1957

Я знала Джоан лучше всех на свете – я все еще верю в это, даже спустя столько лет, – но она всегда была загадкой, шифром, мифом. Она не хотела, чтобы о ней знали.

Той ночью она поведала мне все. Я не знаю почему. Может, космос повлиял. Она явно не собиралась рассказывать мне. Она уже привыкла лгать. Самая известная светская львица, самая красивая подруга, самая яркая звезда. Она Фортиер. Думаю, она любила меня.

Джоан не была печальной. Не была трагичной. Она была просто женщиной, чей ребенок мертв, – этот статус не придавал ни интриги, ни гламура. Статус, который сделал бы ее неприкосновенной в наших кругах.

Той ночью шестью годами ранее, когда Джоан в моем черном платье, прилипшем к ее телу, словно слой краски, стояла на цыпочках на краю вышки для прыжков в воду в бассейне «Трилистника», подвешенная во времени и пространстве, – нельзя было предугадать, что будет дальше. Но до чего же хотелось быть там, с ней. Хотелось тоже встать на вышку, вдохнуть воздух на той высоте. Хотелось посмотреть вниз на всех глазеющих людей. Не хотелось быть одним из них. Хотелось стать Джоан. Никто не знал, нырнет она или убьется. Было неважно. Был лишь единственный момент: Джоан балансирует на краю. В этом была вся прелесть Джоан Фортиер. Благодаря ей, можно было ощущать момент бесконечно. И почувствовать себя бесконечным. Пока Джоан рядом, ты не повзрослеешь. Не постареешь, не прочувствуешь горечь утраты, проснувшись однажды утром с осознанием того, что любимого человека больше нет.

Трагедия сломала бы Джоан. Поэтому она хранила секрет целых семь лет.

А теперь она мне рассказала. Той самой ночью она позволила мне быть своей подругой. Я была больше чем подруга. Я была ее свидетелем.

– Я уехала, потому что была беременна, – начала она.

Сначала она никому об этом не сказала.

– Особенно ему. – Джоан пожала плечами. – Он был просто одним из парней. На его месте мог оказаться кто угодно.

Она смотрела на могилу своего ребенка. Я ждала. Именно этого Джоан от меня хотела: терпения. Я никогда не верила в привидений, но чувствовала маму, которая бродит где-то рядом. В тот странный момент ее близость была мне приятна. Мысли о ней успокаивали меня.

Джоан долго молчала.

– Я позволила маме поступить, как она хотела. Как и всегда, – сказала она. – Я думала, что привыкну к этому. Привыкну притворяться, что у меня нет ребенка. Привыкну держать все в секрете. Но я не смогла. Этот секрет стал частью меня, пока я не перестала различать правду и ложь. Некоторая ложь очень значима, а некоторая – так, ерунда.

– Для меня все было значимым, – пробормотала я.

– Я знаю, – резко сказала она и заплакала. Заревела.

Я подошла к ней. Это было моим инстинктом: облегчать боль Джоан. Сперва она отвергала меня, но, когда позволила себя обнять, я поняла, что Джоан Фортиер – незнакомка, которую я люблю.

– Посмотри на меня, Джоан, – сказала я. Она не станет этого делать. – Пожалуйста.

Она медленно подняла голову.

– Мне стыдно, – прошептала она голосом, полным горя.

Я была рядом, но с трудом понимала ее.

– Расскажи почему, – сказала я. – Поделись своей историей.

Это все, чего я когда-либо хотела, – услышать историю Джоан. Чтобы Джоан рассказала мне правду.

И она рассказала.

Когда Джоан поняла, что беременна, ее жизнь разделилась на две части: ведь осталась и ее старая жизнь, в которой нужно было участвовать. Был март, приближался день выпуска из школы. Ламар погрузился в праздничную суматоху: мальчики выбирали себе колледжи, девочки готовились к балу. Мамы бронировали рестораны для выпускного. Это был конец, но мы были в том возрасте, когда конец кажется новым началом.

Я ощущала нечто особенное. Я знала, что, как только мы окончим школу, Эвергрин перестанет быть для меня тем, чем был раньше. Безопасность школы. Одни и те же коридоры, одни и те же учителя, одни и те же мальчики. Все это тоже исчезнет. Фред, который отвозит нас в школу по утрам и забирает после обеда. Все это исчезнет. Начнется совершенно новая жизнь. Но Джоан останется со мной. Я буду видеть ее по утрам и по вечерам, перед сном.

Джоан участвовала в своей старой жизни. Но ее настоящая жизнь была очень далека от коридоров Ламарской средней школы. Вещи все еще были ей впору. Она думала, что они все вмиг станут на нее маленькими, поэтому каждый раз облегченно выдыхала, застегивая черлидерский костюм и блузку в области груди.

Она никогда не общалась с беременными женщинами. Она знала, что Мэри сложно перенесла беременность, но не знала, как именно. Она не знала, чего ожидать от собственного постоянно меняющегося тела.

Внезапная тошнота стала для нее сюрпризом. Однажды она не пошла в школу и отправила меня одну с Фредом, сказав, что приболела. Мэри должна была быть на собрании Юношеской лиги. Но вернулась раньше времени. Это случилось бы рано или поздно; Мэри давно была готова узнать о том, что Джоан беременна. Это было лишь вопросом времени.

– Моя мама, – сказала Джоан, – знала все.

Джоан удивила доброта матери. Она ожидала от нее гнева. Вместо этого Мэри быстро придумала план, и Джоан была ей за это благодарна. Ребенок был ей безразличен. На тот момент она чувствовала лишь отсутствие месячных и недомогание. Ребенок тогда еще не стал ребенком для Джоан. Это придет со временем.

Джоан хотела лишь одного от Мэри: обещания, что Фарлоу никогда не узнает. Это был 1950 год. А Фарлоу родился в 1875-м. Дочь занималась сексом с мужчиной, а он, узнав о ребенке, не женился на ней. Это сломало бы Фарлоу. Его Джоан всегда была лучше всех.

Мэри дала обещание, что он не узнает, и Джоан ей поверила. Родить ребенка вне брака в то время – от Джоан ничего не осталось бы. О том, чтобы Джоан вышла замуж за отца ребенка, не могло быть и речи. Отцом был один из двух мальчиков, непонятно, какой из них, да и в любом случае одна мысль о том, что нужно выходить замуж, привязывать себя к мужу на всю жизнь, умолять остаться с ней, – была противна Джоан. Мэри, казалось, также понимала, что замужество – не вариант. Мэри все понимала.

– Мы решили, что я исчезну тогда, когда все будут заняты своими делами. И ты тоже уедешь. – Мы сидели на твердой земле. – Это стало одной из причин, почему ты отправилась в Оклахому.

Наступила Пасха, и Джоан пропала. Я помню, как вернулась из Оклахомы. Мэри встретила меня, Фред отвез в Эвергрин. Все это было фарсом.

– Дори знала? – спросила я.

– Если даже ты не знала, – сказала она, – то никто не знал.

И я обрадовалась, сидя на темном кладбище. Я была тем человеком, которого Мэри и Джоан больше всего хотели обмануть.

Джоан переехала в Плейно, неподалеку от Далласа, где жила в доме для незамужних матерей. Дом был в викторианском стиле. Старый неровный сосновый паркет, узкие и высокие окна. Комната Джоан выходила на тенистый передний двор, засаженный дубами. Этот вид напоминал ей об Эвергрине. А мысль об Эвергрине напоминала о Фарлоу.

– Я скучала по Эвергрину, – сказала она. – Никогда не могла бы подумать. Я ведь была рада уехать оттуда. Я начала было его ненавидеть. Но, когда уехала, поняла, что это мой дом. Место, куда я поехала, в Плейно, – там было не так уж и плохо. Там были другие девочки, как я. Мы играли в карты. Вместе ели. Все больше и больше толстели. Носили более свободную, бесформенную одежду. Лохмотья. Ты бы на них и не посмотрела.

Она скромно улыбнулась, что было совершенно несвойственно Джоан.

– Я была рада их компании. Если бы не девочки, я сошла бы с ума.

Но большую часть времени Джоан читала. Там была целая куча старых журналов: «Harper’s Bazaar», «Life», «Modern Screen», «National Geographic». Джоан читала о месте, где должна была быть. Она читала и о других местах. Дочитав эти журналы, она попросила Мэри, которая звонила ей раз в неделю, прислать еще какие-нибудь. Мэри отправила ей более поздние издания, и Джоан исчезла в своей комнате.

– Я никогда не притворялась кем-то другим, – сказала она и уперлась подбородком в согнутые колени, как делают дети. – А теперь только тем и занимаюсь.

– Кем ты притворялась? – спросила я.

– Тем, кому наплевать на все, – сказала она. – Тем, кто что-то значит. Да, я была не только в Голливуде, но и в других местах: Лондон, Каир… Я видела эти города на фотографиях. – Она засмеялась. – Представляешь себе?

В том-то и дело, что я представляла. Теперь все стало так ясно. Без ребенка Джоан в конце концов действительно уехала бы в одно из тех мест – не в Каир, так в Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Бостон или даже Майями. Она вышла бы за богатого мужчину – Джоан не могла жить без денег – за бизнесмена или, может быть, успешного писателя. За кого-то, кто не наскучил бы ей, за кого-то, кто подарил бы ей кусочек мира: увез бы ее в Таиланд, где у него была бы своя фабрика текстиля, или в Париж, в колонию художников. Увез бы ее подальше от меня и жизни, которую я так тщательно строила. Да, я любила даже мелкие детали моей жизни. То, что Мария приезжала по утрам ровно в восемь. То, что Томми пойдет в младшую школу Ривер-Оукса, куда ходили и мы с Джоан. То, что все мы готовили на приемы сэндвичи с перцем пимиенто по одному и тому же рецепту. То, что наши мужья уходили курить сигары на террасу, пока мы, девушки, убирали посуду. На самом деле эти детали никак не были связаны с красотой или статусом. Они даже не были моей прихотью. Они существовали ради создания уюта в этом мире. А Джоан всегда их ненавидела. Она считала мое существование до ужаса утомительным и скучным.

Она не понимала, что из этих маленьких деталей и состояла жизнь. То, как ты кого-то любишь: каждый день, беспрестанно, снова и снова.

Джоан ждала ответа, но я не могла промолвить ни слова. Казалось, будто я увидела ее впервые за очень долгое время, будто мы не общались с самого детства.

– Наверное, ты не поверишь, но у меня был план, Сесе, – продолжила Джоан. – Впервые в жизни у меня был план. Мама думала, что я вернусь в Хьюстон. Но я не собиралась возвращаться. Мне там было нечего делать. Я хотела уехать куда-то, где меня никто не знал. Где никто не слышал о Фортиерах.

А я-то думала, что Хьюстон был нужен Джоан, чтобы ей поклонялись, обожали. Я с легкостью представляла себе, как она в Голливуде ищет обожания незнакомцев. Но Джоан хотела не этого. Это было нужно нам.

– Ты хотела уехать к идеям, – сказала я, вспоминая наш разговор много лет назад, когда мы стояли на лестнице возле Ламара.

– Да, – сказала Джоан. – Да! Именно туда я и хотела уехать. Но у меня ничего не вышло, правда? – Не думаю, что нужно было отвечать на этот вопрос. – Вместо этого я родила ребенка. Какая банальщина: незамужняя девушка рожает ребенка и губит свою жизнь. Я не собиралась позволить ребенку испортить мне жизнь. До меня уже был такой случай. Девочка – Кэтрин из Сент-Луиса – испытала много трудностей задолго до того, как попала в больницу. И мы больше никогда ее не видели. Это было перспективой этого места: рожаешь ребенка и уезжаешь. Во всяком случае, это казалось обещанием.

В следующий раз, когда Хьюстон увидел Джоан, она переживала период после родов – сонная длительная рутина, в которой она оказалась. Она останется позади. Она думала, что ее новая жизнь забьет ключом, что она даже не вспомнит о старой жизни. Она не вспомнит то, как долго рассматривала фотографию Авы Гарднер, как видела ее во снах. Она не вспомнит о том, как по телефону просила маму прислать французский словарь, а ее ответом был смешок, что намного хуже обычного «нет». Она не вспомнит о том, как девочка из Сент-Луиса однажды схватила руку Джоан и приложила к своему животу; движение, которое она ощущала рукой, и виноватую улыбку на лице той девочки. Она никогда не вспомнит о том, как внутри нее шевелился ее собственный ребенок.

– Я могла проснуться посреди ночи, и он двигался, постоянно, будто пытаясь выбраться из утробы. Благодаря ему я не чувствовала себя такой одинокой. – Она покачала головой. – Разве это не глупо? Он ведь тогда даже не родился. Но он был ребенком. И он меня успокаивал. А я пыталась не привыкать к этому. Я знала, что буду рожать с завязанными глазами. Я даже не хотела знать, девочка это или мальчик. Его должны были забрать и сразу же отдать новым родителям.

В доме для незамужних матерей она провела четыре месяца. Она легла в роддом на месяц раньше, в августе. А когда проснулась, то поняла, что она в больнице в Далласе. Прежде чем открыть глаза, она услышала женский голос, который сказал, что что-то пошло не так, одна из Божьих шуток.

– Медсестра сказала, что он нездоров. Вот так я узнала, что у меня родился мальчик. И тогда они отвезли меня к нему. Я потребовала этого. – Она посмотрела на меня. – До того момента я в жизни не хотела ничего сильнее. Все, что мне было нужно, – это увидеть своего малыша.

Медсестра отвезла ее в инкубатор. Ребенок Джоан был там один, и она без слов поняла, что это комната для больных детей. Его глаза были закрыты. Он был твердым на ощупь. У него были темные волосы. Джоан удивила их густота. Щеки были усыпаны красными точками. Малыш открыл глаза, Джоан никогда не видела глаз такого цвета: темно-синие, чуть ли не черные. Джоан дотянулась до стеклянной кроватки, прикоснулась к его темным бровям, на его лице они выглядели как кляксы. Она поняла, что любит его еще больше. Ведь он болеет. Она должна была защитить его.

– У него возникла проблема с дыханием во время родов. Кислород. Его не хватало. – Ее предложения были короткими, скомканными. – Ему поставили питательную трубку. – Она прикоснулась к носу, где, как я поняла, трубка подсоединялась к телу ребенка. – У него были приступы. Его ужасно трясло. Он никогда не стал бы таким, каким мы его себе представляли. А каким мы его представляли? – Она пожала плечами. – Мы думали, он будет идеальным. Именно так я и думала все это время в доме. Я думала: у меня родится идеальный ребенок, он отправится к идеальным родителям, а я смогу уехать. На одно побережье, или на другое, или, может, в Европу, и мне даже не придется думать о нем, потому что я знала бы, что его жизнь – идеальна. – Она издала придушенный звук, что-то среднее между смехом и всхлипом.

Если игнорировать факт пищевой трубки, ребенок выглядел как и все другие дети. Никого в больнице не заботило имя Джоан; спустя время стало понятно, что ни медсестры, ни доктора не знают, кто она. Там существовала какая-то классификация. Но Джоан в нее не входила. Она не была незамужней матерью. Не была матерью больного ребенка. Она была никем. Джоан думала о Калифорнии, о том, как малыш почувствует тепло солнца на своих маленьких щечках. До того, как она узнала это, этот крошечный малыш уже входил в ее планы.

Мэри приехала спустя две недели после родов. Джоан проснулась и увидела ее у детской кроватки. Ребенка принесли из инкубатора для Мэри. Джоан охватил до того сильный приступ ужаса, что она думала, что ее вырвет.

– Она сказала, что он прекрасен. Мне даже показалось, что она разрешит оставить его. Но я ошибалась. Она сказала, что он отправится домой. «Лучший из тех, что мы смогли купить». Я сказала «нет». – Джоан засмеялась. – Она не привыкла слышать от меня это слово. Вообще от кого-либо. Она вернулась в Эвергрин. Я знала, что выиграла не войну, а лишь поединок.

Мэри поселила Джоан в обустроенной квартире в Далласе, недалеко от больницы. В красивом, приличном районе. Все дома здесь, включая и дом Джоан, были из красного кирпича, с ухоженными газонами. Когда в первое утро позвонили в дверь, Джоан увидела на пороге Дори с чемоданом в руке. Ее прислала Мэри.

Дэвиду был необходим круглосуточный уход. Ему было постоянно неудобно. Когда его держали на руках, его спина прогибалась и он плакал. Если его сажали, он не мог двигаться и снова плакал. Ни на какой поверхности – ни на мягком матрасе в его колыбельке, ни на руках мамы – ему не было удобно. Его левый бок был таким твердым, будто деревянный.

– Однажды вечером я взяла его с собой в ванну, потому что просто не знала, что делать. И он сразу же прекратил плакать. Я была счастлива, как никогда. Я часами сидела с ним в ванне. Он любил воду.

– Как его мама, – сказала я.

Джоан с Дори по очереди сидели с Дэвидом. Дори полюбила его. Его было невозможно не любить, это беспомощное, неподвижное дитя с чертами старичка. Она записала ему среднее имя Фарлоу на свидетельстве о рождении. Она знала, что Мэри не одобрила бы, но все равно сделала это.

Джоан провела всю беременность, представляя себе свою новую жизнь. Теперь это казалось невозможным. Она перестала надеяться побывать в Голливуде, в Париже, в Стамбуле. А может, эта жизнь, которую она себе представляла, была нереальной, недосягаемой, и Дэвид лишь помог ей это осознать.

– Это были самые счастливые и самые грустные месяцы моей жизни. Я жила и дышала в унисон с его нуждами. А мои собственные нужды? Они пропали. Когда мы с Дэвидом оставались одни по ночам, все было не так сложно. Когда он был спокойным, у него ничего не болело, я справлялась. После рук Дори от него пахло ее лосьоном, тем же лосьоном, которым она пользовалась, когда мы были маленькими. – Джоан улыбнулась. – Перед тем как я уехала, он мог достать до моей щеки, когда я держала его на руках. Он постоянно плакал, иногда казалось, что это никогда не закончится. Ему было больно, а я ничем не могла помочь. Мы не могли постоянно сидеть в ванне. Все, что я могла сделать, – это дождаться, пока он сам уснет. Иногда так и было, а иногда он мог плакать часами, и тогда мой план начинал казаться немыслимым.

– Какой план? – спросила я. Из кустов донесся шелест, и Джоан вздрогнула. – Просто белка, – сказала я. – Там никого нет.

Она была уставшей, истощенной. Рассказывать эту историю было не так-то просто, как и мне ее слушать.

– Мой план заключался в том, чтобы взять Дэвида и Дори, если она согласится, и куда-нибудь уехать. Воспитать его самостоятельно. Ты, наверное, представить себе не можешь, как я могла думать, что смогу стать мамой Дэвиду?

– Нет, – сказала я. – Ты была его мамой.

Она покачала головой:

– Он заслуживал большего. Я врала себе, думая, что смогу вырастить его. Мама не приезжала к нам целых три месяца. Она должна была притвориться, что я в Голливуде. Она не могла ничего сказать папе. Это было милосердно с ее стороны. Она не могла приехать к нам. Она звонила, но это была общая линия, поэтому она должна была соблюдать осторожность в разговоре. Она писала письма, но я не читала их. Она приехала снова, когда Дэвиду было четыре месяца. Я сказала, что не нуждаюсь в ней. Сказала, что заберу Дэвида и буду жить своей жизнью, подальше от нее. От Хьюстона. Я сказала, чтобы она уходила и никогда не возвращалась.

Я думала о том длинном годе. Мэри врала мне, своему мужу, всем о том, где Джоан была на самом деле. Если оглянуться назад, то кажется просто невозможным, что все мы ей верили. Как же так вышло, что никто не раскрыл ее, никто не заметил Джоан в Плейно или Далласе, это ведь просто, как дважды два. Но все же…

– Вот тогда мама и сказала, что у меня больше нет денег. Сначала я ей не поверила. Папа никогда не оставил бы меня без гроша. Но мама убедила его, что это единственный способ вернуть меня из Голливуда. Она умная, мама. Все деньги в мире могли принадлежать мне, но ровно до тех пор, пока я делала то, что хотела она.

Я была поражена, слушая ее. Фарлоу Фортиер был одним из самых богатых мужчин Техаса. У них было столько денег, что Джоан никогда и не задумывалась об этом, лишь потом она поймет всю суть богатства. В тот день Мэри была одета в свой обычный наряд: узкая юбка, выглаженная рубашка. Даже в дороге она не помяла одежду. Джоан поняла, что ничто не могло сломить ее мать. Как и помешать ее планам.

– Иногда я просто не могла поверить, что с ним что-то не так. Это казалось сумасшествием. Весь уход за ним казался нормальным. Тебе ли не знать, с Томми. – Она в отчаянии посмотрела на меня. Я пыталась не заплакать. – Дэвид пачкал подгузники. Его успокаивало мое прикосновение. Я хотела сказать это маме, но она не дала мне ни единого шанса. Она лишь повторяла слова докторов о том, что Дэвид никогда не заговорит, не будет ни ползать, ни ходить. Никогда не поумнеет. Возможно, даже умрет до наступления своего первого дня рождения. Я слушала эти слова, и мне казалось, будто с меня живьем сдирают кожу. Каждую неделю я думала, что купить. В первую очередь, Дори. Ей нужно было платить. Продукты. Врачи. Все это требовало денег. И я поняла, что существует два мира: один мир для тех, у кого есть деньги, а другой – для тех, у кого их нет. – Она засмеялась. – Я всегда принимала богатство как должное. Но его у меня не было. В отличие от тебя.

– Я бы не раздумывая променяла любые деньги на любящую мать. На родителей, которые не разойдутся.

Джоан кивнула:

– Я знаю. В этом и заключается разница между мной и тобой, Сесе. – Она сорвала пучок травы и скрутила его в пальцах. – Мама хотела приехать на следующий день и забрать Дэвида. Прежде чем уйти, она обняла меня. И попросила довериться ей. Я была настроена вернуться с ней в Хьюстон. Устроить шумное возвращение. – Она улыбнулась. – Я даже думала о том, чтобы ослушаться ее. Я могла забрать его, с деньгами или без. Я могла начать новую жизнь вдвоем. Если бы я была другим человеком, более хорошим, то, наверное, так бы и поступила.

Я уехала той же ночью. Я взяла триста долларов из маминой сумки и собрала чемодан. Дори была с Дэвидом. Проходя мимо комнаты, я слышала, как она поет ему колыбельную. – Она сделала паузу. – Уйти было просто. Самое простое, что я когда-либо делала.

– Я тебе не верю, – тихо сказала я.

– Это правда. Потом было сложно. Но уходя из той крохотной квартиры, я чувствовала – как бы объяснить? – Она умоляюще посмотрела на меня. – Я чувствовала, будто сбрасываю старую кожу. Но это оказалось так сложно, Сесе. И с каждым днем становилось все сложнее. Дэвид рос. Я помнила каждую трещинку на потолке в той квартире, каждую скрипящую дощечку в паркете, каждую шероховатость на стенах. Я никогда не жила в таком тесном месте. Мама дала мне понять: я не создана для того, чтобы воспитывать такого ребенка, как Дэвид. Я вообще не была создана, чтобы воспитывать детей. Нужно было остаться. Бороться. Но я сдалась. Уйдя, я ощутила облегчение.

– Может быть, ты ушла, чтобы не прощаться с ним?

– Нет. – Она говорила уверенно. – Не поэтому. Я знаю, ты не можешь себе этого представить. Как это: бросить ребенка да еще и радоваться тому, что сделал это? В этом еще одно наше различие. Некоторые женщины созданы быть матерями. А я была рада покинуть его, Сесе.

– Но ты хотела воспитать его? – в замешательстве спросила я.

– Хотела! – Она заплакала. – Я хотела. Я хотела и то, и другое. Хотела и воспитать его, и бросить. Я ушла. Как я уже говорила, быть матерью – это не мое.

Я подумала о собственной матери.

– А что твое?

Джоан покачала головой:

– Я не знаю.

На автостанции Джоан купила билет до Амарилло. Казалось, что это место не хуже других. Дэвид остался далеко позади. Ее грудь болела, как болела, когда плакал Дэвид, хотя она никогда не кормила младенца грудью. Но тогда боль пропала, и Джоан уснула. Она спала, спала. А когда проснулась, то была уже в Амарилло. Она вышла из автобуса и решила, что этот город слишком большой. Мэри может начать искать ее здесь. Поэтому она купила еще один билет, в пригород Герефорд. Там уже никто не станет искать ее, в этом она была уверена.

– Все думали, что я в Голливуде. Но вместо этого я была в самом негламурном месте в мире. Все было зеленого цвета. Сначала я не могла понять почему. Но затем до меня дошло: это цвет денег.

Герефорд был окружен загонами для откорма скота. Прежде чем увидеть их, она их учуяла. Говяжья столица мира с коровой на гербе. Там были тысячи коров, всех и глазом не окинуть. Нет, Мэри не стала бы искать ее там.

Джоан была рада несдержанности Техаса. Его размаху. Она прижалась лбом к окну и попыталась увидеть хоть что-то за коровьим горизонтом, за загонами. Попыталась увидеть путь в новую жизнь.

– Я вышла на остановку. И решила.

– Что ты решила?

– Что не буду доверять никому. С автостанции я пошла в дешевый трактир. Выпила кофе. Выходя, увидела объявление о наборе персонала и спросила официантку, могу ли я поговорить с начальником. Она посмеялась мне в лицо, прикоснулась к рукаву моего пальто и сказала, что я могу испачкаться. Помнишь то белое пальто? Я носила его перед своим отъездом.

– Шерстяное, с жемчужными пуговицами.

– И меховым воротником. Оно, наверное, стоило больше, чем та официантка зарабатывала в год. В пять лет.

Она еще никогда не ощущала на себе такого пренебрежения. Джоан была никем, пустым местом, как никогда ранее и никогда после этого. В Хьюстоне деньги отца делали ее кем-то. А теперь, когда их не стало, место Джоан в обществе существенно изменилось.

К этому времени Мэри уже должна была понять, что она ушла. А Дэвид скоро должен был оказаться в своем новом доме. Джоан не значила ровным счетом ничего. Даже меньше.

– Снять комнату оказалось проще простого. Я укуталась в постели и спала, спала, спала. Я даже не снимала одежду. Просыпалась, только чтобы набрать воды в ванну. Но как-то я проснулась от стука в дверь. Я открыла ее. Я ожидала увидеть маму; я думала, что она нашла меня. Но это был высокий мужчина.

В этом пансионе было всего четыре комнаты, и в одной из них жил Сид. Остальные две занимали фермеры, тяжело работающие мужчины, которые ни с кем не общались во время обеда.

Сид явно не был фермером. Джоан не совсем понимала, кто он. Он же сказал ей, что приехал посмотреть на рогатый скот. Он не был богат – это было ясно, иначе он не жил бы в этом пансионе, – но был похож на мужчину, созданного для денег. Джоан всю свою жизнь знала таких мужчин, целеустремленных и влиятельных, которые, казалось, были такими с рождения. Поэтому она с легкостью разглядела это и в Сиде.

В первую же неделю они установили свой режим: Джоан спала до обеда. Они вместе ели сэндвичи. Миссис Бадер, хозяйка пансиона, оставляла им мясную нарезку, хлеб, маринованные огурцы. Тарелку овсяного печенья на десерт. Иногда они брали сэндвичи с собой на улицу и сидели на газоне во дворе. Дом миссис Бадер был в таком же хаотичном викторианском стиле, как и дом для незамужних матерей, поэтому всю оставшуюся жизнь Джоан ненавидела все викторианское. Для нее этот стиль не был ни изысканным, ни элегантным.

Она оплатила лишь две недели. А когда пришла, чтобы оплатить следующие две, то получила записку от миссис Бадер, в которой говорилось, что Сид об этом позаботился.

Она не хотела быть такой простушкой: с деньгами жизнь казалась проще. Жизнь проще, когда есть кто-то, кто о тебе позаботится. Джоан понимала, что может сильно облегчить себе существование. Если бы она хотела навсегда покинуть Хьюстон, то могла бы стать официанткой, подорвать здоровье, работая не покладая рук, всегда оставаться на месте и ничего не достигнуть. Или же она могла позволить Сиднею Старку заботиться о себе. Джоан не хотелось ничего. У нее пропали любые желания сразу после рождения Дэвида, как только она поняла, что он болен.

Другая девушка в ее ситуации, наверное, молилась бы, чтобы малыш выздоровел. Но у Джоан не осталось ни капли надежды. И никогда больше не появится.

Одним словом, она позволила Сиду Старку заботиться о себе. Она никогда не работала и не прочувствовала на себе все муки работающей женщины. Не узнала, каково это – получить зарплату. Быть независимой. Конечно, как и все мы. В этом смысле Джоан ничем от нас не отличалась. Но она была так близка к этому. Ей этого правда хотелось. Слушая ее, я думала о том, как сложилась бы ее жизнь, не появись Сид. Может, все было бы совершенно иначе. Жизнь была бы сложнее. А может, она нашла бы другой способ пробиться.

Но Джоан так не считала. Она знала, что если бы Сид не пришел к ней той ночью, то она просто пропала бы. Не ела бы, не покидала бы комнату, никак не контактировала бы с миром вне пансиона. Пропасть было бы не так и сложно. Ведь именно этого ей тогда и хотелось.

Той ночью, после того как миссис Бадер вернула деньги, Джоан пошла в комнату к Сиду, в которой до этого никогда не была. До сих пор только он приходил к ней.

– Я переспала с ним. Впервые.

Я не поняла:

– Впервые?

– После рождения Дэвида. Я думала, будет больно. Я ждала этого. Мне хотелось боли. – Я вспомнила, как впивалась ногтями в свои щеки, когда Джоан уехала семь лет назад; как эта боль помогала. – Но больно не было. Казалось, будто он стирает Дэвида из моей памяти. Я лежала под ним и думала о том, как исчезает мой малыш.

– И он стал мужчиной, которого ты позвала с собой в старую жизнь?

– Здесь нет вины Сида. Только моя. Я была ничем не лучше проститутки. И никогда не была лучше, Сесе. Я всегда была просто девочкой, чью жизнь спонсируют мужчины.

– Это нелепо, – сказала я. Мои щеки пылали. – Тебе было восемнадцать лет. У тебя не было выбора.

– Может, и был. А может, и нет. В любом случае я приняла деньги Сида.

Она пыталась не думать о Дэвиде, но думала. Думала о том, как он неумело пытался поднять голову, лежа у нее на плече. О сосательных движениях, которые он делал ртом, хотя его и кормили через трубку. О том, как она и только она могла успокоить его, когда он плакал. Он не хотел идти к Дори. Он хотел быть с ней.

Отчаяние. Она сказала, что ощущала отчаяние в те дни, когда думала о Дэвиде в его новом доме, о том, как он плачет и некому его убаюкать. Некому его понять.

– Я хотела уйти. И я сделала это. Но в Герефорде все, чего мне хотелось, – это быть с Дэвидом. Если бы у меня родился здоровый малыш, я бы с легкостью отказалась от него и, думая о нем, рисовала бы в воображении счастливого ребенка.

– Ты бы и по нему скучала, – сказала я. – Ты в любом случае была бы его матерью.

– Нет, – сказала Джоан. – Нет. Я так не думаю. Ты – мать, Сесе. Ты родилась, чтобы быть матерью. А я нет. Я не могла избавиться от чувства вины. Я не боролась за сына. Я пыталась представить себе женщину, которая заботится о нем. Она была сильной, здоровой. Умелой. В общем, такой, какой я не была. Но в моем воображении она не была добра с Дэвидом, потому что он не ее сын. Она не купала его в ванне часами, чтобы избавить от боли. Она не держала его на руках, когда он плакал, обжигая ей руку своей горячей головкой. В отличие от меня. Потому что я была его мамой.

– Это инстинкт, – сказала я. – Защитить его. Успокоить.

– Да, инстинкт. Но бросить его тоже было моим инстинктом. Просто уйти. – Она искоса посмотрела на меня. – Я как никто в этом мастер. Ты-то знаешь. Сначала я хотела уйти от Дэвида. Но я ушла и поняла, что хочу вернуться.

Я подумала о том, что мне сказала Иди. Я перестала быть ребенком, когда заболела моя мама. А Джоан перестала быть ребенком, когда родился Дэвид.

– Ты пожалела, – сказала я. – Ты сделала ошибку.

Она проигнорировала.

– Даже представить себе не могу, каково ему было. Все близкое и знакомое ему пропало. Я ведь совсем не знала, куда мой малыш отправился. – Она убрала волосы со лба. – Я не могла жить с ним. И не могла жить без него. Когда я думала о том, что я наделала, мне хотелось умереть. И когда наступали такие моменты, я глотала таблетку. Или пила. Алкоголь действовал быстрее, но эффект от таблетки держался дольше. Все просто. Шли дни. Месяцы. Я переехала в комнату к Сиду. Мне исполнилось девятнадцать. Я целыми днями ждала Сида. Я больше не читала, но это было уже неважно. Я могла ждать вечно. Больше не было ни будущего, ни прошлого. И тогда моя мама нашла меня. Я не знаю как. Но она пришла, чтобы увидеть меня, и я сдалась.

Мэри рассказала Джоан свой план. Дэвид будет жить с Дори в Галвестоне. Сначала в домике у моря, пока рядом строится более удобный дом, без лестницы. Муж Дори, здоровый мужчина, поселится с ними. Дори будет носить Дэвида из комнаты в комнату, когда он подрастет. А Джоан сможет видеться с Дэвидом, когда захочет. При двух условиях. Она вернется в Хьюстон и будет продолжать жить, будто ничего не случилось. И никогда никому не расскажет о нем.

– И тогда она сказала мне кое-что, из-за чего я согласилась. Дори сказала ей, что Дэвид любит воду. А в Галвестоне, естественно, у него всегда будет пляж. Хьюстон… Она вернула меня туда, куда хотела. Я тогда была готова сделать для Дэвида все. Уехать куда угодно.

В Герефорде она была просто парализована. Иногда она просыпалась посреди ночи и думала, что умерла; она знала, что скоро умрет. И тогда приехала Мэри и дала ей еще один шанс.

Джоан поняла, что сделает все, что скажет ей мать. Если только она сможет увидеть свое дитя. Если только Дэвида никуда не отдадут. Если у него будет пляж.

Дори любила Джоан. Она полюбит и Дэвида. Уже полюбила.

Может быть, если бы Джоан понимала, что к чему, то отказалась бы. Потребовала бы денег и забрала бы Дэвида, отвезла бы куда угодно. Но куда она пошла бы с таким мальчиком, как Дэвид? В какой уголок земли? Может быть, она сказала бы Мэри, что Дэвида не нужно прятать, что она его не стыдится. Но Джоан не могла представить себе, как бы все изменилось, если бы она поступила именно так. Она ведь не могла предугадать последствия.

Джоан так и не узнала, что было бы, если бы она надавила на Мэри. Она всегда будет думать об этом. У нее был один-единственный шанс, в той крохотной комнате в Герефорде, штат Техас.

– И я упустила его. Но я даже не знала, чего хочу. Я ведь уже потеряла Дэвида однажды. Я боялась, что если стану спорить, пытаться договориться, то мама может просто исчезнуть.

– И ты вернулась.

– Да.

– Но ты поддерживала связь с Сидом.

– Да, – сказала она. Она подняла волосы со спины и вздохнула, когда на ее потную, соленую спину подул ветер. Я его тоже почувствовала. – Он заботился обо мне, когда я не могла этого делать. Мы общались. Он единственный человек, кроме мамы, который знает все.

Мне хотелось сказать, что я была рядом. Я всегда ждала, хотела узнать тебя.

– А в этом мае Дэвид умер. Во сне. Его нашла Дори, когда пришла проверить, все ли в порядке. Я тогда гуляла с тобой, девочками и вашими мужьями. Я еще несколько часов не знала о том, что он мертв.

На могильной плите была написана дата – 10 мая. Я попыталась вспомнить тот день, но не смогла. Наверное, мы гуляли в Ирландском клубе. Рэй был со мной. Рэй, чье присутствие означало, что мне никогда не придется пережить то, что пережила Джоан. Он пережил бы все со мной. А Джоан была одна.

– Доктора ошибались. Они говорили, что он не доживет до своего первого дня рождения. – Она гордо улыбнулась, и я подумала о Томми и ощутила глубокую, сильную печаль. – Он не говорил, не ходил. Но он знал, кто я. Мне нравится думать, что он любил меня.

– Ну конечно, он любил тебя.

– Когда он умер, я позвонила Сиду. Потому что он знает меня.

Это было больно, но на тот момент проблемы Джоан стояли выше моих чувств.

– Джоан, как он выглядел?

– О! – Она приложила руку к горлу. – Прямо как я. Он был красивым мальчиком.

Мы сидели на плотно утрамбованной земле. Я ощущала несовместимую смесь ужаса и радостного головокружения. Джоан рассказала мне, наконец доверилась. Но ее история… На секунду мне захотелось, чтобы она не рассказывала мне ничего.

– Ты винишь меня?

– За что? – спросила я, хотя и прекрасно понимала, о чем идет речь.

– За то, что я бросила Дэвида.

– Нет, – сказала я, и это было правдой. Я не винила ее. Я взяла ее за руку. Джоан посмотрела на нее, затем подняла глаза на меня. Я увидела этот взгляд впервые за многие годы. – Мне просто жаль, что так получилось.

Джоан грустно улыбнулась.

– Не стоит, – сказала она.

Но это было невозможно. Мне было жаль и всегда будет.

– Твоя мама разрешила похоронить его… – я показала рукой на могилу, – здесь?

– Моя единственная победа. Я сказала ей, что если она не согласится, то я уеду и больше никогда не вернусь. И она разрешила. Наверное, она подумала, что никто не заметит. Всего одной могилой больше, на кладбище их полно. Однажды меня похоронят здесь. – Она притронулась к земле. – Здесь. С ним.

Небо начало меняться с черного на серое. Нужно было уезжать, пока Рэй не заметил моего отсутствия.

Я хотела спросить у Джоан, как она перенесла то, что я родила ребенка. Тоже мальчика – мальчика, который, несмотря на свою молчаливость, должно быть, казался Джоан идеальным. Она приезжала в больницу и держала его на руках. Чего это ей стоило. Я хотела спросить, как она это делала все эти годы, как она хранила такой секрет, как отказывала себе в детской любви, день за днем.

– Оказывается, я вовсе тебя не знала, – вдруг сказала я.

– Знала, – возразила Джоан, и я подождала, пока она придумает, как лучше закончить это предложение. – Лучше всех, – наконец сказала она. Может, это было правдой – то, что я знала ее лучше всех. Я была настойчивой. Я была упрямой. Но знала я ее ровно настолько, насколько она хотела, чтобы ее знали.

Джоан поднялась. Ее ладони были все в грязи. До чего же мне хотелось взять ее руки в свои, вытереть их. Но я не сделала этого.

– Я хочу уехать, – сказала она. – Я должна уехать.

– Куда ты поедешь? – Эта новость совсем не удивила меня.

Джоан просто хотела переехать. Куда-то, где ее никто не знает. Куда-то, где холодно. И суетливо.

– Я скажу тебе завтра вечером, – сказала она. – Давай пойдем в клуб «Трилистника». Как в старые добрые времена.

Фред остановился у дома семьи Демпси, за три дома до моего.

– Рэй, – сказала я в ответ на поднятые брови Джоан. Мне было стыдно признаться, что он не одобрил бы то, что я делала.

Но Джоан не было никакого дела до Рэя. В тот момент я увидела, что ее мысли были где-то около Дэвида. С момента его рождения ей стало плевать на всех остальных, кроме него. Но теперь, когда его не стало, та жизнь, которую она представляла в доме для незамужних матерей: ее ли это жизнь?

К этому моменту ее волосы совсем высохли и волнами обрамляли лицо. Клетчатый плед все еще укутывал ее плечи, и она, уставшая и заплаканная, провалилась в сиденье.

– Увидимся завтра, – сказала я, и это прозвучало так странно: будто мы прощаемся после какой-то вечеринки в клубе.

– В полночь, – сказала Джоан. – Я буду там.

Я проскользнула обратно в дом, как и надеялась, незамеченной. Было пять часов утра. Томми не проснется еще два часа. Рэй – один. Они спали: Рэй на спине, как и тогда, когда я уходила, а Томми – прислонив голову к углу кроватки и засунув уголок одеяла в рот. Я долго стояла в его комнате, не прикасаясь к нему. Я не убирала его волосы со лба, который, я была уверена, был горячим и влажным, как и всегда по ночам. Он спал беспокойно еще с младенчества. Я попыталась представить себе свою жизнь без Томми – если бы его воспитал кто-то другой, кто-то, но не я, – и не смогла. Наверное, это Божье наказание: знать, что твой ребенок рядом, но не быть с ним. Держать ребенка в тайне. Я попыталась представить себе жизнь Джоан все эти годы без ее ребенка и не смогла.

Когда Томми родился, то я отказалась от предложения Рэя нанять сиделку. И его мама держалась подальше от нас, наверное чувствуя, что мне не нужна ее помощь. Мне не нужна была ничья помощь. Это был мой малыш. В первые дни он был просто набором звуков и ароматов. Его плач больше походил на грустную песню, а не на рев. Яичный запах его грязных подгузников. Мягкое бормотание во сне. Сладкий запах, исходящий из его красного ротика. Но лучше всего я помню его вес, когда он часами лежал на мне, мягко поднимаясь и опускаясь с моим вдохом и выдохом. Впервые в жизни я почувствовала, что кому-то нужна. Без меня он не выжил бы. Потом с работы возвращался Рэй и целовал Томми в ручку – он говорил, что не хочет целовать его в лоб, потому что боится чем-то заразить, – я видела, как он гордится тем, что я люблю его сына. Любовь к Томми казалась самой естественной вещью в мире.

Так и любовь Джоан к Дэвиду была инстинктом. Но если Томми был якорем, то Дэвид – петлей.

Я провела так много времени, целые годы, пытаясь понять, что же на уме у Джоан. Пытаясь увидеть мир так, как она его видит. Пытаясь понять его так, как она понимает.

На следующий день я сводила Томми в парк, сходила в супермаркет, вместо того чтобы послать Марию. День не прошел быстро, но все же прошел.

Мы с Рэем обычно были в постели в десять, максимум – в половину одиннадцатого. Эта ночь не стала исключением. Мы поужинали на улице – бургеры на гриле и кукуруза, я уложила Томми спать, выпила бокал вина в гостиной, в приятной тишине. Я легла возле Рэя и стала слушать, как он засыпает, вдох за вдохом.

В одиннадцать я встала, спустилась вниз в прачечную, где заранее подготовила наряд. До конца жизни я буду думать об истинных намерениях Джоан. Она хотела встретиться в Ирландском клубе, поддавшись сентиментальности? Мы ведь были там счастливы. Она была так счастлива, она была королевой Хьюстона. А может, она совсем и не была счастлива. Может, все это было лишь для того, чтобы отвлечься.

Я хотела встретиться с Джоан, потому что должна была узнать ее решение. Я застегнула платье, на ощупь накрасила губы.

Я представляла себе наше ближайшее будущее: она уедет, и мы будем видеться несколько раз в год, когда она будет иногда приезжать в Хьюстон. Можно писать письма. Можно говорить по телефону. Рэй будет счастлив.

Я поправила на себе совершенно новое платье, серебристо-голубое открытое платье, которое я не надела бы в обычный вечер среды. Я разгладила ткань на бедрах и выключила свет перед тем, как выйти из прачечной.

Рэй. Он стоял в своей полосатой пижаме, сжав руки в кулаки.

– О, – сказала я и схватила дверную ручку позади себя, будто можно было просто так взять и исчезнуть.

– О, – сказал Рэй. – О!

Я поняла, что он передразнивает меня. Он делал это крайне редко. Это не в его стиле.

– Я собиралась встретиться… – Я осеклась.

– Встретиться с Джоан, – закончил он вместо меня.

Я кивнула.

– Ты ведь была с ней прошлой ночью тоже? – Он ждал ответа. Когда я не ответила, он продолжил: – Тебя не было в постели. Я надеялся, что ты в моем кабинете, пьешь скотч и грустишь. Я не стал проверять, потому что не хотел знать правду. Но я знал. – Он отвернулся.

– Она рассказала мне много чего, Рэй. Она объяснилась. Она…

– Что она сказала? – перебил он меня. – Что именно она сказала?

Я опустила глаза на свои руки, на свой недельный маникюр, на сумочку. Я не могла сказать Рэю то, что она мне рассказала.

– Сесе?

Я посмотрела на него.

– Она уезжает, – сказала я. – Переезжает.

– Мне все равно. – И добавил: – Ты обещала.

– Я обещаю, что я вернусь, – сказала я. – Обещаю, что все изменится.

Сказав это, я задумалась: как много мужей говорят эту фразу своим женам. Я видела: Рэй хотел мне верить. Он ничего не сказал, просто смотрел, как я иду к выходу. Я была на полпути, когда он снова заговорил:

– Что случится, Сесе?

Я остановилась.

– В смысле?

– Когда все это закончится? – Он поднял руки и отпустил их. – Джоан придет когда-нибудь конец?

Он понял. Джоан не было конца. Она была и будет всегда.

Но он не это имел в виду.

– Да, – сказала я. – Я с этим покончила. Мне просто нужно увидеться с ней в последний раз.

Он затряс головой от отвращения.

– Я пытаюсь быть честной, – сказала я.

Рэй прыснул:

– Хочешь приз? Нет. Ты хочешь лишь Джоан.

Я поняла, что он хочет спросить что-то еще. Я собиралась вернуться поздно, но отвечать на вопросы Рэя было худшим, что я могла сделать.

– Ты любишь Джоан, – тихо спросил он, – как любишь меня?

Я остановилась:

– Как ты мог такое подумать?

– Это справедливый вопрос, – сказал он.

Разве? Я попыталась понять. Попыталась очистить разум.

– Я никогда никого не любила так, как тебя.

Рэй кивнул.

– Если ты уйдешь, я не могу пообещать, что приму тебя обратно.

Я не посмотрела ему в лицо, не остановилась, не попросила его повторить, чтобы убедиться, что правильно его поняла. Я поняла его. И если бы я посмотрела в лицо моему мужу, в лицо, которое я знала лучше, чем чье-либо, не считая свое и сына, я бы не ушла, я осталась бы и никогда не узнала бы, чего хотела Джоан.

Если бы мне нужно было выбрать, с кем провести жизнь: с Джоан или Рэем – я бы выбрала Рэя. Конечно же. Но я не совсем выбирала, не по-настоящему. Рэй примет меня обратно, снова пустит домой. Я все ему объясню.

Возможно, именно поэтому той ночью я не воспринимала это как выбор. Рэй был слишком надежным, слишком положительным и серьезным. Он всегда хотел, чтобы я была рядом. Всегда был со мной.

Я ушла, потому что думала, что он сказал это несерьезно.

Той ночью в клубе было тихо. Бизнесмены, хаотично разбросанные по помещению, попивали скотч и, как я поняла, принимали важные решения. Один из них, лысеющий мужчина с красными от алкоголя щеками, откровенно пялился на меня, хотя, по-моему, больше на меня никто не смотрел. Во-первых, на моем пальце было обручальное кольцо; во-вторых, что ж, двадцать пять лет – это немало.

Я села за небольшой столик на двоих; спустя секунду подошел Луис с двумя бокалами и бутылкой шампанского.

– О, – сказала я, не желая обидеть его чувства. – Я это не заказывала.

– Мисс Фортиер позвонила заранее, – сказал он, не глядя мне в глаза и сосредоточившись на процессе разлития шампанского, завернутого в белую ткань, будто – я не могла не подумать – ребенок. – Эта бутылка много лет хранилась в ячейке Фортиеров, – пробормотал он, проведя рукой по этикетке с французскими буквами, которые для меня не значили ровным счетом ничего. – Боллинджер Р. Д., 1952, – сказал он. – Шампанское.

– Нужно подождать, – сказала я, – пока придет Джоан.

– Конечно. – Луис засомневался.

Джоан появилась именно в этот момент, будто на заказ. Меня охватило глубокое, спокойное чувство счастья, до чего же давно Джоан не делала меня такой счастливой. Она пришла, чтобы встретиться со мной, и даже вовремя – она ворвалась в комнату в красном открытом платье из шелка и пончо, накинутом на плечи. Естественно, мне стало интересно, где она его купила – в Нью-Йорке? Париже? Откуда у Джоан было время на то, чтобы думать о моде в последние несколько месяцев.

И тут я поняла, что это Сид покупал ей вещи.

– Сид? – спросила я, когда она села. Я протянула руку, чтобы пощупать плотную, качественную ткань ее пончо.

Джоан кивнула:

– Он любит, когда я в красном.

Интересно, что еще он в ней любил? Джоан болтала с Луисом, пока он открывал шампанское, а я смотрела на нее, мою подругу. Сегодня она совершенно не была похожа на Джоан, которую я видела прошлой ночью в Гленвуде.

Я подпрыгнула от хлопка пробки, закутанной в белую салфетку Луиса.

Джоан сияла.

– У нас сегодня праздник, – сказала она.

– В честь чего? – Что именно мы отмечаем? Ее грустную историю? Секрет, который она хранила еще со школы? То, что она покидает меня навсегда?

– В честь тебя, Сесе! Мы нечасто это делаем, правда ведь? – В ее голосе звучала фальшивая нотка. Мы легонько чокнулись бокалами. Я подумала о Рэе, который наверняка не спит – ходит взад-вперед или листает книгу, пытаясь отвлечься, – и захотела разбить свой бокал о бокал Джоан, но это желание пропало так же быстро, как и появилось.

Я отпила шампанское. Джоан сделала то же самое. Мы молчали, что было редкостью. Мы обе ощущали одну и ту же неловкость, один оттенок меланхолии.

– Я должна, – сказала Джоан сиплым голосом. Она нервничала, что меня тронуло. – Я должна сказать тебе еще кое-что. И хочу, чтобы ты выслушала. – Она осушила свой бокал, и Луис подошел, чтобы снова его наполнить.

Она подожгла сигарету, глубоко вдохнула. Сигарета, дым, казалось, только они отделяли Джоан от истерики. Сигареты успокаивали, лишь благодаря им она оставалась спокойной.

– Вот что я должна тебе сказать, – произнесла Джоан. Она прочистила горло. Я постукивала пальцем по своему бокалу. – Мне нужны деньги. – Она сделала паузу, глубоко вдохнула, затем снова затянулась сигаретой.

Я думала об этом до того, как она сказала. Может, я давно поняла.

– Можешь брать мои, – сказала я, хотя и знала, что она никогда не примет мое предложение.

– Нет, Сесе. Я не могу.

– О, Джоан, – сказала я. – Какие у тебя планы?

Она потушила сигарету о зеленую стеклянную пепельницу, сделала еще один глоток шампанского.

– Джоан, – отчаянно сказала я.

Она смотрела мне прямо в глаза:

– Я должна исчезнуть.

Я молча слушала.

– Сид увидел, какая я несчастная, когда приехал. И согласился помочь. Это пойдет и ему на пользу. Ему тоже нужны деньги.

Я засмеялась.

– У него есть деньги, Джоан. – Я сразу же вспомнила о его большом «кадиллаке», кричащих костюмах, золотом зажиме для денег. – Я думала, его деньги – гвоздь программы. – Не самое доброе высказывание, но Джоан не заметила.

– Он зарабатывал деньги в Герефорде, но потом потерял их все.

– Как и ты.

Она кивнула:

– Прямо как я.

– И как он собирается помочь тебе?

Она оглянулась, желая убедиться, что нас никто не подслушивает. То, как она ворвалась в этот вечер, ее одежда, шампанское из специальной ячейки – сплошное хвастовство.

– Ты можешь мне сказать, – заверила я, хотя и боялась услышать правду.

Она задорно засмеялась:

– Я собираюсь исчезнуть вместе с Сидом. А Сид попросит денег у мамы.

– Ты собралась шантажировать собственную мать? – спросила я. – А с чего ты взяла, что она заплатит?

– Она заплатит.

– Но почему?

– Потому что, – сказала она, не поднимая глаз, – Сид скажет ей, что причинит мне боль, если она не заплатит. Он уже начал воплощать план в жизнь.

Мне было не по себе, а затем я вдруг связала вместе элементы сюжета. Синяк, признание Мэри, что она переживает за Джоан. Боится Сида. Так вот в чем дело?

– О, – лишь вымолвила я.

– Что такого? Да, я не идеальна.

– Нет, – сказала я. – Кажется, нет.

Она пожала плечами.

– У нас с Сидом общая цель. Он поможет мне исчезнуть. Мы уедем куда-то, начнем все сначала.

– Исчезнуть, – повторила я. Сама идея казалась нереальной. – Ты исчезнешь. – Я засмеялась. Ничего не могла с собой поделать. – Ты ведь всегда была Джоан Фортиер, ты знаешь это? С самого детства все знали, кто ты такая, прежде чем ты войдешь в комнату. Ты считаешь, что тебе вот так просто удастся избавиться от этого имени? – Я хрустела пальцами. – Думаю, ты ошибаешься. – Я становилась все злее и злее. – Ты уже когда-то пыталась, – сказала я. – Ничего не получилось. – Я знала, что мои слова жестоки. Но мне было все равно. Джоан была жестока со мной, разве не так? Столько лет позволяла мне думать, что я ее знаю.

– Я ненавижу быть Джоан Фортиер, – призналась она. – Я ненавижу ее. Ненавижу то, что она делала.

Моя злость исчезла.

– Ты была так молода, – сказала я.

Она пожала плечами:

– Я должна уехать, Сесе.

Я подумала о Мэри.

– Это убьет твою мать.

– Да, – без раздумий согласилась она. – Да, убьет. Но ты научишься жить без меня.

Ты.

– Мы будем видеться несколько раз в год, – сказала я. – Будем звонить друг другу. – Я могла представить себе это: я говорю Рэю, что собираюсь встретиться с отцом, а сама сбегаю в яркий новый город. Джоан встречает меня в аэропорту, отвозит в свой пентхаус.

– Нет, – сказала Джоан.

– Нет?

– Я не могу.

– Ты не можешь, – повторила я, медленно собирая пазл. – Или не хочешь?

Джоан выглядела огорченной.

– Ты знаешь меня слишком хорошо, – наконец сказала она, – мне просто нужно, чтобы меня не знали.

– Ты не сможешь все начать сначала! – Я плакала. – Мы не дети. Это не игра. Ты не можешь начать сначала, просто потому что хочешь. Просто потому что ты решила, что недовольна старой жизнью.

– У меня здесь больше ничего не осталось, – сказала Джоан. – Был Дэвид, но его больше нет.

– Так ты встретилась со мной сегодня, чтобы попрощаться? В публичном месте, чтобы я не устроила сцену.

Она протянула руку через стол и в отчаянии схватила мою.

– Я должна, – сказала она. – Приходится это делать, когда умирает твой ребенок.

Джоан смотрела на меня так, будто я – единственный человек на земле. Как же давно она не смотрела на меня так. Она больше никогда на меня так не посмотрит.

Выбегая из клуба, я слышала, как она звала меня. Мои каблуки проваливались в ковер, казалось, что я бегу по песку. В этот раз я убегала от Джоан, хотя всю жизнь все было наоборот.

– Прошу прощения, мисс, – сказал мужчина, когда я проскочила мимо него в дверях.

Я сама себе устроила сцену.

Мне хотелось оказаться где-то в другом месте. Я не знала где – точно не дома, с Рэем, который меня ненавидит. Нужно было просто добраться до машины и решить. Может быть, в гостинице. Где-нибудь, где я никого бы не знала. Если Джоан могла исчезнуть, то и я могла. Почему нет? Кто меня остановит?

Я оказалась на улице. Меня встретила жара, старая добрая подруга. Воздух был таким плотным, что казалось, можно взять и порезать его ножницами. Я замедлила шаг. Камердинер снял шляпу в знак приветствия. Я не знала, куда идти. Мои планы испарились. Я потерялась.

Я почувствовала руку Джоан у себя на плече. Автоматически я положила свою руку ей на плечо.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – сказала я. Одно дело – знать, что она в другом городе, с адресом, с номером телефона. Так бы я могла связаться с ней. И совершенно другое дело – представить себе, что она ушла навсегда.

– Я знаю.

Она отвела меня на маленькую скамейку возле поста камердинера, и я почувствовала облегчение, когда бедрами сквозь платье ощутила прохладу металла. Именно сюда садились леди, которые ждали, пока камердинеры вывезут их машины. Оттуда можно было полюбоваться Хьюстоном. Его промышленностью, его размахом. Я никогда не перееду в другой город. Я принадлежала этому месту, как и Джоан. Как и все мы.

Но, в отличие от Джоан, я не собиралась уезжать. И не хотела. Мой ребенок жил тут, и мой муж. Впервые в жизни у меня было преимущество перед Джоан. Я могла вмиг разрушить ее планы.

– Зачем ты мне рассказала?

Она начала было говорить, но остановилась.

– Зачем ты рассказала? – снова спросила я. – Я могу пойти к твоей маме. Могу обратиться в полицию.

Джоан покачала головой:

– Я тебе доверяю.

– Как ты можешь говорить, что доверяешь мне? Если не рассказывала ничего так много лет.

– Прости, – сказала она жалобным голосом. – Я рассказала тебе, потому что хочу, чтобы единственный человек в мире знал. Знал меня – я хочу, чтобы ты узнала меня, Сесе.

Я была тронута. Я ничего не могла с собой поделать.

– Ты доверяешь Сиду?

Она кивнула:

– Не переживай о Сиде. Я давно его знаю. Не волнуйся обо мне.

– О, Джоан, ты думаешь, все получится? Думаешь, ты сможешь просто взять и исчезнуть? Думаешь, твоя мама когда-нибудь прекратит тебя искать?

– Мир огромный. Я найду небольшой кармашек и поселюсь в нем. Как будто меня никогда и не было. Я почти сделала это однажды. И сделала бы, будь у меня деньги. Я обдумывала этот план годами.

– Годами, – отозвалась я. – А я думала, что ты счастлива.

Джоан сжала мою руку.

– Правда?

– Правда.

Это было даром Джоан, а может, и проклятьем – но она была непостижима.

Я потеряла ее. Мы все ее потеряли.

Я услышала далекое громыхание машины; из-за угла показался черный «кадиллак». Джоан встревоженно выпрямилась. Это была машина Сида.

– Пообещай, – сказала Джоан, – пообещай, что поможешь мне.

Джоан помогла мне в детстве. Если бы я могла вернуться во времени, то что сказала бы младшей версии нас? Джоан я посоветовала бы быть осторожной. Быть менее беззаботной в любви. Я сказала бы то же самое и себе. Я понимала, что исчезновение Джоан было так же необходимо мне, как и ей самой. Я не могла жить собственной жизнью, когда она была рядом.

– Хорошо, – сказала я.

– Произнеси это.

– Я обещаю.

Спустя годы я все еще не понимаю, что тогда случилось. Подъехал Сид в своем «кадиллаке» размером с лодку. Он вышел из машины, поспешно сказал что-то камердинеру, который подошел за ключами; Сид не дал ему ключи. Мне стало жаль камердинера, который парковал и мою машину. Он выглядел раздавленным – я его раньше таким не видела, – и тут я поняла почему: машина Сида загораживала дорогу другим машинам. Так вот почему эта суета: Сиду нужно было срочно уехать. Нужно было переставить машину. Из-за него камердинер мог потерять работу.

Я наблюдала за этой картиной будто издалека.

Я положила руку на колено Джоан.

– Ты не должна этого делать, – сказала я, зная, что она сделает.

– Не бойся за меня, – прошептала Джоан. – Со мной все будет в порядке. Это все спектакль.

Испугал ли меня Сид той ночью? Люди говорили, что у меня был перепуганный вид. Девушка, которая приехала в Ирландский клуб на свидание со своим возлюбленным, сказала репортеру из «Хроник», что мы с Джоан были в ужасе. «А тот мужчина, Сид Старк, схватил Джоан Фортиер за руку, как куклу. Будто она никто».

Но той ночью в Джоан не было ничего кукольного. Она была сильной. Моя рука все еще лежала на ее колене.

– Сид, – позвала я, – Сид.

Он впервые посмотрел мне прямо в глаза – с того самого солнечного утра много лет назад, когда я думала, что спасла Джоан, вытащив из той постели в Шугар-Лэнде. Может, я спасла ее, а может, и нет. Я никогда не узнаю. «Она хорошая девочка», – сказал он тогда, и я никогда не забуду эти слова.

– Что мне делать? – спросила я, и Сид, негодуя, ответил вместо Джоан:

– Сиди там и смотри.

От его тела исходил жар. Я ощущала его гнев. И его четкий аромат: пот, дым сигар и злость. Но было ли хоть что-то из этого настоящим? Был ли Сид таким же хорошим актером, как моя любимая Джоан?

– Я не с тобой разговариваю, – сказала я. И почувствовала движение Сида в мою сторону, но мне было все равно. – Джоан, – сказала я. – Джоан. Что мне делать?

Ответь, Джоан. Спустя столько лет я все еще не знаю.

– Джоан, – повторила я, – прошу, ответь мне.

Но Джоан, казалось, была сосредоточена на Сиде, на том, что он сейчас сделает.

– Джоан? – снова сказала я, в этот раз более робко. – Пожалуйста?

Она не отвечала. И не ответила. Я сидела и смотрела, как Сид то ли тащил, то ли вел Джоан к машине. На самом деле было сложно определить. Хотела ли Джоан идти? Она участвовала во всем этом? Или же была жертвой? А может, промежуточный вариант?

Я смотрела.

Когда Джоан оказалась в машине, Сид уронил ключи. Он лег на живот и, засунув руку под машину, начал прощупывать землю. Его неосторожность дала немного времени Джоан. Она опустила стекло, поднесла руку к губам, а затем протянула ладонь ко мне. Только ко мне. Будто все вокруг, кроме нас двоих, исчезли, как я всегда и хотела. За представлением наблюдала толпа людей, но только я смотрела в глаза Джоан. А она – в мои.

И лишь после того, как она уехала – ее увезли, – я поняла, что это был воздушный поцелуй. Джоан покончила со мной, а я – с ней. Я попыталась запомнить ее лицо, которое видела в последний раз. Ее волосы, ее руки, то, как она вошла сегодня в клуб.

Но все, что я видела, – это спину Джоан. Нам по шесть лет – и она бежит в объятия Фарлоу. Нам по тринадцать – и она исчезает в океане. Нам по четырнадцать – и она убегает через окно. Нам по пятнадцать – и она в последний раз закрывает дверь в комнату моей мамы. Нам по семнадцать – и она выходит на танцпол, держа мальчика за руку. Нам по восемнадцать – и она ускользает в спальню на вечеринке. Нам по двадцать два – и она покидает мой дом, обещая скоро вернуться.

Нам по двадцать пять – и она уходит в поисках новой жизни. В этот раз я надеялась, что она ее найдет.