1957

Сид Старк – это имя, как акула, нарезало круги в моей голове. Вместе с лицом Дори. И Джоан. Как всегда. Как и тогда, когда я впервые заметила пропажу Дори, много лет назад. Я сказала себе, что прислуга приходит и уходит. Отсутствие Дори и ее внезапное возвращение может вообще ничего не значить. Но одно я понимала: от меня что-то скрывают. Стюарт явно пытался скрыть от меня Дори, а Мэри явно знала Сида Старка и, услышав его имя, не смогла скрыть страх в голосе.

Не было никаких доказательств, что эти события связаны между собой, но все начинало быть похожим на обман.

В среду я позвонила Сиэле.

– Прости за ту ночь, – сразу же сказала я насчет той ситуации в клубе. – Я была немного выпившая.

– Так вот как это теперь называется? – спросила она, но сразу же смягчилась. – Все хорошо. Думаю, все мы иногда бываем немного «выпившими».

Казалось, она удивилась, когда я предложила привезти Томми.

– Чтобы поиграть с Тиной?

– Ммм, да, – сказала я, – если только у тебя нет еще одного ребенка, о котором я не знаю.

Она засмеялась. Я смутила ее. Тина и Томми никогда не играли вместе, потому что я этого не хотела. Я знала, что сыну нужно почаще находиться среди других детей, и он находился – по вторникам, когда у меня был выходной. Няня отводила его в центр города, к детям, чьих матерей я никогда не увижу. Вторники были моими ленивыми днями, когда я носила брюки из прошлого сезона и немного украшений.

– Тина обрадуется. Она любит маленьких мальчиков, я тебе говорила? В миллион раз больше, чем девочек. Вся в маму! – Она засмеялась.

Сиэла может быть колючей, но может быть и доброй, вежливой: ее общество было приятным. У нее не было ни глупой агрессии Дарлин, ни беззаботности Джоан. Тогда, по телефону, я ощутила огромную благодарность к ней.

– Я этого не знала, но надеюсь, что Томми подойдет.

Я тогда сказала немного не так. Мне было все равно, куда отвезти Томми – в центр города или в другое место: ему не нравились другие дети. Не то чтобы они его раздражали – это значило бы, что у него есть какие-то предпочтения. Он просто игнорировал их, играя в одиночестве, и долго, осторожно смотрел на тех, кто подходил к нему.

Тина была крохотным ангелочком с розовыми щечками и достаточным словарным запасом, чтобы спросить маму о том, почему Томми такой молчаливый.

– Никто не говорит так много, как ты, куколка, – сказала Сиэла, пытаясь быть доброй, но для меня эти слова были как пощечина.

– Он стесняется, – объяснила я, немного подталкивая вперед Томми, который приклеился к моей коленке и держал руку во рту. – Дома он намного общительнее. – Полная ложь, хорошо, что безобидная.

Мы с Сиэлой сидели в детской Тины под вентилятором, работавшим на полную мощность.

Детская была украшена, как комната в замке. В розовом замке, где живут принцессы, нарисованные на стенах: вот принцесса исполняет желание ребенка, очень похожего на Тину; вот пролетает над цветочным полем и ребенком, очень похожим на Тину; вот парит возле ребенка, очень похожего на Тину.

– Боже, – сказала я, когда мы поднялись по лестнице. Сиэла включила свет, и я смогла рассмотреть комнату. – Немного жутковато, тебе так не кажется?

Я сразу же пожалела о том, что сказала это. Однако Сиэла легко восприняла мой комментарий, посмеявшись, чем сняла мое напряжение. Но я бы не сказала, что она согласна со мной.

– Мы немного перестарались, но как ты думаешь, разве не для этого нужны дети? Чтобы стараться?

Я посмотрела на Томми, стоявшего вплотную ко мне. То, как близко сыну нужно было находиться возле меня, в равной мере поражало и расстраивало. Я пыталась отучить Томми от этой привычки, но иногда было слишком сложно отказать ему в столь простой вещи. Вместо того чтобы поднять его на руки, я взяла его за руку и повела к игрушечной кухне, где играла Тина. У меня не было и надежды, что они будут играть вместе, но я взяла с собой кубики, чтобы Томми увлеченно складывал их, пока Тина будет играть на крохотной кухне. Чтобы неопытному глазу казалось, что мальчик и девочка весело играют вместе.

Мы обсуждали младшую сестру Дарлин, Эди, которая улетает в Майами ради ринопластики.

– Бедняжка, – сказала Сиэла, – ей это необходимо.

Мы обсуждали соседей Сиэлы, женщину по имени Бьютон, которая недавно застукала мужа с домработницей.

– Классика, – подмигивая, сказала Сиэла.

Мы обсуждали новый дом, который строят в северной части Ривер-Оукс. Он будет занимать около двух тысяч квадратных метров.

– Чудовищное сооружение, – сказала я, – хотя я не отказалась бы пожить там.

Мы не обсуждали Джоан. Эта тема была под запретом, особенно теперь, когда на прошлой неделе Сиэла осуждала ее. У каждой из нас была своя пограничная черта: Сиэла, например, не переносит сплетен о своем отце, ну а Джоан – это мой предел.

– Как Рэй? – спросила Сиэла. – Джей Поттер говорит, что он уверенно идет к должности директора. – Она улыбнулась, чтобы я не подумала, что она завидует. Наши мужья работали на «Шелл», но в разных отделах.

– Да, – незамедлительно ответила я, – он любит свою работу.

Меня удивило, как много Сиэла знает. Я ценила то, что Рэй много работает, но предпочитала не вдаваться в подробности. Я знала, что он работает на арендованных нефтяных участках для «Шелл»; я знала, что у него очень загруженные четверги, потому что по четвергам его компания заключает сделки, в эти дни Рэй поздно возвращается домой. В эти вечера ко мне приезжала Джоан или я с Томми ходила к ней.

Сиэла кивнула, и я поняла, что не отказалась бы от бокала вина или коктейля, хотя было и слишком рано для этого. «Кровавую Мэри» или «Мимозу», если бы мы были в ресторане, но это было не так. Нужно ехать домой. Томми совсем не обидел Тину своим отсутствием интереса; они тихонько играли: Тина успокаивала куклу, которую жарила на игрушечной сковороде, а Томми складывал кубики.

Я хотела уйти до того, как Сиэла скажет что-то о Томми или, еще хуже, это сделает Тина. «Этот мальчик странный, мамуля!» – указывая на Томми, сказал один карапуз, когда я забирала его из садика в один из вторников. Мама шикнула на сына и посмотрела на меня с сочувствием – худшее, что она могла сделать. Я пыталась не подавать виду.

– Ты знаешь Сида Старка? – спросила я.

Даже если Сиэлу что-то очень интересовало, она умела надеть маску и не показать ни единой эмоции.

– Ах, – наконец сказала она и прижала палец к губам. – Ах, Джоан.

Она видела меня насквозь, как одну из тех аквариумных рыбок в ресторане в центре, которых так любил Томми.

– У них нет костей, – любила говорить я, – и очень маленькие мозги.

Я была благодарна Сиэле. Она не озвучивает то, о чем мы обе думали: то, что цель моего визита к подруге, к которой я раньше не проявляла особого интереса, вдруг стала абсолютно очевидной. Я не могла вспомнить, когда я последний раз была у Сиэлы дома, – просто так, не на вечеринке, без алкоголя и девочек.

– Не хочу тебя разочаровывать, – сказала она, – но я ничего не знаю о Сиде Старке. Кроме того, что он встречается с Джоан. Впрочем, его имя мне нравится. Хоть что-то хорошее.

– Ох. – Я вытерла влажные ладони – я нервничала – о юбку.

– Не все мы, – продолжила она, – живем одной лишь личной жизнью Джоан. – Ее тон был радостным, но слова ранили. – Прости, я не хотела быть такой стервой. Кажется, ты переживаешь. В смысле, ты всегда переживаешь о Джоан. Например, в прошлую пятницу в «Нефти». – Она колко взглянула на меня.

Это правда. Я всегда переживала о Джоан. Но мне не стало легче оттого, что Сиэла ничего не знает о Сиде, как должно было бы быть. Я лишь стала переживать еще больше.

– Я не знаю, – сказала я. – Кажется, он хорошо к ней относится.

Сиэла засмеялась:

– Я понятия не имею, что он за мужчина, но, естественно, он хорошо к ней относится. С чего бы ему плохо к ней относиться? У нее есть то, что ему нужно.

– И что же ему нужно от Джоан? – спросила я.

Томми осторожно подошел ко мне с кубиком в руке. Я, радуясь, что он рядом, прижала его к себе.

– А ты как думаешь, Сесе? – В ее голосе слышалась редкая нотка сомнения.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – сказала я. Мои щеки пылали. Никто не использовал Джоан – с чего Сиэла это взяла?

Сиэла обернулась, чтобы проверить, чем занимается Тина; блеск загорелой кожи, недвижимый шлем белокурых волос. Можно было увидеть ее маленькие бриллиантовые сережки сквозь волосы. По размеру и количеству бриллиантов можно было легко определить наше финансовое состояние, заработок наших мужей. Были ли они размером с арахис или грецкий орех? Браслет? Ожерелье? Как низко оно свисает между наших грудей? Я ощущала собственные уши. На мне были солнцевидные гранаты, почти что бижутерия.

Иногда постоянное соревнование друг с другом утомляло. Дистанция была длинной и сложной. Сиэла снова обернулась ко мне.

– У Джоан есть кое-что, чего все мы хотим, правда? Разве не в этом ее изюминка? Она заставляет хотеть стать ею. Или хотя бы просто быть рядом с ней, – добавила она.

– Никакой изюминки, – сказала я. – Она просто Джоан.

– Ты на самом деле считаешь ее такой невинной?

– Да, считаю! – сказала я. – Я…

Сиэла подняла руку, маленькие золотые часики сползли по руке.

– Я не хотела тебя обидеть. Я просто хочу сказать, что несложно понять, почему любой мужчина не прочь встречаться с такой женщиной, как Джоан. Недолго. С ней весело, не так ли? И она ничего не будет требовать. – Она подняла брови. – Мы все хотим быть свободной, как Джоан! Свободной, как птица. Я едва помню себя до Тины. Даже не могу себе представить, каково это – встречаться с кем-то. Не могу себе представить другую жизнь. – И она очертила рукой комнату, ужасную роспись с принцессами, маленькую Тину, которая складывала кубики Томми в печку; Томми, который сидел у меня на коленях, держа руку во рту.

– А ты можешь? – спросила она.

Проблема была в том, что я могла. Я могла себе представить чужую жизнь. Я не хотела становиться Джоан, но было бы ложью сказать, что ее жизнь не прекрасна, не идеальна – в разных ее аспектах.

По пути домой я остановилась у кофейни и купила мороженое. Мы сели у прилавка.

– Потому что ты хорошо себя вел, – пояснила я Томми.

Естественно, для меня никакого мороженого; наступило лето, сезон сарафанов с подчеркнутой талией и едва заметных бикини. Я смотрела, как Томми неуклюже кладет ложку в рот. Я никогда не перестану волноваться за него. И если у нас будет второй ребенок, как хочет Рэй, то, безусловно, я буду постоянно волноваться и за него. Странная вещь – понимать, что будешь волноваться о ребенке, который еще не существует. О фантомном ребенке.

Рэй всегда может уйти. Мужчины постоянно так делают. У меня не было причин опасаться этого, и, кстати, его верность была одной из главных причин моей гордости. Я, в отличие от моей мамы, выбрала мужчину, ориентированного на семью. В браке определенно были свои прелести, и я ни о чем не жалела, но иногда это превращалось в длинную, бесконечную рутину. Иногда эта рутина была приятной, когда мы с Рэем находились на одной странице, когда наша жизнь протекала именно так, как мы хотели; а иногда она становилась печальной и депрессивной. И никогда нельзя было предугадать, что будет дальше. Мы были так молоды. Можно ли назвать наш брак счастливым? Я тогда постоянно задавалась этим вопросом. Лишь время покажет. Брак тогда, похоже, избрал выжидательную тактику: будет ли он счастливым? В какой момент нашей жизни люди смогут сказать: «Бьюкенены – счастливая семья»? Или «В этой семье явно есть проблемы»? Не существовало ничего среднего; люди никогда не говорили: «Ну, они просто любят друг друга; они не жалеют о принятом решении, но и не черпают радость в общении друг с другом».

Стеклянное блюдце Томми загремело о стол. У меня ребенок – катастрофа. Стоило мне на секунду отвлечься, как его щеки, руки и футболка были в шоколадном сиропе. Теперь он испачкает машину.

– Томми, – укоризненно сказала я.

Он внимательно поднял глаза, ложка балансировала в его ручке.

Прямо сейчас Джоан спит или возле бассейна, или в постели с Сидом Старком. Прямо сейчас я бы с удовольствием поменялась с ней местами.

На следующий же день я поехала к Джоан. Думаете, я могла ждать, пока Джоан придет сама? Нет. По крайней мере я здраво понимала, на что я способна, а на что – нет. Я могла хранить секреты. Была способна на огромную верность. Мне была свойственна честность, чуждая многим людям. Но я не была терпелива. Я не умела абстрагироваться от волнующих меня вещей. Мысли о людях, которых я любила, постоянно вертелись у меня в голове. Они были со мною везде: дома, когда я после кофейни укладывала Томми спать; в супермаркете, когда покупала продукты из списка, которые Мария забыла взять; в химчистке, откуда я забирала костюмы Рэя; снова дома.

Я подождала до обеда. Дорога от моего дома до ее была короткой – три минуты, максимум четыре, – а мир, по которому я ехала в своей машине, был спокойным – лишь на обочине у распылителя воды играл ребенок, садовник подстригал изгородь. Было слишком жарко. Я ехала с опущенным окном, но даже ветер был похож не на ветер, а на сухую, беспокойную волну воздуха. Я могла включить кондиционер – наша машина была из первых автомобилей с кондиционером, – но тогда температура становилась какой-то неестественной, будто я где-то в тундре.

Выйдя из машины, я была уже насквозь мокрая.

Я прошла вдоль дома, оценивая клумбы с гортензиями и индийской сиренью, на которые Джоан было плевать; я надеялась увидеть Джоан и избежать встречи с Сари.

Железный забор, окружающий бассейн и задний двор Джоан, был массивным, так что репортерам, вечно рыскающим вокруг дома, тут было нечего делать. Забор установили на следующий же день после одного инцидента, когда в прессе появилась неподобающая фотография.

Я знала, где лежит ключ от ворот, но, нарезая круги вокруг сада, служащего прикрытием для забора, я заметила, что они приоткрыты. Все, что я сперва увидела, – это ногу Джоан: ее накрашенные ногти и на удивление плоскую стопу. (Разве все не думают, что стопы Джоан Фортиер идеальные – маленькие и выгнутые? На самом деле они среднего размера, плоские и немного широкие.) Затем ее икру, блестящую от масла. Ну а потом уже всю остальную Джоан. Она была голая, как младенец, ее тело блестело от масла. Я почувствовала запах – кокосовый, тропический – и расстроилась по непонятной мне причине.

Она ненавидела следы от купальника. Впрочем, как и все мы, но мы более осмотрительно выбирали, как и где загорать. Мы не снимали нижнюю часть купальника. Мы загорали на животах, осторожно снимая верх и оставляя его на шее, чтобы, если подойдет незнакомец, быстро надеть обратно.

Но я ведь не незнакомец. И все же было бы намного лучше, если бы Джоан была более скромной. Я видела ее голой так много раз, что невозможно посчитать, даже если захотеть; я знала все этапы развития ее тела – от маленькой девочки до взрослой женщины; я знала ее худые загорелые бедра; волосы на лобке, на удивление, более темные и грубые, чем можно было себе представить; длинное, крепкое туловище и тяжелую, некрасивую грудь. Джоан просто необходимо было поддерживать грудь бюстгальтером, чтобы сделать ее красивой.

Наверное, с помощью груди и стоп Бог напоминал Джоан Фортиер о том, что она смертная.

Джоан не было до этого дела. Она никогда не получала особого удовольствия от своей красоты. В то время как я с нетерпением раскрывала каждый новый выпуск «Городского глашатая», пролистывала все скучные разделы, желая поскорее увидеть фотографию, на которой Джоан так и светилась красотой, держа за руку какого-то мужчину (впрочем, ей всегда удавалось выглядеть так, будто это мужчина держится за нее), Джоан лишь изредка смотрела на них.

– Вот мама обрадуется, – бурчала она. – Это она выбрала платье.

Ее вид, голый, более худой, чем я видела в последний раз, и высокий бокал с чем-то прозрачным в ее руке переменили что-то внутри меня. Мне хотелось дать ей пощечину, наорать на нее, приказать ей одеться и перестать вести себя как подросток. Но также мне хотелось смотреть на нее, стоять и просто наблюдать за той Джоан, какой я ее никогда не видела: сонной и незащищенной.

Я проскользнула в ворота, и Джоан пошевелилась. На ней были темные очки – кошачий глаз.

– Се, – пробормотала она. – Заходи, присаживайся.

Она похлопала рукой возле себя, но я взяла стул и, разгладив юбку, села в нескольких метрах от нее.

Она привстала, посмотрела, как я думала, на меня, но точно понять, куда устремлен ее взгляд, когда она в очках, было невозможно. Она засмеялась и прикрылась сложенным полотенцем. Наверняка полотенце оставила Сари – Джоан закутала им талию.

– Я голая, как дурочка, да? Но я никого не ждала. – По тому, как она это сказала, я поняла, что она не злится, и ощутила настолько искреннее и моментальное облегчение, что чуть не заплакала. Она не злится.

– Жарко, как в печке, – сказала я. – Даже жарче. Ты сгоришь.

Ее ленивая улыбка сбила меня с толку.

– О нет, – возразила она, – я не сгорю. Ты ведь знаешь, я поджариваюсь до хрустящей корочки, но никогда не позволяю солнцу обжечь меня.

Возле Джоан стоял столик с полупустыми бокалами и пепельницами. Большая бутылка шампанского полулежала в кресле, как человек.

Я закрыла глаза. Джоан развлекалась с Сидом. Прошлой ночью, позапрошлой – какая разница?

«Куколка, – представила я себе голос Сида, – несколько моих друзей просто мечтают с тобой познакомиться».

– Где Сари? – спросила я.

– Сари?

– Сари, твоя горничная. Женщина, которая не покидала тебя со времен Банки.

– Банка, – сказала Джоан. – Совсем забыла, как ты называла наш пентхаус. Никогда не любила это название.

– Это Сиэла придумала, – сказала я. – Оно просто прилипло… – Я осеклась.

– Всегда было каким-то бессмысленным, – продолжила Джоан, будто я ничего не говорила. – Нас ведь там никто не видел. – Она сделала паузу. – Бабочки в банке, – продолжила она свои размышления звучным голосом.

В этом и заключался наш замысел. Особенно это касалось Джоан.

– Красивые жучки, замурованные в банке. А я думала, что мы – мамины экспонаты.

Иногда между нами это возникало – будто Джоан читает мои мысли, а я читаю ее.

– Да, – медленно проговорила я, – думаю, так и было. Точнее, только ты.

Она засмеялась, ее грудь дергалась вместе с плечами. Один сосок был сморщенным, а второй – гладким, как стекло. Я отвернулась.

– Я просто пришла посмотреть, все ли в порядке. Хотела узнать больше о Сиде. – Ну вот. Я сказала это. Нельзя было взять слова обратно; его имя витало между нами.

– Я отправила Сари домой, – наконец сказала Джоан.

– Выходной?

– Конечно. Выходной.

– Она бы этого не одобрила. – Я сделала жест рукой в сторону беспорядка позади Джоан и той бутылки шампанского, которая, как ребенок, лежала в кресле. Я уж не стала упоминать беззаботную наготу Джоан.

– Нет, – с улыбкой сказала Джоан. – В этом вы похожи. – Она приподняла очки и отчаянно зажмурилась, как какой-то подземный зверек. – Боже, как ярко.

Я встала. Мне все это надоело, надоело сидеть и притворяться.

– Томми скучает по тебе, – произнесла я. – И я скучаю.

Я смотрела, как Джоан постепенно привыкает к солнцу.

– Но я здесь, – сказала она. – Я никуда не уехала.

– Однако ты пропала.

– Се! – Она встала, ее полотенце упало на землю. – Прекрати.

Мое внимание отвлекла фигура на заднем плане: Сид, который шел по дому. Он тоже был голый; его нагота поражала и пугала меня. Его силуэт был мускулистым и широким. Разве может кто-то одновременно отталкивать и привлекать? Казалось, я ощущала его обаяние сквозь дверь. Наверное, Джоан ощущала то же самое.