1957

Я проснулась оттого, что возле меня стоял Рэй с Томми на руках.

– Се, – нетерпеливо сказал он.

Я попыталась понять, где я. Я пошла в кабинет Рэя, потому что собиралась позвонить Джоан. Вместо этого я погрузилась в воспоминания и заснула.

– Я думал, ты ушла. – Голос мужа уже звучал помягче. – Я не знал, где тебя искать.

Ах, он думал, что я с Джоан. Но я не видела ее уже неделю. С тех пор как застала ее голой у бассейна. Я звонила, но Сари постоянно говорила, что Джоан занята.

– Нет. Я не могла заснуть и пошла к твоему бару. – Я кивнула в сторону хрустального графина, который подарила нам на свадьбу Дарлин. – Не лучшая идея.

Рэй улыбнулся. Я была прощена. Я не с Джоан. Я пыталась не видеться с ней, жить своей жизнью. Нужно позволить ей делать все, что она захочет с Сидом Старком. Нужно уделять больше внимания себе, мужу и ребенку. Я взяла Томми у Рэя – он выглядел довольным – и заметила, что у него протекает подгузник. Томми еще не был приучен к горшку – я даже не пыталась. На прошлой неделе одна мамаша из садика, узнав об этом, удивленно подняла брови, но у меня и без того было слишком много забот с Томми.

– Его подгузник, – сказала я и посмотрела на Рэя, который проверял свои часы. Затем он поцеловал меня в щеку и ушел, вот так просто. Как же легко мужчинам удается исчезать! Мужчинам и Джоан.

Конечно, менять Томми подгузник не входило в обязанности Рэя. Мне и так повезло, что он попытался это сделать. Я понесла Томми наверх, пока мы шли, мое бедро полностью промокло.

– Ты писаешь прямо сейчас? – спросила я Томми.

Он вздохнул и пошлепал меня по щеке. Я тоже вздохнула. Конец моему шелковому халату. Я уложила Томми на пеленальный стол и сразу же увидела проблему – подгузник выглядел так, как будто Томми сам застегивал его на булавки. Сын мрачно посмотрел на меня и потянулся к моему носу, а я наклонилась к нему, чтобы почувствовать прикосновение его маленькой влажной ручки.

Я и сама понимала, как легко обвинить Рэя в моем собственном плохом настроении. Он не знал, как поменять подгузник, потому что никто не научил его. Меня научили медсестры в больнице. И Мария.

Как только ее имя пришло мне в голову – разве она сейчас не должна быть здесь? – позвонили в дверь и Томми улыбнулся. У меня болела голова.

– Ты любишь Марию? – спросила я. – Мы все ее любим. Особенно в такие дни, как этот.

Весь день я провела, блуждая по дому и отвечая на телефонные звонки: от президента Клуба садоводов, который попросил меня принести угощения на встречу на следующей неделе; поговорила с мамой Рэя, пока занималась стиркой. Она звонила каждые несколько недель, потому что хотела «просто спросить, как дела». Она была доброй, мама Рэя. И не слишком навязчивой – свекровь Дарлин практически переехала к ним после того, как у нее родился внук, а свекровь Сиэлы дважды заявляла, что отравилась, после обедов у Сиэлы. Это было забавно, потому что Сиэла сама не готовила – этим занималась ее служанка.

В любом случае я любила Эдит: она была уравновешенной и серьезной, как и ее сын. После того как мы с Рэем тайно поженились, они с отцом Рэя устроили небольшую коктейльную вечеринку в честь нашей свадьбы. Они жили в Райсе, в дорогом, но ничем не примечательном доме – кирпичном с черными шторами. Им хватало денег на ремонт, но не на то, чтобы как-то выделяться. Именно это мне в них и нравилось: они были обычными, ничего не делали напоказ. Эдит приезжала к нам каждые несколько недель и забирала Томми на полдня. На свадебной вечеринке Эдит подождала, пока все гости разошлись, взяла меня за руки и сказала, что они с отцом Рэя, Эдом, принимают меня как собственную дочь. Но это были лишь слова охмелевшей от шампанского Эдит. У нее уже была Дэбби.

Но как бы там ни было, Бьюкенены сделали для нас больше, чем мой папа. Спустя несколько дней после свадьбы нам по почте пришел толстый чек. Папа много лет не был в Хьюстоне. Он даже не видел Томми.

Всю оставшуюся часть дня, складывая футболки Томми, нарезая персики для пирога, качая сына на качелях в вечернем парке, я думала об Эдит. Как сложилась бы моя жизнь, если бы у меня была такая мама, как Эдит? Сделало ли бы это меня лучшей матерью? Разговаривал ли бы Томми?

На детской площадке было пусто, как в пустыне.

– Хорошо здесь, правда, Томми? – спросила я, наслаждаясь тишиной.

И тогда Томми, играя в песочнице, наполняя свое ведерко песком, перенося его из одного места в другое, прихлопывая сверху с очень серьезным видом, по его логике – заговорил:

– Ма. – Думаю, он сказал именно это.

Ну какая мать не услышит первое слово своего сына? Какая мать не запечатлеет его в памяти? В мгновение ока я оказалась в песочнице и обняла ладонями его пухлые щечки.

– Еще раз, Томми! Пожалуйста. Очень, очень прошу. Для ма.

Конечно, мне казалось, что я все нафантазировала. Естественно. И я чувствовала вину за такие мысли. Но это ведь невозможно, не так ли, так долго ждать чего-то, и когда это случается, даже ничего не заподозрить?

Я ждала Рэя у двери, держа Томми на руках. С тех пор как мы пришли из парка, я в восторге носилась по дому, показывая Томми вещи:

– Это твоя лошадка-качалка, Томми. Скажи: «И-го-го!» Это мамина помада. Мама наносит ее на губы, чтобы прикрыть натуральный, не красный цвет. Скажем «губы»? Или «красный»?

Томми смотрел на меня и не вымолвил ни словечка. Я чуть не рассказала Марии, но, застеснявшись, умолкла на полуслове. Может, она мне не поверит, а мне хотелось смаковать этот момент как можно дольше.

Хотя я ничего не могла поделать; я не была полностью уверена в том, что Томми на самом деле заговорил, что я не услышала лишь то, что мечтала услышать так долго, что мои друзья постоянно слышат от своих детей, – теперь я видела все его младенчество, затем его детство, юность и даже зрелость, особенно зрелость, совершенно иначе: он вырастет нормальным. Он будет разговаривать с другими детьми. Он будет отбирать игрушки у других мальчиков в песочнице. Будет здороваться и прощаться с Тиной. Школа, свидания, танцы, работа: его жизнь развернулась передо мной – восхищающая и шокирующая.

– Он заговорил, – сказала я, как только Рэй вошел в дверь.

Я никогда не забуду это выражение лица мужа, выражение, которое говорило о том, что он тоже переживал, но не подавал виду.

– Я не могу заставить его сделать это еще раз, – сказала я. – Правда, Томми? Всего один раз. Но он заговорил. Я знаю. Я слышала.

– Что он сказал?

Я рассказала ему. Обычное, крохотное слово. Больше похожее на звук. Ма. Да и мы ведь не из деревни, мы горожане – Томми не может называть меня ма. Я буду мамой. Но какая мне разница, как он будет меня называть? Он может назвать меня как угодно, и я всегда отвечу.

Мы стояли и улыбались друг другу. Казалось, Томми уловил многозначительность момента, потому что он не двигался, не ерзал и не тянулся к Рэю.

В тот момент мы были настоящей семьей. Именно об этом я тогда думала. И тогда же я осознала, что ни разу не подумала о Джоан с тех пор, как Томми назвал меня ма. И я была рада.

Следующие несколько дней были блаженством. Мы ждали, пока Томми произнесет следующее слово, следующий звук, который можно будет распознать как слово. Мы были счастливы. И полны надежд.

Мы не так часто занимались сексом.

Иногда Рэй проявлял инициативу, иногда – я. Наш брак не был бесстрастным, просто это был брак с маленьким ребенком. Когда мы только начали спать вместе, я постоянно стеснялась, а Рэю это нравилось. Мы никогда этого не обсуждали, но, робко прикасаясь к нему, я видела это в его взгляде.

Но той ночью, после того как Томми заговорил, я снова решила стать робкой. Я пошла в постель с Рэем, подождав, пока он примет душ. Мне было снова восемнадцать, и я была готова вновь отдаться этому новому мужчине. На миг в моей памяти всплыло лицо Джоан, но тут же исчезло.

– Се, – сказал Рэй и прикоснулся к моей груди через шелковую ночнушку. В то время я, как и все, каждый вечер надевала именно шелковую ночнушку. Заставить наших мужей хотеть нас было просто необходимым.

Комнату освещали мягкие лучи лунного света. Было темно, но я все же видела затылок Рэя, его лоб на моей груди, то, как он приподнимает ночнушку и целует косточку на бедре. Я видела его узкую спину, длинные руки, тело, спустя все эти годы остававшееся для меня сюрпризом. Я не так часто видела его голым. Он носил пижамы, ходил в душ и одевался, когда я не вижу. Мы были скромны по отношению друг к другу. Я никогда не входила в ванную, когда Рэй одевался. Он придерживался аналогичных правил. Но теперь он раздевал меня. Он одним пальцем снял мои трусики. Я попыталась укрыться простыней, но он задержал мою руку.

– Я хочу смотреть на тебя, – сказал он.

Я позволила ему. Позволила осторожно снять ночнушку через голову, откинуть меня на подушку. Он тоже был голый, и, ощущая его твердое бедро рядом с моим, я вновь почувствовала себя девочкой. Взволнованной, полной надежд, будто этой ночью, в этой постели, с этим мужчиной произойдет что-то важное.

Он прижал палец к моему подбородку, повернул мое лицо к своему.

Теперь все было иначе. Конечно, я больше не девочка. Казалось, ближе, чем сейчас, мы просто быть не можем. Даже ближе, чем мы когда-либо были с Джоан. У нас был общий ребенок, общая жизнь. Томми заговорил, и Рэй мне поверил. Я бы скептически отнеслась, если бы Рэй пришел с прогулки с Томми и сказал, что сын произнес свое первое слово. Даже если бы произнес непроизвольно. Я бы не поверила.

Но Рэй всегда мне верил. На самом деле это такое редкое явление. Человек, который одновременно любит тебя и верит тебе.

Я поднесла руку к щеке Рэя и задержала в паре сантиметров от его кожи. Я не хотела трогать его; я почти хотела трогать его.

Рэй пробормотал что-то невнятное, возможно, я и не должна была это понять, а затем он поцеловал мою шею, грудь, живот. Он скользнул рукой между моих коленей и раздвинул их одним движением; я и не знала, что держу их сведенными.

Я почувствовала его язык, мои руки были на его голове, весь мир куда-то исчез, остались лишь мы с Рэем и то, что было между нами.

После хорошего секса я становилась добрее. Я чувствовала себя понятой, любимой, желанной. К тому же так мне было проще не думать о Джоан. Почти не думать о Сиде Старке и его возмутительной наготе. Убедить себя в том, что Джоан – это не моя забота. У нее была мать, причем влиятельная. У нее было больше денег, чем у самого Бога. У нее был отец, который верил в то, что она – лучший в мире подарок. Она определенно имела больше, чем я. Или, по крайней мере, изначально больше.

Следующие несколько дней я все еще выгоняла Джоан и ее семью из моей головы. Я знала, что жить своей жизнью без нее идет мне на пользу. Я даже помню момент, когда я это осознала: эта мысль непрошеным гостем посетила мою голову, когда я убиралась в гостевой ванной.

Я наливала отбеливающее средство в цементные расщелинки на ванне и между кафелем – мне нравились подобные задания. Никаких лишних разговоров, никаких обид, недопонимания. Я смешала соду и отбеливатель до нужной консистенции – главное, чтобы масса не вышла слишком жидкой, – и позвала Марию, которая полировала старое мамино серебро. Мы вместе встали на колени и зубными щетками почистили каждый сантиметр. Работы было немало, потому что вся ванная, в том числе стены, была отделана кафелем цвета авокадо.

Я чувствовала воодушевление.

– Мне никогда не приходилось делать подобные вещи, – сказала я Марии, когда мы только начали. За годы эти расщелинки стали желтыми; сложно было представить себе, что когда-то они были белыми. Томми спал наверху. У нас был целый час до того, как он проснется.

И вот я стою на коленях, опираясь на руки, в джинсах и старой футболке Рэя, и рьяно вычищаю грязную полоску цемента между плитками кафеля, вдыхая едкий запах отбеливателя, прямо как в эвергринском бассейне.

Именно тогда эти хитрые мысли прокрались в мою голову: хорошо, когда Джоан нет.

Я резко встала и облокотилась о край ванны.

– Миссис Бьюкенен? – Я поняла, что Мария стоит сзади и не может решить, стоит ли меня трогать.

– Я в порядке, – отозвалась я. – В порядке. – Я медленно выпрямилась. – Просто небольшое головокружение.

На кухне я налила себе стакан воды. Я встала у окна, любуясь чистой свежескошенной травой. Удивительно, если зеленая трава продержится до конца лета, если жара не засушит ее к тому времени. Сколько ни поливай, как рано ни выходи, чтобы включить распылители, хьюстонское солнце убивало все на своем пути. Это всегда было лишь вопросом времени.