Я правильно поступил, потому что мои ноги, которые отчего-то ныли, за время пути немного расходились, да и дыхание стало не таким тяжелым. Правда, на необходимой мне улице Солидарности мне пришлось возвращаться и даже не один, а два квартала назад уже по этой улице, но то время пока я шел, я пытался придумать оправдание своему визиту в незнакомую мне квартиру. Интуиция подсказывала мне, что личности, которых я собираюсь посетить, подобно мне, как-то связаны с котом. Одно мне было непонятно: если это их кот потерял свой жетон там, в подвале, то каким образом он оказался так далеко от адреса своего места жительства. Мне казалось, что коты не заходят так далеко, во всяком случае, домашние коты, а этот кот, судя по наличию государственного жетона, был домашним.
«Впрочем, что знаем мы о котах? — рассуждал я, пересекая улицу Офицерской культуры. — Психология котов, а также их семейные отношения и связи до сих пор, к сожалению, слабо освещены наукой. Разумеется, с научной точки зрения, коты неразумны, а руководствуются исключительно условными рефлексами, но кто знает, как далеко может завести кота условный рефлекс? Например, тот же кот может как угодно далеко бежать за машиной с мясом или за молочной цистерной, или за другой какой-нибудь кошкой и в конце концов забрести куда-нибудь в те же подвалы. Или, испугавшись чего-либо, кот может заметаться и заблудиться, а заблудившись, оказаться в подвале. Если я узнаю у тех лиц историю их кота, может быть, это прольет свет на исчезновение моего и поможет мне в моих поисках, тогда виктимология окажется бессильна, потому что у меня такое впечатление, что я, несмотря ни на что, никому не гадил. Но пусть бы даже виктимология, пусть! Только бы мне найти моего кота!»
Я посмотрел на табличку с номером дома, мимо которого я в данный момент проходил. Это был дом номер шестьдесят. Я прошел еще несколько шагов и, остановившись у подъезда, стал искать на доске номер нужной мне квартиры номер семнадцать. Эта квартира находилась в этом же подъезде, в четвертом этаже, по лестнице, хотя и достаточно широкой, но полутемной и запачканной. Однако дверь искомой семнадцатой квартиры была аккуратной, видимо, недавно выкрашенной светло-желтой краской, и под дверью лежал вязанный из разноцветных тряпочек чистенький коврик. Я позвонил в единственный звонок — вероятно, квартира не была коммунальной, — и вскоре за дверью послышалось какое-то движение, а потом и сама дверь открылась. Женщина, открывшая мне эту дверь, тоже выглядела аккуратной и чистоплотной, однако не вполне современной: во-первых, в силу своего возраста — ей было по виду лет за шестьдесят, во-вторых, в ее манере одеваться было что-то старинное: например, ее серо-седые волосы были причесаны на прямой пробор, гладко; глаза, за круглыми очками в темно-коричневой оправе глядели вопросительно; на лице ее присутствовали морщины, и в целом она напоминала пожилую учительницу, но может быть, так и было. За ее одетой в темно-серое домашнее платье фигурой, через открытую дверь прихожей — кажется, это все-таки была отдельная, хоть и однокомнатная квартира — просматривалась часть комнаты с темной старинной мебелью, со всякими безделушками, вазочками и кружевными башенками, твердыми от крахмала. Откуда-то сбоку падал солнечный косой луч, и этот луч усиливал педагогическое впечатление и от нее, и от квартиры. Женщина вопросительно смотрела на меня, ничего не спрашивая, а я тоже не знал, с чего начать свой разговор и как объяснить визит.
— Вы — ко мне? — спросила наконец пожилая дама.
Я переступил с ноги на ногу.
— Видите ли... — начал я, — я не знаю точно, но там была указана ваша квартира... то есть ваш адрес целиком, и я решил выяснить. Зайти к вам, — может быть, в целях рекогносцировки, потому что я тоже интересуюсь котом.
Женщина вздрогнула.
— Войдите, — сказал она и отступила на шаг в сторону.
Я вошел в прихожую и остановился — мне, собственно, незачем было идти в комнату — все можно было выяснить и здесь.
— Что вы сказали? — спросила женщина, и я заметил, что ее старческий голос дрожит.
— Я говорю, что тоже интересуюсь котом. Я из-за этого к вам и пришел: ведь вы, если я правильно попал, тоже интересуетесь котом. Ведь это ваш адрес?
— Да, это мой адрес, — подтвердила женщина. — Откуда вы его знаете?
— Ну вот, — сказал я, — по этому делу я и пришел.
— Три дня! — воскликнула женщина дрожащим голосом. — Боже мой, три дня!
— Да, — сказал я, — целых три дня.
— Ну так где же он? — нетерпеливо воскликнула женщина. — Он здесь?
— Нет, вы меня неверно поняли, — сказал я. — Вот тут у меня жетон, — я достал из кармана и показал ей жетон.
— Так, — сказала она, — да, это он, все верно. Но где же он?
— Я не знаю, — сказал я.
— Как! — сказала женщина. — Почему же? Ведь три дня... Я же себе места не нахожу. Я же одинокая старая женщина — поймите меня.
— Да, — сказал я, — три дня, я понимаю. О, я вас вполне понимаю, я сам...
Внезапно женщина повернулась и кинулась в комнату. Оттуда раздались какие-то стуки, какой-то звук, и она сейчас же выбежала снова. Она просительно улыбалась, заглядывала мне в лицо и торопливо говорила:
— Я все понимаю: вам тоже нужно чем-то жить. Нет, не думайте, что я неблагодарна. Пожалуйста, вот, возьмите. Если здесь мало, я достану еще. Не подумайте, что я хочу дать вам взятку, не обижайтесь. Я понимаю ваше положение, я вхожу в него, не отказывайтесь.
Она совала мне в руки какие-то деньги — я не понимал, зачем.
— Да нет, — сказал я, удивленный ее действиями и словами, — вы меня не понимаете. То есть вы меня неверно понимаете. У меня кот. То есть у меня жетон, а кота у меня нет. Хотя нет, не так... Кот у меня тоже есть... То есть у меня тоже есть кот. И тоже три дня, понимаете, — я не был готов к такому разговору и сбивался.
— Так отдайте мне его, отдайте! — вскричала женщина. — Видите, я вам деньги даю, я заплачу, я согласна.
— Да не нужно мне денег! — тоже закричал я. — Зачем мне деньги? Мне нужен кот, а не деньги. Вот же, я принес вам жетон, пожалуйста...
— Я больше заплачу, — быстро забормотала женщина, — я не поскуплюсь — вы увидите. Пойдемте с вами сейчас, я сама его заберу, я унесу. Здесь у меня, сколько есть, а потом я добавлю. Я не обману.
— Возьмите жетон, — сказал я, — возьмите жетон. Вы неверно меня поняли.
— Отдайте кота! — громко закричала женщина. — Вы не имеете права — он зарегистрирован, у меня есть документы на него. Отда-а-айте! — она вцепилась в мой пиджак, кричала.
Я увидел, как у нее из-под круглых очков по морщинам побежали слезы. Она плакала и просила:
Отдайте мне моего кота. Зачем он вам? Такому молодому, здоровому... Я старая, одинокая, я к нему так привыкла. Отдайте!
— У меня нет! — взмолился я, пытаясь оторвать ее руки от пиджака. — У меня нет кота — только жетон.
Она вцепилась, выволоклась за мной на площадку:
— Вы же говорили, что есть. Вы только что говорили. Зачем вы лжете? Отдайте!
— Но то мой кот, — кричал я, пятясь к лестнице. — Мой кот. Не ваш.
— Мой! — кричала она, вся в слезах, и не желая слушать никаких объяснений. — Мо-о-ой! Отдайте!
Я вырвался и побежал по лестнице вниз, и на повороте увидел, что она пытается гнаться за мной, и еще пролетом ниже услышал сверху:
— Стойте! Остановитесь, я что-то вам скажу!
Но я не слушал, я выскочил на улицу и почти квартал мчался бегом, пока какой-то двор не показался мне проходным. Он и оказался проходным, и я, проскочив наискосок до перпендикулярной улицы, сообразил, что все еще сжимаю в кулаке не взятый женщиной жетон. Я поднял руку, разжал ладонь, посмотрел на жетон. Я по-прежнему ничего не понимал, но у меня было такое ощущение, что мне все ясно.
Я вошел в хорошо знакомую мне дверь рядом с мраморной доской, прошел по ярко-голубому коридору вдоль длинного ряда желтых дверей и, не спрашивая, потому что здесь некого было спросить, а может быть, и почему-нибудь другому, поднялся по лестнице на второй этаж. Как я и предполагал, полковник помещался в бывшем кабинете директора, на дверях которого вместо прежней таблички висела новая:
ШЕДОВ
полковник права
Я постучался в закрашенную желтым дверь кабинета и услышал оттуда спокойный с металлическим оттенком голос:
— Прошу входить.
Я вошел. Полковник сидел за массивным резным с львиными мордами и фруктами письменным столом. Справа от него по всей стене кабинета простиралась защитного цвета карта, через которую крупными оранжевыми буквами проходила четкая надпись:
РОДИНА
Во времена моего школьного детства эта карта так же простиралась здесь, но напротив нее тогда ничего не простиралось; теперь же на противоположной стене простирался таких же размеров, как и карта, план города с красивыми, как на военных планах, оранжевыми стрелками, и еще весь утыканный булавочками с маленькими флажками. На этом, простиравшемся по левой стене кабинета, плане тоже крупными буквами было широко напечатано:
ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ПЛАН ЭКОЛОГИЧЕСКОГО НАСТУПЛЕНИЯ
Над головой полковника, над черной спинкой львиного кресла, в простенке между двумя окнами, был приколот четырьмя кнопками знакомый мне плакат с десантником и елочкой. На столе перед полковником лежала большая книга, похожая на классный журнал, и она была заложена стеком — вероятно, еще недавно полковник в эту книгу задумчиво смотрел, а потом заложил ее стеком, чтобы не забыть страницу.
— Здравствуйте, полковник, — сказал я, подойдя по ковровой дорожке к столу.
— Здравствуйте. Очень рад, что вы мужественно пришли к нам сами, — полковник встал, наклонил голову ровным пробором ко мне. Он раскрыл свою журнальную книгу, взял из нее свой стек, стеком указал мне на стул через стол от себя. — Садитесь. Сейчас между нами произойдет следующий разговор.
Я сел. Полковник проницательно посмотрел на меня своими глазами и положил на стол стек.
— Итак, — сказал полковник, — я готов слушать ваше признание.
И я рассказал ему все. Я подробно рассказал об исчезновении кота, о своих первоначальных попытках найти его самостоятельно, о таинственном молчании старух и пересказал ему разговор с бдительным старичком и о том, что я не знал тогда о связи старичка с подвалами, ни о причине его повышенной бдительности; рассказал ему про странное заявление маленького мальчика, которому, конечно, не стоило верить, но уж так вышло, что я поверил, надеясь и в самом деле найти в подвалах котов и среди них своего; рассказал все о своем приключении в подвалах и о своей находке там, возле старых шин; я не рассказал ему только о виденном мной сером коте — мне почему-то казалось, что старухи тогда тоже не зря о нем промолчали — и о том, как мы со Шпацким находились в нетрезвом состоянии, потому что подумал, что, может быть, Шпацкий таким образом нарушил военные привычки; наконец я рассказал полковнику о последней своей рекогносцировке: мне казалось, что мой визит к старой даме тоже можно назвать рекогносцировкой. Напоследок я высказал ему предположение, что виктимология совсем не при чем в моем деле и, по моему мнению, исчезновение моего кота скорее связано с подвалами и с экологией. В заключение я выложил на стол перед полковником жетон.
Некоторое время полковник, не мигая, смотрел на жетон. Затем он взял лежавший перед ним на столе портсигар и вынул оттуда одну сигарету, закурил ее. Выпустив дым, он посмотрел на меня, и в глазах его выразилась некоторая задумчивость.
— Эта дама... — медленно спросил он. — Вы не говорили ей, где вы нашли этот жетон?
— Нет, — сказал я, — она не дала мне говорить. Она была очень расстроена. Вероятно, она думает, что ее кот у меня.
— Пусть думает, — сказал полковник, — не разуверяйте ее: не надо лишать ее иллюзий, — он грустно улыбнулся. — В конце концов, нельзя же отнимать у человека последнее...
Некоторое время он задумчиво курил, видимо что-то соображая, потом опять посмотрел на меня.
— Что касается виктимологии, — сказал полковник, — то на этот счет у меня тоже есть своя теория.
Он погасил в пепельнице сигарету и взял трубку с одного из стоявших на столе телефонов. Не набирая номера, сказал:
— Сержанта Шпацкого ко мне!
Дверь распахнулась и захлопнулась. Шпацкий с грохотом подлетел к столу и вытянулся перед полковником. Полковник стеком прикоснулся к лежавшему на столе жетону.
— Сержант, — недобрым голосом сказал полковник, — каким образом этот жетон оказался в подвале?
Шпацкий растерялся.
— Видимо, он закатился, когда мы...
— Молчать! — закричал полковник. — Не отвечать! Слушать! — полковник указал на жетон. — Возьмите! — крикнул он. — Возьмите и приобщите. Из-за вашей халатности... — он стиснул зубы. — Если что-нибудь просочится, — с угрозой сказал он, — вы мне головой ответите, Шпацкий.
Полковник замолчал и некоторое время сидел неподвижно. Шпацкий осторожно взял со стола жетон и положил его в нагрудный карман. Застегнул пуговицу.
— Так как, полковник? — спросил я. — Как с моим делом?
Полковник посмотрел на меня, перевел глаза на Шпацкого:
— Чтоб к вечеру был кот.
Остаток дня я слонялся по нашей с женой комнате из угла в угол, не зная, чем мне занять себя, вернее, будучи не в состоянии чем-нибудь заняться, как будто я был неприкаянным или каким-нибудь другим. Я не был уверен, что Шпацкий даже после такого строгого приказания, полученного им от полковника, сумеет найти кота в такой короткий срок, однако я все же надеялся, что к вечеру он добудет хотя бы какие-то сведения, которые мы сможем использовать в наших совместных поисках. До той же поры я решил ничего не предпринимать. Жена, чувствуя мое беспокойство, время от времени улыбками и ласковым подмигиванием пыталась меня ободрить и успокоить, но вообще она была занята чтением новой английской или американской книжки и просидела весь день на диване, покинув его только один раз, для того чтобы разогреть и подать на стол обед, но мне и кусок в горло не лез.
К вечеру мое беспокойство и напряжение так возросло, что я уже почти бегал по комнате, останавливаясь лишь за тем, чтобы прислушаться, не идет ли Шпацкий с известиями о коте. Он появился только в девять часов вечера. В это время я стоял у стола, задумавшись неизвестно о чем, и даже вздрогнул, когда он остановился в неожиданно распахнувшихся дверях.
Шпацкий остановился в неожиданно распахнувшихся дверях и, на секунду задержавшись там, неприязненным взглядом оглядел комнату. В правой руке он дулом вниз держал короткий десантный автомат, а в левой какой-то защитного цвета хаки матерчатый сверток. Он тяжело шагнул в комнату и подошел к столу, у которого я стоял.
— Вот, — мрачно сказал он, — владей.
Сверток с деревянным стуком упал на стол. В напряжении и как будто в каком-то предчувствии я замер. Моя жена встала с дивана и тоже подошла к столу.
— Вот он, — повторил Шпацкий, — вот твой кот.
Он откинул в сторону полу лежавшей на столе десантной куртки, потом откинул рукав, вторую полу, и я увидел своего кота. Он лежал на боку, запрокинув свою мордочку назад, его окровавленный и засохший рот был широко открыт и лапки как будто пытались бежать. Сейчас он казался мне очень худым и плоским, его пушистая шкурка потеряла свой блеск и была неживой и матовой, а на боку были две небольшие круглые дырки, окруженные слипшейся и высохшей в крови шерстью.
Весь воздух вышел из моих легких, и я не заметил как. Я осторожно положил на кота свою ладонь — он был холодный и очень твердый, как деревянный. Я вспомнил сказанные тем маленьким мальчиком слова: «Они твердые-твердые, они стукают».
Я молчал.
— Да, могу тебя обрадовать, — сказал Шпацкий, — полковник Шедов считает, что с тебя можно снять всякие обвинения: дело в том, что в данном случае ты не являешься жертвой, — Шпацкий вздохнул. — Жертва — кот, — сказал Шпацкий, — следовательно, он кому-то и напакостил.
Я не знал, что ему отвечать: бедный кот... чтобы он кому-то напакостил?..
Я погладил жесткую мертвую шею и нащупал след от цепочки. Эта серебряная цепочка от бывшего медальона и жетон с выбитым на нем номером, адресом и кличкой моего кота, — всего несколько дней назад я надел ее на него.
— На нем была цепочка с жетоном, — сказал я, ничего не имея в виду, а просто так, чтобы что-нибудь сказать и вместе с этим незаметно выдохнуть воздух, которого слишком много накопилось, так что он мешал мне дышать, — была цепочка с жетоном, — сказал я, — хотя я даже не думал об этом жетоне.
Но Шпацкий понял меня иначе.
— Мог бы и не мелочиться, — сказал Шпацкий и бросил цепочку рядом с котом на стол.
Подтекст
(Рассказ)
Мне не нравилось его имя. Нет, я не собираюсь обобщать. Почему бы человеку и не быть Альфредом, если ему так нравится? Или, скажем, доставляет удовольствие. Тем более, что человек, как правило, не сам выбирает себе имя среди других более или менее благозвучных имен, а получает его в наследство от своих родителей. Как утверждает народная мудрость, сын за отца не ответчик, особенно если он иностранец, и в силу национальных традиций ему при рождении присваивают иностранное имя. Ведь бывают же, например, Альберты. И Арнольды тоже бывают. Я ничего дурного в других национальностях не вижу. Нет, само по себе имя еще не дискредитирует человека. Даже такое имя как Людвиг. Был же, к примеру, среди других Людвигов Бетховен. И наоборот, имя Виктор может случайно попасть к очень плохому человеку. Бывает. Но у соотечественника или, скажем, у современника...
«Да нет, — подумал я, — имя как имя — ничего плохого. Во всяком случае, ничего предосудительного. В конце концов, знал же я о существовании этого имени и раньше. Просто необычное в наших условиях имя, а так, в общем-то, даже красивое — Альфред. Даже напоминает чем-то Альфу и Омегу. Нет, Омегу, пожалуй не напоминает, — подумал я, — только Альфу. Все равно ничего. Бывает».
И тем не менее в данном конкретном случае оно было мне неприятно. Может быть, в сочетании с внешностью этого человека или, точнее говоря, с его внешним обликом. У него были жесткие, черные, блестящие и немного вьющиеся волосы, продолговатое, смуглое лицо, крупный, выступающий рот и коричневые, маслянистые, немного навыкате глаза. Он был гладко выбрит, но складывалось впечатление небритости от его синеватых щек и темной ямочки на небольшом подбородке. Он говорил ровным, гладким, не меняющим тембра баритоном. Мы сидели втроем — жена посредине, — возвышаясь над рядами спинок, в пустом и освещенном зале, и в разговоре он время от времени поглядывал на белый экран, как бы ожидая там что-то увидеть. Он говорил:
— Представьте себе: всю жизнь так и хожу по лезвию ножа. Не хотите ли сигарету? — прервал он сам себя и протянул моей жене открытую глянцевую пачку с иностранным словом.
Жена осторожно, двумя ногтями, вытащила сигарету за позолоченный кончик. Я сталкивался и прежде с такими или напоминающими их сигаретами, хотя они и не встречаются в условиях отечественной торговли, но их в двух случаях курил знакомый мне полковник, правда, доставая их при этом не из пачки с названием, а из кожаного портсигара.
— А вы? — спросил наш собеседник, протянув пачку и мне.
Я вежливо отказался.
— Вы знаете, — сказал он по этому поводу, — не могу курить отечественные сигареты. Перейти не могу. Как привык когда-то, так и не могу. Да и не умеют их у нас делать качественно. Правда, приходится признать, и табак, и технология не те. Ох, не те!
Его слова, видимо, были справедливы, потому что моя жена подтвердила, что курить отечественные сигареты очень вредно.
Я заметил, что курить вообще крайне вредно и что об этом даже существует народная пословица, что курить — здоровью вредить.
— А что нам еще остается? — усмехнулся он не без горечи. — Что остается делать, когда вся жизнь — хождение по лезвию ножа.
Я думал, что он это вообще про жизнь говорит, но впоследствии оказалось, что я был неправ.
— Вы не можете себе представить, — продолжал он, затягиваясь, — сколько я трачу в месяц на сигареты. Но я считаю, — решительно сказал он, — что, если курить, то только американские. Только американские, — убежденно повторил он. — Я предпочитаю выкурить хорошую сигарету, чем выпить рюмку ликера. Нет, я могу выпить рюмку — другую при случае, но это так, в праздник или в интимной обстановке, например, а вообще не злоупотребляю — сигареты моя единственная слабость. Не считая еще одной, — добавил он, почему-то при этом игриво улыбнувшись.
— Да? Интересно, какой же? — тоже улыбнувшись, спросила моя жена.
— Хожу по лезвию ножа, — загадочно ответил он.
Я удивился: если ему нравится ходить по лезвию ножа, то почему из-за этого нужно курить? Но я не выразил ему этого своего недоумения, а спросил только:
— Какая же это слабость?
— О-о! Поверьте, слабость, — значительно улыбнулся он.
Вообще-то, до этого наша совместная беседа шла о Разумном, Добром и Вечном, хотя иногда из-за моих, а также моей жены реплик она время от времени меняла свое направление, и он говорил о чем-нибудь другом, но потом так или иначе снова приходил к этому своему увлечению — к лезвию ножа — похоже, это действительно было его второй слабостью.
— Вы понимаете, — говорил он, — все это, по существу, только предлог, повод выразить что-то другое: Разумное, Доброе, Вечное.
— Я не очень понимаю, — не понял я. — Почему?
— Ну как же? — терпеливо объяснял он. — Разве вы не помните? «Сейте Разумное, Доброе, Вечное».
— Что ж тут понимать? — вмешалась моя жена. — Это же цитата. Цитата из школьной программы. Ты что, не помнишь, что ли?
— Да нет, помнить-то я помню, — сказал я. — Не помню только, из какого стихотворения. Но я не это имею в виду. Я просто не понимаю, почему. Сеять — это я согласен, но разве все — Разумное, Доброе и Вечное.
— А разве я говорил, что все? — мягко удивился этот брюнет. — Я сказал, что все это.
— Это? — переспросил я.
— Это.
Он удовлетворенно откинулся в кресле, протянув свою руку по спинке так, что коснулся моего плеча.
«Хм... Это», — подумал я.
— А что же все-таки это.
Жена с неудовольствием посмотрела на меня, точнее говоря, в мою сторону, потом, слегка обернувшись к этому Альфреду, произнесла, как бы за меня извиняясь:
— Он у меня немного тугодум.
Альфред наклонился вперед, заглянул оттуда мне в глаза и терпеливо стал объяснять:
— Позвольте напомнить вам ход наших рассуждений: я говорил, что все Это — только предлог для того, чтобы посеять вот это Разумное, Доброе, Вечное.
— Прошу прощенья, — сказал я. — Я действительно немного тугодум. Теперь я понял, о чем вы...
Мне стало немного неловко. До меня наконец дошло, что он говорил, что все Это — только повод.
«Ведь повод даже не причина, — подумал я, — ну конечно, — подумал я, — повод и причина не одно и то же. Скорей, наоборот: причина это одно, а повод совершенно другое. И в данном случае причина это то, для чего все это делается, а повод это то, что он называет Этим. Итак, все Это — только повод для того, чтобы сказать нечто другое, главное, а главное — это причина».
Я постарался объяснить эту свою точку зрения, но у меня не получилось так логично, как в моих мысленных рассуждениях, и жена улыбнулась. Тем не менее я подвел итог своим умозаключениям:
— Значит, все Это — только повод, чтобы посеять, — подвел я итог. — Хм... А каким образом?
— Образом! — удивился он.
— Да, каким же образом?
— Образом, — убежденно ответил он.
— Нет, как? — спросил я.
— Ну, вы понимаете, что такое подтекст, — почти утвердительно сказал он.
Жена ответила, что она отлично понимает, что такое подтекст.
— Скажем, я должен кое-что выразить, — объяснял вьющийся брюнет, — но в силу сложившихся обстоятельств или не соответствующей моим соображениям ситуации не могу сделать этого прямо. Тогда я применяю подтекст, рассчитывая на то, что тот, кому это предназначено, меня поймет. Вы улавливаете мысль?
Я кивнул.
— Возьмем газеты, — развивал дальше брюнет. — Для кого они пишутся? Для дураков?
— Почему для дураков? — удивился я. — В газете можно прочитать всякие подробности. Ну, есть и другие не менее интересные вещи.
— Да-да, конечно, — вежливо согласился Джиу-джиски, потому что из дальнейшей беседы выяснилось это его качество, и дальше я буду его так называть. — Если вам интересно, то читайте, — он усмехнулся. — Но если по большому счету — по гамбургскому, например, — то газеты нельзя читать так прямо. Главное в газетах — подтекст.
Я не знал, что такое гамбургский счет, но не стал спрашивать его об этом, чтобы не отвлекаться. Переспросил только про подтекст.
— Подтекст? — переспросил я.
— Подтекст, — подтвердил вьющийся брюнет. — Например, мы читаем сообщение о том, что некто Икс посмертно награжден орденом. Какой мы из этого делаем вывод?
— Хм, — задумался я.
— Да очень просто, — сказал он. — Прежде всего, мы делаем вывод, что данный Икс умер.
— Хм, действительно! — удивился я.
— Или сообщается, что последствия взрыва на атомной электростанции Игрек незначительны. Какой вывод?
— А почему просто не написать, что был взрыв?
— Во-первых, — Джиу-джиски начал загибать пальцы, — чтобы не сеять панику. Сеять надо кое-что другое, — тонко улыбнулся он. — Вы помните, что именно?
Жена сказала, что сеять надо Разумное, Доброе, Вечное.
— Вот-вот, — сказал он и загнул следующий по счету палец. — Отсюда следует, — сказал он и загнул третий. — Что следует?
— Что следует? — повторил я.
Он внимательно посмотрел на меня, выдержал паузу и сказал:
— Что Добро побеждает Зло, — он загнул четвертый палец.
— Как! — удивился я снова. — Почему? То есть не почему побеждает, а... Разве это следует из таких сообщений?
— А как же! — рассмеялся Джиу-джиски. — Икс умер, но в конечном итоге что? — спросил он. — Правильно, награжден, — ответил он сам себе. — То же самое и со взрывом, — сказал он. — Ведь последствия незначительны. Вы видите? Справедливость все-таки торжествует. Вот подтекст.
Я задумался над этим его разъяснением. Что-то не удовлетворяло меня.
— Не срами меня! — шепнула мне жена одними только губами, и пользуясь тем, что Джиу-джиски в это время отвернулся к экрану. — Как ты ограничен!
Я почувствовал себя немного неловко, потому что действительно, может быть, эта моя ограниченность была заметна не только жене, но и этому Джиу-джиски, точнее Альфреду, и чтобы исправить свою ошибку, я задал ему вопрос насчет предыдущего разговора.
— Ну а как же там? — спросил я. — Какой там подтекст?
— Да тот же, — с улыбкой ответил Джиу-джиски, — тот же подтекст: Добро побеждает Зло.
— Так это всегда такой подтекст? — спросил я.
— Какой ты непонятливый! — уже вслух не выдержала жена. — Конечно, всегда. Добро всегда побеждает Зло.
Мне кажется, я покраснел. Мне было неудобно, что жена в присутствии постороннего назвала меня непонятливым, но Альфред не только не придал этому значения, но и отчасти опроверг ее.
— Вы не совсем правы, — мягко сказал он. — То есть в первой части вы не правы: подтекст не в любом случае именно этот. Но второй тезис верен: Добро в конечном итоге неизбежно торжествует.
— Ну да, я это и хотела сказать, — поправилась жена, — просто неточно выразилась.
— Но все-таки, — решил уточнить я. — Вот вы говорили, что все Это — только повод, для того чтобы выразить и так далее. Правильно?
— Совершенно верно, — поддержал Джиу-джиски, — и я понимаю, что вы имеете в виду, но тут я могу возразить вам другой цитатой. Хотите?
— Да, пожалуйста, — попросил я. — Может быть, я чего-то не понимаю.
Джиу-джиски набрал много воздуху и задержал его. Так некоторое время подержал.
— Добро должно быть с кулаками, — сказал он после этой паузы.
Я удивился. Я и раньше это где-то слышал, но не придавал этому серьезного значения, а сейчас я недоумевал, потому что никак не мог увязать это с электростанцией и подтекстом.
«Может быть, это к какому-нибудь конкретному случаю относилось?» — подумал я и решил это выяснить.
— А это откуда цитата? — решил выяснить я.
— Я не помню точно, — сказал он. — Это откуда-то цитата. Вообще. Главное, что хорошо сказано. Вы согласны?
— Нет, — сказал я.
— Как! — удивился он. — Не согласны? Хм! — он недоуменно усмехнулся и пожал плечами. — А как же оно победит?
— Но разве в драке всегда побеждает Добро? — спросил я.
— Нет, разумеется, — усмехнулся Джиу-джиски. — В драке, как и вообще в жизни, побеждает сильнейший, но ведь есть же подтекст — ведь мы с вами говорили об искусстве.
Я вспомнил, что мы действительно говорили об искусстве.
— Ах, да! — вспомнил я. — Ну что ж, если об искусстве, тогда конечно.
— А какова задача искусства? — спросил он.
— Какова?
— Ну!.. Сеять, сеять... Ну!.. Разумное, Доброе, Вечное, — удовлетворенно сказал он и снова развел руками, в одной из которых была сигарета, а вторая опять легла на спинку кресла. Он прикрыл глаза и улыбнулся. Потом прекратил улыбку и открыл глаза. Вздохнул и спросил: — Вы согласны?
С этим трудно было не согласиться, и я сказал, что согласен.
Некоторое время Джиу-джиски помолчал, посидел, устало положив руку на спинку кресла и пуская в воздух колечки голубоватого дыма, потом повернулся и, упершись рукой с сигаретой в колено, сказал:
— А теперь спросите себя: как посеять это Разумное, Доброе, Вечное.
— Как? — спросил я, но не себя, потому что я лично не знал — как.
— Вот мы и вернулись на круги своя, — сказал Джиу-джиски. — Вы помните, мы говорили об образе?
— Ах, об образе? Значит... Ну да.
— Да, об образе. Я говорил, что все это достигается образом: Разумное, Доброе, Вечное — все это. Это создается через образ. А все то, о чем вы говорите, только повод для размышления о Добре и Зле.
— О-о! — сказал я.
— Да-а, — сказал он, прищурившись, — только образ. И не верьте тому, что на поверхности — весь смысл в подтексте.
— Безусловно в подтексте, — подтвердила жена.
— Главное, — сказал Джиу-джиски, подняв указательный палец, потому что сигареты в руке у него уже не было, — это создать проникновенный, глубоко человечный образ. И при этом абсолютно все равно, будет ли это образ Гамлета или Идиота, Чацкого или Белоснежки — это неважно. Везде речь идет об извечной борьбе Добра и Зла. И знаете, что торжествует?
— Добро? — предположил я.
— Конечно, — сказал он, — Добро.
Ну что ж, это меня удовлетворяло.
— Минуточку, — остановил он меня, хоть я ничего и не возражал, — минуточку! В любой роли, — сказал он, — понимаете, в любой: в роли античного героя, христианского подвижника, ученого-исследователя, врача-эпидемиолога, воина-освободителя, гестаповца, чекиста, кого угодно — создать образ гуманного, честного, принципиального человека, нетерпимого ко всякой лжи и запирательству.
Я смотрел на него, еще не найдя, что сказать. Конечно, артист артистом и искусство искусством, но...
— Вы понимаете? — продолжал Джиу-джиски. — Чтобы создать образ, нужно понять человека, найти в нем искру, росток Добра, прорастить этот росток...
Наконец я нашелся, что сказать.
— Ну это вы уж слишком! — сказал я.
— Что «слишком»? — не понял Джиу-джиски.
— Ну как же? — сказал я. — Это же несовместимые вещи: гестаповец и... Добро.
— Не место красит человека, а человек — место, — сказал Джиу-джиски. — Ну и потом, как же актеру играть гестаповца, не найдя в нем хоть крупицы Добра? Что-нибудь человеческое. Ну, например, он любит Родину или...
Жена сказала, что она тоже помнит этот случай, когда гестаповец любил Родину, что это было во время войны и что в Германии служил какой-то разведчик, который оказался не разведчиком, а гестаповцем, и он через одного священнослужителя передавал какие-то секретные сведения, так что гестапо ничего не могло понять, а потом он спас какую-то разведчицу при помощи подтекста, так как в гестапо прослушивались все микрофоны.
Я тоже видел этот фильм, только он мне тогда показался неубедительным, потому что там чуть ли не все гестаповцы оказались прогрессивными разведчиками, но теперь я понял, что это оттого, что там было очень много подтекста.
— Значит, — подтекст, — сказал я, не зная, что еще сказать.
— Подтекст, — подтвердил Джиу-джиски.
Жена сказала, что она очень любит подтекст и предпочитает его всем остальным разговорам, и еще она сказала, что надо как-нибудь встретиться и выпить за подтекст.
— Рюмочку ликера, — улыбнулся Джиу-джиски и моргнул одним глазом, — ну, максимум, две.
Я вздохнул. Все-таки мне это не нравилось.
— Нет, — вздохнул я, — тут что-то другое. Ведь это был разведчик, не настоящий гестаповец. Подтекст подтекстом, а в гестаповце добра быть не может: ни крупицы или этого — как его? — ростка.
— Ну и крепкий же вы орешек, — сказал Джиу-джиски. — Ну хорошо, оставим гестапо в покое, но вы согласны, что Добро все-таки побеждает Зло.
— О, с этим я, конечно, согласен.
— А почему? — спросил Джиу-джиски.
— Что «почему»?
— Почему побеждает?
— Хм, — задумался я.
— Хотите, я вам отвечу? — спросил Джиу-джиски.
— Да, конечно, — сказал я, — а то мне что-то ничего не приходит в голову.
Я заметил недовольный взгляд моей жены: наверное, ей не понравилось то, что я сказал.
— Потому, — сказал Джиу-джиски, — что оно — с кулаками.
— Кто с кулаками? — не сразу понял я, отвлеченный неодобрением моей жены.
— Добро, — ответил Джиу-джиски.
— Добро? — переспросил я.
— Добро, — подтвердил Джиу-джиски.
— С кулаками?
— Конечно.
— А если не с кулаками?
— Как же не с кулаками?
— Так. Не с кулаками.
— Тогда оно не победит.
— Значит, не всегда побеждает? — спросил я.
— Всегда, — ответил Джиу-джиски.
— Но позвольте, — возмутился я, — вы же только что говорили, что...
— Но оно всегда с кулаками, — перебил меня Джиу-джиски. — Добро должно быть с кулаками.
— Ну а если все-таки не с кулаками? — настаивал я.
— Тогда это не Добро.
Я задумался, но так и не смог ничего придумать, кроме как повторять про себя все то, что я до сих пор говорил.
— Нет, — сказал я, — пусть не Добро, но лучше без кулаков. Можно обойтись.
— Ты хочешь, чтобы тебе все принесли на блюдечке, — сказала жена. — Ты хочешь быть не добрым, а добреньким, как сказал один великий человек. Нет, за счастье нужно драться. Если ты, конечно, мужчина, — добавила она с некоторым сарказмом.
— Да нет, — сказал я. — Почему обязательно на блюдечке. Можно и не на блюдечке. Можно и не носить. Но только почему обязательно драться? Нужно сначала выяснить все подробности. Может быть, можно и мирным путем.
— Если ты настоящий мужчина, — сказала жена, ты не должен бояться.
— Да я и не боюсь, — ответил я, недоумевая. — Чего мне бояться? Просто я считаю, что сначала нужно попробовать договориться.
— Договариваться со Злом? — сказал Джиу-джиски. Он недоверчиво улыбнулся. — Со Злом нельзя договориться — со Злом можно только бороться. А чтобы бороться, — сказал он, — нужны кулаки.
— Но вы же сами говорили про крупицу, — возразил я, — и про этот росток...
Джиу-джиски задумался и полез в карман. Он достал из кармана сигареты и угостил мою жену. Закурил и сам.
— Хотите, я расскажу вам одну историю? — спросил он, по-моему, больше мою жену, чем меня.
Я приготовился слушать, но больше из вежливости, чем из каких-либо иных соображений, поскольку заранее был уверен, что все-таки лучше, когда Добро побеждает мирным путем: ну там, путем переговоров, или экономического соревнования, или силой убеждения — мало ли этих путей. Но я все же кивнул, чтобы дать ему возможность высказаться, а кроме того, бывают отдельные случаи, когда прибегать к самообороне или, скажем, к тому же джиу-джитсу тебя вынуждают обстоятельства, если, например, ты не можешь убежать или уйти с достоинством. Так я однажды собирался защищать своего кота до последней капли крови, но оказалось, что никто не собирается у меня его отнимать и в этом нет необходимости. Вот настолько лучше сначала все узнать. Но я все-таки допустил, что бывают такие случаи, когда нет иного выхода, как защищаться, и подумал, что он как раз собирается рассказать один из таких случаев — собственно, так оно и получилось, — поэтому я согласно кивнул и приготовился слушать. Я посмотрел на жену, которая уже была готова, и приготовился.
— Я когда-то служил в десанте, — начал он, оглянувшись на экран. — Да, я когда-то служил в десанте.
— Ну-у-у... Десант это другое дело, — сказал я. — Если, например, идет бой за Родину или за идеалы... Это я понимаю. Мне как-то объяснял один полковник...
— Нет-нет, вы погодите, не торопитесь с выводами, — остановил меня Джиу-джиски. — Там, где служил я, это не тот десант. Это совсем другой десант, в некотором роде, тайный десант, внутренний десант. Вы понимаете, что я имею в виду? Так вот, тот десант, который мы с вами ежедневно наблюдаем в быту: ну там, в кафе, на улице, в гастрономе... Он и в подметки не годится внутреннему десанту. Нас, знаете ли, обучали всяким приемам, в частности джиу-джитсу, другим видам, но даже там меня не называли иначе, как Джиу-джиски, потому что в этом виде равных мне не было. Джиу-джитсу — это вообще мое хобби. Вы, конечно, знаете, что такое хобби.
— Ну вы мне уже объяснили, — сказал я, — это джиу-джитсу?
— Да не-е-ет, — рассмеялся Джиу-джиски. — Джиу-джитсу — это мое, личное, хобби. А вообще, что такое хобби?
— Это увлечение, — страдальчески сказала моя жена, — ты понимаешь? Это английское слово — ясно?
— A-а, понял, — понял я, — вы увлекались джиу-джитсу?
— Ну вот, — удовлетворенно сказал Джиу-джиски. — Я рад, что вы поняли.
Джиу-джиски затянулся и приготовился продолжать свой рассказ, но тут жена поинтересовалась этим тайным десантом: чем он занимается, то есть какие у него функции и в том числе обязанности и привилегии, и вообще, как он официально называется.
— Хм, — загадочно улыбнулся Джиу-джиски. — Привилегия одна — быть впереди. Рисковать. Ну, правда, сигареты, — он посмотрел на дымящуюся сигарету, которую держал в руке, — я пока еще доставать могу. Что же касается названия, — сказал он, — вы сами понимаете, я не могу вам этого сказать: не имею права. Я ведь давал подписку. Подписку о неразглашении. А вообще, мы выясняли. Ну, и другие дела: всякие операции, где нужны ум и смекалка. Там, где нельзя действовать открыто: международные конфликты и так далее. Ну, понимаете.
Жена сказала, что догадывается.
— Ну вот и прекрасно, — сказал он. — Словом, я вел холостую жизнь. По долгу службы. Вы понимаете, что я имею в виду? Женщины, рестораны. Мне всегда поручали такие вещи. Я пользуюсь определенным успехом, и мне доверяли. К тому же сила, определенные способности... Жена, конечно, ревновала, но я привык рисковать: можно сказать, всю жизнь хожу по лезвию ножа.
Я чего-то не понял.
— Ну да, десант, — неуверенно сказал я.
— Да нет, десант это раньше, — сказал он, — а я всю жизнь хожу по лезвию ножа.
— Конечно, я понимаю, — сказала жена.
— Сила, видите ли, привлекает, — сказал Джиу-джиски, — но я не о том времени говорю. Это, так сказать, предыстория, преамбула, — сказал он. — А я как раз ехал на дачу. Такое уютное местечко. Очень живописно: и лес, и озеро, и сауна. Аристократический район, но за деньги все можно. При этом, конечно, и некоторые льготы: я же все-таки бывший...
— А где это? — поинтересовалась моя жена.
— Это-о? — он затянулся, выдохнул дым. — Это-о... в районе Малой Средней. Там озеро, лес, сауна...
— Хм, — попытался вспомнить я. — Где же там лес? Я там как-то однажды долго ходил. Все было безлюдно, какие-то все холмы, холмы... А лес? Где же он там? — я старался вспомнить, но никак не мог.
— В сторону Тихоженска, — сказал он, — там... немного правее. Там еще озеро...
— Не будь бестактным, — шепнула мне жена.
Я подумал, что правда, может быть, зря я выясняю. Об этом, может быть, тоже нельзя говорить.
— Да-да, — сказал я, — наверное. Наверное, я не заметил. Как-нибудь не дошел до этого места. Или миновал. Я в основном кругами ходил.
— Да... Так я туда ехал, — Джиу-джиски помолчал. (Видимо, я своими расспросами сбил его.) — Ну да. А жена была в круизе. Кругосветный круиз. Вы должны меня понять, — обратился он к моей жене, — такой срок... Естественно, нужно было как-то жить. Привычка, как говорится, вторая натура. Какие-то следы. Вот я и ехал на дачу. Кое-что прибрать: всякие там компрометирующие вещи. Вы понимаете, о чем я говорю?
Мне показалось, что я понимаю, и, честно говоря, это мне совсем не понравилось. Нет, я никого не осуждаю, и я даже читал в одном руководстве по народной мудрости, что чужая душа — потемки, но мне как-то не понравилось, что он слишком много об этом говорит, как бы все время подчеркивает этот момент или придает ему слишком большое значение. Это, конечно, его личное дело, но все-таки.
А моя жена, наоборот, тонко улыбнулась и кивнула. Значит, она тоже поняла. Я надеялся, что не поймет или по крайней мере не заметит, но она и заметила, и поняла. И вот тут мне особенно не понравилось его имя. Я, конечно, старался преодолеть это свое предубеждение, но это у меня не совсем получалось, и я пропустил часть его рассказа, пока мне это наконец удалось.
— Так что всю жизнь приходится ходить по лезвию ножа, — говорил этот Альфред или Джиу-джиски — я еще не решил окончательно, как его называть.
— Что поделаешь? Такова наша мужская доля, — он со значением улыбнулся мне.
Я отвел глаза. Мне не хотелось отвечать ему какой-либо многозначительной улыбкой или кивком своей головы, или просто соответствующим выражением лица. Мне не хотелось этого делать, чтобы моя жена случайно не подумала, что и я хожу по лезвию ножа. Я, конечно, не хожу, но мне и не хотелось, чтобы она такое подумала.
А жена тем временем кивнула и взяла предложенную ей сигарету.
— У меня в руках был небольшой сверток, — сказал он. — Пять или шесть искусственных рубашек. Для меня это не большая ценность, но вы сами знаете, у нас это дефицит, да и носится хорошо: в любой момент постирал — она сама просохнет. В случае экстренной необходимости — ну, понимаете, какой, — он снова улыбнулся. — Жена иногда привозит мне из зарубежных поездок. Она много путешествует. Разные страны, достопримечательности, музеи, архитектура... Ну и привозит разные сувениры, так, мелочь: зажигалки, шариковые ручки, пластинки... Вот мавританский джаз...
Та-ак, значит, рубашки, — вернулся он к теме, — значит. сверток с рубашками. Возможно, кто-нибудь знал, проследили. Я не принимал особенных предосторожностей. Так, вошел в вагон, положил на сетку. Знаете — наверху? Сел. А вагон пустой.
Он глубоко затянулся, отвернул лицо в сторону и выпустил свои колечки вверх.
— И представьте себе, — с ударением сказал он, — входит дама. Такая, знаете, солидная дама. Потом, и правда, выяснилось: известная киноактриса. Ну имени называть не буду по вполне понятным причинам. Но и тогда было видно, что не из простых. Хорошо одета, прическа — видно, что у мастера. Понимаете, входит и садится прямо напротив меня. В вагоне никого, она же садится прямо напротив. Вы понимаете, что это значит? — он посмотрел на мою жену. — Но меня это не удивило. Я по опыту знаю: есть определенный магнетизм. Женщины чувствуют силу в мужчине. Сила притягивает, — он усмехнулся, — это же слабый пол. Она сидит, смотрит в окно, любуется пейзажем. Естественно, никаких разговоров, ни этих взглядов. Понимаете, приличная дама. Я, конечно, тоже молчу. Я не из тех, кто знакомится на улице или в других общественных местах. Никогда. И были возможности, какие возможности!.. Но я никогда не пользовался. У меня твердое правило: кто-то должен познакомить. Значит, сидим. Поезд идет, смотрим в окно. Может быть, она бы спросила время или что, но... на руках часы, — он улыбнулся, — часы дорогие, электронные, гонконгские... Нда. Сидит, смотрит в окно. Ну задумались. Потом, представьте, выяснилось, что думали-то мы об одном и том же, об искусстве, — Джиу-джиски выпустил дым.
— Вдруг на следующей остановке — как сейчас помню, это было у Скипидарского Протока — вваливается компания. Все пьяные. Не совсем пьяные — в подпитии, навеселе или, как принято говорить, под градусом. И ведут себя шумно, развязно, плюются, курят, сквернословят. Не на нас, а вообще, между собой. И через каждое слово — другое слово: знаете, слово, которое обозначает распущенную женщину. Ну и другие нецензурные выражения. Я пока молчу. Дама делает вид, что не замечает. А что ей остается делать? Ей, конечно, неудобно, потому что, если она слышит... Вы сами понимаете. Ну а у меня на лбу не написано мое прошлое. Наконец мне надоело все это слушать. Я поворачиваюсь, — он повернулся спиной к экрану, положив один локоть на спинку своего кресла, и через эту спинку обратился. — Молодые люди, будьте так любезны не употреблять некоторых слов — вы не в кабаке, — он снова повернулся к нам и продолжал. — Они на пару минут утихомирились, но пьяные есть пьяные, скоро опять разошлись. Видимо, они уже сообразили, что эта дама не со мной, ведь мы не разговаривали. Один из этих хулиганов пересаживается на ее скамейку, напротив меня, начинает приставать. Сначала спрашивает, как ее зовут. Она, естественно, не отвечает. Я сохраняю хладнокровие. В подобных случаях главное — сохранять хладнокровие. Он, видя, что я не принимаю мер, наглеет: дышит ей в лицо винным перегаром, расспрашивает, намекает на всякие обстоятельства. Она отстраняется. Я вижу, что мне уже пора вмешаться, — Джиу-джиски затянулся и сделал некоторую паузу, потом выпустил дым в сторону экрана и продолжал: — В это время поезд остановился, остановка. Вся эта компания с шумом встает — видимо, они местные — и зовут своего приятеля с собой. И что он делает. Он встает, но тут же наклоняется, хватает эту даму за руку, за гонконгские часы, и как бы тянет ее за собой. Дама вырывает руку, упирается, не знает, что делать. А в этот момент еще один, вероятно, забыв, что сверток, лежащий на сетке над моей головой, не его, берет его и делает шаг к выходу. Тогда я встаю, — он встал и снова отвернулся от экрана — и спокойно говорю, — он, правда, говорил спокойно и с достоинством, — говорю: «Молодой человек, вы, наверное, перепутали вещи. Этот сверток принадлежит мне».
— А там были еще свертки? — спросил я.
— Ну что ты не понимаешь! — рассердилась моя жена. — Никаких свертков больше не было. Просто — это форма. Обращение. Ты бы, наверное, так и бухнул, что это твой сверток. В тебе все-таки иногда не хватает тонкости, — с раздражением сказала она.
— Да-да, я понял, — поспешил я успокоить ее. — А что дальше?
Джиу-джиски сел.
— Хм, — сказал Джиу-джиски. — Ну да. Я ему это заметил, а он нагло так отвечает: «А теперь будет мой».
Джиу-джиски затянулся и замолчал, про себя усмехаясь и припоминая.
— Ну вот. Тогда я встал, — снова заговорил он, но на этот раз не стал показывать, как он стоял. — Я встал и говорю: будьте добры, положите, пожалуйста, этот сверток на место и немедленно извинитесь перед дамой, которая с этого момента находится под моей защитой. — Джиу-джиски понемногу возбуждался. — Тут уже все они подошли поближе. Стоят, смотрят на меня, ухмыляются. Я краем глаза замечаю, что дама смотрит на меня умоляюще: дескать, не надо, не связывайтесь с ними. Я говорю в третий раз, — Джиу-джиски напрягся и очень твердо сказал: — Положите сверток на место и извинитесь перед дамой, — Джиу-джиски вздохнул. — Он так, знаете, лениво двинулся ко мне, делая вид, что может убить меня одним пальцем, и тут, — Джиу-джиски сделал паузу: — тут я провел прием. Хулиган полетел кувырком, только каблуки мелькнули. Я не стал ждать, я выскочил в проход и начал их громить, — Джиу-джиски тяжело дышал. — В результате, — закончил Джиу-джиски, — три сломанные руки, один вывих, одна нога, — Джиу-джиски закрыл глаза и бессильно откинулся в кресле, как будто он только сейчас дрался.
— Да-а, — сказал я, не зная, что сказать.
Джиу-джиски еще немного помолчал.
— Ну а потом, — сказал он вздохнув, — появился страж порядка. К шапочному разбору, как всегда. Я сказал ему, — в голосе Джиу-джиски появилась ирония, — вам бы следовало оказаться здесь немного раньше, а теперь время скорой помощи. — Он, естественно, обиделся, хотел задержать меня за превышение пределов необходимой самообороны, но я показал ему одну книжечку, и он оставил нас в покое.
— А что, он и даму хотел забрать? — удивился я.
— Нет, — качнул головой Джиу-джиски. — Просто дама проходила как свидетель. Но вообще, — он улыбнулся, — дама проехала на остановку дальше, чем собиралась. Надо ли говорить, что прибираться мне пришлось уже на следующий день? Вот так всю жизнь хожу по лезвию ножа, — закончил Джиу-джиски.
Если быть до конца откровенным, мне не понравился этот его рассказ. Нет, я, конечно, люблю мужество и отвагу, я всегда за храбрые поступки, и даже отдельные отчаянные поступки вызывают у меня одобрение, хотя я, наверное, и не сумел бы один справиться с пятью или более хулиганами. Я, правда, никогда и не пробовал, но тут и пробовать нечего — ясно, что не смог бы. А если Джиу-джиски смог, то, конечно, он достоин уважения. Но все-таки мне не понравился этот его рассказ; в конце концов, он мог бы и не говорить про эту даму, то есть просто, как они вышли на остановке и про лезвие ножа и так далее. Конечно, это его личное дело, с кем выходить, и если дама... Но то, что он рассказывает это при замужней женщине, при моей жене впридачу, вот это мне не понравилось. Мне показалось это нескромным, эти намеки... И еще мне не понравилось, что во время рассказа, да и раньше, во время проводимой беседы, иногда укладывал свою правую руку на спинку кресла, на котором сидела моя жена. В этом как будто ничего не было, но постороннему наблюдателю или, например, издали... Я, конечно, старался не обращать на это внимания, но в сочетании с лезвием ножа...
«Все-таки это напоминает какой-то подтекст, — подумал я, — то есть тут, конечно, нет никакого посмертного ордена или незначительности последствий, но что-то такое... Может быть, то, что Добро побеждает Зло? Но какой же здесь подтекст? Он это без всякого подтекста выразил: как говорится, смело и открыто. А может быть, Добро в данном случае и так торжествует? — подумал я. — Просто так, без всякого подтекста. А подтекст в чем-нибудь другом: может быть, в том, что Добро должно быть с кулаками. Нет, — подумал я, — это он тоже прямо сказал, ведь вся эта история как бы пример. А что, если перевернуть? — подумал я. — Перевернуть, вот и получится подтекст: Добро — это то, что с кулаками. Ну конечно, это и есть подтекст. Интересно, — подумал я, — понимает ли жена этот подтекст? Она говорит, что всегда понимает и даже предпочитает подтекст. Хм, — подумал я. — Если это подтекст, то зачем? Или это для меня подтекст? А для нее другой подтекст: в том, что он ходит по лезвию ножа. Ну да, лезвие ножа и магнетизм, холостая жизнь там и прочее. Значит, у него целых два подтекста: один для нее, другой для меня?»
Вот так, задумавшись, я сидел и смотрел на пустой белый экран, и вдруг мне показалось или представилось — я не знаю, — как будто моя жена сидит розовая. Розовая и голая. Сидит и радостно улыбается. Мне это только на секунду показалось, но все равно от этого стало как-то очень неприятно, наверное, потому, что здесь был этот вьющийся брюнет, и я подумал, что ему тоже может так показаться. Я понимал, что это не так, что моя жена сидит одетая, как всегда, и вовсе не розовая, а обычная, белая, ну, может быть, с некоторым загаром, и не то чтобы я хотел в этом убедиться, но просто инстинктивно, как это бывает, я обернулся и увидел, что жена сидит розовая. Не голая, но розовая. С розовым лицом, а рука Джиу-джиски, которую он уже убрал со спинки кресла, осторожно движется по ее обтянутому строгой серой юбкой бедру.
Моя жена предпочитает строго одеваться и почти не красится. Минимум косметики — вот девиз моей жены. И она любит строгую одежду — это тоже ее девиз. А кроме того, это ее стиль. Вот и сейчас на ней был строгий английский костюм. Она называет его английским, хотя он и сшит в другой, дружественной нам державе. Но жена утверждает, что все костюмы подобного типа называются английскими, и в тот данный момент на ней был такой английский костюм, и вот по юбке этого английского костюма, по бедру моей жены, ползла отвратительная и наглая рука этого вьющегося Альфреда.
Я смотрел на это, оцепенев от непонятного мне ощущения. Это был не ужас, не изумление — это было, как сон и вата. Жена сидела прямо и была розовая и возбужденная и, кажется, что-то говорила и смеялась, но до меня не доносилось ни звука, словно они были за стеклом.
Внезапно я вышел из этого оцепенения, но продолжал ничего не слышать. Я думал:
«А вот я сейчас его ударю, — подумал я. — Я ударю его прямо в подбородок. В небольшой. Прямо вот в эту ямочку, которая кажется невыбритой, так она темна. Я как следует прицелюсь и ударю изо всех сил. Это нехорошо — бить человека. Это нигде не хорошо — ни в поезде, ни, тем более, здесь, в зале, но иногда нет другого выхода, с этим я согласен. Значит, я согласен с его мнением? — удивился я. — Странно, — подумал я, — согласен — и собираюсь ударить. — Да нет, — сказал я себе. — С этим я согласен, я с другим не согласен. Я, например, не согласен, чтобы его рука вот так ползла по бедру моей жены и гладила его. Жена, конечно, из деликатности делает вид, что не замечает, как та рассказанная дама, но я-то замечаю. Замечаю и не согласен. И я не согласен, что Добро должно быть с кулаками, но я и не думаю о Добре. Я думаю о том, чтобы ударить его, и я его ударю. Я ударю его, а там пусть уж он проводит свой прием или джиу-джитсу, или подтекст, что у него там... А я ударю».
Я так и сделал. Я еще поддал ему ногой под зад, когда он уползал между рядами.
Когда мы с женой спускались по широкой, но грязной и обшарпанной лестнице, на одной из площадок она остановилась и, печально опустив голову, так что я перестал видеть ее лицо, глухо проговорила:
— Я его люблю.
И тогда я почувствовал себя так, как будто у меня пучками выпадают волосы из головы.
Антрну
(Повесть)
Я вздрогнул, потому что у меня над головой заорал репродуктор.
— Внимание, — рявкнул голос так, как будто развернулась стальная пружина. — Внимание, внимание, слушать всем! Каждому, нашедшему труп...
Тут я второй раз вздрогнул, так как репродуктор произнес мое имя. Я очень удивился: репродуктор говорил, что каждый, нашедший мой труп, обязан сообщить об этом в соответствующие инстанции. Я не только удивился, но и испугался. А еще я возмутился: это была явная нелепость.
— Тут какое-то недоразумение, — сказал я себе, — недоразумение и нелепость. Ведь я жив, — сказал я вслух и огляделся, но никого не было рядом со мной.
Тогда я стал громко возмущаться, повторяя, что это нелепость, а возможно, и злой умысел, чтобы как-нибудь меня скомпрометировать; хотя и прекрасно понимал, что никто особенно не заинтересован в том, чтобы меня компрометировать: ведь у меня нет врагов и никогда не было. Я живу сам по себе, абсолютно независим, ни у кого ничего не прошу; и даже одна знакомая говорила однажды моей жене, что у меня золотые руки. Вот уж действительно нелепость — сперва «золотые руки» и вдруг труп.
— Нет, — сказал я громко и уверенно, — никакого трупа нет. Нет и не было. Я жив и сокрушу все козни... — Я хотел сказать «врагов», но тут опять вспомнил, что у меня врагов нет, и сказал — противников.
«Это-то я сокрушу, — подумал я, — но жена?.. Ведь с ней от этого сообщения может такое случиться!.. Просто ужасное может случиться. Она может очень расстроиться. У нее и так-то слабые нервы, а теперь она и вообще может что-нибудь подумать — это не шутки.
Надо поспешить предупредить жену, — решил я, — и поскорее успокоить, предупредить насчет этого трупа, что это все не так, что это нелепость, ерунда, что, наконец, вот же я. Итак, сначала предупредить, затем успокоить, затем поставить перед фактом, что вот же я — живой и здоровый. А после этого сходить в инстанции и там объяснить что и как, чтобы ни у кого не возникало сомнений. Только надо узнать, где помещаются инстанции, а потом сходить.
И все это недоразумение разрешится. Надо еще сказать, чтобы сообщили по радио, что труп нашелся. Или вернее, что не труп, а недоразумение... или труп?
А может быть, это мой однофамилец, — подумал я, — или человек с такой же фамилией, как у меня? — У меня довольно распространенная фамилия, — подумал я, — да что там? У меня просто очень распространенная фамилия, — с гордостью подумал я, — это мне здорово повезло, что у меня такая фамилия: с такой фамилией не пропадешь».
Так я решил и пошел предупреждать жену, чтобы не беспокоилась, потому что труп не мой, а какого-то другого однофамильца, потому что их у меня много, так что нет причин волноваться.
Я пошел по Четвертой Стипендиатской, от угла, где стоял, но успел дойти только до следующего угла и остановился, чтобы дать дорогу десантникам, которые пересекали улицу, выйдя с проспекта Торжества Ретирады — они маршировали. Их было всего человек шесть, но маршировали они громко и в ногу, а командовал Шпацкий.
Я люблю, когда солдаты маршируют: смотришь на них и чувствуешь, что все в порядке, чувствуешь себя в безопасности.
Я остановился, чтобы дать им пройти, и в этот момент Шпацкий заметил меня.
— Сто-о-ой! — радостно заорал Шпацкий, — стой, вам говорят, ослы проклятые! Вы что, не видите? Вам говорят, остолопы!
Те еще два раза грохнули на месте и остановились. Я удивился: какая у них дисциплина; а Шпацкий поманил меня пальцем, и я подошел.
— Привет, — сказал Шпацкий, глядя на меня сверху вниз, потому что он был выше меня ростом, — привет. Что ты здесь делаешь?
Я хотел сказать что-нибудь, что, мол, гуляю или иду в мебельный магазин, но Шпацкий перебил меня.
— Твоя рожа кажется мне знакомой, приятель, — сказал Шдацкий, — ну-ка повернись так и сяк.
Я повертел головой, а Шпацкий посмотрел на меня с разных сторон.
— Точно, — сказал Шпацкий, осмотрев меня с разных сторон, — он здорово напоминает одного типа, а ребята!
Он обернулся к десантникам. Там стоял один длинный. Понтила (я его знаю), он кивнул.
— А кого же это он нам напоминает? — обратился Шпацкий к военным с таким видом, как будто это ему и в самом деле неизвестно, — а ну предъяви паспорт! — гаркнул Шпацкий так, что я вздрогнул.
«Что с ним спорить?» — подумал я и отдал ему паспорт, а он буквально вырвал его из моей руки.
— А ну-ка еще повернись, — сказал мне Шпацкий, — повернись туда и сюда, а мы посмотрим.
Я опять стал вертеть головой в разные стороны, а Шпацкий сравнивал меня с паспортом.
— Да не вертись ты, вошь! — прикрикнул на меня Шпацкий. — Стой смирно.
— Так и есть, ребята, — сказал Шпацкий, — мне все ясно: этот тип, — он ткнул мне паспортом прямо в лицо, но я успел отшатнуться, — этот тип пристукнул того парня и взял себе его паспорт.
— Какого парня? — сказал я, еще не понимая хорошенько, в чем дело, но уже чувствуя, что тут что-то не так. — Тут что-то не так, — сказал я, — про какого парня ты говоришь? Я ничего не понимаю.
— Посмотрите на него! — Возмущенно закричал Шпацкий. — Он не понимает! Вы только посмотрите на него! Да он святой, парни: у него нимб вокруг головы. Вы посмотрите, он светится, парни.
Десантники смотрели на меня и ухмылялись, а Шпацкий перекрестился.
— Погоди, — сказал я, — ты что?.. Я же... Все-таки мы же с тобой школьные товарищи... можно сказать, одноклассники... Ну мало ли что там было в школе... Все-таки дружба...
— Какая дружба? Ты что, ошалел? Ну и наглый тип! Ребята, что же это делается на белом свете? Этот прохвост убивает моего школьного друга... ну, друга не друга, но все-таки, а теперь мне же пытается втереть какую-то туфту. Ну какова наглость!
Десантники мрачно загалдели, а до меня, наконец, дошло, в чем меня обвиняют.
«Неужели он думает?..» — подумал я, но остального я даже подумать не посмел.
— Шпацкий, — взмолился я, — да ты подумай хорошенько, да разве ты меня плохо знаешь? Да неужели ты в самом деле думаешь, что я способен...
— Ты?! — Шпацкий даже щелкнул зубами от ярости. — Да кто тебе сказал, что ты это ты?
— Мне дело ясно, ребята, — решительно сказал Шпацкий, обращаясь к десантникам, — этот гад убил человека и воспользовался его паспортом.
— Да постой, — в отчаянье закричал я ему, — ты посмотри хорошенько в паспорт: ведь это же я. Ты посмотри: ведь это моя фотокарточка.
— Вот-вот, я и говорю, — подтвердил Шпацкий, — воспользовался внешним сходством и думал: сойдет. Не-е-ет, кого-кого, а Шпацкого тебе не провести.
— Да нет же, — сказал я, — я и не думал тебя проводить. Поверь, я никого не убивал, а что похож, так только оттого, что это мой паспорт.
— Да-да, — иронически покивал головой Шпацкий, — конечно, ты никого не убивал, и паспорт этот твой. Только уж очень складно у тебя все получается. Уж очень правдоподобно, как-то так, что все концы сходятся.
— Запомните, ребята, — сказал Шпацкий, обращаясь к своим, — ложь всегда выглядит очень правдоподобно, ложь всегда выглядит убедительно. А почему? — спросил Шпацкий.
Десантники, разинув рты, молчали.
— Да потому, дурачье, — ответил Шпацкий на свой вопрос, — потому что ложь всегда рядится в личину правды. Потому, что преступник всегда сумеет так подтасовать факты, что в них комар носа не подточит. Правда же не нуждается в том, чтобы комары совали в нее свой нос. Вот почему, — заключил Шпацкий, — всякую вещь, внешне похожую на правду, следует тщательно проверять.
Его речь произвела на всех и на меня в том числе большое впечатление, и я готов был бы с ним согласиться, если бы не был уверен в том, что он ошибается.
— Я тебя очень понимаю, — сказал я, — я, может быть, понимаю тебя, как никто, но уверяю тебя, что в моем случае ты ошибаешься.
— Ага, — язвительно сказал Шпацкий, — я ошибаюсь, пресса ошибается, один он не ошибается.
— Да что с ним разговаривать, хватай его за горло: от этих вралей последнее время совсем житья не стало, — вмешался огромный Понтила, он подскочил ко мне и, схватив за шиворот, дернул вверх, а потом вниз, так что я наткнулся затылком на его железный кулак.
— Смирно! — заорал на него Шпацкий. — Не разговаривать, не для того я читал вам лекцию, идиотам, чтобы вы меня учили.
— Ладно, — сказал он мне, — раз уж ты так настаиваешь на очной ставке, устроим тебе очную ставку. Пошли.
Я не настаивал на очной ставке, тем более что и не знал, с кем они хотят мне ее устроить, но подумал, что уж лучше очная ставка, чем такая неопределенность, и поэтому пошел. Вернее, не только поэтому, но еще и потому, что Понтила тащил меня за шиворот, но в общем-то я рассчитывал, что очная ставка что-нибудь прояснит.
Мы прошли несколько улиц и несколько раз повернули (все почему-то получалось буквой Г), и все время, пока мы шли, прохожие оглядывались на нас и некоторые показывали пальцами, а один так даже все время шел параллельно по тротуару, делая вид, что ему все равно и он сам по себе, но он почему-то исподтишка подмигивал мне, а потом так распоясался и обнаглел, что стал забегать вперед, снимать шляпу и делать неприличные знаки; но тут Шпацкий прикрикнул на него, чтобы убирался, и он отстал.
Тут я заметил, что мы недалеко от моего дома, и я подумал, что вот было бы хорошо, если бы они, вместо очной ставки, отвели меня домой. Жена подтвердила бы им, что это я, и они бы оставили меня наконец в покое, потому что, по совести говоря, хоть все это недоразумение длилось и не очень долго, я все-таки страшно устал; а уж там, с женой, я бы как-нибудь все уладил; и я ужасно обрадовался, когда так и получилось. Я только на лестнице спросил: нельзя ли, чтобы Понтила не держал меня за шиворот, потому что мне это очень неудобно перед женой.
— Ладно, оставь, — сказал Шпацкий Понтиле, — оставь, не держи его: не убежит.
И Понтила нехотя отпустил мой воротник.
— Ну открывай, — приказал мне Шпацкий, когда мы поднялись по лестнице на мой этаж, — открывай же, что ты стоишь?
Я достал ключи и стал открывать дверь, а Шпацкий при этом пробормотал: «И ключи у него... Вон что задумал: просто волосы дыбом встают». Я подумал: «Пускай болтает что хочет, все равно сейчас я докажу им, что я — это я».
Я открыл дверь, и вся ватага ввалилась за мной в коридор. Шпацкий цыкнул на них, чтобы они не особенно шумели, и мы прошли, по пути, правда, одна соседка из любопытства высунулась в дверь, но Понтила гаркнул на нее, и она спряталась. Я подумал, что это только лучше, чтобы соседи не знали. Шпацкий постучался, и мы вошли. Жена что-то высматривала из окна, когда мы вошли. Когда мы вошли, она обернулась и с недоумением посмотрела на нас, на нас всех, а не только на меня, на меня между прочим: она здорово умеет владеть собой, меня всегда это восхищало.
Мы вошли: сначала Шпацкий, потом я, а за мной Понтила. Шпацкий ловко щелкнул каблуками и поклонился, он умеет быть вежливым, когда захочет. Жена сдержанно и с достоинством улыбнулась.
— Мадам, — вежливо сказал Шпацкий, — мы привели этого человека к вам для очной ставки. Вам знаком этот субъект?
Жена внимательно посмотрела на меня, при этом ее красивые серые глаза не выразили никакого чувства: она прекрасно держалась. Она долго смотрела на меня, потом перевела глаза на Шпацкого и сказала: «Я ничего не утверждаю, но этот человек очень похож на моего мужа. Я бы даже сказала: похож как две капли воды». Она, как всегда, продумывала каждое свое слово и отвечала осторожно и дипломатично. Так, конечно, и надо, когда разговариваешь с чужими людьми, но я подумал, что лучше бы на этот раз она была менее осторожна, потому что чрезмерная осторожность тоже может повредить. Увы, так и вышло. Я споткнулся и чуть не упал, потому что Понтила дал мне подзатыльник.
— Будьте мужественны, мадам, — сказал Шпацкий, — соберитесь с силами для того, чтобы услышать печальную весть. Я сообщу вам ужасную тайну, мадам: перед вами убийца вашего несчастного мужа.
Жена слабо вскрикнула и оперлась о подоконник.
— Крепитесь, мадам, — сказал Шпацкий, — я вместе с вами скорблю о смерти вашего мужа и моего лучшего школьного друга: ведь покойный был моим одноклассником, мадам. Я знаю, ваше благородное сердце чуждо всяких мыслей и помыслов о мести, и, поверьте, не о мести, о нет, не о мести я говорю вам, мадам; но я надеюсь, что вера в справедливую кару, которая настигнет преступника за его беспримерное злодеяние, да, я надеюсь, мадам, что вера в справедливость поддержит вас в эту глубоко скорбную для всех нас минуту и послужит вам хотя бы слабым утешением в вашем несчастье.
Я наконец пришел в себя.
— Как же тебе не стыдно, — закричал я Шпацкому. — Как ты смеешь? Я вовсе не покойник. Ведь это же я! — в отчаянье закричал я жене. — Неужели ты не узнаешь меня? Вспомни: ведь еще вчера ты дарила мне ласки.
Жена внезапно покраснела.
— А тебе не стыдно? — гневно спросила она. — Тебе не стыдно выносить сор из избы?
Я смирился. Я опустил голову. Я знал, что моя жена никогда не верила мне, но и никогда не думал, что ее недоверие зайдет так далеко.
«Ну что ж, — подумал я, — я не буду выносить сор из избы, тем более, что мне это и не поможет».
Я в последний раз посмотрел на нашу комнату: на китайскую вазу, на большой цветок в углу, на рояль, на котором я часто играл жене классику — она вообще любит классику и не выносит ничего другого — я посмотрел на все это, на то, что еще в первые месяцы нашей семейной жизни так заботливо и при активной помощи своей жены я устраивал; я окинул все это прощальным взором и хотел окинуть еще раз, но Понтила не дал мне этого сделать: он взял меня за шиворот и встряхнул.
— Ну вот, — со сдержанной яростью сказал Понтила и, немного проведя меня, дал мне коленкой пинка в зад, не то чтобы так уж сильно — я даже не полетел вперед и только слегка качнулся, но все же это было очень неприятно, и мне было стыдно перед моей женой. Тут же подскочил еще один, небольшой, но, видимо, очень сильный; он взял меня за локоть и так сжал, что я встал на цыпочки. Но это было уже в коридоре. Мы вышли на лестницу. Тут Понтила снова дал мне пинка, и я едва удержался за перила.
— Что хватаешься, гад? — сказал Понтила. — Шкуру свою бережешь, ублюдок?
— Оставь его, — сказал Шпацкий, — оставь, не пачкайся.
Уже на улице он, с презрением взглянув на меня, сказал мне: «Достукался, отщепенец проклятый?»
И с внезапной злостью он ткнул меня кулаком в губу. Не ударил — только ткнул, но мне стало очень горько: всегда горько чувствовать презрение окружающих, а тем более, что я понимал, как мало я это заслужил.
Мы шли в неизвестном направлении, а в конце улицы, на краю безоблачного неба, солнце садилось на крышу невысокого дома, и за шагавшим впереди десантником длинная тень влеклась по мостовой и билась головой о булыжник; и когда мы начинали догонять ее, мне каждый раз было страшно наступить на нее, как будто это был живой человек; я пытался укоротить шаг, и сразу же Понтила дергал меня вперед и с ненавистью говорил: «Еще упирается — скотина!»
Я спотыкался, и тогда другой, маленький, поддергивал мой локоть кверху и сильно сжимал его, так что я каждый раз охал от боли. Шпацкий шагал рядом, с каменным лицом и с таким видом, как будто я на самом деле оскорбил его. Может быть, я действительно чем-нибудь оскорбил его, но я был почти уверен, что нет, и как бы там ни было, но в любом случае ему не стоило так себя вести: это все-таки неблагородно. Мы повернули, и тени теперь упали направо, и за следующим поворотом были уже впереди нас и наконец взбежали головами по ступенькам и выросли над нами на стене.
— Стой, — сказал Шпацкий и загрохотал прикладом автомата в железную, крашенную голубой краской дверь, и в ответ на его стук рядом с дверью открылось маленькое окошечко и в нем показалось лицо серьезного человека в очках.
— Что вам нужно, головорезы? — спросил человек в очках.
«Вот уж, действительно, головорезы», — подумал я.
— Открой, — сказал Шпацкий и, приблизившись к окошку, что-то тихо зашептал тому в подставленное ухо.
— Ага, ясно, — сказал тот, — сейчас нет, но я открою.
Он исчез и скоро чем-то залязгал там, за дверью, видимо, отпирал. Вероятно, отпирал, потому что дверь медленно отворилась и он сам появился в проеме, лысый, в очках, с желтым железнодорожным флажком в руке.
— Проходите, — сказал он индифферентно и добавил, обращаясь к Шпацкому, — только я сказал: сегодня не будет.
— Терпит, — ответил Шпацкий, и мы вошли. Вернее, они вошли, а я влетел, потому что Понтила опять дал мне пинка. Зато он наконец отпустил мой воротник. Мы оказались в просторном помещении, похожем на прихожую, только на окнах были решетки, как в тюрьме. Я в тюрьме никогда не был, но ведь каждому известно, что там бывают решетки. Здесь они были, и я сразу подумал, что, наверное, это тюрьма. Дальше шел длинный коридор, но он был отделен от прихожей решеткой, и это укрепило мои подозрения насчет тюрьмы, но я ничего не стал спрашивать, опасаясь опять нарваться на какую-нибудь грубость со стороны Понтилы.
«Да, это, наверное, тюрьма, — подумал я, — они, наверное, привели меня в тюрьму».
Жена часто говорила мне, что мое место в тюрьме, но я никогда не верил ей: я думал, что она говорила это в сердцах и больше для того, чтобы отомстить за какой-нибудь мой проступок; а теперь я подумал, что она как в воду смотрела.
Пока я рассматривал помещение, Шпацкий дал лысому бумагу, и тот прочитал ее. Потом он посмотрел на меня и с сомнением покачал головой.
— Что-то мне не верится, ребята, — сказал он, покачав головой, — ой, ребятки, что-то мне не верится. Сдается мне, что вы тут что-то напутали.
— Конечно, напутали, — с надеждой встрепенулся я, но тут же мне пришлось замолчать, так как моя голова качнулась влево, а потом вправо от двух ударов, одного в правое и другого в левое ухо: это опять были гнусный Понтила и его помощник, низкорослый крепыш. Я замолчал, а Шпацкий, наклонившись к лысому, что-то горячо зашептал ему на ухо.
— Дело ваше, — холодно сказал лысый, — мест много, мне не жалко.
— Ну так ты пиши, — сказал ему Шпацкий, — пиши скорей; нам уже порядком надоело все это.
(Можно представить, как мне все это надоело!)
Пока лысый писал, никто меня больше не трогал, все стояли молча и ждали. Просто стояли и ждали. Потом Шпацкий тронул меня за рукав и кивнул головой в сторону коридора. Я пошел. Понтила уже разогнался, чтобы дать мне пинка, но на этот раз я успел проскочить, а его в коридор не пустили.
— Мы с тобой еще поговорим, — крикнул мне вдогонку Понтила.
По коридору одна за другой шли двери с небольшими закрытыми окошечками на них, но ни из-за одной из них не доносилось ни звука.
— Ты уже догадался, куда ты попал? — спросил меня Шпацкий, идя рядом со мной по коридору.
Я предположил, что это тюрьма.
— Почти, — подтвердил Шпацкий, — во всяком случае вроде тюрьмы.
Мы остановились возле одной из дверей.
— Вот камера, — сказал лысый, — камера на двоих, как полагается: мы не держим людей в одиночках.
Правда, в камере было две кровати, не то чтоб в полном смысле кровати, скорее две широкие деревянные скамейки, одна напротив другой. Они были застелены коричневыми байковыми одеялами, а под одеялами были матрацы, две черные подушки без наволочек лежали поверх одеял, все было аккуратно.
— В общем, устраивайся, — сказал мне Шпацкий, — устраивайся, как можешь. В конце концов, каждый устраивается, как может, — сказал мне Шпацкий, — все остальное всего лишь громкие слова.
Это, конечно, было справедливо, и я хотел сказать ему об этом, но он повернулся и вышел. Лысый ничего не добавил и тоже вышел. Я услышал, как он запирает дверь, а потом я остался один. Как это ни странно, но я почувствовал облегчение. Я облегченно вздохнул: все-таки на какое-то время я был избавлен от агрессивного общества людей, которые, если быть вполне откровенным, были мне не особенно приятны.
Оставшись один, я прежде всего решил как следует все осмотреть. Камера представляла собой сравнительно небольшую комнату: около пяти шагов в длину и четыре шага в ширину. Дверь была металлическая, крашенная серой краской и примерно на уровне моей груди имела окошечко с небольшой полочкой и решеткой, со стороны коридора была ставенка, а в ней глазок, который был закрыт, с той стороны. Напротив двери находилось окно, которое куда-то выходило, может быть, на улицу или во двор: этого точно было не определить, во-первых, потому что оно было слишком высоко, то есть до него можно было бы дотянуться руками, если встать ногами на кровать, а потом чуть-чуть податься вбок и схватиться за решетку; тогда можно было бы, подтянувшись, заглянуть в окно, во-вторых, все равно там было ничего не увидеть, так как оно снаружи, с той стороны, тоже было закрыто, вернее, не то чтобы закрыто, то есть не закрыто наглухо, а, скорее, прикрыто каким-то деревянным кожухом (такая дощатая штука, которая на ту сторону уходила домиком от окна), так что не то, чтобы посмотреть, а даже свет мог проникать исключительно снизу. Но сейчас он не проникал, оттого что на улице в это время было уже, наверное, темно, и камера сейчас освещалась электрической лампочкой, на мой взгляд, слишком яркой, и эта лампочка была прикреплена прямо к потолку и забрана металлической сеткой, вероятно, для того, чтобы ее кто-нибудь не разбил. Что касается кроватей, то я их уже описал. На правой стене была еще белая эмалированная раковина, а над ней кран, к левой стенке был приделан столик, небольшой, и такой, чтобы на нем было можно поесть; стены же были не белыми, не серыми, а просто оштукатуренными. Я еще на всякий случай заглянул под кровать и нашел там белое цилиндрической формы ведерко с крышкой: я понял, что это, наверное, вместо горшка.
«Вот как в тюрьме? — подумал я. — Как в крепости, где все на случай осады должно быть под рукой. Это для того, чтобы никуда не выходить и не беспокоить тюремщика. Ну что ж, это и мне удобней, потому что мне тоже не хочется его видеть, хоть он, кажется, и лучше тех».
Я сел и хотел думать о своей печальной судьбе, но в это время в конце коридора послышался шум и какие-то голоса. Я прислушался и уже не мог думать о судьбе, потому что шум приближался.
Шум приближался, но это был не только шум, но еще и грохот, будто оттуда катился какой-то огромный пустой шар и еще какие-то голоса или выкрики, а другой (это голос тюремщика) как будто увещевал, потом я стал различать отдельные крики, которые мне очень не понравились, так как показались мне угрожающими, и я узнал голос Понтилы: видимо, Понтила все-таки прорвался.
— Пусти, — орал Понтила, — пустите меня: я ему покажу кузькину мать. И я ему еще кое-что покажу, я ему такое покажу!.. я ему покажу, где раки зимуют — вот что я ему покажу. Пусть знает, скотина. Я его так измордую, — заорал Понтила совсем громко и грохнул кованым сапогом в дверь, — а ну, открывай скотина: ты что там заперся? Я тебя отучу... я из тебя выбью... А ну, пустите меня, мерзавцы! — и Понтила снова загрохотал сапогами в дверь.
Я забрался на кровать и забился в самый угол, я сжался и, если сказать по правде, дрожал от страха; этот Понтила был такой здоровенный, конечно, он мог бы меня избить до потери сознания. А если бы он еще стал бить меня ногами — от такого хама всего можно ожидать, — я просто не знаю, что бы тогда было.
«Только бы дверь выдержала, — думал я, — она, конечно, железная дверь, — думал я, — но вдруг не выдержит? Здесь даже нет ничего такого, чем бы я мог защититься. Да и разве защитишься? Ведь у него еще и автомат».
Так я думал, вздрагивая от каждого удара в дверь, а за дверью все продолжался грохот и крик, и при этом Понтила ругался ужасными словами, потом его крик перешел в какое-то мычанье, как будто его душили, потом еще раз прорвался ужасной руганью, а потом все стали удаляться, но еще некоторое время слышалось тихое бормотанье старичка, моего тюремщика, и, наконец, все стихло. Я перевел дух.
А потом мне стало обидно.
«За что он меня так ненавидит? — подумал я. — Ну хорошо, пусть я их всех как-нибудь там не устраиваю, но за что же именно Понтила меня так ненавидит? Как будто я лично ему сделал что-то плохое?..»
Я решительно этого не понимал. Нет, я могу понять разные чувства и даже понять неприязнь ко мне. То есть вот я могу понять, например, неприязнь Шпацкого: он всегда меня недолюбливал, я никогда не мог понять, за что недолюбливал: бывают же необъяснимые вещи, но со Шпацким это одно дело, а что касается Понтилы, то тут я никак не мог понять.
Со Шпацким мы вместе учились в школе, он хотел стать десантником, он и тогда уже проявлял большие способности.
Я тоже хотел стать десантником (кто же этого не хочет?), но мне запретили; а Шпацкий за это называл меня воображалой. Ну ладно, Шпацкий — это я еще могу понять: это старые дела. Что же касается Понтилы... Ведь он с нами никогда не учился: он вообще откуда-то с юга. За что же он меня так ненавидит?
«Вот разве что оттого, что у него такой южный темперамент? — подумал я. — Может быть, оттого, — подумал я, — да, — подумал я, — наверное, оттого, что у него южный темперамент. Это, конечно, многое может объяснить, но мне от этого, в сущности, не легче».
Я долго не мог успокоиться. Я все время вздрагивал: мне все казалось, что в конце коридора опять начинается шум, но каждый раз оказывалось, что это ложная тревога. Просто, мои нервы были напряжены. Как говорится, нервы были напряжены до предела.
Так я долго сидел на корточках в своем углу, не решаясь ни встать с кровати, ни даже сесть поудобней: я все еще не был уверен в том, что Понтила не прорвется снова, и, мало ли, на этот раз?.. Поэтому я так и сидел на корточках, пока дрожь в коленках не заставила меня сесть по-человечески. И как только я сел по-человечески, я сразу почувствовал такую усталость, что даже удивился, как это я до сих пор держался на ногах, или на корточках, что, в принципе, не легче. Теперь все мое тело обмякло, и голова была тяжелой, как с похмелья. (Я хоть и не пью, но несколько раз в своей жизни все же чувствовал похмелье, так что знаю, как это бывает.) И вот теперь я чувствовал себя, как с похмелья. Я был почти счастлив, что на какое-то время все кончилось и я сейчас лягу и засну. Но стоило мне лечь, сонливость как рукой сняло: нахлынули, ну прямо волной, всевозможные мысли об аресте и о том, что никак не было связано с арестом.
События сегодняшнего дня были для меня настолько неожиданны, развивались так бурно, что я до сих пор не имел времени подумать, а я каждый день привык думать, потому что я вообще люблю о чем-нибудь подумать; так, вообще, на разные темы, не обязательно о чем-то философском или глубоком, и не то, чтобы я занимался решением каких-то там вопросов или проблем; но я люблю подумать о том о сем, и не в практическом смысле, а просто так. А теперь, когда я лег, всевозможные мысли независимо от меня и даже помимо моей воли так и хлынули на меня волной.
Я сначала подумал, что, может быть, это глухонемые подменили мой паспорт, когда они показывали мне свои фокусы (мне однажды глухонемые показывали фокусы), но я понял, что это абсолютно невозможно и не только потому, что глухонемые неспособны были на такую низость по отношению ко мне, но и потому, что с тех пор прошел уже целый год, а за это время мне не раз приходилось предъявлять свой паспорт, и, наконец, потому, что паспортные данные, включая серию и номер, были те же, что и раньше; так что глухонемые ни в чем не были виноваты — и мне стало стыдно, что я на них погрешил.
Потом я стал думать о том, как там теперь будет моя жена и каково ей там без меня, и при этом в уверенности, что меня нет в живых; потом я подумал о том, для чего она была так осторожна; но я не мог сосредоточиться на этом предмете, во-первых, потому, что я об этом уже думал и ничего понять тогда не смог, а теперь все равно ничего не прибавилось, а во-вторых, потому что я уже вообще ни на чем сосредоточиться не мог; мои мысли перескакивали с одного предмета на другой, и эти предметы были совершенно незначительны, так что теперь я уже не могу как следует припомнить, о чем я в этот момент думал. Помню только, что напоследок я стал думать о войне, и думал о том, как бы я там был, на войне, и я стал представлять себя на войне, потому что я хоть и не военный и даже, напротив, совершенно мирный человек, но иногда люблю представить себя в бою, как будто я человек решительный и храбрый. Я и на самом деле не трус, просто у меня очень мирный характер.
Но я от этих мыслей не заснул, и тогда попытался вспомнить, как я играл жене на рояле классику, но это было трудно вспоминать без рояля: жена почему-то легко вспомнилась, а рояль нет. А потом у меня в голове почему-то стала прыгать одна и та же фраза «с облака на крышу», и эта фраза, в сущности, ничего для меня не значила, а почему она появилась, не знаю, но эта фраза было последнее, что я помнил: я потом так с ней и проснулся.
Я спал долго и, по-видимому, очень крепко, и никто меня не будил. Когда я проснулся, лампочка снова горела, и я не мог понять: день сейчас или ночь. Возможно, это был день, но никаких звуков снаружи в камеру не доносилось.
Я проснулся и подумал, что вот «с облака на крышу» и тут же сообразил, что это какая-то ерунда. Я так и сказал — «ерунда», — а потом я вспомнил, что повторял эту фразу перед сном и понял, откуда она ко мне пришла. Тогда я еще раз повторил, что это ерунда, и решил об этом не думать.
Я сел на кровати и осмотрелся: ничего нового для себя я не увидел. Все то же: серые стены, потолок, лампочка в сетке, умывальник, дверь. Я чувствовал себя усталым и разбитым. Я встал и, подойдя к умывальнику, умылся. Холодная вода немного освежила меня, и я стал в ожидании завтрака (или обеда, а может быть, ужина) прогуливаться по камере. Я не очень хотел есть, но с нетерпением ждал, когда мне принесут поесть, так как хотел подумать после еды о своем положении и не хотел, чтобы меня прерывали.
«Лучше я сначала поем, — думал я, — а потом подумаю как следует; подумаю спокойно, чтобы никто не мешал, обдумаю все, как надо, и приду к каким-нибудь выводам».
И я стал ходить по камере вперед-назад, вперед-назад, как маятник или как тигр в клетке, да, наверное, как тигр в клетке; и все ходил и ходил, и совершенно забыл про обед, и проходил часа три или даже четыре, и за это время понял, что, наверное, мне необходимо отходить в день сколько-то километров. Раньше ходил и не замечал, а иногда так даже уставал и бывал недоволен, а теперь понял, что это, оказывается, необходимо. Я думаю, что если бы еще посидел в тюрьме, то, вероятно, я бы еще что-нибудь понял. Да, тюрьма тоже имеет свои преимущества. Но это я думал в общем-то иронически, потому что, на самом деле, мне, конечно, приятней было бы находиться на свободе, а не в тюрьме. Да, на самом деле, мне было очень грустно, настолько грустно и одиноко, что я наконец не выдержал. В ужасной тоске я сел на кровать и воскликнул:
— Ну почему так получается?
«Ну почему так получается, — думал я, — что со мной постоянно происходят всякие истории? Почему вся моя жизнь состоит из самых невероятных и неприятных приключений? Это просто какое-то несчастье, — подумал я, — наваждение. Конечно, с одной стороны, это даже интересно, — думал я, — ведь не с каждым человеком такое случается, и в этом даже есть романтика, — я вообще-то люблю романтику, если рассказать кому-нибудь историю о том, как меня однажды обстреляли (в моей жизни была такая история), то этому просто никто не поверит, потому что эта история прямо-таки фантастична. Вот какие со мной происходят истории. Я это к тому, что все это могло бы быть очень интересно, то есть об этом, скажем, можно было бы написать занимательный роман, да и вообще неплохо было бы вспоминать на досуге: сидеть у огня и вспоминать, курить трубку и рассказывать жене, чтобы она слушала и смотрела бы на меня с восхищением, как она тогда смотрела на того — Джиу-джиски; а этот Джиу-джиски бессовестно врал. И тем не менее она ему верила, а мне она бы ни за что не поверила, да и не верила никогда. А почему? Нет, — сказал я себе, — надо разобраться в этом. Наверное, она верила этому Джиу-джиски, потому что она его любила. Она сама мне об этом сказала: она всегда говорит только правду и ненавидит всякую ложь. Если бы она поняла, что Джиу-джиски лжет, она бы его возненавидела. Нет! — воскликнул я. — Она бы его не возненавидела, потому что он недостоин ненависти, она бы его презирала. Да, она бы его презирала, — повторил я почти с наслаждением, — она бы плюнула ему в лицо.
Но почему же она поверила ему? — удивился я. — Почему она приняла за чистую монету такую примитивную ложь? — Я поник головой. — Потому, — горько сказал я себе, — что она его любила, а любовь прощает все, любовь — великая сила».
Я некоторое время ни о чем не думал, а потом стал думать дальше.
«Да, она его любила, — думал я, — но когда же она его успела полюбить? — Ведь она видела его тогда в первый раз. А с первого взгляда, — ответил я сам себе, — с первого взгляда, — ответил я сам себе, — с первого взгляда бывает самая сильная любовь. Если с первого взгляда, то она, конечно, уже не могла критически относиться к его словам, — я еще раз поник головой.
А меня она ненавидела, и поэтому все, что бы я ей ни рассказал, она принимала за ложь. Правда, ее нельзя за это так уже строго судить: ведь мои приключения действительно уж очень неправдоподобны. Ну, например, кому придет в голову такая дичь, как отдавать в химчистку детей. Естественно, что она не могла поверить в такую ужасную действительность. Неправдоподобно? — спросил я. — А вспомни, что говорил Шпацкий о правдоподобности? Он говорил: «Ложь всегда выглядит очень правдоподобно, ложь всегда выглядит убедительно... потому что она рядится в личину правды». Да, этот Шпацкий умен и образован, он изучал виктимологию и всякие другие науки, но все-таки он зря так обращался со мной: такое можно было бы простить грубому Понтиле, но не ему — и как раз потому, что он образован и умен. И он, конечно, был прав, когда говорил о правдоподобности, но с другой стороны, и я был прав, я не знаю в чем, но прав. Вот опять фантастическая ситуация, — сказал я себе, — я говорю правду — и она правдоподобна, так что получается одновременно и правда и ложь.
Как это все сложно, — подумал я, — но жизнь вообще сложна. Сложна и прекрасна, — и тут же подумал, что это не пустые слова, потому что я в самом деле люблю жизнь — даже такой, какова она есть, даже в разлуке с женой, даже здесь.
И, так любя жизнь, разве я мог бы убить человека, особенно однофамильца?! Не-е-ет! Не мог бы. И они знают, что не мог бы. Я не мог бы, поэтому-то они и думают, что это не я.
И тем не менее горько, что они так обращаются со мной, и особенно при жене: и за шиворот, и пинка в зад, и, пожалуй, единственное утешение, что она думает, что это не я.
Действительно, если бы она узнала, что это я, она с презрением отвернулась бы от меня, потому что я был жалок и смешон. Нельзя быть смешным в присутствии любимой женщины, не надо питать ее ненависть — пусть уж лучше думает, что это был не я. А еще лучше было бы, если бы она подумала, что это тот, Джиу-джиски: жаль, что я не похож на него. Я не понимаю, почему жена полюбила его. Что она в нем нашла? Разве что из ненависти ко мне? Мне горько это сознавать, но иногда мне казалось, что жена так ненавидит меня, что если бы я стал умирать, то она привела бы с улицы первого попавшегося мужчину и отдалась бы ему у меня на глазах, только для того, чтобы отравить мои последние минуты».
Я устал от этих мыслей, и, хотя свет еще не погас, я решил лечь спать, чтобы ни о чем не думать. Однако мне опять все не удавалось заснуть: мои мысли все вертелись вокруг взаимоотношений с женой, и я никак не мог освободиться от них.
«Хоть бы наконец кто-нибудь пришел и что-нибудь прояснилось бы в моем положении, — подумал я, — или принесли бы поесть. Не собираются же они уморить меня голодом здесь?»
Тихое хихиканье послышалось за закрытой дверью.
— Что там? — с испугом подумал я и сел на кровати.
— Хи-хи-хи, — тихонечко слышалось за дверью, — хи-хи-хи-хи...
— Эй, кто там? — полушепотом спросил я. — Может быть, что-нибудь надо?
Но там не отвечали. Только тихонько хихикали, как будто скрывались от меня или прикрывали рот рукой.
— Эй, там, который час? — тихо спросил я.
Ничего — только хихиканье.
— Эй, вы не принесете мне чего-нибудь поесть? Я очень голоден, я, видите ли, не ел со вчерашнего дня. Вы, наверное, забыли, а я очень хочу есть: ведь мне, наверное, полагается какой-нибудь обед или ужин?
Но мне никто на мой вопрос не ответил: только тихое хихиканье по-прежнему доносилось из-под двери.
«Чего он там? — подумал я. — Что тут смешного? Это вовсе не смешно: это грустно».
— Эй, — прошептал я, — чего вы смеетесь? Ну что вы там нашли смешного.
Но хихиканье продолжалось.
— Я вас спрашиваю, что вы нашли смешного? — повторил я погромче, но не совсем громко, а вполголоса. — Тут ничего смешного нет: не над чем здесь смеяться над человеком, который попал в беду. Ну и что ж такого, что я в тюрьме? В конце концов, есть такая поговорка: «От сумы да от тюрьмы не зарекайся». Я ведь не преступник, а это просто недоразумение: вот смотрите, когда оно разъяснится, вам будет стыдно.
Но хихиканье продолжалось.
«А может быть, он свихнулся, мой тюремщик? Свихнулся и теперь хихикает. Свихнулся здесь, в одиночестве. Здесь, наверное, никого нет, в тюрьме, вот он и свихнулся».
— Ку-ку-у-у! — раздалось за дверью.
«Что-то он того... Наверное, здорово повернулся, — мне стало не по себе, — а что если он ночью заберется сюда и того... Возьмет, да и укокошит меня во сне: двинет каким-нибудь болтом или гайкой — и все. Может, здесь так принято».
А тут еще погас свет, и я почувствовал, как у меня по телу побежали какие-то пупырышки или мурашки, так что даже защекотало.
«Вообще-то, непохоже на него, — попытался я себя успокоить, — он с виду в общем-то безобидный старичок, но черт его знает?.. С этими сумасшедшими нужно очень осторожно — мало ли что ему в голову взбредет?»
— Хи-хи-хи, — радостно стрекотал старичок, — хи-хи-хи-хи.
«Ну его, — подумал я, — ну его к лешему!
А может, это я сумасшедший, — внезапно пришло мне в голову, может быть, это у меня начинается сумасшествие? И вот — галлюцинации? Сумасшествие всегда начинается с галлюцинаций. И правда, чего ему смеяться? Во мне ничего смешного нет, ситуация же вовсе не смешная: нормальный человек не стал бы над этим смеяться. Наверное, кто-то из нас ненормальный: или он, или я. Если это не галлюцинации, то он ненормальный, а если галлюцинации — тогда я. Лучше галлюцинации, — подумал я, — лучше галлюцинации, чем он меня пристукнет болтом».
Хихиканье за дверью продолжалось еще некоторое время, потом прекратилось. Очевидно, либо кончились галлюцинации, либо старичок перестал хихикать. Ну, может быть, ему надоело и он перестал. Увидел, что я не отвечаю, и перестал.
Я еще немного подождал для страховки, но старичок больше не хихикал, и тогда я понемногу успокоился и стал засыпать.
Я засыпал: мысли мои путались, сбивались, вместо них появлялись какие-то образы, не то мушки, не то круги, — я засыпал. И у меня было такое впечатление, как будто у меня не голова, и вообще, — я — не я, а существует какая-то челка, такая желтая, соломенного цвета, которая все клонится и клонится к сырой и плотной земле; но как только эта челка касалась земли, я в страхе просыпался, и сразу становилось — не челка, а возникало ощущение особенной трезвости, такой трезвости, от которой шуршит в голове. Я переворачивался на другой бок и снова пытался заснуть, и снова мне это почти удавалось, но потом опять, едва только я начинал погружаться в забытье, как в ту же секунду с сильным сердцебиением просыпался. Так повторялось несколько раз, пока наконец вовсе не пропала всякая способность заснуть. Мне казалось, что кто-то присутствует в камере; вернее, не кто-то, а именно старичок, прячется где-то здесь, в темноте; что он как какой-нибудь сухой стручок настороженно торчит в углу и, ожидая, пока я окончательно засну, крепко сжимает в закостеневшем кулачке заржавленный болт.
Я тихо скользнул с кровати на пол и затаился. Так я немножко подождал, а потом на четвереньках пополз в угол, где умывальник. Я рассчитывал схватить старичка за ноги и рывком повалить на пол, а повалив, связать — у него, наверное, есть пояс, или подтяжки: вот и связать его поясом или подтяжками, а потом подождать, пока кто-нибудь придет за ним (ведь должны же за ним придти?), дождаться кого-нибудь и объяснить, что вот, мол, забрался ночью ко мне в камеру и хотел меня убить; а в доказательство показать им болт, которым он хотел меня трахнуть.
Но в этом углу тюремщика не оказалось. Я судорожно развернулся (на четвереньках это было очень неудобно), развернулся и втянул голову в плечи, ожидая удара из левого угла.
«Сейчас как жахнет, — подумал я, — как жахнет болтом по затылку, ему это очень удобно сверху, просто раз плюнуть».
Я так же, на четвереньках, рванулся в другой угол и, приподнявшись на коленях, выбросил руки вперед — они захватили пустоту.
«И здесь нет, — я перевел дух, — где же он? Может быть, залез под кровать? Ну, конечно же, залез под кровать: ведь откуда ему удобней всего стукнуть меня болтом, просто высунуться из-под кровати и врезать, когда я буду спать».
Я медленно повернулся на четвереньках и пополз под кровать. Здесь я уже не мог подцепить его под коленки, но и у него под кроватью не могло быть такой свободы действий, как в углу, и я рассчитывал схватить его за руки и скрутить.
«Чего ему-то надо? — подумал я. — Ну ладно, Понтила — он молодой, у него темперамент, — но чего тебе-то старичку и, в общем-то, солидному человеку играть в разведчики?
А ведь сначала я даже подумал, что он симпатизирует мне, этот старичок. Да, зря я обольщался на его счет. Не думал я, что он такой змей. Вот уж действительно, мягко стелет, да жестко спать».
Внезапно моя правая рука наткнулась на что-то жесткое и холодное, а в следующий момент зазвенело, и сразу что-то потекло под меня. Я вскочил, больно ударившись плечом о край кровати.
«Ах, это я опрокинул ведерко, — сообразил я, — да, конечно, никого нет в камере, — подумал я, — зря я напраслину возвел на старичка: он, конечно, с придурью, но не до такой же степени, чтобы убивать людей. Ведь как-никак, а за убийство арестанта по головке не погладят».
Однако на всякий случай я еще пошарил под второй кроватью, но, разумеется, и там никого не нашел. Я только пожалел, что опрокинул ведерко, от которого теперь по камере распространялся дурной запах.
— Пахнет, ну прямо, как в каком-нибудь туалете, — сказал я, зажимая пальцами нос, — как в каком-нибудь общественном туалете или сортире, — и я еще раз обругал себя.
Тем не менее, успокоившись насчет старичка, я вернулся на свою кровать и, несмотря на вонь, которая здесь была еще сильнее, наконец заснул.
Проснулся я от яркого электрического света и как-то внезапно: видимо, электричество только включили. Я сел на кровати с таким ощущением, как будто не спал вовсе, а как будто просто отвлекся на минуту от каких-то своих мыслей, которые тут же попытался припомнить, но из этого, естественно, ничего не получилось: ничего не вспомнил.
«Интересно, сколько я уже здесь?» — подумал я. Мне казалось, что я здесь уже очень давно; так давно, что все мое прошлое, до ареста, и сам арест не вспоминается, и за стенами моей камеры ничего нет, а весь мир здесь, и я в этом мире один.
Я с бессмысленной тщательностью осмотрел камеру, от нечего делать цепляясь глазами за каждый предмет, пока не заметил на цементном полу беловатый контур высохшей лужицы. Я вспомнил про опрокинутое ведерко и только тогда почувствовал вонь.
— Фу, как пахнет! — сказал я, и мне стало стыдно за свой ночной страх.
— Конечно, — сказал я, — это от одиночества в голову лезет всякая ерунда, и поэтому начинаются галлюцинации.
Я однажды читал, как один статистик сидел в барокамере. Я, правда, никогда не бывал в барокамере, так что толком не знаю, как она выгладит; знаю только, что там испытывают на летчика или на космонавта, в общем, что-то такое. Так вот, этот сицилиец сидел в барокамере и на третий день он услышал за стенкой духовой оркестр, который играл вальс «На сопках Манчжурии». И потом он никак не мог отделаться от этого вальса: две недели ходил и все напевал: «...герои спят, герои спят...»
«Неужели я здесь уже третий день? — подумал я. — Вот черт, когда же кто-нибудь придет?!»
Это ожидание уже вымотало меня; оно становилось нестерпимым. Чтобы отвлечься и как-то рассеять свое беспокойство, я попытался вспомнить, что я видел во сне, но оказалось, что ничего не видел. Я вспомнил о еде, и сейчас же рот наполнился слюной; я проглотил ее. Сосало под ложечкой. Я встал и опять стал расхаживать по камере и ходил все быстрее и быстрее, надеясь, что мне, как и в прошлый раз, удастся задуматься и не вспоминать о еде. Однако мне никак не удавалось отвлечься от этой темы.
— Вот проклятье! — воскликнул я и остановился посреди камеры. — Неужели они так и не принесут мне поесть? О чем они думают, хотел бы я знать! Кажется, я бы сейчас что угодно съел. Даже лягушку или крысу — и то съел бы, — от этой мысли меня затошнило, нет, крысу это, конечно, фигурально, — сказал я, — это я, конечно, шучу. Я бы, конечно, не стал есть крысу ни при каких условиях. Это пусть десантники едят крысу, если им нравится, а я крысу есть не стану, даже если за это пообещают немедленно меня отпустить.
Я задумался.
«Нет, — подумал я, — за свободу я бы, пожалуй, даже крысу съел. Да, конечно, — подумал я, — свобода — это самое дорогое на свете: выше свободы ничего нет. Лучшие люди моей страны отдавали жизнь за свободу, а тут — крыса... Нет, крыса — ерунда, свобода важнее. Как это я раньше этого не понимал? — подумал я. — Да, разгуливал себе на свободе и ничего не понимал; не чувствовал ее, как не чувствовал голода; а теперь чувствую и голод, и тюрьму. Вот ведь как, — подумал я, — цену свободе познаешь только в тюрьме. Да! — повторил я. — Цена свободы познается в тюрьме.
Это красиво звучит, — подумал я, — красиво звучит. Никогда прежде я бы не смог так сказать. И в этом еще одно преимущество тюрьмы: в тюрьме появляются красивые мысли. Высокие мысли:
СВОБОДА
РАВЕНСТВО
БРАТСТВО
— эти слова, наверное, родились в тюрьме. А что? Наверное. «Сижу за решеткой, в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой...» Как там дальше? «...и вымолвить хочет — давай улетим». Да, это все тюрьма, — подумал я, — и это потому, что в тюрьме сосредотачиваешься на таких вещах, на которые на воле просто не обратил бы внимания. А почему? Потому, что в тюрьме ты оказываешься в чистоте: здесь ничто не отвлекает тебя от твоих мыслей. Так что именно в тюрьме ты в некотором смысле обретаешь подлинную свободу. Да, это так: ведь на воле твои мысли обусловлены множеством обстоятельств, а здесь эти обстоятельства сведены к минимуму. Свобода — это осознанная необходимость».
Но тут я почему-то стал икать.
«Это, конечно, от голода, — сказал я и проглотил слюну, — разумеется, от голода. Что же они думают? А вдруг они и не собираются меня кормить? — подумал я. — Ну почему? Не для того же они посадили меня в тюрьму, чтобы уморить голодом? Нет, вот сейчас недоразумение, наверное, уже разъяснилось, и меня скоро выпустят отсюда, и поэтому теперь уже не кормят, так как питание заключенных, вероятно, связано с какой-нибудь документацией: ну там, ставить на довольствие или что-нибудь, как это там бывает; а меня теперь скоро выпустят и уж не хотят связываться со всеми этими бумагами: это мне даже очень понятно. Конечно, все так и есть.
Ну что ж, подождем, — сказал я себе — он скоро придет». И я опять принялся ходить по камере, как маятник Фуко, или Максвелла, или уж я не знаю, какие там еще бывают маятники; но только я все ходил и ходил, но никаких высоких мыслей больше ко мне не приходило; я был как на вокзале и как бы ожидал поезда, чтобы куда-нибудь ехать на нем, а он все не приходил, и я время от времени вскидывался и повторял: «Ну когда же он придет?!». Но кто «он», я не знал и даже об этом не думал, но, во всяком случае, не поезд я имел в виду. Наконец, я выдохся ходить и присел на кровать, чтобы отдохнуть и перевести дух. Но едва я собрался перевести дух, как тут же вскочил снова, потому что в коридоре послышались шаги.
Шаги были четкие, уверенные и даже решительные, так что я сразу понял, что это идут ко мне. Я опять сел. На всякий случай, чтобы не подумали, что я кого-нибудь жду. Я настороженно прислушивался: я хоть и знал, что идут ко мне, но все же очень боялся, что вдруг не ко мне, а вместо этого шаги приблизятся, а потом удалятся, пройдут; и я весь напрягся; и как будто что-то подталкивало сзади, приподнимало меня; но я держался и сидел.
Шаги приблизились и замерли у моей камеры. Два раза повернулся ключ. Открылась дверь — вошел полковник Шедов. Я его сразу узнал.
— Добрый вечер, — сказал полковник и щелкнул каблуками.
Я встал.
— Здравствуйте, полковник, — сказал я, — я хочу заявить протест.
— Против чего? — сухо поинтересовался полковник.
— Против незаконного заточения, то есть я хочу сказать — заключения в тюрьму.
— Садитесь, — пригласил полковник, — садитесь, поговорим.
— Хорошо, поговорим, — решительно сказал я и сел. Я решил не сдаваться, я решил твердо отстаивать свои права и в этой борьбе или погибнуть, или отстоять свою независимость.
«Довольно мягкости, — подумал я, — довольно бесхребетности. Настало время свершений. Это будет мой последний и решительный бой, и, если я его не выиграю, я проиграю. Именно благодаря мягкости и бесхарактерности я и попал сюда и теперь нужно проявить твердость, максимум твердости», — сказал я себе и поднял глаза на полковника.
Полковник холодно смотрел на меня и ни о чем не спрашивал. Вообще ничего не говорил, молчал.
«Зачем мне начинать первым, — подумал я, — я ни в чем не виноват: пусть он предъявит мне обвинение, а там посмотрим. Пусть первый выскажется, а я послушаю. А потом уже я скажу, лучше говорить последним».
Но он все смотрел на меня и молчал. Не то чтобы мне стало не по себе, нет: просто как-то не совсем удобно, когда человек ждет от тебя, что ты ему что-нибудь скажешь, а ты смотришь ему в глаза и молчишь. Но я все-таки держался и продолжал молчать. Я даже решился смерить его глазами. Так смерил с головы до ног. Его узкие и длинные сапоги были покрыты пылью, как будто он вернулся из дальней дороги или из странствий, но на сапогах сверкали глянцем тонкие рисочки от его стека, которым он, вероятно, похлестывал себя по сапогам, а теперь он держал этот стек в руках и сгибал его то вверх, то вниз. Но я, несмотря на это, продолжал его мерить: я стал мерить его снизу вверх, осмотрел его измятый, но отлично сшитый мундир, дошел до накладного нагрудного кармана со складочкой и, наконец, встретился с ним глазами.
Полковник отложил в сторону свой стек и достал из бокового кармана (тоже со складочкой) маленький кожаный портсигар. Он вежливо протянул его мне.
— Курите, — предложил полковник.
— Спасибо, полковник, я не курю.
— Ну, а я закурю, — сказал полковник, — вы уж простите, не могу: в нашем деле не курить — невозможно. Вы и представить не можете, какая нервная у нас служба, не служба, а настоящий ад.
Полковник жадно затянулся и выпустил дым из ноздрей. Задумался.
— Та-ак, — сказал полковник после недолгого раздумья, — что же вы хотели мне сказать?
— Я ничего не хотел вам сказать, — ответил я, — это ваши люди притащили меня сюда, и они говорят, что я убил человека, а я не убивал.
— Та-ак, — сказал полковник, — кого же вы убили?
— Я никого не убивал, это они говорят, что я убил.
— Вы не умеете вести диалог, — сказал полковник, — интеллигентный человек, а не умеете. Я спрашивал, кто убит, а не кто убийца.
— Они сказали, что я убит, они это сказали мне и моей жене. Да они мне сказали, что я убит.
— Но ведь это же абсурд, — сказал полковник.
— Конечно, абсурд, — закричал я, — в том-то и все дело.
Полковник задумался, и я тоже задумался, и мы оба некоторое время думали и молчали.
— Та-а-а-ак, — снова сказал полковник, — а кого же они обвиняют в убийстве?
— В том-то и штука, полковник, — неуверенно сказал я (мне даже было стыдно говорить такую глупость), — в том-то и штука, что они обвиняют меня же.
— Но это тем более абсурд, — сказал полковник.
— Конечно, абсурд: ведь вот же я живой сижу перед вами.
— Вы могли бы об этом не говорить, — сказал полковник, — я это и сам вижу. Вот другой вопрос: за что вы сидите?
— Как? Я же вам сказал, полковник.
— Вы что-то скрываете, — мягко сказал полковник, — а я бы советовал вам признаться: чистосердечное признание облегчит вашу совесть.
— Что вы, я ничего не скрываю, полковник. Просто я сам ничего не понимаю в этой истории: Шпацкий сказал мне, что я это не я, а другой человек, а меня убили и что это я убил — вот такой заколдованный круг.
— Не надо мистики, — иронически сказал полковник, и я понял, что он мне не верит, — не надо вмешивать сюда трансцендентальные силы и колдовство. Повторяю вам: чистосердечное признание облегчит вашу совесть. Так что в ваших же интересах будет признаться во всем. Итак, расскажите мне все с самого начала.
Я тоже подумал, что так будет понятней и стал ему рассказывать:
— Все началось с того, — начал я, — что я услышал по репродуктору объявление, которое меня поразило своей нелепостью: каждому, нашедшему мой труп...
— Ваш труп? — уточнил полковник.
— Да, — подтвердил я, — мой труп. В том-то все и дело.
— Хорошо, — сказал полковник, — дальше.
— Так вот, каждый, нашедший мой труп, должен был сообщить об этом в инстанции. Я решил выяснить, в чем тут дело. Я сразу предположил, что это какое-то недоразумение. Я решил зайти домой, чтобы предупредить жену, чтобы она не беспокоилась (потому что она ведь тоже могла слышать это объявление, потому что она всегда слушает все объявления, чтобы не пропустить чего-нибудь важного), а заодно я хотел узнать у нее, где находятся эти инстанции, куда нужно сообщить.
— Они находятся здесь, — сказал полковник, — дальше.
Я не стал рассказывать ему о своем предположении, — о том, что козни, так как боялся, что он заподозрит меня в пристрастности, а вместо этого высказал ему другое предположение, что, может быть, это не мой труп, а какого-нибудь моего однофамильца.
— А как вы думаете, полковник, — сказал я, — ведь это вполне возможно. У меня все-таки довольно распространенная фамилия, ведь я не какой-нибудь там барон.
— Вы не барон, — ответил полковник, — продолжайте.
— Ну а тут на углу Четвертой Стипендиатской и проспекта Торжества Ретирады меня задержали ваши десантники, полковник.
Тут я не сдержался и рассказал о том, как грубо они со мной обращались.
— Простите им это, — примирительно сказал полковник, — как великодушный человек, вы должны им это простить. Впрочем, продолжайте.
Я рассказал ему про нелепое обвинение и про очную ставку, и как меня привели к жене, и то, что она хоть и не сказала точно, что это я, но все же подтвердила, что я как две капли воды похож на ее мужа.
— По-моему, это заявление говорит в мою пользу, полковник, — сказал я.
— По-моему, против, — сказал полковник, — но продолжайте.
— Что продолжать? — сказал я. — Меня привели сюда, и я здесь вот уже не знаю, сколько времени.
— Полтора суток, — сказал полковник. — Вы мне все рассказали?
— Все.
Мы замолчали. Полковник погрузился в глубокую задумчивость, а я задумался. Первое впечатление от ареста уже прошло, и после рассказа я увидел, что мое положение вовсе не так уж безнадежно, как казалось на первый взгляд. Для того, чтобы уверенней вести разговор, я стал суммировать факты. Полковник, по-моему, тоже суммировал.
— Итак, — наконец прервал молчание полковник, — какими фактами мы располагаем?
Первое, — сказал полковник и загнул мизинец на левой руке, — первое — это объявление по радио, это пресса, это крайне авторитетно.
— Но полковник, — перебил я, — это ошибка. Может быть, это и авторитетно, но, с другой стороны, ведь это может быть и не мой труп. Ведь я же обращал ваше внимание на то, что у меня много...
— Не перебивайте, — сказал полковник, — мы к этому пункту еще вернемся и рассмотрим его всесторонне.
Я замолчал и стал слушать дальше.
— Второе, — сказал полковник и загнул безымянный палец, — это заявление Шпацкого. Подумайте, насколько оно убедительно, не говоря уже о том, что это заявление десантника, а десант — это тоже достаточно авторитетно.
Я согласился и с этим пунктом.
— Третье, — сказал полковник, загибая средний палец, — ваша жена: она тоже вас не опознала.
— Но она же сказала, что я очень похож.
— Сходство и тождество — разные вещи: как интеллигентный человек вы должны это знать. Но дайте мне кончить.
— А теперь четвертое и самое главное, — сказал полковник и загнул большой палец (указательного пальца у него не было), — четвертое — это исчезновение трупа.
— Какого трупа? — закричал я. — Я не знаю, о каком трупе вы говорите.
— Вашего трупа, — гневно сказал полковник и, разогнув большой палец, направил его на меня.
— Не было моего трупа.
— Как не было? — сказал полковник. — Подумайте, что вы говорите. Где логика в ваших рассуждениях, интеллигентный вы человек! Разве то, чего не было, может исчезнуть? Ну скажите, разве может?
— Нет, — сказал я, — конечно, не может. Но с чего вы взяли, что труп исчез?
— Ха-ха-ха! — рассмеялся полковник. — Да с чего бы его стали разыскивать, если бы он не исчез? Ну скажите; вот вы являетесь обладателем вещи — вы станете разыскивать эту вещь, если она у вас перед глазами? Станете вы?..
— Нет, конечно, — уверенно ответил я, — зачем мне разыскивать то, что есть?
— Вот именно, — сказал полковник, — не станете, и я тоже не стану, и вообще ни один нормальный человек не станет. А теперь представьте — наличествует труп. Нужно ли его разыскивать? Нет, не нужно, — сам себе ответил полковник, — и его не разыскивают — его берут и хоронят. Но если трупа нет, следовательно, он исчез. Логично? — спросил полковник.
— Логично, — ответил я.
— Так куда же он исчез?
— Да, куда же он исчез? — удивился я.
— Да, куда же он исчез? — задумчиво повторил полковник. Он глубоко затянулся.
— Но оставим до поры до времени этот вопрос, — сказал полковник, — оставим его. Как говорят французы: «brissons la». Прежде чем выяснить, куда девался труп, не лучше ли спросить: откуда он взялся?
— Да, действительно, полковник, откуда он взялся?
Полковник иронически улыбнулся тонкими губами.
— Действительно, — воскликнул полковник, — откуда он взялся? Вы само простодушие, — сказал полковник. — Ну хорошо, раз уж вас одолевает такое жгучее любопытство, давайте разберем этот вопрос. Но может быть, тогда лучше уже с самого начала, ab ovo? Может быть, гораздо конструктивнее будет спросить, откуда вообще берутся трупы?
Полковник проницательно посмотрел на меня.
— Ну... давайте, — я заерзал на своей кровати, — если это касается нашего дела...
— О-о-о, очень касается, — перебил меня полковник, — весьма касается, — сказал полковник, вставая и подходя к раковине, но при этом не переставая оглядываться на меня, — я бы даже сказал, что, собственно, и является нашим делом.
Он погасил в раковине сигарету и вернулся на место.
— Ита-а-а-ак, — сказал полковник, — откуда же берутся трупы? Как известно, — сказал полковник, — трупами не рождаются, ими становятся. Существует два принципиально различных способа образования трупа, но при любом из этих, подчеркиваю, принципиально различных способов образованию трупа предшествует существование субъекта.
Первый способ образования трупа — способ естественный, то есть тот, при котором в процессе трупообразования участвует (хоть и пассивно) исключительно предшествующий субъект. Этот способ не имеет отношения к нашему с вами делу, и мы с вами рассматривать его не будем.
Обратимся ко второму способу, как к наиболее нас интересующему. Это насильственный способ, при котором труп образуется в результате насильственной смерти субъекта. Вот этот способ и требует самого внимательного рассмотрения.
Какие же факторы необходимы для образования трупа вторым способом? Фактор первый, — четко сказал полковник, загибая мизинец, — фактор первый — субъект-жертва. Фактор второй, — сказал полковник, — выпрямляя загнутый мизинец, — фактор второй — это субъект-убийца. Вы слышите? — значительно повторил полковник. — Субъект-убийца!
Убийство, — сказал полковник тихо, как будто совершенно обессилев, — убийство есть тягчайшее из преступлений. Вдумайтесь в это слово, — сказал полковник, — убийство: трупообразование вторым способом. Убийство человека — это же преступление против человечества, ибо человек является частью человечества. Че-ло-век, — раздельно повторил полковник, — вслушайтесь, как это звучит. Человек! Это часть вселенной! А убийство человека — это преступление против вселенной.
В государстве законности и порядка горит земля под ногами преступника. Ни одно, даже самое малое, самое ничтожное преступление не должно остаться безнаказанным. В государстве законности и порядка — основным принципом является принцип неотвратимости наказания. Неотвратимости. Вы понимаете? Каждый несет суровое, но заслуженное наказание.
Но прежде чем покарать убийцу, — сказал полковник, — его необходимо найти, мало того, — сказал полковник, — нужно доказать его виновность. И вот тут возникает вопрос: какими доказательствами располагает обвинение?
Важным доказательством преступления могут служить показания свидетелей, но в данном случае нет свидетелей убийства, поскольку убийство было совершено без свидетелей.
При отсутствии свидетельских показаний суд ограничивается признанием субъекта-убийцы и вещественными доказательствами. Эти два фактора так же необходимы для установления состава преступления и вынесения приговора, как для самого преступления (в данном случае образования трупа) необходимы субъект-убийца и субъект-жертва. Надеюсь, это вам ясно?
Теперь: что может являться вещественным доказательством? Прежде всего, вещественным доказательством убийства может явиться субъект-жертва, посредством убийства преобразованный в труп.
В нашем с вами деле отсутствует вещественное доказательство такого рода, ввиду того, что мы с вами только что установили факт исчезновения трупа.
Какими же вещественными доказательствами мы с вами располагаем? Мы располагаем только одним вещественным доказательством, — сказал полковник и выпустил дым тонкой струйкой в бок, — только одним, зато подтвержденным косвенными показаниями свидетелей, — полковник загадочно улыбнулся и полез в карман помятого, но отлично сшитого мундира, — только одним доказательством, — повторил полковник, — но зато каки-и-им!
Быстрым движением он раскрыл какую-то книжку и сунул ее мне под нос. На маленькой блестящей фотокарточке я увидел свое лицо: это был мой паспорт.
Я смотрел и недоумевал. Я вообще-то не очень удивился: разумеется, мне было ясно, что это Шпацкий передал полковнику Шедову отобранный у меня паспорт, но я как-то не думал, что это доказательство, и поэтому теперь недоумевал. Увидев мое недоумение, полковник торжествующе улыбнулся и спросил:
— Ну что вы на это скажете?
Я сказал, что не понимаю, почему это является доказательством.
— Сейчас объясню, — сказал полковник и стал объяснять: — Как известно, — сказал полковник, — по существующему положению паспорт оформляется не заочно: его торжественно вручают, и вручают определенному лицу. Рассматриваемый нами паспорт был вручен субъекту, преобразованному в исчезнувший и разыскиваемый труп. Теперь, может быть, вы ответите на вопрос: каким образом этот паспорт оказался у вас?
— Конечно, отвечу, — ответил я, — это мой паспорт: я получил его законным и торжественным путем, как все.
— Но вы же не труп, — сказал полковник, — а мы с вами установили, что паспорт принадлежит трупу.
— Откуда я знаю, труп я или не труп? — закричал я, выведенный из себя. — Этот паспорт принадлежит мне, я получил его законным путем; и вообще мы с вами не договаривались, что он принадлежит трупу.
— Извольте, — сказал полковник. — Соответствуют ли паспортные данные лица, поименованного в паспорте, паспортным данным бывшего лица, преобразованного в труп, в таком виде исчезнувшего и разыскиваемого при помощи прессы?
— Да, — сказал я, — соответствуют. Но здесь какая-то ошибка, потому что я не труп.
— Вы-то не труп, — сказал полковник Шедов, — но это и не ваш паспорт.
Я очень устал от этого спора, и я ничего не мог сказать, кроме как повторить, что это мой паспорт.
— Боже, когда кончится эта пытка! — простонал полковник. — Ну почему вы не хотите чистосердечно во всем признаться? Неужели вы не видите, что нам от вас ничего не нужно, кроме чистосердечного признания: ведь речь идет о вас и о вашей совести.
Полковник из заднего кармана достал белоснежный носовой платок.
— Не хотите? — сказал полковник, вытирая пот со лба. — Ну хорошо. Раз вы утверждаете, что этот паспорт соответствует вам как субъекту, мне придется повторить вам всю цепь доказательств. Итак, по радио дается объявление. Объявление о разыскании трупа. Следовательно, труп исчез. Прежде чем исчезнуть, он появился. Прежде чем появиться, он существовал в качестве субъекта. В качестве субъекта трупу был выдан паспорт. Паспортные данные соответствуют данным, объявленным по радио. Таким образом, цепь замкнулась. Что вы на это скажете?
Я молчал, я решил молчать.
— Ваше молчание более красноречиво, чем ваши объяснения, — сказал полковник, — но было бы еще лучше, если бы вы признались во всем сами. Поверьте, я действую в ваших собственных интересах: для вас же будет лучше облегчить свою совесть чистосердечным признанием, но если вы намерены упорствовать, вернемся снова ко второму и третьему пунктам.
Я решил нарушить молчание.
— А что это за пункты? — спросил я.
— Как! Разве вы не видели, как я загибал пальцы? — обиделся полковник.
— Нет, я видел, только я не запомнил: какой второй, а какой третий.
— Хорошо. Вы ведь не отрицаете, что в детстве проходили всеобщее школьное обучение совместно с сержантом-десантником Шпацким, из чего вытекает, что он является вашим бывшим одноклассником?
— Разумеется: я это утверждаю, — сказал я.
— Следовательно, Шпацкий при встрече с вами должен был опознать вас, как своего одноклассника, не так ли?
— Да, это так, — подтвердил я.
— Но он не опознал вас как своего одноклассника — напротив, в своих свидетельских показаниях он утверждает, что вы не являетесь его одноклассником.
— Так...
— Следовательно, по его показаниям, это — не вы?
— Ну как же не я! — я все никак не хотел примириться с этой мыслью.
— По показаниям Шпацкого!!!
— А-а-а, по его показаниям...
— Та-а-ак, а теперь перейдем к пункту третьему: вот ваша жена, — полковник замялся, — простите, но здесь неуместна такая уж, хм... как бы это получше сказать... Ну, скажем, деликатность: вопрос серьезный, согласитесь. Словом, я коснусь некоторых сторон вашей интимной жизни.
Я сжался: я подумал, что вот сейчас он начнет спрашивать про ласки, но тут уж я твердо решил молчать.
«Ничего ему не скажу про ласки, — отчаянно подумал я, — ни слова, хоть пусть он меня режет и жжет».
Но полковник не стал меня про это спрашивать, он спросил:
— Скажите, как вы думаете, ваша жена вас любит?
— Конечно, любит, — сказал я, хоть и не был теперь в этом особенно уверен. Но мне хотелось на это надеяться, — да, она меня любит.
— Что ж, я верю вам, — сказал мне полковник, — но если она вас любит, то почему она вас не опознала?
Я не знал, что ему на это сказать.
— Молчите? — сказал полковник. — Хотите, я вам отвечу на этот вопрос? — и ответил. — Она не опознала вас, потому что это не вы.
— Не я?..
— Не вы. Итак, из показаний двух свидетелей, за надежность которых вы поручились сами, вытекает, что это не вы.
У меня как-то все это в голове не укладывалось.
— Что же мне делать, полковник? — спросил я растерянно.
— Сознаться, — ответил полковник.
— Нет, — сказал я, — нет. Что угодно, но сознаться в том, что я убил человека!.. Нет.
Полковник встал. Он взял с кровати мой паспорт и спрятал в нагрудный карман, в боковой карман положил портсигар, и носовой платок засунул в задний карман брюк. Он взял с кровати стек.
— Ну что ж, — сказал полковник, — как угодно. Но знайте одно: сколько бы вы ни изворачивались, какие бы доводы вы ни приводили, как бы убедительно ни выглядели ваши показания, ваша ложь в конце концов будет изобличена. Я предложил вам раскрыть карты — вы отвергли мое предложение. Я человек прямой, чуждый всевозможных тонкостей и уверток. Я не дипломат — я солдат. Я вижу: вы не хотите честной игры — вы вооружились ловкостью и изворотливостью, но в конечном итоге я сильнее вас. И знаете почему? — полковник пронзительно посмотрел на меня. — Потому, — сказал полковник, — потому что в моих руках такое сильное оружие, как правда.
Полковник резко повернулся и сделал шаг к двери.
— Полковник? — окликнул я полковника.
Он с готовностью обернулся.
— Да, я вас слушаю.
— Полковник, я здесь вот уже... Вы сказали, что я уже полтора суток здесь? Я, понимаете ли вот... Меня забыли накормить, — так вы не могли бы сказать?..
Лицо полковника выразило разочарование.
— Вам принесут поесть, — сухо сказал полковник и вышел.
Он вышел, и я остался один. Я стал думать о еде. Конечно, это, может быть, и не слишком высокие мысли, о еде; но я ни о чем другом не мог больше думать; а что касается возвышенности этих мыслей, то бывают мысли и ниже; у меня, например, бывают. Итак, я стал думать о том, что меня, наверное, скоро накормят; однако, несмотря на обещание полковника, мне никто ничего не нес.
Я встал и подошел к железной двери. Я для пробы толкнул ее ногой, но она, разумеется, была заперта.
— Конечно, — сказал я, — глупо было бы и думать, что они могут оставить ее открытой, да мне и ни к чему: я ведь не собираюсь бежать.
Я наклонился к окошечку и потрогал пальцем глазок, вернее чуть дальше, ту заслоночку, которой он был снаружи прикрыт. Я попытался подковырнуть ее пальцем, чтобы отодвинуть ее и что-нибудь увидеть в коридоре, но у меня ничего не получилось.
— Нет, не удается, — сказал я себе, — да это мне ничего и не даст; а вот надо покричать, а то похоже, что обо мне забыли.
— Эй! — крикнул я, — эй! — и подождал: — эй-эй! Кто там есть?
Из коридора ничего не слышалось.
— Что за черт! — сказал я и испугался, потому что в собственном голосе услышал рыдание. — Что это я? — испугался я. — Что это я, надо держаться: наверное, они как раз сейчас готовят. Жалко, что я не знаю, который сейчас час: может быть, еще просто не время ужинать. Наверное, здесь всех кормят в одно время (я, правда, не был уверен, что здесь есть еще кто-нибудь, кроме меня).
Я лег в постель поверх одеяла — в камере было очень жарко — и свет тотчас же погас, как будто только и ждали, чтобы я лег.
«Теперь молчать, — подумал я, — больше ни звука; сжаться в комок и молчать».
И я сжался комочком, даже, скорее, калачиком, под голову кулак, и подбородок в колени: так мне было спокойней. И первое время я молчал и в напряжении не думал, потому что мысли мои как будто сжались в комок, но постепенно они разжались и стали понемногу возвращаться, хотя и грустные, и печальные, но потом отчасти утешительные. Впрочем, утешительных мыслей особенно-то не было — после беседы с полковником Шедовым мне было ясно, что впереди ничего хорошего не предвидится, но у меня было такое ощущение, что я не совсем проиграл. Правда, ничего не выиграл, но и не проиграл. Конечно, я не умею правильно вести диалог, и поэтому я ничего не смог ему доказать, но и он мне тоже не смог, а в этом уже была победа и уж, во всяком случае, не поражение. Может быть, какой-нибудь умный человек посмеялся бы над этими моими мыслями, я знаю: в них не хватает логики, но пусть он поставит себя на мое место. Вот я посмотрел бы, как бы он доказал свою правоту. Нет, очень трудно выстоять в одиночку, даже обладая опытом и железной логикой; а я ни того, ни другого не имел. И все-таки я выстоял. То есть не совсем выстоял, но все-таки... Пусть даже я остался здесь, в тюрьме, в камере, на кровати, поверх одеяла; вот я лежу скорчившись, съежившись, сжавшись комочком и даже калачиком, и все-таки у меня еще что-то осталось, немного, но осталось. Да, конечно, в руках у этого полковника аргументы, а кроме аргументов у него показания свидетелей, и вещественные доказательства, и логика, и, конечно, в его руках было такое сильное оружие, как правда, но у меня тоже что-то было, я не знаю, что, но что-то было.
Заснул я как-то неожиданно и увидел странный сон. Это был какой-то глупый, даже дурацкий сон, но одновременно и зловещий. Я прежде неоднократно видел во сне, как будто я пробираюсь по улицам голый, и на этот раз мой сон начался таким образом. Я прятался за бетонным парапетом станции метро, но и станция, и площадь, и две улицы, углом расходящиеся от нее, были мне незнакомы. За парапетом находился спуск в метро и в подземный переход, дальше, за этом провалом, шел второй парапет, на котором спиной ко мне сидели несколько человек. Эти люди — я не знаю, были ли среди них женщины или только мужчины — ничего не делали, даже не разговаривали. Дальше, на площади, было много народу, но все они тоже были как будто на чем-то сосредоточены, и пока никто не обращал на меня внимания. Я осторожно подумал, что вот сейчас кто-то поймет, что я голый, и тогда что-то случится. Я заставил себя обернуться и увидел, что сзади еще больше народу, чем на площади, но они вроде бы, как и те, напряженно что-то высматривают. Внезапно я понял, что они ищут именно меня, но пока еще что-то мешает им разглядеть меня в толпе. Я, пригибаясь, потихоньку стал пробираться вдоль парапета и, обогнув его, сбежал по асфальтовому спуску вниз. Здесь я сообразил, что сделал ошибку, здесь было не так многолюдно, как наверху, и я больше рисковал быть замеченным. Тем не менее и здесь меня тоже пока что не замечали.
Почти прижимаясь к стене, я крался по переходу, но вдруг я понял, что кое-кто уже давно следит за мной: я не видел, кто именно и вообще ничего подозрительного, но буквально чувствовал слежку всей обнаженной кожей; это было особенно знобящее ощущение настойчивого взгляда, даже не взгляда, а самого внимания и преследования.
Я остановился у плоского остекленного ящика, витрины, где на одном из плакатов (желтом по цвету) был изображен японец, останавливающий коня, а под этим японцем крупным черным шрифтом было напечатано:
ПРАВДА
О БОРЬБЕ
ДЖИУ-ДЖИТСУ
Я сделал вид, что внимательно рассматриваю этот плакат, а сам стал смотреть, как на стекле мелькают неясные отражения прохожих, а за ними, дальше еще более неясные, уж совсем неразличимые силуэты соглядатаев. И я с внезапной тоской осознал, что мне никуда не деться, не отвязаться от них и что они будут следовать за мной, куда бы я ни пошел, но что, несмотря на это, я должен принять и идти — эту необходимость я тоже сознавал, хотя и не понимал ее причины,
Я двинулся тоннелем вперед, не оглядываясь и зная, что те продолжают преследовать меня, что у них на это есть тайный приказ; но теперь же и прохожие, как мне показалось, стали обращать внимание на меня, и некоторые переглядывались, как бы на что-то намекая друг другу; а потом присоединились и добровольцы, и уже довольно много народу шло за мной.
Я невольно ускорил шаги. Я чувствовал, что мне этого ни в коем случае делать нельзя, что если я побегу, то тогда уже вся толпа сорвется и помчится за мной, и даже те, которые идут навстречу, и те побегут. Тем не менее я шел все скорей и скорей и наконец не выдержал, рванулся и буквально как заяц помчался вперед по тоннелю. И сразу же никого не оказалось впереди меня, а все сзади. Я в паническом ужасе пролетал мимо рекламных щитов и квадратных бетонных колонн, а по сторонам не было ни двери, ни проулочка, чтобы свернуть, и впереди не виделось конца.
А потом все это как-то само собой кончилось, как будто растворилось, а может быть, провалилось; и сразу же, без всякой связи с предыдущим, начался другой сон. Это был успокоительный сон, мне снилось, что я сижу у себя дома, в комнате, на вращающемся табурете для рояля, а напротив, на диване, сидит моя жена. Да, она сидела на диване напротив меня и была нежна и приветлива, как когда-то, в первое время после нашей свадьбы; но только теперь она была как бы врач. Во всяком случае, она была одета как врач: в белой медицинской шапочке и в белом халате, и вокруг шеи у нее были гнутые никелированные трубочки, которые переходили и заканчивались на груди стетоскопом. И я сидел на табурете и рассказывал ей всю свою жизнь, и мне было и грустно, и приятно рассказывать ей жизнь, потому что она сочувственно и ласково улыбалась мне, и кивала головой, и гладила рукой по щеке. И при этом она говорила мне что-то участливое и тоже грустное, но это грустное, по-видимому, относилось к прошлому: что-то вроде того, что все уже прошло и теперь будет хорошо.
— Снимите рубашку, — сказала мне жена теплым медицинским тоном и вставила в уши никелированные трубки стетоскопа.
Я снял рубашку, и она принялась простукивать и прослушивать меня. Она приставила стетоскоп к моей груди, пониже сердца, и слушала сосредоточенно и долго, и мне было так сладко, что у меня время от времени замирало сердце, и это, наверное, мешало ей слушать. Потом она выпрямилась и вынула трубки из ушей, она улыбнулась мне.
— Подожди, здесь, — сказала она, — подожди.
И вышла.
Она вышла, а я стал ждать: я ждал. Я ждал некоторое время, но потом стал приходить в недоумение, потому что оказалось, что я сижу не напротив дивана, а посреди комнаты, а дивана не было, и вообще никаких вещей не было, да и комната как будто была не моя. То есть и моя, а в то же время совершенно чужая. Мне еще не было страшно, но уже становилось не по себе. Я смотрел на дверь, которая оказалась перед моими глазами, и ждал, что кто-то сейчас войдет в комнату, но уже было ясно, что это будет не жена. И правда, дверь медленно отворилась и вошел полковник Шедов.
— Что вы здесь делаете, полковник? — хотел было спросить я, но понял, что этот вопрос был бы излишним, потому что я отлично знаю, что полковник заведует у меня дома техникой пожарной безопасности.
Полковник улыбнулся своим длинным, безгубым ртом, и я увидел, что он уже давно все знает. Держа в руках дерматиновый чертежный футляр, он подошел к стене — и обернулся.
— Итак, — сказал полковник, продолжая улыбку, — вы утверждаете, что учились в школе вместе с сержантом-десантником Шпацким. Возможно, но во всяком случае, если вы и знакомы с ним, то весьма поверхностно: вы не коснулись основ и не проникли в суть предмета. Поэтому я должен подвергнуть вас небольшому экзамену. Вы не против?
— Какая разница, против я или не против? — подумал я и сказал: — Спрашивайте, мне все равно.
— Отлично, — сказал полковник, и, развернув, он повесил на стену плакат, — читайте!
На плакате крупными черными буквами было написано одно слово:
БОРЬБА.
— Борьба, — прочел я вслух.
— Так, — сказал полковник, — а теперь прочтите по буквам.
— Бе-о-эр-мягкий знак-бе-а.
— Неверно, — сказал полковник, — Шпацкий!
Шпацкий подскочил к полковнику, отдал ему честь и повернулся ко мне.
— Буква «бе», — сказал Шпацкий, — повторяется в слове «борьба» два раза: следует читать: бе-о-эр-беприм-а.
— Верно, — сказал полковник, — а теперь...
Он развернул и повесил на стену другой плакат, на котором было написано:
ПРАВДА.
— Правда, — прочел я, — и повторил по буквам, стараясь не ошибиться, — пе-эр-а-ве-де-априм.
— Неправда! — крикнул полковник, — Шпацкий!
Шпацкий щелкнул каблуками, но мне показалось, что челюстью.
— Пеприм-эр-а-ве-де-адва, — Шпацкий щелкнул челюстью, — ты слышал скотина? а-два. Прочти по буквам: ве-де-а — как раз и получается: два.
— Вот видите, — сказал полковник, — он знает — вы нет. А еще говорите, что учились с ним в одном классе.
— Да он врет! — крикнул Шпацкий. — Он всегда врет, он всю жизнь врет, он и в школе врал; так откуда же ему знать, как пишется «правда»? Кретин, — оскалился Шпацкий, — ты в плену у своих представлений, да что там, ты весь из своих представлений. Нужно мыслить каламбурами, нужно мыслить парадоксами; нужно понимать с полуслова, с четверти слова, с буквы слова. Дурачо-хо-хо-ок! — засмеялся Шпацкий. — Нужно следовать правилам: только там можно понять суть вещей и явлений.
— Он никогда не поймет сути вещей и явлений, — раздался рядом маслянистый баритон, и Джиу-джиски выпучил на меня нефтяного цвета глаза, — потому что он не следует правилам и все понимает наоборот. Вот почему он в плену своих представлений.
— Что? — крикнул я. — Это неправда: я вас побил.
— Вранье, — ответил Джиу-джиски, — я покажу, а вы повторите. Да, повторите, попробуйте. Ну, повторяйте же!
Джиу-джиски поразил воздух каким-то очень хитрым движением.
— Дела-а-а-ай!
Я сделал — и не успел скорчиться от острой боли в суставе, как почувствовал, что лечу куда-то в темноту.
Я больно ушибся копчиком и, с трудом приподнявшись на локтях, открыл глаза.
Кругом была непроглядная ночь. Я понял, что я нахожусь в камере и что я проснулся. Однако боль в копчике и в правом локте не проходила, и я подумал, что во сне упал с постели на пол. Я пошарил вокруг себя руками и нащупал край своей деревянной кровати: нет, я не падал во сне. Боль в копчике не проходила, не слишком сильная, но все-таки была. Я вспомнил о нескольких пинках, полученных мною от Понтилы. Я поднял левую руку, которая не болела, и тыльной стороной ладони вытер пот со лба. Я опустил ноги на пол и взялся рукой за сердце. Оно билось так сильно, что отдавалось стуком мотора в висках. Ощупью я добрался до умывальника, открыв кран, сунул голову под холодную струю и держал так до тех пор, пока не заломило затылок. Тогда я вернулся на кровать и сел, с отвращением чувствуя, как вода стекает мне за воротник. Я почти совсем пришел в себя, но меня все не покидало ощущение нереальности, видимо, оттого, что я не имел никакого представления о времени. Сидя, я уткнулся лицом в колени и оцепенел.
Я очнулся оттого, что опять зажегся свет, и очнулся я с такой мыслью, что сейчас что-то произойдет.
«Сейчас что-то произойдет», — подумал я; и правда, дверь бесшумно открылась, и в дверях появился полковник Шедов.
— Можно? — спросил полковник Шедов, появившись в дверях.
«Он еще спрашивает! — подумал я, возмущаясь одним только разумом (негодовать по-настоящему у меня не было сил), — еще спрашивает, — лениво подумал я, — просто издевательство какое-то».
— Войдите, — сказал я.
Полковник вошел и сел на противоположную кровать.
— Курите, — сказал полковник и протянул мне свой кожаный портсигар.
— Спасибо, — сказал я, — я не курю. Я очень голоден, полковник, — напомнил я ему, — вы обещали, что меня накормят, но меня и не накормили.
— Вас накормят, — сказал полковник, — но сначала нам предстоит уточнить некоторые вопросы, так сказать, поставить точки над i.
Полковник закурил и замолчал. Я тоже молчал и не поддерживал разговора: у меня не было никакого желания говорить и даже слушать. Я желал только одного, чтобы полковник поскорее ушел и оставил бы меня в покое: я уже не мечтал о том, чтобы меня выпустили отсюда, мне даже и не хотелось на свободу — свобода принесла бы мне какие-нибудь новые хлопоты или беспокойства, — мне также все равно было, накормят меня или нет: мне уже и есть перехотелось, а спросил я просто так, может быть, по инерции, или мне хотелось досадить полковнику, вообще же, мне все было безразлично, и только вежливость мешала мне снова уткнуться лицом в колени; и поэтому я сидел, сонными глазами смотрел на полковника и ждал, когда он докурит наконец свою сигарету.
Полковник наконец докурил. Он погасил сигарету в раковине и вернулся на свое место. Его движения были вялы и медлительны: было похоже, что ему тоже все это надоело и он устал.
— Итак, — скучным голосом сказал полковник, — поставим точки.
— Точки?.. — переспросил я.
— Да, точки... над i. Вы что, забыли?
— А-а-а, да, — сказал я, — точки...
— Ну вот, мы их с вами и поставим, — сказал полковник. — Можно?
Я пожал плечами.
— Спрашивайте, мне все равно.
— Вы решительно отвергаете выдвинутые против вас обвинения? — спросил полковник, рассматривая сигареты в портсигаре.
— Да, — решительно ответил я. Но в моем голосе вовсе не было решительности. Вообще мне на это уже было наплевать, и, если я продолжал держаться прежних показаний, то только потому, что новые показания повлекли бы за собой новые вопросы, а мне и старых было вполне довольно.
— Из этого следует, — сказал полковник, вынимая сигарету из портсигара, — что вы настаиваете на идентичности.
— На какой идентичности? Простите, полковник, я сейчас плохо соображаю.
— Ну вы утверждаете, что являетесь разыскиваемым трупом.
— Нет, полковник, — сказал я, — я являюсь живым человеком, а что касается трупа, то я по-прежнему уверен, что здесь произошла ошибка.
— Вы — крепкий орешек, — сказал полковник, — вы стойко держитесь, и ваша стойкость вызывает у меня уважение. Однако вернемся к нашей с вами проблеме: вы утверждаете, что являетесь тем самым лицом, паспорт которого я вам предъявлял.
— Да, — коротко ответил я.
— Значит, вы утверждаете, что объявление по радио, заявление сержанта-десантника Шпацкого и неуверенность вашей жены — все это ошибка?
— Да, — сказал я, — могут же люди ошибаться?
— А вы? — сказал полковник, глядя мне в глаза.
— Что я?
— Вы можете ошибаться?
— Да, конечно, полковник, но я уверен, что не в случае с самим собой.
— Хорошо, оставим это в стороне, — сказал полковник, закуривая сигарету, — допустим, что я лично вам верю; даже не «допустим», а я вам верю. Да, я смело и открыто заявляю вам, что я вам верю. Более того, скажу вам больше. Знаете, что я скажу вам? Я скажу вам, что я отлично понимаю страдания вашей истерзанной души. Страдания души человека, ставшего жертвой ужасной ошибки, я бы даже сказал, роковой ошибки, — полковник вытащил из нагрудного со складочкой кармана носовой платок и высморкался, — я понимаю страдания вашей истерзанной души и глубоко вам сочувствую. Ну что на это скажете? — спросил полковник и выжидательно на меня посмотрел.
Я растерялся: этот поворот был для меня настолько неожиданным, что я растерялся. Я смотрел на полковника и не знал, что сказать. Полковник затянулся сигаретой, выпустил дым и дружески мне улыбнулся.
— Ну!.. — ободряюще сказал полковник.
Я не понимал: я некоторое время смотрел на полковника; все путалось у меня в голове, да и сама голова кружилась от слабости. Наконец, я смог говорить, можно сказать, что я обрел дар речи.
— Полковник, — сказал я, — значит, вы верите мне? Я правильно вас понял?
— Правильно, правильно, — закивал головой полковник, — абсолютно правильно: я лично вам верю.
У меня сейчас не было сил даже обрадоваться по-настоящему, так я был измотан; но сердце мое всегда было открыто добрым чувствам, а благодарность — это доброе чувство, так что я, сколько мог, постарался это выразить.
— Вы просто не представляете, насколько я вам благодарен, полковник, — растроганно сказал я, — вы просто не представляете, что вы для меня сделали, я вам этого никогда не забуду.
— Ну-ну, — отмахнулся сигаретой полковник, — ну что там, пустяки.
Я с благодарностью смотрел на полковника. Нет, свобода — это великая вещь, свобода — это самое прекрасное, что можно придумать; и что бы я там ни говорил раньше, в минуту упадка, что я, мол, и не хотел бы на свободу, потому что — проблемы; нет, какие там проблемы? Конечно, я уже всей душой был там, на свободе, дома, с женой. Свобода придала мне сил и веры в справедливость.
— Полковник, — все еще не веря в свое счастье, сказал я, — значит, я... нет, вы не подумайте: мне очень приятно ваше общество, и я так вам благодарен, что это невозможно выразить словами. Что слова? Пустой звук. Но я надеюсь впоследствии доказать вам свою благодарность на деле: я теперь буду очень осторожен, и ни в коем случае не поставлю себя в такое двусмысленное положение, как это случилось на этот раз; и мне очень неудобно, что я так вас затруднил — ведь вам пришлось с таким трудом распутывать это сложное дело. Пожалуйста, не подумайте: мне в самом деле очень приятно ваше общество, но, с другой стороны, мне бы очень хотелось увидеть свою жену: мне кажется, что я не видел ее уже сто лет.
— Хм! — сказал полковник.
Я посмотрел на него.
— Что, есть какие-нибудь затруднения, полковник?
— Хм, — повторил полковник, — боюсь, что вы меня неправильно поняли. Боюсь, что вы ложно истолковали мое доверие.
— Как, полковник? — не понял я. — Ведь вы же сказали, что вы мне верите.
— Я, лично, вам верю, — поправил меня полковник, — лично, я; но это вовсе не означает, что и все остальные в этом вопросе поддерживают меня. Согласитесь, что обвинения, выдвинутые против вас, независимо от того, истинны они или ложны, все-таки достаточно серьезны; и с этими обвинениями против вас выступили пресса и десант. Не стоит лишний раз повторять, что это достаточно авторитетно, но сами подумайте: как выглядит ваше заявление о тождестве в свете презумпции невиновности.
— А что это за презумпция? — спросил я.
— Презумпция невиновности есть признание факта невиновности юридически достоверным до тех пор, пока не будет доказана виновность. Согласно этой презумпции, каждое сомнение должно быть толкуемо в пользу обвиняемого.
— Это прекрасная презумпция, полковник! — воскликнул я. — Я и не знал, что бывает такая презумпция. Ведь теперь всякое сомнение толкуется в мою пользу.
— По-моему, против, — сказал полковник.
— Ну как же против, полковник? — закричал я. — За!
— Против, — сказал полковник и спросил: — Как, по-вашему, кто в данной ситуации является обвиняемым?
— Ну как кто? Я, конечно, ведь мы же говорили об этом.
— Так было, — сказал полковник, — так было до тех пор, пока вы не опровергли обвинений, выдвинутых против вас прессой и десантом. При сомнении, возникшем в результате неуверенности вашей жены... словом, в той ситуации это сомнение толковалось бы в вашу пользу.
Полковник снова закурил.
— Но разве ситуация изменилась, полковник? — спросил я.
— На сто восемьдесят градусов, — ответил полковник. — Опровергнув обвинения, выдвинутые против вас прессой и десантом, вы тем самым обвинили их в клевете. Таким образом, вы сами превратили их в обвиняемых и этим дали им в руки такое могучее средство защиты, как презумпция невиновности. Теперь сомнение вашей жены толкуется в пользу прессы и десанта; и само собой напрашивается вывод о том, что вы не являетесь мужем вашей жены. Вы видите, что вы натворили?
Я был в отчаянье.
— Но неужели ничего нельзя исправить? — спросил я. — Полковник, ведь я только защищаюсь, я же не обвиняю никого в клевете.
— Вы неразборчивы в средствах, — сказал полковник, — если вы опровергаете выдвинутые против вас обвинения, значит, вы считаете их ложными; если вы считаете их ложными, значит, обвинения, выдвинутые против вас, — ложь; ложь не существует сама по себе, следовательно, кто-то лжет, отказываясь признать справедливость обвинений, вы обвиняете десант во лжи. Логично?
— Да, это, конечно, логично, полковник, но ведь вы же мне верите?
— Я вам верю, — сказал полковник, — я вам верю. При всей неубедительности ваших показаний, я чувствую вашу невиновность. Я ее чувствую шестым чувством. У меня вообще сильно развито шестое чувство, — сказал полковник, — это с детства. Это доставляет мне массу хлопот, но это так. Честно говоря, я бы врагу не пожелал иметь шестое чувство, но так или иначе, оно у меня есть, и именно им я чувствую вашу невиновность. Итак: я верю вам, но вы... вы сами вырыли себе яму. Давайте же вас оттуда вытаскивать, давайте бороться за вас. Давайте играть в открытую. Только — прошу вас: пусть это будет строго конфиденциально, пусть это будет entre nous.
Я согласился, хотя и не знал, что такое антрну. Но я предположил, что это то же самое, что и конфиденциально, и согласился.
— Итак, раскроем карты, — сказал полковник, — для начала я изложу неофициальную и, так сказать, внутреннюю точку зрения на этот предмет. Ну вот, скажем, Шпацкий... Нельзя сказать, что заявление Шпацкого не соответствует истине, хотя на самом деле тут дело гораздо сложнее. С другой стороны, пресса — с этим тоже нельзя не считаться. Вы понимаете меня?
— Честно говоря, полковник, не очень.
— Ну, другими словами... — полковник на минуту приумолк. Потом он вдруг протянул ко мне обе руки и горячо воскликнул, — ну неужели же вам этого хочется?!
— Простите, полковник, но я опять вас не понимаю.
— Пресса, пресса! — простонал полковник. — Подумайте о прессе. Неужели вам хотелось бы выставить прессу в невыгодном свете?
— Нет, полковник, конечно же, не хотелось бы, но разве обязательно выставлять?
— Слово не воробей, — строго сказал полковник, — вылетит — не поймаешь. Неужели я должен объяснять вам такие элементарные вещи?
— Но, полковник, ведь прессу могли дезинформировать: ну, например, десант мог ошибиться.
— Между нами говоря, entre nous, вы не забыли, что мы говорим entre nous, могли. Но только entre nous, потому что вы понимаете, что значит указать на такую ошибку? Ведь тогда никто ни в чем не может быть уверен. Где эта уверенность, где стабильность, где, наконец, гарантия, я вас спрашиваю? — гневно воскликнул полковник. — Мир непрочен: все рушится, все расползается, все погружается в хаос, — полковник склонил голову и закрыл лицо руками — замер. — Так я вас спрашиваю, — полковник вскинул голову, и на его лице оказалась гримаса прямо-таки боли, — я спрашиваю вас: кто может быть гарантирован от подобных ошибок? Кто может поручиться, что завтра он сам не станет жертвой подобной ошибки?
Полковник, не в силах сдержать волнение, встал. Я от испуга тоже вскочил.
— Ой, правда, полковник, — испугался я, — ведь это же ужасно! Неужели же еще кто-нибудь может стать жертвой подобной ошибки? Мне как-то это сразу и в голову не пришло.
— Не может, — проникновенно сказал полковник, — десант не делает ошибок: десант не имеет на это права. Вы понимаете, не имеете права на ошибку? Все имеют право на ошибку, все имеют право, все, кроме нас. Вы чувствуете, насколько это благородно, насколько это возвышенно? — полковник подошел ко мне, он обнял меня за плечо, а другой рукой сделал плавный жест, как бы показывая мне какой-то обширный и прекрасный пейзаж. — Без права на ошибку, — мечтательно сказал полковник, — чтобы все были спокойны, чтобы никто не волновался.
— Да, это конечно, — согласился я, — но в моем случае...
— Не думайте об этом, — сказал полковник, похлопав меня повыше локтя, — не думайте: не мучьте себя и вообще не создавайте паники.
Полковник в задумчивости прошелся по камере.
— Но вернемся к нашим баранам, — полковник повернулся и стегнул стеком по голенищу. — Итак, при всей правдивости своих показаний, сержант-десантник Шпацкий вам верит. Такой, на первый взгляд, странный дуализм проистекает из тех исключительно тяжелых условий, в которых ему, нет — всем нам, приходится работать. С одной стороны, симпатия, дружба, гуманизм — с другой стороны, может быть, преувеличенное, ну, обостренное, я бы даже сказал, болезненное чувство долга; но, прошу заметить, чувство долга. Такова, так сказать, психологическая подоплека его заявления. И тем не менее он верит вам. И я верю, вы понимаете?
Я ничего не понимал: если верит, то в чем же дело? Зачем он тогда так держится за свои показания. Ну хорошо — презумпция невиновности; но, с другой стороны, понял, что ошибка, ну и скажи, что, дескать, ошибка, а тогда уж никакой презумпции невиновности, поскольку я их ни в чем не обвиняю.
Но тут полковник опять напомнил мне о прессе и о гарантиях, так что и презумпция невиновности ничего не изменит.
— Ну как? Согласны ли вы выполнить свой гражданский долг, как мы выполняем свой, военный? — спросил полковник. — Я открыл свои карты, а теперь ваше слово.
— Полковник, а как?.. Что я должен для этого сделать?
— Сознаться, — твердо сказал полковник.
— Как?! Но ведь вы же говорили, что вы мне верите, полковник, — возмущенно сказал я.
— Разговор идет о вашей совести, которую вы должны облегчить, и о вашем гражданском долге, который вы должны исполнить, — резко сказал полковник, — и при чем тут моя вера?
— Нет, полковник, — сказал я, — я никого не убивал и сознаваться в этом не собираюсь.
— Так, — сказал полковник и сел на кровать. Наступило молчание. Я тоже сел на свою кровать и задумался. Я думал о том, какая странная и неразрешимая сложилась ситуация.
«Как же это получается? — думал я. — Я абсолютно невиновен и все верят мне и даже сочувствуют, и ничего сделать не могут, потому что так трагически сложились обстоятельства: и презумпция невиновности, и гражданский долг, и гарантии...
А жена? — внезапно вспомнил я. — Как же это я забыл о жене? Вот она в последний раз сказала, что не уверена, что не берется утверждать и так далее, но на самом деле?.. Верила она мне тогда или нет? Верила она, что это — я? Нет, — с надеждой подумал я, — нет, конечно же, она мне не верила, ведь она никогда мне не верила. А может быть, и она верила? Может быть, она и раньше мне верила? Верила, но смотрела на это сквозь пальцы. Ну там из чувства долга или из-за какой-нибудь презумпции, мало ли их, этих презумпций, может быть, их очень много. Может быть».
Мне стало очень горько от этих мыслей, но все же у меня еще сохранялась очень маленькая, совсем слабая, надежда на то, что вдруг это не так, что, может быть, все это — только моя пустая мнительность, и я боялся спросить полковника, — ведь если он своим ответом разрушит и эту мою последнюю надежду... Но я все-таки набрался мужества и, задержав дыхание, спросил:
— Скажите, полковник, — спросил я, чувствуя, как подпирает воздух, скажите, — спросил я, — а моя жена... она тоже... она верит мне?
— Ваша жена-а-а... — сказал полковник, внимательно глядя мне в глаза, — ваша жена, — и, как мне показалось, он прочитал эту последнюю надежду в моих глазах, — ваша жена. Ну как вам сказать? — сказал полковник. — Н-нет — не думаю, — сказал полковник, — не думаю, она вообще настоящая гражданка — вы должны быть достойны своей жены.
Полковник потупился в пол и стал гнуть свой стек. Так он сидел и гнул и некоторое время ничего не говорил, а потом отложил стек, как-то поощрительно посмотрел на меня и спросил:
— Ну как, может быть, все-таки сознаемся, а?
Я почти решился, — мне было нечего терять.
— Скажите, полковник: а что мне за это будет? Ну вот, если я сознаюсь?
— Давайте не будем торговаться, — сказал полковник, — не будем торговаться, а будем принципиальны. Ну я в последний раз вас спрашиваю: сознаемся или нет?
— Нет, — сказал я.
— Вот как, — прищурился полковник, — вот вы как? Приняли мое предложение играть в открытую, выведали у меня под этим соусом все тайны, а теперь на попятную? Как говорится, в кусты? Мое, мол, жилище с краю и так далее, и тому подобное... Значит, так? А как же в таком случае entre nous?
— Что, антрну? — не понял я.
— Договор? — сказал полковник. — Договор дороже денег. Ладно, — сказал полковник, — не сознавайтесь: я не хочу на вас давить. Давайте, вместо этого согласимся на компромисс. Я предлагаю вам компромисс. Идет?
— А что за компромисс? — спросил я.
— Это вас не касается, — сказал полковник, — это мое дело. Как вы? Согласны?
«Ладно, — подумал я, — уж хоть компромисс, уж хоть это».
— Ладно, — сказал я.
Полковник облегченно вздохнул.
— Ох, и крепкий же вы орешек! — сказал полковник. — Ну-с...
Он встал, подошел к двери и, широко распахнув ее, пригласил меня выйти. Я вышел: длинный, плохо освещенный коридор с двумя рядами железных дверей был пуст, и из-за дверей, как и в прошлый раз, когда меня привели сюда, не доносилось ни звука, по-видимому, в остальных камерах все-таки никого не было. Полковник вышел за мной и аккуратно закрыл за собой дверь, и когда мы шли с ним по коридору, я впервые с удивлением заметил, что он ниже меня ростом. Вероятно, полковник был не вполне доволен результатом нашего разговора, потому что до самого выхода он молчал и только сгибал и разгибал в руках свой стек.
Старичок встретил нас у выхода и попросил расписаться в какой-то книге, но полковник отстранил его рукой и сказал:
— Не надо, ничего не надо.
— Вот народ! — с неудовольствием сказал мне полковник. — Не могут без бумажек.
Я кивнул головой.
Мы вышли, и меня как будто ослепило. Нет, не то, чтобы на улице оказался яркий день. Как раз наоборот — была глубокая ночь. Мне показалось, что над моей головой закружилось звездное небо: на самом деле, это, конечно, не небо, а голова закружилась от свежего и прохладного воздуха. Но главное, что еще здесь, стоя на крыльце, можно сказать, на пороге тюрьмы, и несмотря на то, что в переулке было узко, тесно и криво, — несмотря на все то, я почувствовал необъятность пространства, а всего-то для этого и понадобилось, чтобы только не было железной двери, которая от всего меня отгораживала.
Впрочем, я прекрасно понимал, что вся эта история еще не окончена; а когда за моей спиной лязгнул прочный железный запор, я вздрогнул. Правда, я вздрогнул не от этого железного звука, а от совершенно другой неожиданности: придя в себя после первого легкого головокружения, я увидел стоящих поодаль, под фонарем, несколько десантников, и среди них я отметил и Шпацкого, и Понтилу. Освещенные белым светом фонаря десантники твердо стояли на мерцающих булыжниках мостовой, и от этой мрачной обстановки мне сразу показалось, что они к чему-то приготовились. Честно сказать, я струсил.
— Полковник, — в растерянности обратился я к полковнику, — вы не забыли? Ведь мы с вами договорились. Ведь я же согласился, полковник. Ведь я согласился на компромисс, так что же они?.. Зачем же?.. Уж вы, пожалуйста... пусть они... не надо: я и так...
— Я помню, — сказал полковник, — не бойтесь: я же здесь. Пойдемте.
Мы сошли с крыльца, и десантники сразу же обступили нас.
— Ну вот, — задумчиво сказал полковник, — вот и компромисс. Поняли? — спросил полковник.
У меня волосы зашуршали.
— Как же так, полковник? Я ничего не понимаю. Если это они, то какой же тут компромисс?
— Идите, — сказал полковник, — идите, там вам объяснят, — и, усмехнувшись, добавил: — На пальцах объяснят.
— А-а-а... куда мне идти, полковник? — все еще не понимал я.
— Идите на все четыре стороны, — ответил полковник, — на все четыре стороны: вы свободны. Понимаете. Свободны. Только помните, — сказал полковник, поднимая большой палец (указательного у него не было), — вы нас не знаете, и мы вас тоже не знаем. Помните — entre nous!
— Мне правда можно идти, полковник? — даже не поверил я, я подумал: вдруг здесь опять какая-нибудь презумпция, так что уж лучше выяснить это сразу, чтобы потом не разочаровываться; но в глубине души я уже поверил полковнику. — Так... полковник, неужели правда, можно идти? Значит, я прямо сейчас могу идти домой, к жене?
Я понял, что опять что-то не так, потому что полковник молчал.
Шпацкий, обогнув какого-то десантника, зашел спереди и сверху вниз уставился на меня.
— Ты что? — тихо, но очень страшно сказал Шпацкий. — Ты в самом деле не понимаешь, что тебе говорят, или ты шутить с нами вздумал. Твоя жена в интересах пожертвовала личным счастьем; ради общего пожертвовала всем, что было для нее свято: она принесла это на алтарь. А в это время ты вел себя как жалкий себялюбец, как подлый трус. Забыв о совести и чести, ты отстаивал свое жалкое, никому не нужное Я. А теперь ты хочешь вернуться к жене и испортить нам всю игру. Я даже подозреваю, что ты хочешь вернуться к ней не без задней мысли.
— Да-да, — сказал полковник, — разве я не говорил вам, что должны быть достойны?
— Вот, видал? — сказал Шпацкий и сунул мне под нос свой веснушчатый кулак, — видал, скотина? А теперь катись отсюда на все четыре стороны. Вон туда, — и он показал пальцем вдоль по переулку.
— Да, — сказал полковник, — идите, не задерживайте солдат — солдаты очень устали. Идите, вы свободны.
Я от этой свободы не почувствовал никакой радости, но выбирать не приходилось. Я повернулся и почувствовал, как у меня по лицу текут слезы. Может быть, это и недостойно мужчины — распускать нюни, но я распустил. Мне только не хотелось, чтобы десантники это видели, и я отвернулся и пошел. Но не успел я сделать и трех шагов, как страшной силы пинок в зад сбил меня с ног на четвереньки. Я инстинктивно сжался, ожидая следующего удара, но больше ударов не было. Двое десантников, вцепившись, повисли на Понтиле. Понтила еще раз замахнулся, но уже не достал до меня ногой: десантники изо всех сил тянули его назад.
— Пустите меня, — ревел Понтила, — я ему покажу кузькину душу, я ему глаза на затылок переставлю, я ему все ноги повыдергаю из его паршивой задницы (он, правда, другое слово сказал — не задница, но мне уж не хочется повторять все эти гадости), пустите, — орал Понтила, — я оторву ему его гнусные кое-что (тоже не кое-что). Он у меня будет раком ползти.
Но тут полковник наконец опомнился.
— Да держите вы этого кретина! — в бешенстве закричал полковник.
Он подскочил к Понтиле и что есть силы стегнул его стеком поперек лица.
— Идите! Идите же вы! — крикнул мне полковник. — Идите, не будите в людях зверей.
На тупой физиономии Понтилы проступил темный рубец.
Я поднялся и поковылял в ту сторону, куда указал мне Шпацкий. Потом я еще раз обернулся и увидел, как десантники беспорядочной компанией уходят по переулку. Я присел на ступеньки какого-то дома, уткнувшись лбом в колени, заглох.
Мне опять некуда было идти: выходило так, что жены я был не достоин, хоть я и всей душой чувствовал, что это не так; то есть не то чтобы я был настолько самоуверен, чтобы считать себя достойным своей жены, а просто я понимал, что тут дело вовсе не во мне, а это ирония судьбы, злая насмешка судьбы: и на этот раз не было даже кота, чтобы разделить мою печаль и одиночество, потому что мой кот уже давно лежал в земле — я был один.
По-видимому, я долго так просидел, потому что, когда я поднял голову, ни один фонарь уже не горел в переулке, а переулок освещался исключительно луной. Но я не от этого поднял голову, а оттого, что совсем близко услышал какие-то шаги — и от этого я поднял голову.
Они стояли прямо напротив и смотрели на меня, и их приятные лица были освещены луной. Да, их приятные, освещенные луной лица выражали одобрение и симпатию. Я их уже видел однажды, а теперь сразу узнал. Один из них был невысокий черноволосый, с умным и доброжелательным лицом француза; второй был повыше ростом и плотней: он был коротко стрижен. Я посмотрел на них, посмотрел и заплакал.
Я вспомнил, как год назад я вот так же стоял, держа на руках своего покойного кота, и они показывали мне, чтобы я не грустил, разные фокусы; и как они потом, уходя, поклонились мне, как артисты, как настоящие артисты и джентльмены; и теперь они отнеслись к моему настроению с таким же уважением и вниманием и не проявили никакой грубости — одну только вежливость и деликатность.
— Нх плх-ачь, — задушевно сказал «француз» и тихонько дотронулся рукой до моего плеча, — нх плх-ачь, нх нх-ад-о плх-акхть, — он погладил плечо моего пиджака.
— Хь гхдэ нхть? — спросил второй, и я сразу понял, что он спрашивает про кота.
— Он умер, — сказал я, подавляя свои рыдания, — мой кот умер: я один.
И, как тихое эхо, повторил «француз»:
— Умрхъ!
И тогда я окончательно заплакал.
Они оба немного постояли в нерешительности.
— Нх плхсь, — наконец сказал стриженый и, бережно взяв меня под локоть, помог мне подняться.
С тех пор я живу вместе с глухонемыми. Их оказалось довольно большое общество, а не двое, как я раньше предполагал. В большинстве своем, это очень симпатичные люди, хотя некоторым из них и не хватает образования. Попав к ним, я первым делом стал осваивать их язык и профессию. Дело пошло, и я уже довольно скоро добился значительных успехов. И что интересно: никогда бы я прежде не подумал, что знание нового языка настолько может расширить кругозор. Мало того, и образ мыслей, и желания, и даже чувства, как будто, меняются. Но этот язык, очевидно, имеет особенные преимущества перед всеми другими языками. Ну, во-первых, само по себе уже то хорошо, что это беззвучный язык: в общественном месте никакого шума от него нет, и каждый говорит со своим собеседником сколько угодно, никому при этом не мешая. Или, например, в темноте громким криком никого не напугать: сколько ни маши руками, все равно никто этого не заметит. Это вежливый язык: разговор на нем возможен только в форме диалога — перекричать друг друга нельзя. Ну а сравнительно малый словарный запас не дает распыляться, побуждая сосредоточиться на самых важных вопросах, так что это даже и не малый словарный запас, а, скорей, чистота языка.
Рассуждая на этом языке, а прхшль ихтрье дальнейшее развитие. Я прхмтрл ьчнн мнгхье в свхьй пржжнъй жэнь, и мне стало ясно, что кое-что я видел предвзято, а на другое просто смотрел чужими глазами. Именно от этого и вдхль прхдь тх, чтх прсмшхын нхпрхътънъстх тхк, чтх съзмъ отлдрмпрнх избежать.
Но нет худа без добра, и если теперь я многого лишен, то кое-что все же и приобрел. Тхък ъхя нхсъелсх пхънхъмхътъ нтрсхъельно слхъмкхъ мжж-э-ттъ бхъдхтхсхъ ы очхнъ злстьтья, ктхърхъы этмхъ жх мх-ыы зънхкхмы слхвмх-н-ы, ктрхы-ы ъны мхъгхът прхъстх нхъ стхъ.
И всего-то они знают, что прхщщъ ы дъстхпнхъ мхръ: вхдъ они тхжъ тхгжхъ-а о химчистк, тхм нхъ мнхъ кнхъ прхълхъ-уть ухътхъ-о хчхтъ-йъя, чтхъ ъя. Утхъ-э прхдхть лчхть мнх ы прхмхмхъо, ижхъ... В-хть-хор-сть, но это возможно, одна из презумпций, наконец, просто чхлхвх-чхс хкхъ ктрмшнъвркхъ, илхъ ышхш-ъ чтх-нхбждь.
Вхдъ онхъ-ы тхгдхъ тхъ энхлъ хмч хстхнхъ, и тхн нхъ мхн-э-э мхъ прхдлхъы этхъмх тхкхъ-ого нхк вхмхжхн-ый компромисс.
Прхдъстрхъгхающему фнхкцхъу нхъ обхъдъу местхъ рхзблчхтъ. Этхт мзрь пхпрхвлхъ нхъ тхъ, чтхъ бхъ эъмихсъртхвхтьть пдлннхъ хрхктр зовсхстэмъ-ы мнъ-плъ-плъ-хэтхчъ-скхъ дхтлънхсть-ы?
Существуют проблемы, которых все равно не решить. Что же касается полковника Шедова, но нхпхръ кхтхрь облхчтхть ыммхрлхэмъ ы бзырхвствннстых, нх жхстхкхсть абхсрдхнхг-хт пхрх мхлъ ън ътвхчхть взхмхъжнхстьъ лъ-ы ангажированности всх чхлсь ежмъ схбхъй: трхъ-бхъ, трхъ тхъ-тхъ, ДЖХЪ-РХЗЪ, ДЖХЪ-ДВХЪ, ДЖХЪ ВСХМДЖСХТХЪ ДВХЪ, прхвдхь брхъбхъ, тр-пр, бр-тр, др-фр.
А Н Т Р Н У