АРМЕЙСКИЕ БУДНИ сборник рассказов

Дьяков Виктор Елисеевич

В Российской Истории армия всегда играла наиважнейшую роль. Потому интересны не только связанные с ней знаковые  события, но и ее внешне незаметная внутренняя повседневная жизнь. В сборнике отображены фрагменты армейских будней, как мирного, так и военного времени. Героями повествований являются солдаты и офицеры участники Великой Отечественной и Чеченских войн, курсанты военных училищ, советские военнослужащие и члены их семей, несущие службу в отдаленных гарнизонах. Рассказы написаны как на основе собственного солдатского, курсантского и офицерского опыта автора, а так же того, что он узнал от своих родственников, сослуживцев, знакомых.

 

Пока не выстрелило ружье

В то утро первый взвод вставал за час до общеполкового подъёма в 5.00. Дневальный, сдерживая позывы к зевоте после нелегко ему давшегося ночного бдения, подошёл к койке заместителя командира взвода Кухарчука и осторожно, с некоторой опаской потряс его за плечо

- Товарищ старший сержант... подъём.

Кухарчук проснулся мгновенно, будто и не спал, поднял к глазам руку с часами - всё правильно, его будили, как и положено, за четверть часа до личного состава.

- Иди Алхимина толкай, да без нежностей с ним,- дал команду Кухарчук дневальному.

- Есть,- с готовностью отрегировал тот и поспешил выполнять приказ.

Командира отделения сержанта Алхимина разбудить оказалось и в самом деле совсем непросто. Как ни тряс его дневальный, мордастый сержант лишь открывал и тут же вновь закрывал, не выражавшие ни малейшей мысли глаза. В общем, взвод, как это уже не раз случалось, Кухарчуку предстояло поднимать одному...

         Это происходило в начале семидесятых годов в учебной воинской части, так называемой "учебке". Отличие "учебок" от прочих частей заключалось в том, что большинство солдат, именуемых  курсантами, служили здесь лишь шесть своих первых месяцев, а затем отправлялись в линейные полки. Причём лучшие из них - способные, шустрые, или просто приглянувшиеся командирам - оставлялись и дальше служить здесь же, на должностях инструкторов, или командиров отделений уже следующих призывов. Отсюда и второе отличие - дедовщина в "учебках" была субординационно узаконена: рядовой-курсант всегда "молодой", а сержант по сроку службы всегда старше. Данное обстоятельство, прежде всего, и обеспечивало в таких частях необычно высокий для Советской Армии уровень дисциплины и исполнительности.

            Без трёх минут пять Кухарчук, свежевыбритый, умытый, сверкая дембельским набором регалий на выпуклой груди, стоял в расположении своего взвода и ждал.

            - Ну что Алхимин... так и не встал?- вполголоса, с заметным недовольством, спросил он  у дневального то, что и сам отлично видел. Тот виновато развел руками.

            Кухарчук подошёл к койке командира отделения, постоял, и как только его часы показали ровно пять, прямо над Алхиминым протяжно и в то же время приглушённо прокричал:

            - Первый взвоод... подъёёём!      

         Курсанты, скрипя кроватными пружинами, срывались с коек, шлёпали босыми ногами по полу. Синие сатиновые трусы, зелёные линялые майки, едва отросшие на сантиметр-два волосы, не скрывавшие формы черепов – всё казённо, одинаково, некрасиво. Сопение, возня, толкотня в узких проходах между койками, то там, то  здесь глухие удары - это падали на паркет ремни, сапоги - спешка, суета, путание в рукавах и штанинах... Впрочем, не все столь комичны и неловки. Ладному, плечистому крепышу Кручинину положенных сорока пяти секунд на процедуру одевания явно много. Самое большее полминуты прошло, а он уже полностью обмундирован и первым обозначил строй. Вслед за ним, застёгивая последние пуговицы, спешили и другие: Стенюшкин, Забродин, Пушкарёв, Каретник... Сержант Алхимин тем временем едва приподнимается на локтях и сонным взглядом непричастно обозревает эту кутерьму.       

            - Слышь "химик", вставай!  Опять "дедушка" за тебя работать должен?!... Дождёшься! - Кухарчук, внимательно следя за действиями взвода, время от времени зло косил глаза на сержанта, наконец, он сильно ударил сапогом по спинке алхиминской кровати.- Вставай, ждать не будем,- и пошел к уже замеревшему строю. 

         Да, не повезло Кухарчуку с командирами отделений. Один уже третий месяц из госпиталя не  вылезает, второй вот он, сержант Алхимин. По неписаным казарменным законам как оно положено: "лётать", то есть делать всю черновую сержантскую работу, производить подъём, утренний осмотр и всё прочее, должен именно "комод", командир отделения, а не "замок", замкомвзвода. Сколько Кухарчук не бился, не грозил, даже по морде жирной один раз приложился, так и не переборол врождённую особенность Алхимина - долго и тяжело просыпаться. Но Алхимин до призыва успел с отличием окончить сельскохозяйственный техникум и превосходно разбирался в дизельных двигателях и прочих составных частях тракторов - качество очень ценное именно для танковой "учебки". Ведь танк и трактор в некоторой степени братья, хоть и имеют прямо-противоположные назначения. Увы, Кухарчук до Армии ни с какой техникой, кроме велосипеда, не сталкивался, да и тяги к ней не испытывал. Физическая сила, гвардейская внешность и несомненные командирские качества - вот за что сделали его сержантом. Но когда дело доходило до занятий по технической подготовке, тут-то и оказывался необходим мешковатый соня Алхимин.

         В отсутствии штатного "комода" Кухарчуку докладывал Кручинин, уже выдвинувшийся в непререкаемого взводного лидера:

            - Товарищ старший сержант, первый взвод построен, докладывает курсант Кручинин!

         - Вольно!- скомандовал "замок" и неспешно, ощупывая глазами каждого, прошёл вдоль строя.                      

Обязательного сержантского замечания на этот раз удостоился длинношеей правофланговый с лисьей физиономией,- Так ты Елсуков за два месяца и не научился подшиваться.- Кухарчук поднял руку к воротнику мгновенно побагровевшего курсанта и одним рывком оторвал некрасиво топорщившийся подворотничок. На этом он решил ограничиться - не позволяло время.

            - Значит так, слушай задачу,- "замок" покосился на расположение остальных, ещё спавших трёх взводов роты. Шум, производимый первым взводом, вызвал там шевеления и недовольные реплики. Кухарчук заговорил тише.- Даю вам двадцать минут на умывание, сортир, сапоги и всё прочее. Ровно в пять тридцать все стоят внизу, у казармы и скорым маршем отправляемся на полигон. К восьми часам мы должны быть уже там, там же завтракаем и в девять часов начало практических занятий... Вопросы?! - строй не издал ни звука, только скрипнула кровать, наконец-то откинувшего с себя одеяло Алхимина. Кухарчук с нескрываемой неприязнью обернулся.- Доброе утро ваше сиятельство...- В строю послышался смешок, но "замок" тут же повернулся лицом к строю, и опять воцарилась тишина. - И вот что, ходите тише, рота ещё спит, нечего сапогами как слоны... Ррразойдись!

                                                                       2

         В те годы Советская Армия была ещё преимущественно славянской. Резкое изменение пропорций её национального состава, вызванное огромной разницей в рождаемости между северными и южными советскими нациями, стала ощущаться позднее. Пока же армейское руководство могло позволить себе создавать целые воинские части, в первую очередь элитные и учебные, целиком из призывников славян. А учебно-танковый полк, о котором идёт речь, был укомплектован в основном из близлежащих центрально-русских областей. Так и в первом взводе роты плавающих танков насчитывалось по семь человек ярославских и горьковских, трое москвичей, пара брянских и один курский.

         - А ну шире шаг, задние не отставать! - бодро командовал Кухарчук, легко вышагивающий чуть поодаль тяжело шаркающего сапогами взвода. У "замка", конечно, есть основания для хорошего настроения - до дембеля всего ничего, три-четыре месяца. Другое дело бедолаги курсанты, они-то всего два месяца как служат, им до того дембеля ох, сколько ещё каши солдатской сжевать предстоит. Да и сержант Алхимин, тракторный гений, не очень-то весел, хоть и больше года  служит - для него эти ранние подъёмы и марши муки адовы. Но что ещё угнетало, это голод... Есть русским солдатам хотелось всегда, с тех самых пор как зародилось на Руси казённое войско, ибо кормили всегда плохо.

           Шли сначала по ещё не проснувшемуся утреннему городу, сторонясь поливальных машин, смачивавших асфальт и чахлую придорожную травку, и без того мокрую от росы. Едва вышли за окраину, как Кухарчук властно потребовал:

            - Песню... Сулоев, запевай!

            Ещё недавно рыхло-полнотелый, но за два месяца так похудевший, что брюки и гимнастёрка болтались на нём как на вешалке, Сулоев, тем не менее, забасил молодцевато:

                                      Прожектор шарит осторожно по пригорку,

            Остальные тут же подхватили,

                                               И ночь от этого нам кажется темней,

                                               Который месяц не снимал я гимнастёрки,

                                               Который месяц не расстёгивал ремней,           

                                      .................................................................

            Пели, но веселей от песни не становилось, ибо то, что до завтрака далеко и долго тяготило исподволь. Возникали мысли о полигонной столовой, где их непременно "нажмут", и готовят куда хуже, чем в полковой. Тут еще и сама песня виновата, малоритмичная, которую лишь с большой натяжкой можно причислить к разряду строевых. На пустой желудок редкая песня поднимает настроение, но таковая нашлась. Она возникла без команды, спонтанно, с оглядкой на "замка" (тот промолчал,  что означало "добро") и предназначалась не для военного строя:

                                               Синий, синий иней,

                                               Лёг на провода,

                                               В небе тёмно-синим,

                                               Синяя звезда,

                                               ...................................           

         Эта песня заставила проснуться даже тех, кто обладал способностью дремать на ходу. Пели ярославские: Сулоев, Пушкарёв, Торопов, Арсеньев..., горьковские: Кручинин, Забродин, Чистяков, Попков..., курянин Каретник, уже заматеревший 24-х летний семейный мужик. Из москвичей пел только Елсуков, остальные двое молчали. Стенюшкин, парень высокомерно-насмешливый, видимо считал такие песни петь ниже своего достоинства. Митрофанов, худощавый блондин, не пел из-за чрезмерной застенчивости, столь несвойственной "настоящим" москвичам. В то время отношение жителей русской провинции к москвичам ещё не приобрело черт откровенной неприязни, но определённое отчуждение уже наметилось. Впрочем, вместе большинству из этих ребят оставалось жить, спать в одной казарме, есть за двумя на целый взвод длиннющими столами, всего-то три-четыре месяца, до ноября. Случайно столкнула судьба, так же и разведёт, и вряд ли когда-нибудь вновь их пути пересекутся. А кто, с чем, и какой печалью идет в этом строю, поёт или молчит... да какая разница. Песни тем временем возникали самопроизвольно.  

                                      Потерял я любовь,

                                               И девчонку свою,

                                               Вы постойте, а я поищу.

                                               .........................................

            Десять пар - двадцать человек, шаркающие голенищами, пылящие по сухой дороге сапоги.  Быстрым шагом, с песней двигался взвод по широкой просеке, под косыми лучами ещё невысоко поднявшегося над лесом солнца. По-прежнему сбоку Кухарчук, чуть сзади приотстал Алхимин. Песни продолжали рождаться без перерыва. Видимо именно такие, невоенные, лирические, они помогали  забыть о голоде, натёртых ногах, кто-то вспоминал оставленных дома подруг... Но пора и честь знать, Армия есть Армия. Кухарчук громогласно оборвал самостийное песнопение:

            - Прекратить песню!... Бегооом марш!

            Захлебнувшись на полуслове взвод резко, будто получив удар кнутом, сорвался на бег. В первой паре Кручинин с Забродиным, оба спортсмены-разрядники, задали слишком высокий темп. Лишь  Вовчик Митрофанов, футболист, воспитанник прославленной в те годы торпедовской ДЮСШ, выдерживал его без напряжения, большинство же на пределе возможностей. Через пару минут Сулоев, Торопов и Елсуков начали отставать. Сзади их подгонял Алхимин, сам едва переводивший дыхание:

            - А ну не отставать, шире шаг!

            Строй растянулся, нарушился и Кухарчук даёт отбой:

            - Шагооом марш!

            Взвод вновь разбирается по парам, всё приходит в норму. Хотя какая там норма, когда все уже вспотевшие, с мученическими выражениями лиц хватают воздух. Но "замок" не даёт ни минуты на расслабление, тут же взвод подгоняет следующая не совсем уставная команда:

            - Разобраться... шире шаг, мать вашу... опаздываем, сейчас снова бежать заставлю!

            От расположения полка до полигона десять километров и преодолеть их надо не более чем за полтора часа. Вот и грозит "замок", если взвод не уложится, то шею взводный именно ему намылит. Никому уже не до песен, даже с соседом по паре мало кто заговаривает - неприятные ощущения отравляют всё. Особенно противно касание потной шеи к, ещё полчаса назад свежему, подворотничку. Впрочем, и тут далеко не все испытывали одинаковые чувства. Кому, если и не в охотку, так всё почти как в забаву, легко даётся. Например, ходко, словно сам танк движется на своих мускулистых ногах, обутых в сапоги сорок четвёртого размера, арзамасец Володя Кручинин. Да, редко так удачно работает природа: всё шутя, всё играючи получается у Володи, везде он первый, хоть кросс бежать, хоть траншею копать, хоть на занятиях по политподготовке или теории танкового двигателя. Ко всему у Володи и лицо этакой тонкой лепки, нос, губы, рот, глаза - всё чётко, ярко, выразительно, волосы темнокудрой густой шапкой, с которыми так жаль было расставаться. Немудрено, что до призыва он являлся объектом постоянного девичьего внимания.

            Но и Кручинин хмур и не весел, и не только подруги вспоминаются с грустью, а, пожалуй, даже чаще домашний стол... Ох, как есть хочется, а ему особенно, крупному, могучему. Его организм никак не насытить этими постными армейскими супами, кашами, жидкими картофельными пюре, куцыми порциями масла, тонкими считанными ломтями хлеба. Но ничего он вытерпит, только до осени додержаться, а там... Там его наверняка оставят в "учебке" сержантом и он будет как Алхимин, а потом и как Кухарчук, дослужится до "замка". А сержанту куда легче служить, тут уж и нагрузки не те, и сам себе поблажки можешь сделать, а главное с кормёжкой лучше. Сержант, в отличие от курсанта, в любое время и в Военторге, что на территории полка, может подкормиться, и в увольнение в город сходить, и денежное довольствие у него не солдатское. Только бы до осени...

            Кухарчук ещё пару раз давал команду перейти на бег, и во время второй пробежки не выдержал Алхимин. Ни слова не говоря, он ломанулся с просеки в лес, на ходу снимая ремень.

            -Усрался умник,- презрительно процедил ему вслед "замок" и дал команду перейти на шаг.

            Нелегко даются эти смены ритма Валере Каретнику. Он шумно отдувается, вытирая обильно выступивший пот. Ему шёл двадцать пятый год и за плечами он имел четыре курса политеха, а в родном Курске жену и двухлетнюю дочку. Поздно, но и его настигла повестка, и его, мужа, отца, студента-вечерника призвали вместе с восемнадцатилетними пацанами. Призвали вставать в пять утра, бегать, потеть, подчиняться командам этого двадцатилетнего дуболома Кухарчука. Тяжко в Армии вообще, а перестарку ещё пуще. Идёт приземистый, понурый Валера, уже получивший от ребят прозвище "дед", вспоминает своих близких, болезненно кривится, когда "замок" до фальцета повышает свой голос... Но вот, наконец, и дошли. Кухарчук останавливает свой изрядно вымотанный взвод на небольшом плацу. Он ждёт несколько минут - появится ли из лесу Алхимин - затем решительно идёт в штаб полигона докладывать о прибытии: он уложился в срок, но ждать "комода"уже некогда.

                                                                                3

            Танковый полигон, он же танкодром раскинулся на довольно обширной площади. Перелески, поля, овраги, небольшие водоёмы - всё имелось в том обособленном пространстве. Кроме естественных препятствий здесь имелись и искуственные, и вот на этих рукотворных сооружениях и предстояло тренироваться первому взводу.

            Позавтракали будто и не ели. Рисовой невкусной каши выдали едва по полкрышки от котелка, как всегда меньшие, чем положено кружки штампованного, рассыпающегося крошками сливочного масла. Но жаловаться все уже отучены. Кухарчук своё дело знал, лычки отрабатывал добросовестно и пресекал крамолу в зародыше:

            - Эт кому там не хватает?!... Сейчас накормлю... на неделю толчки драить!

         Командир взвода лейтенант Грамахин, невысокий худощавый офицер с красивым, но нервным лицом, ждал их на одной из тренировочных площадок. Он в хорошо подогнанном чёрном комбинезоне, из-под которого виднелась зелёная офицерская рубашка с галстуком. Вынутая из фуражки пружина делала его похожим на русского офицера времён первой мировой войны. Кухарчук привёл взвод, доложил. Взводный окинул взглядом строй, негромко спросил:

- Как со временем?

            - Прибыли на шесть минут раньше,- горделиво ответил "замок".

            - Почему я не вижу Алхимина?

            - В санчасть пошёл, желудок прихватило по дороге,- с усмешкой в глазах сказал Кухарчук.

            - Что-то серьёзно?

            - Да нет... очухается,- успокоил взводного "замок".

            Лейтенант начал давать вводную на занятия:

            - Задача следующая: разбиться на четыре отделения... первое отделение на ров, второе на эскарп, третье на разрушенный мост и последнее на минный проход. По мере выполнения упражнений отделения меняются местами...- Дальше в постановке задачи было уже меньше конкретики, но больше упора на проявление сознательности - ... Ещё раз повторяю, приложить все усилия для получения максимальных оценок... исключить возможность возникновения аварийных ситуаций... все команды инструктора выполнять в точности... особое внимание при преодолении рва и разрушенного моста...

            Долго инструктировал взвод франтоватый лейтенант. Солнце поднималось всё выше, припекало. А взводный всё говорил и говорил, ведь от оценок, что предстояло заработать его курсантам, напрямую зависела его оценка как командира и воспитателя. Вернее, могла зависеть...

            Совсем ещё молод Саша Грамахин, двадцать четыре года. Но в армейской жизни он уже понимает, что к чему. Это пусть те, кто, не зная брода в военные училища поступал, дети всяких там  токарей-пахарей, случайные офицеры во все эти сказки верят, в передовиков-маяков, инициаторов соцсоревнований. А он нет, он офицер во втором поколении, его отец уже третий десяток лет в Армии дослуживает, уж он то давно всё разъяснил сыну. Для успешной карьеры, прежде всего надо иметь мощную "волосатую" руку где-нибудь в верхах. Увы, тут Саше особо хвастать нечем, хоть отец сделал относительно неплохую карьеру. Но что такое старший преподаватель Ташкентского танкового училища, подполковник? Конечно, на своём уровне он сделал для сына всё что мог: и в училище всё было без проблем, и распределение в престижный Московский округ, и не в задрипанную часть, а в "учебку". Но дальше... дальше отец помочь уже не в силах, не тот масштаб. А тут ведь Москва рядом и офицеров с "лапами" пруд пруди.

            В этом году у Саши истекал срок на звание, и он отлично понимал, что надо стараться изо всех сил, дабы не дать ни одной зацепки начальству, чтобы бумаги на "старшего" ушли в срок без задержки, а потом... Потом надо подсуетиться, получить, наконец, вышестоящую должность, и попытаться поступить в Академию, избежав замены в какой-нибудь тьму-тараканский округ... И ещё одна боль истязает молодую лейтенантскую душу: карьера, понятно, для офицера главное, но ведь и личную жизнь устраивать пора. А тут неожиданно появился соблазн одним выстрелом  двух "зайцев" ухлопать, и с Академией вопрос решить и... Всё-таки молодец отец, не бросает сына на произвол. Казалось, что он может-то из своего далёкого, жаркого Ташкента? Ан нет, смог! Случилось вот что. Старого приятеля отца, преподавателя того же училища, с которым они давно дружили семьями, вдруг какой-то благодетель, набравшись сил, вытащил из Ташкента в Москву, преподавателем в бронетанковую Академию. А у друга того закадычного дочка, Валя, годом младше Саши, только институт окончила. Взял отпуск отец, примчался к сыну. Так и так, говорит, Сашка, птица-удача сама к тебе в руки летит. В общем, дело за малым, женись, и сразу все проблемы отпадут, считай ты уже в Академии, ибо тот генерал, что отца Вали тащил, человек  влиятельный и тебе помочь ему ничего не стоит. А потом уж все дороги открыты и не судьба тобой, а ты ею распоряжаться будешь... Дух захватывает от перспективы: никаких тебе взводов, рот, провинциальных гарнизонов, а Москва, Лефортово, Академия имени Малиновского. Эх... так-то оно так, спасибо отец, но... Легко ему рассуждать, женись, хорошая девчонка и к тебе не равнодушна. Хорошая-то хорошая, но если совсем к ней не влечёт... даже когда оставались наедине, да и к чему там...

            У Саша и Вали было похожее детство. И он, и она мотались с родителями по заполярным и

дальневосточным гарнизонам, росли в продуваемых ветрами, холодных ДОСах. Они страдали, как и все офицерские дети, не имеющие дедов-генералов, обеспечивавших сыновьям и зятьям комфортные места службы и быстрое продвижение, и таким образом, избавлявших своих внуков от возможности появления на свет в вертолёте или санях, под вой пурги или волков...

            ..."Нет, нет, ни за что",- Саша искренне жалел Валю, он понимал, она не виновата, что выросла болезненной, худенькой и тонконогой. Он желал ей всех благ, но жениться... Вот уже три недели, как уехал отец, мучает Сашу эта дилемма: разум подсказывает, что здесь не до выбора, сердце, что свяжешь себя на всю жизнь с человеком, к которому очень скоро почувствуешь отвращение. Нет, не такую видел он в своих мечтах будущую супругу. И здесь, в старинном русском городе, он встречал таких девушек. Хоть и мелковат Саша, но недурён собой и потом офицер, а "эполеты" в русской провинции искони в цене. Здесь Саша имел возможность выбирать, и он выбирал, желая видеть в суженой то, чего лишён сам: румянец, телесное богатство, здоровье. Конечно, к этому хорошо бы образование и воспитание ... но Саше ведь только двадцать четыре...

                                                                                   4   

            Отделение в составе Кручинина, Митрофанова, Каретника, Елсукова и Пушкарёва выполняло упражнение по преодолению рва. Ров представлял собою яму глубиной метра три и шириной пять-шесть. Лёгкий плавающий танк, "плавун", весил около пятнадцати тонн и внешне смотрелся не столь внушительно как сорокатонные "утюги", средние танки, или пятидесятитонные тяжёлые. Зато он более юркий, маневренный.

            Первым за рычаги сел Кручинин, как и положено лидеру. Но и ему стало не по себе, когда он подвёл танк к зловеще чернеющей в окулярах триплекса глубине. Сержант-инструктор, сидевший в башне, на месте командира направлял и подгонял. У самого рва Володя переключился на первую передачу и осторожно, не давая машине свободно ухнуть вниз, сполз почти без газа по крутому спуску. Подъём был чуть более пологим.

            - Газу, газу!- орал в наушниках, вмонтированных в шлем, инструктор. Володя жал педаль до "полика", и машина с рёвом выползала по другую сторону рва.

            - Сбрось газ!- скомандовал инструктор в верхней точке подъёма. Но Володя, заворожённый "музыкой" борьбы танкового двигателя с препятствием, чуть промедлил, и машина так на максимальном газу и вылезла, показав днище, как самолёт на взлёте. Следствием этой ошибки стало то, что танк "клюнул" всеми своими пятнадцатью тоннами. Володя только благодаря рубчатому шлему и тому, что крепко вцепился в рычаги, избежал серьёзных ушибов.

            - Ах ты сволочь... падла, я те сейчас по едалу... газ, газ, почему вовремя не сбросил ссука!?-

бесновался в наушниках инструктор. В отличие от курсанта он ушибся крепко. Володя, словно перебивая своими действиями инструктора, перешёл на третью передачу, зажал один рычаг, лихо крутанул машину, чем вновь вызвал болезненный вой в наушниках, объехал ров и остановил танк на исходной.  

            Соскочив с башни, инструктор, было, кинулся, к так жестоко прокатившему его курсанту с кулаками. Однако, не добежав, он будто споткнулся - как высеченная  из гранита глыба средних размеров стоял Володя Кручинин: сажень в плечах, грудь колоколом, пуды угадывались даже в несжатых кистях рук.

            - Стройся! - взвизгнул инструктор, отказываясь от своего первоначального намерения, ввиду его полной бесперспективности.- Вы что, салажня, хотите и меня, и машину угробить?! Если и остальные так же как он ездить будут, всем по двойке повешу... поняли!?

            В танк, в люк механика полез Каретник, и в самом деле кряхтя как дед, а Кручинин подошёл к инструктору и упавшим голосом спросил:

            - Товарищ сержант, а какая мне оценка за упражнение?

            Инструктор неприязненно окинул взглядом курсанта. То ли отошёл уже от ушибов сержант, то ли понравился ему убитый вид Володи, но он его пожалел:

            - На первый раз прощаю... четвёрка.

Вторым упражнением для отделения Кручинина стал эскарп, почти метровой высоты уступ, который на затяжном подъёме должен был преодолевать танк. Это упражнение оказалось попроще: едешь себе в гору, потом толчок, усилие машины и всё, вползла, поелозив гусеницами, родимая. Здесь всё отделение получило наивысшие оценки.

            Разрушенный мост - самое опасное и сложное упражнение. Одно название что мост, а на самом деле эстакада из двух колейных путей, поднятая метра на полотора над землёй, с пологими въездом и выездом. Тут нужно так выровнять машину, чтобы гусеницы пошли точно по этим колеям, ошибся, замандражил, задёргал рычагами - слетел. Здесь случилась заминка. Когда Кручинин со своими ребятами, успешно "отстрелявшись" на эскарпе, прибыли для выполнения очередного упражнения, с моста как раз стаскивали буксирным тягачом танк. Это Арсеньев из предыдущего отделения, проехав чуть больше половины моста, сорвался и посадил машину брюхом на одну колею эстакады. Вид завалившегося на бок, беспомощного танка действовал удручающе. И здесь за рычаги уже новой машины (ту, сорвавшуюся, отбуксировали в парк на техосмотр) вновь сел Кручинин. Жутко ехать по тому месту, где только что случилась авария, по двум узким полоскам, немногим превышающим ширину гусеничных траков. Володя осторожно, вглядываясь в приближающееся препятствие, чуть потягивал то левый, то правый рычаг. Инструктор на башне молчит... Всё, проехал, спуск, наконец широкая и ровная поверхность. Левый рычаг на себя - броневая коробка с пушкой разворачивается и мчит на исходный рубеж. Весь потный, но улыбающийся Володя вылезает из люка механика-водителя. Остальные к нему:

            - Ну как?!...

            - Норма, не дрейфь ребята, главное рычаги не рвите, чуть-чуть и газ самый малый.

            Елсуков провёл плохо, нервничал, рыскал по мосту, едва не свалился, чем изрядно потрепал нервы на этот раз довольно добродушному инструктору. Каретник в пору вечернего студенчества днями перепробовал немало профессий, и некоторый опыт в вождении гусеничных машин у него имелся. Потому и с этим упражнением, как и со всеми другими, он справился достаточно уверенно. Последним пошёл Митрофанов. Тягостное ощущение испытывал бывший футболист в танке - замкнутое пространство, духота, солярный перегар. Это тебе не раздолье футбольного поля. Зато то же поле Вовчик всегда, что называется, видел хорошо, имея развитое боковое зрение. И здесь он точно определил положение машины и строго по центру провёл её по мосту...

            Когда выполнили последнее упражнение, оказалось, что у кручининского отделения самые высокие баллы - всего три четвёрки, все остальные оценки отличные. У других оказалось куда хуже, имелось немало троек, а за падение с моста и вывод из строя машины Арсеньев удостоился "неуда". Лейтенант Грамахин быстро договорился с капитаном, руководителем занятий, о пересдаче: троек, а тем более двойки допустить было никак нельзя. Неудачники, а таковых оказалось с полвзвода, разошлись по препятствиям. Тем временем отделение Кручинина по приказу взводного построилось в шеренгу неподалёку от наблюдательной вышки руководителя занятий. 

            - Ррравняйсь, смиииррно! За отличные и хорошие показатели на занятиях по преодолению

препятствий, отделению объявляю благодарность! - торжественно выразил свою волю лейтенант.

            - Служим Советскому Союзу! - отчеканил в ответ строй после некоторой паузы.

            - Товарищ лейтенант, разрешите мне четвёрку на рву пересдать,- тут же из строя обратился

Кручинин, не желающий хоть в чём-то быть не первым.

            - Что... на рву? Нет, не надо... не стоит... не сейчас,- взводного больше всего волновали тройки и двойка, а четвёрка общего оценочного баланса не нарушала. Лейтенант спешил и хотел перепоручить освободившихся курсантов Кухарчуку, но тот как на зло куда-то исчез и решение пришлось  принимать экспромтом:

            - Вот что Кручинин, вы пока тут на глазах не маячьте, бегом до колючки и с полчаса там воздухом подышите. Пусть это вам, что-то вроде увольнения будет за успехи в боевой подготовке. Ну, вперёд,- довольный своей находчивостью лейтенант махнул рукой и заспешил к препятствиям. 

                                                                             5

            Стоял один из редких для средней полосы России безоблачный и безветренный летний день. Время приближалось к полудню. Курсанты, как и напутствовал их взводный, рванули к границе полигона, означенной плохо натянутой колючей проволокой на изгнивших, шатких столбиках с многочисленными лазами в виде заворотов ряд на ряд. Легко преодолев это неказистое ограждение, они словно в освежающую воду нырнули в прохладный, нечастый лес.

            Эй вы, ханурики, не расползаться! - Кручинин ни на минуту не переставал ощущать груз ответственности.

            Команда-предупреждение оказалась к месту. Именно этот окрик заставил Митрофанова прекратить не вполне осознаваемое движение вглубь леса. Другие тоже, как только вдохнули чистейший, неуловимо отличный от полигонного, воздух, почувствовали мякоть мха... шелест листьев... Глоток свободы действовал опьяняюще.

            Кроме Кручинина, пожалуй, ещё Каретник, по причине несколько большего жизненного опыта, не поддался чарам первозданной красы.

            - Слышь, мужики, давай где-нибудь тут привал сделаем, отдохнуть и перекурить надо,- Валера и внёс конкретное предложение.

            Все молча согласились. Подходящую поляну нашли быстро, небольшую, уютную, поросшую высокой некошенной травой. Наверное от того, что уже немало дней они сосуществовали бок о бок везде - в казарме, столовой, строю...- здесь как-то самопроизвольно разбрелись. У всех возникло желание обособиться, побыть наедине со своими думами в этот вдруг выпавший миг относительного покоя и блаженства. Разве что Елсуков  расположился рядом с Каретником. Но он преследовал сугубо меркантильную цель - у запасливого "деда" всегда имелись в заначке сигареты, а Елсуков был первый во взводе "стрелок" курева. Но Валера сразу распознал его намерения:

            - У меня последняя осталась.

            - Ну, оставь хоть докурить,- моляще заскулил Елсуков. Каретник лишь неприязненно смерил его взглядом и, ничего не сказав, стал приминать траву, готовясь на неё улечься.

            Некурящий Вовчик Митрофанов лежал вверх лицом, зажмурившись, и не видел неба, не ощущал солнца. Он видел... футбольный мяч... Мяч, взмыв, опускался прямо ему на грудь. Он привычно отклонился корпусом, погасил скорость мяча, и тот послушно скатился с груди на ногу... Леса, поляны, высокой травы не было. Был газон футбольного поля, короткая редкая травка, линия штрафной площадки... Именно с линии  штрафной Вовчик любил "класть" мяч в ворота, не ближе и не дальше. По мячу веско прикладывался с этаким подрезом, дабы он взлетел выше защитников, и скользнул под самую планку. Свой коронный удар Вовчик производил и сейчас в полусне...

            Утренний марш и занятия на препятствиях, потребовавшие мобилизации физических и моральных сил, основательно вымотали курсантов. Но они молоды, и потому даже небольшого отдыха хватало для восстановления. Они просто не могли знать, что  лёгкость, с которой переносятся трудности, не безмерна, это шагреневая кожа, сокращающаяся со временем, и что надо бы поберечься, и прежде, чем валиться с ног, хотя бы посмотреть, суха ли почва... Нет, молодость не может знать того, что не пережила, а тех, кто мог и должен был подсказать рядом не было, расхожее же понятие отцы-командиры не более чем словосочетание.

            За пару недель до этого дня всех курсантов обязали сдать кровь, по двести граммов с человека. После дармового кровоотсасывания, не предоставив положенных в таких случаях масла, чая, сахара и обязательного отдыха, голодную, уставшую роту загнали в полковой наряд. Первый взвод в полном составе заступил на кухню, самый тяжёлый наряд в полку. И ничего, никто не упал, не потерял сознания, хоть и мыли посуду, и чистили картошку, и выносили тяжеленные баки с отходами до трёх часов ночи. Всё это скажется много позже, а пока курсанты о здоровье не думали. Впрочем, если учесть, что пришлось пережить тем, кто служил до и после них, в сороковые и восьмидесятые-девяностые... Наверное, тем  солдатам этот случай покажется сущей чепухой, шутливой гримасой счастливого, мирного и относительно сытого времени, когда уже успели "отойти" от войны Отечественной и не могли даже предположить войну Афганскую, и тем более Чеченскую...                                                                                     

            Валера Каретник откусил конец недокуренной сигареты и, передав его Елсукову, прикемарил на боку, подложив под голову пилотку. Во сне он шевелил губами, не то жевал, не то говорил что-то про себя. Конечно, главе семьи не место в солдатском строю, во всяком случае, в мирное время. Ведь семья сама по себе предполагает мирное сосуществование, а  Армия... Армия, чья сила многократно превышает уровень необходимый для обороны - это висящее  ружьё, которое рано или поздно выстрелит. Она обречена выплеснуть избыток мощи.

            Володя Кручинин тоже дремал, закинув руки за голову, расстегнув гимнастёрку на широкой груди - прямо богатырь на привале. По мере того как уходила усталость, его вновь стал донимать голод и Володя довольно скоро проснулся. Инстинкт побудил его зорко вглядываться в траву, в надежде обнаружить то, что тут же можно съесть. Но ничего поблизости не было: щавель на поляне не рос, а для ягод ещё рано. Здесь не росли даже стелющиеся кустики, которые должны были через пару-тройку недель зачернеть черникой. Их ещё зелёные  ягоды надо было искать дальше в лесу. Сейчас бы Володя, конечно, и зелёными не побрезговал, да и риска немного - его желудок переварил бы что угодно. Но идти в лес он не мог, ведь он старший группы и их уже скоро должны позвать.

            Именно Кручинин первым услышал посторонний, не лесной и не полигонный звук. Подняв голову, он стал всматриваться поверх травы... Да, так и есть, кто-то со стороны противоположной полигону приближался к поляне. Эти кто-то разговаривали и то были голоса, от которых, вырванные из естественной своей жизни, парни уже поотвыкли - то переговаривались женщина и ребёнок.

            Володя негромко свистнул, привлекая внимание остальных:

            - Эй, ребята, кажись кто-то идёт.

            Елсуков и Пушкарёв насторожились и тоже стали смотреть туда, откуда доносились голоса.

            - Вроде баба с пацанёнком,- хрипло прошептал угличанин Пушкарёв, нескладный костистый парень с рябым лицом.

            Вовчик Митрофанов тоже вышел из футбольного полузабытья и приподнял, едва начавшую отрастать редкой стоячей шевелюрой, белёсую голову.

            - Дед, кончай на массу давить. Слышь, баба сюда идёт,- чуть повысил голос Пушкарёв, стремясь разбудить всё ещё дремавшего Каретника. Тот  вздрогнул, открыл глаза и, согнав с себя каких-то лесных насекомых, тоже, хоть и с явным недовольством, вернулся из сновидений в реальность.

                                                                                6

            Они лежали, словно в засаде и ждали. Что для молодого человека может быть интереснее женщины, тем более, если он заперт в границах части и почти их не видит? Из всего взвода женат был один Каретник, остальные на гражданке самое большее имели подружек и, как это тогда называлось, "ходили" с ними. "Хождение", вовсе не означало физическую близость, а всего лишь включало поцелуи, от невинных до "взасос", объятия, проникновения под платье девушки, от осторожных до наглых, но не более того. В общем, до сексуальной революции ещё было далеко. Но и в рамках общепринятого и дозволенного преуспевали не все. Хотя, если послушать хвастливый брёх отдельных особей, того же явно сексуально-озабоченного Пушкарёва, то он до Армии только и делал, что "зажимал" девчонок, а то и похлеще. О том, что "похлеще", Пушкарёв многозначительно умалчивал - скорее всего, он просто боялся врать в той области, в которой его могли уличить во лжи. Тем не менее, на перекурах он постоянно находился в центре внимания, его слушали с открытыми ртами и вожделенными взорами.

            На поляне первым появился ребёнок, мальчик лет пяти, в белой шапочке-панаме и коротких штанах на лямках. Лес был без кустарника и зарослей, нечто среднее между лесом и рощей и в нём можно гулять, не особенно опасаясь поранить голые руки или ноги.

            - Мама, мама... смотли какую я полянку нашёл класивую!- радостно закричал мальчик отставшей матери.

            Курсанты, затаив дыхание, ожидали появления женщины, причём женщины молодой, на что указывал, и уже хорошо слышимый голос, и возраст ребёнка. Мальчик сгорал от нетерпения вбежать на поляну, в траву, доходившую ему, где до пояса, а где и выше, но он медлил чего-то опасаясь. Невидимая пока ещё мать, тоже его предупредила:

            - Тима, подожди меня... осторожнее, смотри под ноги!

            - Мам, иди сколее!

            Наконец из-за деревьев показалась и она....

            В те годы Советский Союз жил отгороженный от "тлетворного" влияния Запада так называемым "железным занавесом". И со всеми прочими атрибутами "сладкой" капиталистической жизни, был избавлен и от тотальной голливудской кинопропаганды, где наряду с пресловутым американским образом жизни, навязывался и определённый тип женской красоты - англосаксонский. Любая медаль имеет две стороны, так и тот занавес. Благодаря ему советские люди в семидесятых ещё не ведали, что красивая женщина или девушка - это обязательно 90-60-90, непременно рослая, худая, без намёка на животик... Увы, у большинства дремучих русских мужчин были иные понятия о женской красоте, в том числе и у молодых.

            Наиболее откровенно эти вкусы во взводе проповедовал страхолюдный хвастун Пушкарёв. Когда кто-то из курсантов касался женской темы, он обязательно перебивал говорившего вопросами типа: "А как у неё за пазухой, набито? ... А как у неё задок-то, подержаться есть за что?..."              

            Вышедшая на поляну женщина отвечала всем этим запросам. Смотрелась она никак не больше чем на тридцать лет. Они с сынишкой, искали ещё редкие в это время грибы, в руках женщина несла небольшую корзинку. Кроны деревьев, преимущественно осин и берёз, не сплетались вверху в единую лиственную преграду солнечным лучам, что позволяло вместе с воздушными принимать и солнечные ванны. С учётом этого она и оделась. Так  ходили женщины у себя на дачах, да она, видимо, и была летней обитательницей дачного посёлка, что располагался примерно в километре от границ полигона. На женщине не было платья и юбки тоже. Ярко-голубые трусы от купальника туго облегали широкие бёдра, оставляя солнцу и глазам курсантов очень полные, ещё не тронутые загаром ослепительно-белые ноги. Глаза притаившихся буквально разбегались от обилия точек притяжения и то, на что прежде всего смотрят, когда женщина в одежде, лицо, сейчас привлекало наименьшее внимание. На женщине ещё имелась мужская рубашка, не сходившаяся у неё на груди и животе и застёгнутая лишь на одну пуговицу, как раз под грудью. Всё: бёдра, грудь, живот волнующе сотрясались при движении, неспешном, горделиво-спокойном.

            Ослеплённая солнцем после тени леса, женщина ничего не замечала, пока они с сыном не  дошли примерно до середины поляны и оказались в полуокружении горящих, жадных глаз. Но даже энергетика этих взглядов, охватывающих её всю, от белой косынки, из-под которой струились распущенные тёмно-русые волосы, до обнажённых волнующих ног, не произвела никакого воздействия - остановиться её заставил запах... Пушкарёв, прежде чем улечься на траву разулся, повесив свои несвежие портянки на голенища сапог. Именно этот жуткий запах почувствовала женщина. И первым она увидела Пушкарёва, оказавшегося к ней ближе всех. В сбитой на затылок пилотке он немигающим, истуканским взором уставился ей в ноги выше колен.

            - Ой, кто это здесь?!- в негромком восклицании чувствовалась скорее неловкость, стеснение, нежели страх. Она, конечно, сразу поняла, что перед ней солдаты с рядом расположенного полигона. А солдат тогда ещё не боялись, ибо в Армию редко попадали начинающие уголовники - всех подряд начали "грести" позже, когда стала ощущаться нехватка призывников.

             Она торопливо и с некоторой растерянностью огляделась. На неё смотрели, её ощупывали взорами, ими же снимали то, что на ней ещё оставалось. С красными, воспалёнными от недосыпа глазами, с впалыми от недоеда щеками, в перемазанных комбинезонах, с не отросшими волосами – жуткое зрелище для женщины вообще и такой тем более: сытой, холёной, домашней...

Советская эпоха - это в основном время борьбы, противостояния, напряжения. Покоя, размеренной жизни, когда обыватель существует комфортнее всевозможных борцов... такого времени в истории СССР почти не было. Лишь мизерный исторический промежуток с середины шестидесятых до конца семидесятых напоминал то время. Увы, период оказался чрезмерно краток, и одно поколение не успело насладиться относительным достатком и покоем - висящее ружьё, лелеемое всей страной, в конце-концов выстрелило, началась афганская война. То время потом обозвали застоем, но советскому обывателю тогда хоть немного посчастливилось пожить своей естественной жизнью.

            Запах, исходящий от курсантов, бил в нос не только портяночной гнилью, но и смесью солярки и отработанного танкового масла, запахом терпкого солдатского пота. То, что они лежали совсем рядом и мрачно молчали, лишь неотрывно смотрели, не могло не вызвать у женщины через несколько мгновений уже самого настоящего испуга. Ухватив за руку сына, она стала пятиться, растерянно оглядываясь - ей, видимо, казалось, что вся поляна усеяна лежащими и сверлящими её глазами стрижеными солдатами. Она в смятении шептала, ничего не понимавшему мальчику:

            - Пойдём сынок... пойдём скорее, мы, наверное, в запретную зону зашли...

            Только что преисполненная достоинства, уверенности и покоя, этакая вальяжно-царственная, женщина засуетилась, пытаясь как-то прикрыться хотя бы корзинкой от этих вездесущих глаз. Наконец она повернулась и чуть не бегом, волоча за собой сына, поспешила в лес, под защиту деревьев.

                                                                                 7

            Лейтенант Грамахин взмок, бегая по взрыхлённому гусеницами многотонных машин полю, от одного препятствия к другому. Повторные упражнения не у всех пошли гладко. Взмыленный лейтенант в расстёгнутом комбинезоне, без галстука и без фуражки, где со второй, а где и с третьей-четвёртой попытки заставил-таки всех исправить тройки. Но с Арсеньевым ничего не получалось. Сильно ударившись первый раз, он категорически отказывался заезжать на мост. Тупо глядя в землю, оробевший курсант упрямо твердил:

            - Не сумею я, товарищ лейтенант, опять упаду.

            Грамахин чуть не силой загонял его в люк, но едва машина подползала к эстакаде, Арсеньев резко брал оба рычага на себя и танк останавливался... Так и пришлось лейтенанту плюнуть на это безнадёжное дело и идти на вышку умолять толстого капитана, руководителя занятий, взять грех на душу. Тот поломался для вида, а потом, не мудрствуя, намекнул на отступное:

            - ...Ладно, не буду я тебя на взлёте из рогатки стрелять. Тебе же, кажется, на звание вот-вот должны послать?- толстяк хитро подмигнул находящимся тут же сверхсрочникам. - Так что помни, за тобой должок... И это, чтобы машины твои орлы обслужили, как положено.

            Саша через силу изобразил благодарную радость и твёрдо заверил:

            - А как же, за мной не пропадёт, и трансмиссию вылижут, сам проверю…

Ко взводу шёл, играя желваками на худощавом смуглом лице, кляня про себя, доставившего ему так много хлопот курсанта: "Вот урод попался. Теперь этого борова капитана поить придётся. Эээх, как же всё некстати". Взводный шёл, не глядя под ноги, спотыкался и оступался на неровностях исковерканной гусеницами земли. Увидев уже построившихся курсантов, он попытался привести себя в порядок, но куда дел в суматохе дел фуражку так и не вспомнил.

            В строю отсутствовала пятёрка Кручинина. Кухарчук недоумённо озирался, расспрашивал,

но свидетелей объявления благодарности и пробежки передовиков к лесу не оказалось.

            - Товарищ лейтенант, первый взвод построен за исключением курсантов Кручинина, Каретника...

            - Вольно! Я знаю. Сбегай Кухарчук вон туда, покричи их, они где-то недалеко от колючки.

            Замкомвзвода удивлённо поглядел на лейтенанта, но тот холодно, неприязненным прищуром подтверждал свой приказ: "Да, именно ты как простой салага побежишь их сейчас искать". Обиженный Кухарчук пошёл нарочито неспешно в указанном направлении. Грамахин специально унизил зама перед всеми в отместку за то, что тот отлучился без спроса и проболтался где-то у местных полигонных дембелей, в то время как ему пришлось бегать по препятствиям. После Кухарчука настал черёд и остальных... Нет, из-за этих то ли пальцем, то ли по пьяни деланных дебилов, он не хочет подвергаться риску не получить вовремя звание или должность, застрять на взводе. Нет, он из них всю душу вынет, но они будут брать препятствия, укладываться в нормативы, бегать кроссы, делать подъём переворотом, научатся ходить строевым, хоть бы и ценой своих ног и подмёток. Он заставит их, чего бы это ему не стоило... В мечтах Саша себя видел только генералом. И путь один - поступить в Академию, а там уж другие горизонты откроются, хоть как, но поступить, хоть через женитьбу ... но лучше бы без неё. Может и так получится: сделать взвод отличным, вымуштровать к итоговой проверке этих уродов, так чтобы они стали как гвозди. А для этого надо работать, надо стараться... Ох, как он будет стараться.

- Вот это баба! Видали ляжки... прямо на меня пёрла, думал стопчет! - смаковал  увиденное Пушкарёв, после того как женщина с сынишкой торопливо скрылись в лесу.

            - Сразу видать, что масла не по двадцать пять грамм за завтраком ест,- подхватил с ехидной усмешкой Елсуков.

            У Кручинина напоминание о количестве выдаваемого им масла вызвало нехорошие ощущения, но куда больше ему не понравилась усмешка неприятного москвича.

            - Нашёл кому завидовать... масло, сало,- передразнил он Елсукова.- Тебе вон хоть килограмм скорми, всё на говно переведёшь. А здесь всё оно на пользу, её вон хоть саму на хлеб мажь,- не удержался от комплимента Володя. - Как на твой вкус, дед?- тут же он обратился к авторитетному в таком вопросе мнению Каретника.

            Но тот, в отличие от более молодых сослуживцев особых эмоций не выразил:

            - Да ничего особенного, баба как баба.

            - Ну, ты это брось. У неё вон, каждая титька в пилотку не войдёт, а как кормой завиляла, я чуть следом не побёг,- Пушкарёв стоял по-прежнему босой и делал неприличные движения тощими ягодицами.

            - Титьки, задница - это ещё не всё... Просто вы мужики ещё баб в натуре не видели, вот и беситесь от голых ляжек,- назидательно сказал Валера.

            - Ой, да брось ты знатока из себя корёжить. Знаю я вас женатиков, сидите возле жён и из-за их юбок не высовываетесь,- обиженно парировал Пушкарёв.

            Вовчик Митрофанов в силу природной стеснительности вслух своего мнения не высказал. Женщина на него тоже произвела впечатление. Она была в самом расцвете своей женской силы, той, что действует на воображение юношей иной раз куда сильнее ранней девичьей прелести. В то же время грубые, циничные высказывания Пушкарёва его коробили.

            Володя Кручинин излишней робостью никогда не страдал, даже более того... Но чувствовал он примерно то же, что и его тёзка-москвич и потому осадил спорщиков:

            - Ладно, харе базарить!... Напугали хмыри чумазые хорошую бабу, защитнички хреновы. Она вон с пацанёнком по грибы вышла, позагорать, воздухом подышать, а тут хари немытые в траве вместо грибов и глазеют, портянки вонючие поразвесили.

            - Да уж... Представляю, что она о нас подумала, когда увидела,- с усмешкой покачал головой Валера Каретник. - Не хотел бы я, чтобы моя вот так в переплёт попала.

            В ответ раздался дружный смех - каждый представил мысли женщины попавшей в такое "окружение".

            Курсанты оживлённо делились мыслями, напрочь забыв про полигон с танками. А женщина, торопливо удалявшаяся по направлению к своей даче, уже несколько успокоившись, наверняка досадовала на свою невнимательность и легкомыслие - так далеко зашла в лес, да ещё в таком виде. В то же время она не могла не вспоминать уморительные физии солдат, их глаза. И конечно у неё не мог не возникнуть естественный женский вопрос: как она им показалась? Впрочем, их глаза давали на него исчерпывающий ответ.

            Думали, судили со своих колоколен, но подсознательно, о чём вроде бы и мыслей не было: не сомневались - жизнь правильно, по верной, ленинским гением указанной колее идёт, и дальше будет всё лучше и лучше. Так уж устроен человек, он изначально готов верить, что худшее позади, а впереди только лучшее. Да разве, глядя из семидесятых, поверишь в реальность того, что в восьмидесятых станут и прилавки беднее, и очереди длиннее. А когда достигнет призывного возраста этот мальчишечка, которого волочёт за собою мать, застреляет вовсю, всеми калибрами, это, пока ещё безвредно ревущее на полигоне Ружьё. И кто знает, что ждёт его там, в его, возможно, совсем не прекрасном "далёко", не состарит ли он до срока свою, пока ещё цветущую мать?

            И эти ребята в комбинезонах и пилотках пока не сомневаются, что всё у них будет в порядке, ведь все трудности уже пережиты их родителями, для того чтобы им жилось легче. Да разве можно сейчас предвидеть, что ожидает и их, и их будущих детей, вместо официально объявленного к восьмидесятому году пришествия "Золотого века"?... Ведь сыновья достигнут их возраста, когда Армия предстанет клубком проблем, клоакой. И они, будучи родителями, пойдут на всё, дабы избавить свои возлюбленные чада от, ставшей почти невыносимой и смертельно опасной службы, от того Ружья, что будет палить без удержу... И Саша Грамахин не мог предвидеть, что ожидает его там, в темени будущего - успеет ли, достигнет ли таких должностей и званий, чтобы посылать на смерть, а не быть посылаемым. В то, другое время, когда выстрелит Ружьё.

            - Ну вот... уже ищут,- привычно состроил гримасу мученика Елсуков.

- Кручинин... где вы там!? - уже отчётливо слышался голос Кухарчука.

            - Всё, кончай привал, пошли трансмиссию драить,- со вздохом сожаления проворчал Каретник и стал подниматься.

            - Чёрт... и про время-то забыли совсем, больше часа, наверное, тут провалялись. Нас же всего на полчаса отпускали,- забеспокоился Кручинин.

            - Да не спеши ты Володь, успеем ещё наслужимся,- с неспешной рассудительностью, как бы придержал его Валера.

            И Володя послушался, неожиданно виновато улыбнулся в ответ и совсем уже без командирских интонаций обратился сразу ко всем:

            - Верно, успеем ещё... Давай ребята потихоньку потопали, а как "замка" увидим шагу прибавим. Силёнки-то беречь надо, нас, вон, на гражданке ждут,- он с улыбкой кивнул в сторону противоположную полигону.

            Так они и пошли не торопясь, обходя деревья, туда, где их ожидали танки и лейтенант Грамахин.

 

Гречневая каша

            Мать неожиданно уехала в служебную командировку и Ирине, студентке-второкурснице, предстояло два дня исполнять ее домашние хозяйственные обязанности. Казалось, ничего особенного, что за дела убирать квартиру, да кормить завтраком и ужином уходящего на работу, и приходящего с нее же отца. Ей и самой казалось, что со всем этим она справится шутя. Утром первого дня они позавтракали еще тем, что приготовила перед отъездом мать. Но вечером ужин уже готовить предстояло самой Ирина. Придя домой, после шести часов институтских занятий, она наскоро убралась, и стала прикидывать, что бы приготовить на ужин.

            Стояла середина семидесятых годов. Это было время, когда уровень жизни в СССР достиг своей наивысшей отметки. В магазинах, особенно больших городов имелся еще сносный выбор как продовольственных, так и промышленных товаров, люди из бараков и хибар постепенно перебирались в хоть и тесные, но благоустроенные квартиры. Как никогда казалось, что ведомая мудрой партией Ленина страна, в дальнейшем заживет еще лучше… Впрочем, не будем забегать вперед и останемся пока во времени относительно сытого и спокойного «застоя».

            Ирина пересмотрела запас продуктов, заготовленных матерью. В холодильнике лежали: кусок сливочного масла граммов на триста, две консервные банки шпротов, одна печени трески,  и два десятка яиц. По дороге из института Ира купила полкило «отдельной» колбасы, и кое что из фруктов и овощей… Южный город, сентябрь и цены на всевозможные плоды и зелень были низкие. Приготовить картошку? Но Ире не хотелось слепо копировать мать, которая чаще всего готовила именно отварную или жареную картошку. Ей хотелось приготовить нечто, чтобы отец сразу почувствовал особую о нем заботу любимой дочери. Их стол, стол обычной среднестатистической советской семьи из 3-х человек тоже был самый, что ни на есть средний - не голодали, но и особых разносолов тоже не водилось. В будние дни на ужин обычно подавались либо уже упоминавшаяся картошка, либо яичница с жареной колбасой. Ира полуинтуитивно, по привычке и купила «отдельную», собираясь, как обычно делала мать, зажарить ее, залив яйцами… но передумала. Открыв буфет, она стала перебирать пакеты с крупой. На глаза попался рис. Приготовить рисовую кашу и сдобрить ее сливочным маслом, а колбасу подать как закуску? Но это тоже, хоть и не часто, готовила мать. Нет, надо что-то… В дальнем углу буфета стояла большая жестяная банка. Ира открыла ее. Там оказалась гречневая крупа. Почему-то мать никогда не готовила дома гречневую кашу. Ира за всю свою жизнь ела её считанное количество раз и все вне дома. Как-то, когда они с матерью гостила у тетки, та накормила их такой вкусной кашей, что Ира не удержалась и попросила научить ее готовить. Никаких особенных секретов в приготовлении гречки не оказалось. Она готовилась почти так же как рис и пшенка. Ира решилась, она поразит отца именно гречневой кашей, которую мать готовить избегала, а она приготовит и приготовит так…

Каша удалась на славу. Сама юная хозяйка, попробовав, с трудом удержалась, чтобы дождаться отца и не поесть раньше. Она с нетерпением ожидала похвалы своим кулинарным талантам. Когда отец, которого звали Владимир Федорович, в седьмом часу вечера пришел с работы, дочь радостно ему сообщила:

- Папка, ужин готов! Мой руки, и садись за стол. Не знаю, как у меня получилось, ты попробуй и скажи.

 Вид сияющей Ирины говорил сам за себя – она не сомневалась, что приготовленная ею каша, аккуратно нарезанная колбаса и темно-красные ломти душистого арбуза, все это придется отцу по вкусу. Она уже все перепробовала. И зная, что их с отцом вкусы всегда совпадают, не сомневалась в успехе.

- Спасибо дочка, не беспокойся, не такой уж я голодный, могу чего и попроще…

Владимир Федорович вышел из ванной, прошел на кухню, где его дожидалась горкой уложенная в тарелку гречневая каша, щедро помазанная сливочным маслом. Он увидел эту кашу и… осекся, замолчал. Добрая улыбка, до того не сходила с его лица. Он готов был проглотить что угодно, даже перегоревшее и пересоленное, при этом все это неустанно нахваливать. Нахваливать, лишь бы не обидеть дочь, оставшуюся за хозяйку в доме. Но при виде гречневой каши, его улыбка самопроизвольно сползла с лица, которое начало медленно но неотвратимо бледнеть, будто из него постепенно уходила куда-то кровь. Ира не могла осознать реакции отца:

- Папка, что с тобой… тебе плохо!?

Отец несколько секунд молчал, потом справился с собой и невнятно, словно у него что-то случилось с горлом, произнес:

- Спасибо Ира… не надо… ты… ты ешь, а я хорошо сегодня пообедал на работе, в столовой… Извини, я что-то совсем не хочу ужинать. Не обижайся дочка, действительно, совсем не хочется, аппетита нет… Я лучше полежу пойду, голова разболелась…

                                                                       2

18 августа 1941 года в день советской авиации в небе над Западным фронтом «висели» только немецкие самолеты. С утра на позициях энской пехотной дивизии Красной Армии немцы белым дождем разбросали листовки: «… не ждите, ваших самолетов не будет, мы их все уничтожили… сдавайтесь, сопротивление бесполезно… эта листовка будет служить пропуском для добровольно сдавшихся…». Тем не менее, измученные постоянными боями, артналетами и авиабомбёжками противника красноармейцы все же надеялись, что хоть в этот день, наконец, в небе появится наша авиация, хотя бы один «ястребок», хоть один фанерный У-2… Увы, надежды не сбылись. После листовок позиции дивизии почти час непрерывно перепахивали бомбами «Юнкерсы», потом немецкая артиллерия, потом, как и положено, пошли танки с пехотой. Немцы, видимо, именно к этому дню приурочили начало своего наступления. Фронт дивизии, в котором всего третью неделю находился 19-ти летний новобранец Володя, прорвали в нескольких местах. Связь штаба дивизии с полками сразу нарушилась. Не имея возможности взаимодействовать, полки дрались каждый сам по себе, кто-то продолжал стоять на своих позициях, кто-то с боем отходил, кто-то обратился в паническое бегство. Хотя, конечно, приказа отступать не было, и быть не могло, и не только потому, что связь со штабом дивизии отсутствовала. Новый комдив, назначенный несколько дней назад вместо прежнего, отданного под трибунал за неумелое командование… Так вот, новый комдив твердо заявил, чтобы об отступлении все и думать забыли, что сам он этого слова не знает. Так что командиры полков наверное даже обрадовались, что связь с вышестоящим штабом отсутствовала, и у них появилась возможность действовать самостоятельно, то есть отступать. А чего же еще оставалось делать, если противник во всех отношениях сильнее и владеет стратегической инициативой.

Как получилось, что все отделение Володи оказалось в тот день без котелков? Да все от того же немецкого наступления. Во время авианалета осколки от бомбы пробили термоса, в которых каждый взвод получал пищу на полевой кухни. В условиях боя взводному ничего не оставалось, как приказать командирам отделений собирать котелки с каждого отделения и отрядить по одному бойцу с ними для получения завтрака. Бойцу, назначенному из отделения Володи всего и надо было, пройти триста метров в тыл, получить завтрак и вернуться назад. Но едва кончился авианалет, начался артобстрел, потом пошли танки. В общем, завтрак так и не состоялся и про посланного бойца забыли, а он как сквозь землю провалился со всеми котелками. Да, в общем-то, и не до него, не до завтрака было. Сначала расчеты противотанковых пушек «сорокопяток» довольно успешно сдерживали атаки танков, а засевшие в окопах пехотинцы винтовочно-пулеметным огнем отсекали пехоту. Три бронированных машины остались дымить как раз напротив позиций володиного взвода. Немцы отступили и изменили направление атаки, вся масса танков навалилась чуть левее на стык позиций двух батальонов. Почему-то этот болотистый участок метров в тридцать-сорок остался совершенно «бесхозным». То ли не попал в зону ответственности ни того, ни другого батальонов по чьему-то недосмотру, то ли понадеялись, что в это болото тяжелые немецкие танки все равно не полезут. Но танки смогли там пройти, несмотря на то, что обороняющиеся спохватились и перенацелили на «болото» огонь батарей с позиций обоих батальонов. Несколько машин прорвались в тыл обороняющихся и обойдя позиции принялись утюжить окопы, давить приземистые «сорокопятки», если расчеты не успевали их вывести с оборудованных позиций и развернуть на прямую наводку…

Ценой огромных потерь, гранатами и прямой наводкой уцелевших орудий, прорвавшиеся танки удалось подбить и эту атаку отразить. Но стало ясно, батальон настолько обескровлен, что следующую атаку уже не выдержит, не лучше положение было и у соседей. Полку, ничего не оставалось кроме немедленного отступления, ибо, по всему, после обеда немцы готовили решающую атаку. А тут еще, судя по канонаде и слева, и справа, соседние полки не смогли удержаться на позициях и отходили, создавая опасность окружения. Связь со штабом дивизии восстановить так и не удалось, и командир полка отдал приказ об отступлении.

А тот боец с котелками… он так и не появился ни во время боя, ни потом, когда поступила команда сниматься с позиций и отходить. Организованного отхода, однако, не получилось. Идти пришлось пешком по разбитой проселочной дороге, лесом. Сначала попали под обстрел дальнобойной артиллерии немцев. Чтобы выйти из зоны обстрела пришлось бежать что есть силы, кое кто бросал винтовки и боеприпасы, чтобы легче было. Уже во время этого бега нарушился строй, перемешались взводы, роты, батальоны, кто-то отстал, кто-то остался лежать. Потом опять налетели «Юнкерсы». Здесь уже пришлось разбежаться по лесу и укрываться под деревьями. Бомбили минут двадцать, а когда улетели, а отступавшие стали вновь выходить и выползать на дорогу, оглушенные, контуженные, раненые… Тут уж вообще все смешалось. Володя не мог найти ни ротного, ни взводного, ни командира отделения, все шли скорым шагом, одной общей кучей, в которой уже не было ни рот, ни батальонов. Он старался не думать о том, что на дороге и в лесу осталось много убитых и раненых, утешая себя ничем не оправданной мыслью, что их похоронят и подберут те, кто идет сзади. А сзади оставались только арьергардные роты, прикрывавшие отход и саперы, которые должны были взорвать орудия и боеприпасы, те что из-за недостатка транспортных средств приходилось оставлять. Володя это знал, но так же, как и все прочие наклонив голову и утирая пот спешил по разбитой колее вперед, на восток, подальше от неминуемой гибели или плена. Канонада сзади стихла, там, где оставались на верную гибель две роты прикрытия уже не стреляли. Немцы на танках, или мотоциклисты могли вот-вот настичь и навалиться сзади, это стимулировало, и люди почти бежали, если были силы, а если не было падали, оставались на дороге, провожая тоскливыми взглядами уходивших.

День выдался погожим, солнечным, но Володя не замечал, ни благоухания трав, ни прелести леса, не слышал птичьей разноголосицы. За неполный месяц войны он успел столько увидеть смертей, и что еще страшнее искалеченных, изуродованных тел, оторванных конечностей, обонять сопутствующие всему этому запахи, что уже не мог воспринимать окружающий мир как прежде. И еще одно ощущение не давало ему возможности думать ни о чем другом, кроме оного – чувство голода. На войне вообще очень часто хочется есть, а он не ел со вчерашнего вечера, после которого прошла ночь, напряженный бой и тяжелый марш…

Остановились, пройдя полубегом километров десять-пятнадцать. Остановились тоже без команды, самопроизвольно, потому что на лесной поляне стояли их полевые кухни. Целые и невредимые, они слегка попыхивали трубами, словно поджидая бойцов. Все, опять же безо всякой команды бросились к ним. Правда, здесь толкучки почти не возникло. На радостях, что и от немцев ушли, да еще можно подкрепиться бойцы самопроизвольно встали в очередь. Ну, а Володя тем более обрадовался возможности одновременно, и позавтракать, и пообедать. Уже когда подходила его очередь Володя вспомнил, что у него нет котелка… Все на месте, винтовка, подсумок с патронами, вещмешок, скатка, пилотка, документы, ложка… а котелка нет. Он растерянно вышел из очереди.

- Ты, кажись, хлопчик, из третьей роты будешь?- спросил, вглядываясь в него, пожилой старшина-интендант, распоряжавшийся раздачей пищи

- Так точно,- автоматически ответил Володя.

- Ну, так чего стоишь как неродной, давай свой котелок?

- Нету… утром отдал и все… тут бой начался…- не очень внятно пояснил Володя.

- Чтооо… котелок потерял!? Ты бы лучше голову потерял. А котелок солдату все равно, что оружие, терять никак нельзя!- возмутился старшина. – Ладно, борщ мне тебе некуда наливать, не в пилотку же, а вот кашу давай, карманы подставляй, в них насыплю.

- Как это в карманы!? Нет… я лучше у кого-нибудь котелок попрошу,- Володя был очень чистоплотен, и никакой голод не мог заставить его поступить так, насыпать горячую кашу прямо в карманы… и потом есть.

- Ну, пошукай, пошукай… только не долго, слышишь немец вот-вот подойдет. Мы здесь не больше получаса стоять будем,- укоризненно покачал головой старшина.

Володя отошел от кухни и, пошатываясь от усталости, пошел по поляне, вглядываясь в небритые, обветренные лица солдат, спешно хлебающих первое, борщ с капустой, и второе, гречневую кашу с тушенкой. Он непроизвольно сглатывал слюну, но никого мало-мальски знакомого не увидел. Казалось, здесь на этой поляне не находилось ни одного человека не то что из их отделения, но и из взвода. Кое-кого он с трудом припоминал внешне, вроде они из его роты, но он с ними не был лично знаком. Минут десять Володя ходил от одной группу лежащих на траве и поглощающих обед бойцов к другой, приглядывался к одиночкам… Конечно, рано или поздно он бы нашел того, кто бы одолжил ему котелок, даже если то оказался и незнакомый ему боец. Но тут, буквально все две-три сотни человек, собравшихся на поляне, повернули головы в ту сторону, откуда пришли, на Запад. Их привлек с каждым мгновением все более слышимый, приближающийся мощный звук танкового двигателя и характерный лязг гусениц… Повисло тревожное ожидание, кто-то стал спешно собираться. Но с той стороны по дороге продолжали прибывать новые группы красноармейцев, уставших, едва волочащих винтовки и вещмешки – они шли довольно спокойно, будто не слыша за спиной этого зловещего лязганья. Один из вновь прибывших увидев выражения лиц «обедающих», успокаивающе махнул рукой:

- Не боись… это наш, КаВешка идет!

И в самом деле, вскоре, уминая своими широкими траками рыхлый, разбитый колесами и авиабомбами проселок на поляну выкатился танк, с большой башней и короткой пушкой, облепленный бойцами, со звездами на башне. Грозно лязгнув и выдохнув топливный перегар, танк остановился рядом с Володей.

- Спасибо братцы что подвезли,- сказал один из сидящих на броне, после чего бойцы попрыгали на землю и, доставая котелки, поспешили к кухням.

Из башенного люка вылез и с ловкой грацией спрыгнул рослый ладный танкист в рубчатом шлеме, из под которого пышно выбивался русый чуб. И вообще на фоне всеобщей растерянности, неряшливости и измученности, он был какой-то молодцеватый, чистый, удалой. И шлем на нем сидел красиво, и комбинезон облегал его так, будто шился в ателье на заказ, удачно подчеркивая широкий разворот плеч и узость талии. Спокойно с полуулыбкой оглядев спешно хлебающее и жующее воинство, танкист, у которого из под комбинезона виднелся гимнастерка с чистейшим белоснежным подворотничком и петлицами со знаками различия старшего сержанта… Он обратился к молодому бойцу, стоявшему рядом и во все глаза рассматривающего его и вылезших из танка вслед за ним его товарищей-танкистов:

- Слышь, браток, здесь у вас кроме кашеваров, есть какое-нибудь начальство? Нам бы доложиться надо, лучше лично командиру 3-го полка майору Кононову. Ты-то сам из третьего?

- Из третьего… Здесь все из третьего. Но нет здесь командира полка. Посмотрите, может кого из офицеров и найдете. Вон к старшине который кухней командует подойдите, он наверняка знает. Я вот сам ни роты, ни взвода найти не могу,- тоскливо ответил Володя.

- Понятнооо,- раздосадовано протянул старший сержант, но тут же его глаза обрели веселый блеск.- Но нет худа без добра… Может, подхарчимся сначала, как думаете ребята!?- повернулся он к своему экипажу.

- Да нам тут навряд ли дадут, мы ж на довольствии-то в их полку не поставлены, тут наверное только своих кормят,- неуверенно ответил худощавый башенный стрелок.

- А это мы сейчас поглядим,- командир танка вновь повернулся к Володе.- Слушай не в службу, а в дружбу, помоги. Действительно, нас тут могут и не покормить, а мы с самого утра не жрамши. Понимаешь, с самого ранья получили приказ выдвинуться в ваш полк и укрепить оборону, так сказать, огнем и блеском стали. Вот движемся, а тут нам навстречу все сломя голову, кто конный, кто на машине, а больше на своих двоих. Отступаем, говорят. А там уж не отступление, а сплошное беспорядочное бегство. Ну, мы с дороги-то съехали, чтобы не загораживать, в лесу постояли, часа два. Тут фрицы с неба налетели, но нас не заметили… А ваши все бегут и бегут. Конца краю нет, и вот также никакого командования, пару раз офицеров видели, но не старше капитана, те тоже ничего сказать толком не могут, приказано, говорят, отступать. Ну что тут делать, фрицев дожидаться? Так и не дождались мы никого из вашего штаба, кто-то сказал, что они по другой дороге отступили. Мы тогда, значит, ваших вон на броню сколько смогли посадили, да тоже газу до полика притопили. Ну, вы ребята драпать здоровы, еле поспели за вами,- натужно засмеялся танкист.

Володя молчал, даже не улыбнувшись в ответ. Танкист понял, что веселость здесь совсем не к месту, спросил уже серьезно:

- Что бой был сильный… потери большие?

- Да… много там положили, да еще в лесу артиллерией и «Юнкерсами» накрыли, когда отходили. Раненых даже не успели вывезти,- нехотя ответил Володя.

- Понятно,- тяжело вздохнул и сразу помрачнел танкист. Тактично помолчав, вновь спросил: - Ну что, поможешь? Возьми наши котелки и скажи своим кашеварам, что для раненых, дескать, они сами подойти не могут. Или еще что соври, а то прямо мочи нет смотреть, как тут все жрут кругом…

- А мне котелок дадите?...- с надеждой попросил Володя.

- Котелок?... Да мы тебе сразу четыре дадим,- не понял просьбы танкист.

- Нет, мне самому котелок нужен, а то я свой, того, в общем, потерял и тоже поесть не могу.

- Ах, вот ты о чем,- вновь заулыбался командир танка.- Мы твоему горю поможем. Мы ведь танкисты, люди запасливые. Саня слазай, дай этому товарищу по оружию запасной котелок, и наши заодно захвати.

Тот самый худощавый башенный стрелок, видимо пользовавшийся особым доверием командира, полез в танк и вскоре появился оттуда сразу с пятью котелками.

- Держи… Давай двигай, только побыстрее, а то не ровен час фрицы налетят, поесть не успеем,- сержант поднял глаза к небу.

- Вам как… во все первое, или в половины первое, а в остальные второе,- спросил Володя, обрадованный, что его мучения разрешились, и он тоже впервые за день поест.

- Как ребята, первое будем?- вновь обратился к своим сержант

- Да ну его… видел я тут один пробегал с этим первым, одна вода и капуста. Пусть лучше каши побольше возьмет с тушенкой и хлеба,- отозвался коренастый заряжающий. Остальные согласились…

- Ты чего это… сразу столько несешь, то ни одного, а то сразу пять, а не слипнется столько жрать?- с иронией спросил старшина. А стоящий за ним кашевар с черпаком в руках протяжно заржал, обнажив желтые зубы.

- Да я это… мне… я своих ребят из взвода нашел… там раненых много, вон на танке привезли, они сами идти не могут,- немного волнуясь, озвучил то, что придумал танкист Володя.

- Ой, врешь хлопчик,- недоверчиво покачал головой старшина.

- Тарасыч? Да черт с ним, скорее разгрузимся да поедем, опасливо покосился на небо кашевар.- Торчим тут как шиш на ровном месте, разбомбят, как пить дать, и лошади выпряжены, отъехать не успеем.

- Ладно, давай свои котелки… Так и быть получай на своих раненых,- насмешливо проговорил старшина и невольно прислушался, повернул голову в ту сторону откуда из леса продолжали подходить и одиночки и группы бойцов, и сразу подъехали две полуторки одна из которых была с красным крестом… откуда все явственнее слышалась пока еще не очень близкая канонада. По всей видимости, немцы догнали арьергард полка и там шел бой… а может и просто избиение, ибо опытное ухо могло по звуку определить – это стреляют немецкие танковые орудия.

Володя не забыл пожелания танкистов, упросил кашевара насыпать только каши с тушенкой, но вот с хлебом произошел облом, хлеб уже кончился. Он пошел назад к танку, стараясь не выронить содержимого котелков. И хоть ему было очень неудобно, но он донес все. Танкисты тоже слушали канонаду и негромко переговаривались:

- Т-4-е, тяжелые,- определил по звуку выстрелов тип немецких танков башенный стрелок.

- Эх, и мы ведь сейчас там бы должны быть,- на этот раз довольно нервно высказался командир.

- Да что бы мы там одни смогли? Видишь бегут все без оглядки… Сожгли бы нас и все дела, возразил коротконогий механик-водитель

- Не вини себя Коля. У тебя приказ какой? Явиться в распоряжение командира полка, чтобы он нам задачу поставил. А где он этот командир полка, может его уже и в живых нету? А соваться наобум, это наверняка и себя и машину сгубить. У нас и так танков почти нет,- явно пытался утешить командира стрелок.

- Может ты и прав,- согласился командир, уже не казавшийся уверенным и молодцеватым.

Повернувшись, он увидел Володю обвешанного дымящимися котелками. Его комичный вид вновь вернул сержанту хорошее настроение.

- А, брат по оружию… молодец. Самое время сейчас подкрепиться. Спасибо выручил…

- Только, это, ребята… извините, хлеба нет, кончился,- виновато проговорил Володя, отдавая котелки танкистам.

- Это, браток, не беда. Я ж тебе говорил, мы народ запасливый. У нас сухари имеется, так что не пропадем… Ты как, не боишься зубы сломать, сухари будешь?...

Володя пристроился неподалеку. Достал из-за голенища ложку и начал жадно есть пахучую гречневую кашу, заедая ее полученными от танкистов сухарями. Танкисты же приступили к еде с относительным комфортом. Они разогрели на горячих стенках своего машинного отделения, так называемой трансмиссии, воду, сделали чай и запивали им кашу и сухари. Увидев это, Володя вновь подошел к танкистам.

- А вы мне кипяточку не нальете,- вежливо попросил он.

- О чем разговор, кружку-то ты не потерял, давай пользуйся, пока у нас движок горячий…

                                                                                  3

            Что надо человеку для счастья? Все зависит от жизненной ситуации, в которой он находится. В тот момент Володя был совершенно счастлив. Он пережил такой бой и остался жив, так сказать, в схватке с внешним врагом, а сейчас отбивал атаку врага внутреннего, голода. Он уже не прислушивался к тому, о чем переговариваются танкисты. По всему, это был очень дружный экипаж, оттуда то и дело раздавался негромкий смех, под перестук ложек о стенки котелков. Однако возглас их командира сразу прервал и смех и стук:

            - Эх ты, мать честная… никак наш командир дивизии катит… Точно, его Эмка. Может он даст команду, как нам быть и куда выдвигаться?

            - Не лезь Коля… Я слышал про него, что он психованный и дурной бывает,- раздался в ответ предостерегающий голос стрелка.

            Володя посмотрел в ту же сторону, куда смотрели танкисты с высоты своей машины. На дороге, объезжая воронки и газуя, двигалась штабная легковая машина. Она остановилась в метрах десяти-пятнадцати от танка. Из нее вылез полковник в сбитой на затылок фуражке с лихорадочным, нездоровым блеском бесцветных глаз, с расстегнутым воротом гимнастерки и расстегнутой кобурой.

            - Это какой полк, третий!? Командира полка ко мне!- скорее взвизгнул, чем крикнул полковник.

            Не дождавшись никакой ответной реакции от грязных, перевязанных, но упорно продолжающих жевать бойцов, он стал беспокойно осматриваться.

            - Командиры батальонов, рот, взводов!... Есть тут кто-нибудь из комсостава!?- продолжал визгливо вопрошать полковник.

            Конечно, на поляне и рядом были офицеры. Володя сам видел, как они подходили к кухням, и с одним капитаном, с перебинтованной головой, кажется командиром батальона, занимавшего соседние с ними позиции, о чем-то разговаривал старшина-интендант. Почему этот капитан, явно старший по должности, среди отступивших сюда, не принял общего командования? Может  серьезно ранен, хоть на ногах вроде держался крепко, а может просто сам только подошел и не успел, а у старшины выяснял есть ли здесь кто из офицеров штаба полка… Так или иначе, но  сейчас ни капитан, ни кто другой из офицеров не отозвались на команды комдива, явно попрятались, не желая подвернуться под горячую руку полковника, про несдержанность и дурной характер которого уже ходили слухи. Даже старшина, до того монументально маячивший рядом со своими кухнями, сейчас куда-то исчез вместе со своими подчиненными – кухни стояли без обслуги, сиротливо попыхивая жидким дымком из труб.

             Полковник, конечно, видел стоящий на дороге танк, более того он не мог ехать дальше потому как тот загораживал дорогу. Но он хотел сначала вызвать какого-нибудь старшего офицера и при всех громогласно отчитать: что такое, почему бросили позиции, почему бежите, почему жрете вместо того чтобы сражаться… И еще он обязательно хотел спросить почему столь грозное оружие как тяжелый танк КВ тоже отступает, бежит, а экипаж сидит на броне с котелками и тоже жрет… Кто во всем этом виноват, кто ответит!? И тут же он назначит виноватого и передаст в руки майора, начальника особого отдела дивизии, что сидит на заднем сидении его машины.

            Но к нему так никто и не вышел, не подбежал с докладом, держа руку у виска. Казалось, на всей поляне лежали только солдаты, и уткнувшись в котелки ели с такими лицами, будто все, что происходит вне этого их жующего действа их совершенно не касалось и не интересовало…

            Связь с полками в штабе дивизии отсутствовала с самого утра. То ли диверсанты перерезали, то ли еще что. Он не знал, что творится на позициях, посылал связных. Те не возвращались, или докладывали, что полки отступают, бегут. Как бегут… почему бегут? Он не отдавал приказа об отступлении. Связался со штабом армии, доложил, правда, не о том, что его полки бегут, а всего лишь, что потерял с ними связь. Командарм его отматерил и приказал самому ехать в полки и выяснить обстановку. Ничего не оставалось как, прихватив с собой особиста, ехать, чтобы попытаться остановить бегущих, заставить их контратаковать и вернуть позиции. Ведь иначе… Он даже не хотел думать о том, что может ждать его лично, если дивизия не удержит позиций. И вот он видит один из бегущих полков. Он хотел их тут же поднять, построить, пристыдить, послать в бой… Но как это сделать, если не возможно найти ни одного офицера, а солдаты делают вид что его не видят и не слышат. Это уже не полк. Это какое-то неорганизованное сборище…

            Нет, полковник не растерялся, он буквально закипел от злости и бессилия. Даже отдать под трибунал некого, не этих же жующих гречневую кашу рядовых. Он еще раз огляделся и уперся взглядом в танк. Это был КВ, тяжелый танк, гордость всей Красной Армии. Но и он стоял «лицом» на восток, и он отступал, бежал… КВ… это означало сокращенное Клим Ворошилов, легендарный воспетый в песнях красный маршал. Тут же на ум полковнику пришла история-байка, что уже не первую неделю ходила по всем штабам Западного фронта. Поступок маршала ставили в пример всему высшему командному составу: вот так надо поступать с паникерами и трусами. А случилось, якобы, вот что. Ехал себе маршал вот так же в машине инспектировать боевые соединения. Подъезжает к фронту, а навстречу ему вот так же целый полк бежит, бросив позиции. Маршал вышел из машины, солдаты увидев с детства по книгам, фильмам и газетным снимкам знакомое лицо и маршальские звезды сразу остановились. Ворошилов вызвал командира полка. Тот подходит весь от страха трясется. Маршал ему приказывает прекратить отступление и контратаковать. Комполка отвечает, что сделать этого не может по тем-то и тем-то причинам. Тогда маршал достает пистолет и тут же при всех его самолично расстреливает, вызывает заместителя и приказывает уже ему принять полк и иди в контратаку. Полк атакует и возвращает позиции… Что в той истории являлось правдой, а что вымыслом, и было ли это на самом деле никто по хорошему не знал, но сейчас полковник вдруг решил поступить так же. Надо любым способом заставить себя слушаться, внушить страх, заставить себя бояться и подчинить своей воле. Просто так он не мог никого сейчас принудить, даже если сорвет голос… Но если кого-то, прямо сейчас на глазах у всех… лучше, конечно, офицера, но их рядом не оказалось, ни одного.

            Командир танка не мог не привлечь к себе внимания – крупночертый, рослый, подтянутый… красивый. Среди всех этих измученных, грязных, потных, перебинтованных… он смотрелся как киногерой из патриотических фильмов довоенной поры. Именно его внешность и гордая осанка привели к тому, что выбор комдива пал на него.

            - Старший сержант, ко мне!- пронзительно, чтобы слышали все, не только на поляне, но и прятавшиеся в лесу за деревьями, заорал полковник.

            Командир танка побледнел, но не потерял самообладания. Он легко спрыгнул с борта своей машины, оправил комбинезон, стряхнул с него крошки, поправил шлем и, сняв свой котелок с недоеденной кашей с брони танка, поставил его на землю. Видимо, даже в этот момент он подумал, что будет не очень хорошо смотреться, если командир дивизии во время доклада, будет сзади на уровне его головы лицезреть этот котелок… и чтобы он случайно не попал в поле зрения полковника, сержант опустил его на землю. Так мог поступить только очень аккуратный и не теряющийся ни в каких ситуациях человек. Печатая строевой шаг, насколько позволяла разбитая дорога, танкист подошел к  полковнику и начал четко докладывать:

            - Товарищ полковник, докладывает командир танка старший сержант…

            Но полковнику не нужен был его доклад, не нужны были превосходные качества этого человека, в том числе и военные. Ему нужна жертва. А кто ею станет, действительно какой-нибудь трус и паникер, или случайный человек, или даже храбрец, способный на геройский поступок… Сейчас это для полковника не имело никакого значения. Ведь он должен любой ценой заставить этих людей себя слушаться, заставить идти в бой, а для этого его должны бояться больше чем противника, от которого они бегут. От этого напрямую зависит и его судьба, карьера, жизнь, наконец. Ведь если бегство не остановить, то и его, наверняка, как и предшественника не только снимут с должности, но будут судить. Таких примеров было сколько угодно. Случалось, что отдельных комдивов разжаловали, понижали в должностях и посылали в окопы командовать батальонами, в лучшем случае полками, а бывало что и ротами. Нет, он в окопы не хотел, ведь там жизни твоей цена – копейка…

            - Молчааать!!... Сволочь, я тебе покажу, как бегать от врага, я вас научу!!- полковник сам себя заводил, явно стараясь привлечь внимание как можно большего числа окружающих людей. И это ему удалось. Все кто собрались на поляне, или прятались с ней рядом, напряженно следили за развертывающимся на их глазах «спектаклем», даже те, кто продолжал жевать, и глотать пищу. – Я тебя куда посылал, сволочь!? Почему такое грозное оружие доверенное тебе страной, народом, не задействовано в бою… почему отступаете, бежите?!... Молчааать!!- полковник в очередной раз прервал попытку танкиста, что-то объяснить, и тот так и стоял с ладонью, приложенной к рубчатому шлему.- Тебя, сука… за бегство с поля боя… за трусость и паникерство!!...

            Все, кто слышал полковника, не сомневались, что сейчас будет объявлено о предании его суду военного трибунала, или еще что-то в этом роде, но то, что произошло, не ожидал, наверное, никто. Как полковник смог молниеносно выхватить свой пистолет? Видимо он еще в машине просчитал все свои действия, и поэтому заранее расстегнул кобуру. И хоть руки его дрожали, но импульс-приказ шедший от мозга был настолько силен: убей его, убей, чтобы выжить самому, чтобы не лишиться генеральской должности, чтобы не попасть под суд… убей, чтобы испугались другие и подчинились тебе… убей, убей…

            Полковник выстрелил прямо в лицо старшего сержанта. Это случилось так быстро, что танкист даже не успел опустить руку. Он подался назад, но не упал, а рука по-прежнему словно одеревенев отдавала честь. То, что сержант не упал, совсем взбесило полковника:

            - Сволочь!! Тебе мало, ещё получи, я тебя научу!!!- визгливо выкрикивал он, посылая пулю за пулей в широкую по молодецки развернутую вперед грудь…

            Танкист сделал еще несколько шагов назад к танку, и, наконец, безвольно опустив руку, беззвучно упал на спину, причем его голова оказалась рядом с его же котелком, который он пару минут назад поставил на землю. Вокруг воцарилась тишина, в той степени, в которой была возможна, во всяком случае никто уже не ел, и никто ничего не говорил, не комментировал… Солдаты, видевшие много смертей, не могли поверить, что в относительно спокойной почти тыловой обстановке, полковник просто так убивает своего же старшего сержанта. Полковник уже не контролировал себя, он стрелял и стрелял, и когда танкист упал подскочил к нему, и оставшиеся в обойме патроны выпустил уже в лежачего. Танкист был мертв, но полковник не мог остановиться, он хотел еще ударить, унизить этого уже не подававшего признаков жизни человека. Увидел котелок с кашей стоявший возле головы убитого.

            - Сволочь,  жрать сюда приехал… я тебя накормлю… до отвала нажрешься,- с этими словами он ударом ноги опрокинул котелок на безжизненное лицо танкиста, и по всему собирался наступить на него и подошвой сапога размазать по нему кашу… Но тут… тут отчетливо, совсем близко не более чем в полутора двух километрах «заговорили» сразу несколько танковых орудий.

            Полковник опустил уже занесенную ногу и настороженно прислушался. К нему от машины бежал майор-особист.

            - Товарищ полковник! Это немцы! Надо скорее уезжать, они уже близко!

            Слова майора моментально отрезвили полковника, он быстро спрятал пистолет в кобуру и, оглядываясь, поспешил к машине. Но быстро уехать не получилось. Пока эмка разворачивалась, потом буксовала в сырой колдобине… В это время башенный стрелок с мертвенно бледным лицом наклонился к своему лежащему товарищу, снял с его лица котелок, потом шлем с головы. Волосы убитого были льняные, а лицо… красивое лицо совсем еще недавно уверенного в себе молодого человека покрыла смесь крови и вареной гречки. Стрелок осторожно стал очищать это месиво с лица товарища и звать его:

            - Коля… Коля… что с тобой… ты жив…

            Когда осознал, что он мертв, убит… его лицо из бледного стало серым. Он поднялся, держа в руке шлем своего командира. Растерянно огляделся, словно ища у кого-то поддержки, совета. Но его товарищи стояли рядом и тоже не знали что делать. На глаза стрелка попала эмка, которая буксуя медленно удалялась… А вокруг уже возобновилась вселенская суета, все словно забыли о том что только что случилось. Все быстро собирались – предстояло срочно отступать дальше. Лишь стрелок не суетился, он действовал быстро и четко, как, видимо, учил его командир. Вскочив на танк, он одним натренированным движением забросил свое тело в люк башни. Тут же башня задвигалась, как и орудие, ловя в прицел удаляющуюся эмку. Машина отъехала не более чем на пятьдесят-шестьдесят метров, но была уже на краю поляны и вот-вот должна скрыться за деревьями… Снаряд пришелся точно в багажник. Развороченная эмка сделала «прыжок» с дороги в сторону, ударилась о дерево, тут же рванул бензобак, и ее остатки охватило пламя.

            Экипаж занес своего командира в танк, после чего двигатель взревел, броневая махина, крутанувшись на месте, развернулась и поехала в сторону приближавшегося боя. Высунувшись из башни, стрелок перекрывая звук двигателя закричал:

            - Уходите, мы вас прикроем!

А мимо «факела», который представляла из себя эмка и ее пассажиры, первыми прогромыхали полевые кухни, которые тащили запряженные в них тощие лошади, следом потянулись солдаты, большинство даже не поворачивали голов в сторону горящей машины.

            У Володи каша встала комом в горле, и он не смог ее доесть, потому что перед его глазами стояла эта гречнево-кровавая смесь на лице танкиста, ему казалась, что она же и в котелке. Он выбросил остатки каши. Но котелок… котелок он оставил себе, солдату нельзя без котелка. С тех пор он не мог есть гречку…

                                                                                  4

            В глазах Ирины стояли слезы:

            - Папка, ну почему ты мне про это никогда не рассказывал? Сколько раз я тебя просила, расскажи про войну, а ты отнекивался. Помнишь, когда еще в школе училась, там девочки отцов своих приводили на 9-е мая, они столько всего рассказывали, иногда такие хохмы… Я ведь то же думала, что война она… ну не такая как ты рассказал…

            - Кто про те хохмы рассказывал, или не были на передовой, или сочинители. Правду вообще лучше не рассказывать, и не вспоминать. Я про то всегда забыть хотел. Помнишь, ты мне все спрашивала, почему я по телевизору военные фильмы никогда не смотрю. Там либо вранье, а если правда, то я опять все вспоминаю, что там было. Лучше вообще не смотреть. И гречку лучше не есть… Когда забываю, вроде могу жить, если вспомню – нету никакой мочи, потом сны снятся и голову словно обручем давит. Сколько за войну у меня всего случилось, и ранения и госпиталя, смертей сколько… А вот это… не могу, лицо того танкиста и каша с кровью… Мать знает, она мне никогда гречку не готовит и сама не ест. А эту, что ты в буфете нашла, она для тетки твоей бережет. Уж больна та ее любит. Когда приезжает она ее ей отдельно готовит. Потому я тебе и не рассказывал, про то тебе вообще лучше не знать. Но раз уж так вышло, теперь и ты знаешь.

 

 Шанс Виктора Позвоноглу 

            - Властьимущие – это не боги, а люди с обыкновенными, присущими обычным смертным пороками и недостатками,- не раз говорил своему малолетнему сыну Виктору его отец, хирург больницы одного южного курортного города Семён Позвоноглу.

            Такие речи в ту советскую эпоху были не безопасны и даже на кухне "истинные" советские люди говорить такое опасались. Но отец Виктора не являлся "истинным" советским и потому на окружающую действительность смотрел несколько иначе.

            - Какими пороками и недостатками?- где-то лет в тринадцать решил уточнить Виктор.

            - Ну, например, царь Николай обыкновенный подкаблучник, Сталин – урка, правда необыкновенный, а Хрущёв просто шут гороховый.

            - А Брежнев?- с интересом осведомился Виктор о новом генсеке, год назад воцарившемся в Кремле, сместившим "шута горохового".

            - Халявщик,- без тени уважения охарактеризовал отец и эту властвующую особу.

            - Почему?- не понял отца Виктор.

            - Человек, который в молодости на халяву крал мешки из вагонов, которые разгружал, никем иным быть не может,- наставительно пояснил отец.

            Откуда родителю был известен этот факт из биографии генсека, Виктор так и не узнал. Отец вскоре бросил мать и, естественно, их с сестрой, обженившись на своей молодой ассистентке. Мать, заведующая одной из городских поликлиник, и без того часто болевшая, после ухода мужа совсем слегла. Через полгода она тихо скончалась, и Виктор фактически остался сиротой. Правда, сестра уже успела закончить медучилище и как могла заменяла ему мать. Но разве возможно молоденькой девушке, которая сама рвётся "жить да радоваться", посвятить себя полностью младшему брату?... Десятилетку Виктор кое-как закончил, но дальше... В институт с такими отметками в аттестате соваться было бессмысленно, идти по семейной дорожке в медучилище – отец никогда не советовал, да он и сам не хотел. Работать?...

            Виктор считал отца предателем, но в то же время и очень умным, нестандартно мыслящим человеком. Его высказывания, советы он помнил и старался руководствоваться ими в жизни. Так вот, насчёт работы отец высказывался так:

            - Лучше заниматься чем угодно, только не "вкалывать". Запомни, сынок, для того и становятся начальниками, чтобы не работать самим, а заставлять работать других. Но это не каждому дано, не каждый способен получать от этого истинное удовольствие, да и не так-то это легко, требовать, заставлять. Потому лучше всего в этой жизни устраиваются люди, которые делают вид, что работают. Например, освобождённые партийные и комсомольские работники, или замполиты в армии. Это первые халявщики – ни за что не отвечают, ничего не делают, только изображают кипучую деятельность и за это неплохо получают. Сейчас такое время - халявщик у власти, потому всем халявщикам хорошо.

            Насчёт халявной жизни замполитов в армии отец знал по той причине, что как бывший армейский хирург, поддерживал связь со своими фронтовыми товарищами, оставшимися после войны в ранге военных врачей.

            Крепко засели в голове Виктора отцовские "лирические отступления". Он не слыл активистом в школе и потому "рвануть" по комсомольской линии к вожделенной, нетрудной и перспективной работе шансов не было. Насчёт карьеры армейского политработника Виктор задумывался всерьёз, но не знал, как к этому делу подступиться – посоветоваться было уже не с кем. Проболтавшись год после школы, он в мае 1970 года был призван на действительную службу. Уже будучи солдатом, Виктор узнал, что и в армейские халявщики попасть непросто. Для этого необходимо поступить в военно-политическое училище...

            В те годы статус офицера в стране оставался ещё относительно высоким. Оклад даже младших офицеров, как правило, раза в полтора превышал средний заработок рабочих и служащих. Тогда в военные училища ещё шли не только троечники, и для девушки считалось удачей выйти за офицера замуж. Тем не менее, "цена" офицера год от года падала. Служба по "дырам", нервная работа с личным составом и т.д. и т.п. Кроме этого, офицер просто сильно рисковал здоровьем: лётчик преодолевал звуковой барьер, локаторщик облучался высокой частотой, ракетчик бета и гамма излучением, химик тоже... Советские офицеры, увы, были не кавалергарды, ездившие на лошадях и имеющие на вооружении палаши, а для всевозможных услуг денщиков...

            От всех этих "положительных" факторов конкурс в военные училища уменьшался и к семидесятым годам даже в такие привилегированные, как московское ВОКУ, минское ВИЗРУ, киевское ВИРТУ... не превышал двух-трёх человек на место, а в тех, что поплоше так и вообще наблюдался откровенный недобор курсантов и брали всех подряд, даже с двойками. И только военно-политические училища оставались желанными для очень многих молодых людей. В стране, где у власти стоял бывший армейский политкомиссар, политработники всех мастей были "на коне". Они не получали доз облучения, не бились головами о танковую броню... они отвечали за политико-моральное состояние воинских коллективов, то есть ни за что конкретно. Ну и ещё, они любили возглавлять всевозможные распределительные комиссии, типа лавочных, дабы быть поближе к промтоварному и продуктовому "корыту", что в стране всеобщего дефицита, значило очень много. Отсюда и конкурс в те самые училища ниже десяти человек на место не опускался.

            Всё это узнал Виктор за год армейской службы, и решил, тем не менее, попробовать, постучаться в эту столь вожделенную для многих "дверь". Он считал, что у него есть определённые шансы. Во-первых, он поступает не с гражданки, а с войск, к тому же во время службы он постарался, проявил не свойственную ему до того активность: стал комсгруппоргом взвода, постоянно писал статьи в ротную стенгазету и всевозможные "боевые листки". В общем, в части, когда он стал оформлять документы на поступление, ему не препятствовали. Виктор понимал, скорее всего, конкурс окажется настолько велик, что все его положительные характеристики с места службы могут и не "сработать". На крайний случай он приберегал ещё один "факт" своей биографии, который считал главным выигрышным шансом...

            Виктор служил в войсках связи и потому поступать приехал в Донецк. Именно там располагалось военно-политическое училище войск связи. С вокзала он не поехал сразу в училище, а решил побродить до вечера. Город его удивил, особенно после годичной службы в полуголодной, плохо обустроенной Горьковской области. Улицы чистые, в магазинах наблюдалось относительное продуктовое изобилие. Он же ожидал увидеть угольную пыль, грязь и пьяных, сквернословящих шахтёров. Впрочем, он слышал и раньше, что Украина живёт куда лучше России, сейчас убедился в этом воочию. Но особенно понравились в Донецке Виктору девушки. О... он знал в этом толк. Здесь едва ли не каждую можно было сравнивать со свежераспускающимися бутонами прекрасных цветов. На внешности именно женщин сказывался высокий по советским меркам уровень потребления и здоровый климат. В общем, город Виктору очень понравился, и он в отличном настроении и с твёрдым желанием, во что бы то ни стало поступить в Донецкое военно-политическое училище, явился под вечер в оное.

                                                                              2

            Перед сдачей вступительных экзаменов, абитуриентам, прибывшим с войск и уже успевшим подрастерять школьные знания, полагались двухнедельные подготовительные сборы. Взаимоотношения между поступающими сразу установились напряжённые, в воздухе витал дух далеко не здорового соперничества. Виктор понял, что надо держать "ухо востро", ибо конкурс даже среди солдат и сержантов оказался весьма велик и поступить учиться "халявному" делу будет нелегко.

            Конкурс стали уменьшать буквально с первого дня. Тех, кто по каким-то причинам опаздывал, или у кого оказались не в порядке документы... Таких без лишних слов заворачивали назад. Борьба с избытком стремившихся в "комиссары" шла и в самой абитуриентской среде. На второй день у одного из абитуриентов бесследно исчез комсомольский билет, и он, естественно, был незамедлительно откомандирован в свою часть. Виктор от греха зашил свой комсомольский, а заодно и военный билет в трусы, а перед баней выпарывал и зашивал в чистые. Ещё двоих отчислили после того, как они втихаря, после отбоя сходили в город, в самоволку. Никто их там не "застукал", они под утро благополучно возвратились...  Но вечером следующего дня, старший сборов, старшина Франзен, собрал общее собрание абитуриентов, на котором самовольщиков буквально заставили пойти к дежурному по училищу и во всём сознаться. Остальные кандидаты в "политруки" молча одобрили этот произвол – уменьшался конкурс, росли шансы остающихся.

            За две недели подготовительных сборов, едва ли не ежедневно кого-то "выталкивали". То у одного сыпь на лице обозначилась и "коллектив" требует его срочно госпитализировать и, естественно, исключить из списков, то, другой "отличился" в кухонном наряде и на него нажаловался начальник столовой... В такой нервной атмосфере Виктор сумел оказаться в числе тех, кто сохранил в целости документы, кого не подвело здоровье, кто как наскипидаренный, без устали мыл посуду в столовой, чтобы его не заподозрили в нерадивости... Всё он выдержал и дошёл до дня начала вступительных экзаменов. И вот здесь, уточняя списки абитуриентов, допущенных до экзаменов, начальник сборов, подполковник, заинтересовался диковинной фамилией Виктора.

            - Позвоноглу, а кто вы по национальности?...

            История с фамилией Виктора была интересная, необычная. Дело в том, что его нестандартно мыслящий отец по происхождению являлся румыном, правда почему-то не с румынской, а с чисто турецкой фамилией. И родился и вырос отец в Бессарабии, которая до войны входила в состав Румынии. А медицине Семён Позвоноглу успел выучиться также как гражданин Румынии аж в Бухаресте. В сорок четвёртом в Румынию пришла Красная Армия и молодого хирурга Позвоноглу, как выходца теперь уже с советской Бессарабии-Молдавии мобилизовали в эту самую Армию. За год войны, что отец провёл в качестве хирурга военного госпиталя он благодаря "золотым рукам" стал капитаном медицинской службы, там же встретил другого капитана медицинской службы, молодую русскую женщину, будущую мать Виктора. Из-за туманного происхождения, отец не мог рассчитывать на успешную карьеру военного медика после войны – он уволился. Но хорошие хирурги всегда и везде нужны. Они нашли место посытнее и потеплее. Там у Чёрного моря родились сначала сестра Виктора, а потом и он сам...

            Гражданских абитуриентов понаехало видимо-невидимо и, что сразу получило широкую огласку, среди них насчитывалось немало с "лапами", и что конкурс для тех кто без "лапы" среди них достиг двенадцати человек на место. Виктор, пройдя первое "чистилище", готовился к следующим. Первым экзаменом было сочинение. К нему он подготовился таким же образом, как и подавляющее большинство всех прочих советских абитуриентов, не зависимо когда и куда поступающих - он имел массу оставшихся ещё со школы фотошпаргалок, которые ему загодя переслала сестра.

            Экзамены солдаты и сержанты сдавали отдельно от гражданских. Списывали почти все, и успех зависел от качества "шпор". У Виктора они оказались хорошие – он получил четвёрку. Но далеко не у всех они были таковыми. Примерно из сотни с лишком "вояк", дошедших до экзаменов, почти сорок человек написали неудовлетворительно. Виктор, видя как сразу поредели их "сплочённые" ряды, воспрянул духом. Ему казалось, что их уже и так много отсеяли и "сверху" вот-вот должна последовать команда, прекратить "валить" абитуриентов с войск. Они же не должны не понимать, что среди сотен курсантов пришедших с гражданки должен быть и костяк в несколько десятков, уже понюхавших солдатской жизни...

            Вторым экзаменом стала история. Этот предмет Виктор всегда знал относительно неплохо. Во всяком случае, в школе он получал хорошие отметки. Не мудрено, ведь при ответе по истории надо умело и много говорить, даже если не всё знаешь. То есть иметь хорошо "подвешенный" язык. Что-что, а язык у Виктора всегда был что надо. Как ни странно, не все стремящиеся к столь явно говорливой профессии молодые люди обладали этим даром. После истории количество претендентов сократилось до пятидесяти трёх, ну а Виктор получил свою вторую четвёрку.

            Оставался последний, самый трудный для Виктора экзамен, устная математика. В точных науках он не блистал в школе, тройки "выскребал" еле-еле, а сейчас и подавно забыл, то немногое, что там усвоил. На математику он, как и большинство прочих абитуриентов с гуманитарным складом ума, шёл со страхом... Тут обозначилась одна пренеприятная новость: некоторые абитуриенты, получившие на первых экзаменах двойки, вдруг объявились вновь. Им позволили пересдать и они опять влились в "сплочённые" ряды. Таковых оказалось четверо, и это означало, что "позвоночные" были не только среди гражданских абитуриентов.

            На математике Виктору повезло, вернее он сумел изловчиться и взять заведомо счастливый билет. Этот билет предназначался для идущего по очереди сразу за Виктором "позвоночному" сержанту, который получил "пару" за сочинение. Билет лежал немного в стороне от прочих и Виктор, сообразив, что лежит он так неспроста, в наглую его цапнул, несмотря на попытки одного из экзаменаторов ему помешать... В билете оказалось: простейший арифметический пример, теорема Пифагора и система уравнений. Он решил пример, вспомнил теорему, систему не осилил... Потом были ещё дополнительные вопросы, но тройку Виктор уже не упустил. На судьбу "позвоночного" "ловкость рук" Виктора не повлияла. Когда тот готовился к ответу, к нему просто подошёл экзаменатор и помог.

            Математический "барьер" честно или нечестно преодолели только тридцать четыре человека. Тем не менее, Виктор понимал, что радоваться рано. Он не знал сколько курсантов планировали набрать из военных абитуриентов, но чувствовал, что их будет меньше. Он прикидывал шансы всех сдавших... "Позвоночные", эти пройдут точно. Но эти четверо засветились, а сколько таких ещё среди тех, кто не получал двоек? Наверняка, вне конкурса пройдут и двое пограничников, что умудрились у себя на заставе обзавестись карточками кандидатов в члены КПСС. Потом старшина Франзен. Этот поступит стопроцентно, он так ретиво выполнял веления командования Сборов по допуску к экзаменам как можно меньшего числа абитуриентов "со стороны". Да и экзаменационных баллов у старшины больше всех – четырнадцать, две пятёрки и четвёрка. Потом ещё несколько человек, у которых набранных баллов больше чем у Виктора. И так и эдак прикидывал Виктор и получалось, что изо всех, как минимум двадцать имеют шансы предпочтительнее его.

            Неделю до мандатной комиссии, на которой окончательно должны были объявить, кто поступил, а кто нет... В это время начали сдавать экзамены гражданские абитуриенты, а Виктор через день заступал в наряд на кухню.

                                                                             4

            Мандатная комиссия началась с таких сюрпризов... Первым на комиссию зашёл старшина Франзен, как получивший наибольшее количество баллов... Что такое старшина срочной службы? Кто служил в Советской Армии знает насколько это  редчайшее явление, когда за два года молодой человек вырастает из рядового салаги до старшины, дослуживается до широкой продольной лычки. Это означало, что лучшего во всех отношениях, в боевой и политической подготовке, дисциплине, исполнительности воина нет и быть не может. Франзен являлся именно таким. Он и к экзаменам подготовился прекрасно, не забыл за два года рутинной службы ни математики, ни истории. Ему не подсовывали счастливых билетов и всё равно он оба этих предмета честно сдал на "отлично". А сочинение, которое все сдували со "шпор", он писал из "головы" и всё равно получил "четыре". Достоинств у старшины оказалось столько, что не перечесть, он был и прекрасный спортсмен, имел разряд по гимнастике... И это всё помимо "заслуг" в борьбе за "уменьшение конкурса"... Не только Виктор, наверное, все без исключения абитуриенты не сомневались в его стопроцентной гарантии поступления.

            Рослый, атлетически сложённый старшина вышел из комнаты, где заседала мандатная комиссия бледнее полотна.

            - Ну, что... как... зачислили?- кинулись к нему остальные, ждущие своей очереди.

            - Отфутболили...- замогильным голосом прошептал Франзен.

            На него было страшно смотреть. Чистюля, аккуратист, "парадка" отглажена со "стрелками" на широкой груди набор всевозможных солдатских регалий... Он словно в приступе удушья рванул галстук, воротник рубашки, оторвав пуговицы...

            - Суки... они же меня... как шавку, использовали и выкинули...

            После Франзена по очереди зашли двое имевших по тринадцать баллов... Один вышел облегчённо отдуваясь, его зачислили, второй растерянно моргавший глазами, из которых готовы были хлынуть слёзы – его тоже отфутболили... Один из двенадцатибальников перед тем как зайти, проговорил:

- Из этой двери я выйду либо курсантом этого училища, либо врагом Советской Власти...

 Если он сдержал обещание, то стал врагом. Из четырнадцати человек вошедших перед Виктором зачислили каждого второго, семь человек. Критерии, по которым основывали свой выбор члены комиссии не поддавались никакой логике. Констатировать можно было только одно - экзаменационные баллы не играют никакой определяющей роли. Виктор, набрав побольше воздуха в лёгкие, открыл дверь и вошёл. За длинным столом сидели, председатель комиссии, полковник в очках, ещё один полковник, три подполковника, майор и капитан.

            - Товарищ полковник, рядовой Позвоноглу на мандатную комиссию прибыл!- чётко доложил Виктор, молодцевато отдав честь председателю комиссии.

            Полковник, поправив очки, стал читать лежащие перед ним документы:

            - Позвоноглу Виктор Семёнович, рядовой, радиорелейный механик, прибыл из Московского военного округа, школу окончил в шестьдесят девятом году... аттестат троечный, характеристики положительные, комсгруппорг, редактор боевого листка... экзамены сдал, сочинение - четыре, история - четыре, математика – три,- полковник оторвал глаза от бумаг и взглянул на вытянувшегося перед ним Виктора.

            Возможно, он хотел высмотреть какой-нибудь изъян в обмундировании, внешности, но Виктор подготовился как надо: парадка – брюки, китель, рубашка, галстук – всё выглажено, вычищено. Сам высокий, стройный, голубоглазый, светловолосый – материнская кровь явно превалировала во внешности.

            Не найдя ничего предосудительного полковник начал с очевидной слабости стоящего перед ним абитуриента:

            - Что же вы, Позвоноглу, так неважно в школе учились?...

            Виктор ожидал другого, он не сомневался, что услышав его экзотическую для русского уха фамилию, полковник обязательно спросит откуда она у него, и само-собой дело дойдёт до его национальности. И вот тогда... Он продумал всё до мелочей, что говорить для того чтобы "запудрить" мозги искушённых членов комиссии, этих "тяжелопогонных" дядек. Результатом должно стать его зачисление в училище. Они не посмеют его не принять, побоятся. Ведь он, нацменьшинство. Вот что Виктор считал своим выигрышным шансом. Для этого надо было повести разговор так, чтобы члены комиссии осознали, как это для них опасно притеснить представителя нацменьшинства. Ведь в Советском Союзе нацменьшинства поддерживают, их всячески лелеют... Он в этом не сомневался, и когда получал паспорт не колеблясь взял национальность отца, а не матери. Ведь русских так много, что рядовые, не имеющие влиятельных родичей представители титульной нации фактически мало на что могли рассчитывать. Другое дело нацменьшинства... Что значит отфутболить русского или украинца – никакого риска. А меньшинство? Он ведь и развоняться может, в Москву написать. Хлопот не оберёшься, если вдруг обвинят, что в советском военно-политическом училище, зажимают представителя нацменьшинства, к тому же успешно сдавшего вступительные экзамены. Даже если все эти полковники и подполковники и не собирались его зачислять, они должны обязательно испугаться такого развития событий...

            Но полковник спросил не о его фамилии, а о школьной успеваемости. Чёрт, какая школа, ведь у него такая фамилия, она сама напрашивается на вопрос: откуда, почему у вас такая странная фамилия? Ну почему он не спросил, этот хрен очкастый?...

            Виктор лихорадочно размышлял, как вывести дело в нужное русло, как выправить положение. Спасительная мысль явилась не то откуда-то свыше, не то как-то со стороны...

            - Я не мог полноценно учиться,- негромко, но чётко произнёс Виктор.

            - Почему?- удивлённо вскинул глаза полковник.

            - Я сирота... с рождения. Моя мать умерла, когда мне было восемь месяцев, а когда мне исполнилось восемь лет из-за старых фронтовых ран паралич разбил отца...

            Обычно, начав врать, или чередуя правду и вымысел, Виктор продолжал это делать уверенно, увлечённо, так что у слушателей не возникало ни малейшего сомнения в его искренности.

            - Кто же вас воспитывал с восьми лет?- на этот раз полковник всё же засомневался.

            - Старшая сестра. Она и за отцом ухаживала и меня... тоже. Ей очень тяжело пришлось, и сейчас вот... Она фактически лишена личной жизни, и я ещё и потому хочу стать офицером, чтобы иметь возможность оказать ей материальную помощь. И ей и мне с детства пришлось много перетерпеть из-за нашей фамилии и национальности,- резко вывернул на свою "колею" Виктор.

            И на этот раз полковник просто не мог не задать долгожданного вопроса:

            - Национальность... а какая у вас национальность?

            В общем-то, вопрос был глупым, ибо из лежащих перед ним документов полковник вполне мог вычитать, что за национальность у этого говорливого абитуриента. Несомненно, он намеренно не спрашивал об этом, но Виктор сумел-таки заставить председателя комиссии задать этот вопрос.

            - Я румын... У нас в стране все нации наделены одинаковыми правами, но поверьте, обидеть представителя малого народа очень легко. У нас ведь нет ни республики своей, ни автономии, ни какого другого национального образования, нас всего несколько тысяч по всему Союзу. А у меня ко всему ещё и отец инвалид, калека, я с детства не мог рассчитывать ни на чью защиту. А ведь отец у меня человек заслуженный, он воевал в том самом соединении, где начальником политотдела был Леонид Ильич Брежнев...- Виктор словно обрёл крылья. Так вдохновенно он ещё никогда не врал.- Отец не раз там на переднем крае слушал речи армейского комиссара Брежнева, и вдохновлённый ими шёл в атаку, не щадил ни жизни, ни здоровья сражаясь за Советскую Власть. Он верил в Советскую Власть, и меня воспитал в этой вере. И я верю так же как он, верю в её высшую справедливость. Потому я с детства мечтаю стать армейским политработником, так как считаю, что советские политработники являются умом, честью и совестью нашего времени. Я считаю, что только в их славных рядах, я стану истинным представителем той ленинской гвардии, к которой принадлежит бывший командир моего отца, генеральный секретарь ЦК КПСС, Леонид Ильич Брежнев...

            Виктор проговорил без перерыва минут пятнадцать, поломав весь график работы приёмной комиссии, по которому на одного абитуриента следовало затрачивать не более пяти минут. Члены комиссии слушали, что называется, открыв рты. Обычно абитуриентов, являвшихся пред их "светлые очи" била дрожь, они были скованы, напряжены и безропотно принимали выносимый вердикт. Когда Виктор, наконец, замолчал, несколько секунд в кабинете стояла какая-то неловкая тишина, пока председатель нашёл, что сказать:

            - Ннда... Это очень интересно...однако... Что вы там говорили об отце? Он у вас прикован к постели?

            - Так точно, парализован!- Виктор выпучил глаза на полковника, словно собирался его загипнотизировать. Но тот, похоже, уже боялся встречаться с ним взглядом и не поднимал глаз от папки с личным делом.

            - Срочной службы, значит, вам служить ещё год... Ну что ж пусть сестра ещё потерпит, а через год вы уволитесь и поможете ей.

            - То есть как?...- выразил искреннее удивление Виктор на столь неадекватную реакцию на образец его ораторского искусства.

            Но полковник, похоже, решил, что времени с этим хлюстом и так потеряно слишком много и уже не давал ему произносить слишком много слов:

            - Да так будет лучше, и быстрее. Ведь в училище четыре года учиться придётся, и ещё неизвестно куда вас потом направят. А тут вы уже через год домой вернётесь, непосредственно поможете сестре. Ей-то, наверное, уже пора и о себе подумать, замуж выходить?- полковник оправился от словесной "лавины" Виктора и смотрел ему прямо в глаза, смотрел вроде бы серьёзно, но в глубине таилась усмешка-издёвка: куда лезешь, думаешь раз язык без костей, так всего добьёшься, не обольщайся – против "лома" нет приёма...

            - Но я нацменьшинство,- растерянно пытался ухватиться за "воздух" Виктор.

            - Это к делу не относится. Идите.

            - Но я буду жаловаться... я напишу в Кремль, вы зажимаете нацменьшинство!- продолжал как за соломинку цепляться за свой "шанс" Виктор.

            - Идите!

                                                                               5

            После окончания мандатной комиссии зачисленных счастливчиков сразу отделили от неудачников, и после обеда отправили куда то за город в колхоз, на заготовку овощей для училища. Неудачников старались не напрягать, лишь вежливо напомнили, чтобы они на следующий день зашли в строевую часть училища и получили проездные документы – те кто ещё служил до своих частей, у кого срок закончился, до дома.

            Виктор довольно быстро "отошёл" от перипетий "мандатки" и стал собираться к отъезду. При этом он вдруг обнаружил, что находится в отведённом им спальном помещении в одиночестве – остальные абитуриенты-неудачники куда то все пропали, только сиротливо маячили под койками их чемоданы...

            Они стали появляться уже поздно вечером. Первым, сильно шатаясь и дыша перегаром пришёл "враг советской власти". Он упал на койку и тяжело с присвистом захрапел. За ним примерно в том же состоянии "приползали" остальные. Безропотно выслушав свою участь на «мандатке», не издав ни слова в свою защиту, чётко, по уставу поворачиваясь через левое плечо, печатая шаг уходя... они, не зависимо от национальности, поступали чисто по-русски, "утопили" горе в вине. Виктор даже удивился – насколько близко к сердцу, болезненно они приняли своё фиаско. У него даже такой мысли не возникло – напиться с горя. Скорее всего сыграла роль румынская составляющая его крови, к тому же он не сомневался, что сделал всё от него зависящее. А раз так, то ему не в чем себя винить, и пенять не на кого. Разве, что на судьбу, но это уж совсем пустое дело.

            По времени, когда должна состояться вечерняя поверка пришёл майор, дежурный по училищу. Увидев распластанные на койках тела бывших абитуриентов, понюхав тяжёлый спиртной дух, он лишь махнул рукой и обратился к Виктору, единственному трезвому:

            - Ух запашина, прямо закусить хочется... Старшина где?

            Виктор лишь пожал плечами, в то же время с изумлением отмечая, что до сих пор отсутствует старшина Франзен, ходячий Устав, образец дисциплинированности и исполнительности… Франзен пришёл после полуночи. В дверь он попал только с третьего захода, в кровь разбив лоб о косяк. Встав посередине спального помещения, он с минуту осматривался, не обращая внимание на выступившую кровь: неудачники лежали на не разобранных койках вповалку, прямо в сапогах и обмундировании, кто-то стонал, кто то говорил во сне, кто-то блевал в проход между койками. Зловеще усмехнувшись, старшина пошёл на своё место и тут увидел в полумраке ночного казарменного освещения раздетого, лежащего под одеялом Виктора. Он не мог уснуть в такой "атмосфере" и с его лица не сходила брезгливая гримаса.

            - Ааа... собрат по нацменьшинствам,- старшина тяжело оперся о спинку койки Виктора.- Ты... ты говорят соловьём заливался, нацменьшинством своим козырял... Эх ты... румын долбаный. Какое ты нацменьшинство? Ты вообще никто, такой нации в Союзе вообще нет, понял?

            Виктор лежал вроде бы не обращая внимание на пьяного старшину, но устрашающий вид его разбитой физиономии не мог не тревожить – чёрт его знает, что у него на уме. А Франзен продолжал разглагольствовать:

            - Вот я нацменьшинство, так нацменьшинство... но я про это ни-ни, нигде не слова, ни то что в открытую,- старшину сильно повело назад и он еле удержался за койку, основательно тряхнув и Виктора.- А что бы я им сказал, они и так это знают, что я немец, то есть сука, сволочь, фашист, что мне нет веры... Вот что значит быть настоящим, низким нацменьшинством. Понял ты Оглы хренов? Я самое неуважаемое в Союзе нацменьшинство. Поол?- Франзен уже не мог чётко произносить некоторые слова, его язык заплетался. Евреи... жидьё проклятое, больше всех плачут, суки, жизни им тут нет. Их бы в нашу шкуру. Что нам остается – вешаться всем сходу... нас же ниже чурок поганых ставят... А ты говоришь нацменьшинство. Ты радуйся, что ты никто, тебя не трогают и то хорошо... Поол?

            - А что есть уважаемые нацменьшинства?- Виктор опустил ноги на пол и пытался тормозить кровать, которую продолжал дергать раскачиваясь своим мощным телом старшина

            - А как же, ты что разве не знаешь? Есть у нас такие, им все дороги открыты. Но они себя меньшинствами не считают, они себя наоборот лучше, выше всех считают. Власть ещё локти покусает, что жопы им целует, они их отблагодарят...- старшина уже начал заговариваться и, казалось, намертво приковался к спинке койки.

            Так тебе что, прямо так и сказали, раз ты немец, так мы тебя не берём, хоть у тебя и больше всех баллов? – задал конкретный вопрос Виктор, имея целью, чтобы Франзен вышел из своего положения маятника и перестал дёргать койку.

            И действительно вопрос возымел действие, старшина перестал качаться, ненадолго задумался.

            - Да не... ты что... рази такое можно вслух... неее... Они другое... Я ведь до армии один курс политеха кончил и бросил. А как призвали, вот дослужился, - Франзен кивнул на свои старшинские лычки.- Ну вот, тот змей очковый, полковник и говорит, раз вы институт бросили, так и у нас учиться как положено не будете... Сука... Это конечно отговорка... я то понимаю, я немец, в этом всё дело. Вон некоторые гражданские, грузины, азербуды, черти с рогами и с девятью баллами проходят, а мне и четырнадцати мало. Разве может быть советским политработником представитель фашистской нации... нее, никак нельзя... – Франзен утих, постоял и, перехватывая руками спинки кроватей спотыкаясь, пошёл к своей.

            Реакция на мандатную комиссию старшины потрясла Виктора и в то же время заставила глубоко задуматься. Получалось, что он один в этой казарме относительно спокойно перенёс свою неудачу. И в самом деле, до чего же слабые оказались все эти молодые, здоровые парни, независимо от крови. Как болезненно, панически реагируют на такое обыкновенное дело, как несправедливость в свой адрес. Как будто вчера родились, будто им ничего не объясняли родители. Что они не знали, что везде и всегда существовал и существует блат, подставы, нечестные технологии? Сволочь его отец, но он кое чему научил Виктора, заставил зарубить на носу: так всегда было и будет, независимо от эпохи, социального строя. Всё надо принимать как ниспосланную свыше данность, бесполезно не только воевать с "ветряными мельницами", но и переживать о невозможности победы на ними. Какие наивные люди. Виктор Позвоноглу не был так наивен...

 

        Schöne Mädchen

                                                    (Прекрасные девушки)

            Aufstehen, Stillgestanden! Genossin Lehrerin, die zweiundzwanzigste Lehrgruppe ist zum Deutschunterricht gekommen...

            Дежурный по взводу как обычно перед началом занятий отдавал рапорт преподавателю. Вот только в отличие от прочих учебных дисциплин, где дежурный курсант рапортовал преподавателям-офицерам в чинах от майора до полковника, то на занятиях по немецкому языку рапорт приходилось отдавать вольнонаёмной преподавательнице, ну и, само собой, на немецком.

            - Guten Tag, Genossen Kursanten! Setzen Sie sich!- командует преподавательница, и взяв журнал отмечает отсутствующих по причине наряда, или болезни.

            - Опроса по ранее пройденному материалу не будет, потому что мы  сегодня приступаем к изучению новой темы,- на этот раз по-русски объявляет преподавательница, которую зовут Клавдия Михайловна. Ей примерно тридцать пять лет, и внешне она, что называется "не смотрится". Невысокая, полная некрасивой рыхлой полнотой. За глаза курсанты зовут её кубышкой, и при упоминании презрительно фыркают. Не то, что в разговорах, например, о женщине-враче из училищной санчасти. Той хоть и все сорок, но когда идёт она утром на работу, изо всех казарменных окон семнадцати-двадцатилетние курсанты не отрываясь глядят ей вслед – у неё полнота так полнота, тугая, упругая, платье распирает там где надо, не то что у этой "немки"...

            Впрочем, сейчас курсанты настроены к "кубышке" доброжелательно. Известие, что не будет опроса, вызвало нечто вроде вздоха облегчения, прошелестели по аудитории захлопывающиеся конспекты, которые за минуту до этого лихорадочно штудировались.

            - Unser Thema heißt, die Stadt, in der wir leben,- объявила Клавдия Михайловна

            В глазах большинства курсантов обозначился интерес, вообще-то довольно редко возникающий на занятиях по иностранному языку. Но сейчас им предстояло на немецком рассказать о ... Почему-то многие решили, что им предстоит составить текст о родном городе, или местах где выросли, так как почти половина присутствующих родом была не из городов. Но тут же слова преподавательницы как ушат воды затушили уже начавшие самопроизвольно рождаться мысли о своей малой родине, подбор соответствующих фраз на немецком.

            - Вы должны будете рассказать о городе Орджоникидзе, где вам посчастливилось учиться.

            Лица курсантов буквально на глазах из вдохновенных, мечтательных сделались скучными, а некоторые не смогли сдержать презрительно-брезгливой усмешки – почти никто из них не горел желанием ни на каком языке говорить о городе, в котором им "посчастливилось" учиться.

            Двадцать вторая учебная группа, или взвод насчитывала двадцать курсантов и только один из них являлся местным, орджоникидзевским, осетин, зам. ком. взвода сержант Наниев. Учился он так себе, а сержантом стал по причине того, что в городе и окрестностях имел много родственников и потому регулярно снабжал взводного бесплатно, или по дешёвке продуктами. Остальные курсанты прибыли... Ох, откуда они только не понаехали, со всех краёв необъятной страны Советов. Правда, национальный состав в основном довольно однороден, за исключением уже упомянутого Наниева. Все они были либо русскими, либо украинцами и попали в училище, расположенное на Северном Кавказе чисто случайно.

            Орджоникидзевское зенитно-ракетное училище войск ПВО по большому счёту котировалось крайне низко, как, впрочем, и два других расположенных в этом городе военных учебных заведения, училища МВД и Общевойсковое. Набор в них всегда проходил с трудом. Абитуриенты, среди которых насчитывалось много выходцев с близлежащих автономных республик, отличались такой слабой подготовкой, что руководство училища было вынуждено каждое лето, в пору вступительных экзаменов командировать своих офицеров-преподавателей и "подбирать" тех, кто не смог по конкурсу поступить в другие училища того же профиля. "Подобранных" привозили в Орджо, здесь зачисляли, и они, как это ни странно, на фоне местного "контингента" впоследствии становились лучшими курсантами по успеваемости. В двадцать втором взводе таких "подобранных" набиралось более двух третей, и именно они, прежде всего, не хотели говорить о городе, в котором находились уже второй год.

            Расположенный у подножия Большого Кавказского хребта, до революции он назывался Владикавказом. Когда-то столица Терского казачьего войска, в советское время его переименовали и сделали столицей Северо-Осетинской АССР. Вид здесь открывался чудный: над городом отвесной стеной прямоугольная громада горы "Столовой", а в ясный день хорошо просматривалась заснеженная вершина "Казбека". В предгорьях, долинах плодородная земля, в горах, на альпийских лугах отменные места для пастбищ, а живописные красоты склонов гор, ледников, ущелий, казалось должны привлекать толпы туристов. Ко всему мягкий южный климат. Чем не рай, живи да радуйся. Однако здесь вообще мало кто радовался из местных, а кто приезжал со стороны, стремились, как можно скорее отсюда уехать – казалось, что здесь всё: воздух, горы, дома, люди... всё пронизано ненавистью. С ненавистью здесь рождались и умирали, ненависть здесь передавали по наследству, даже если таковой не было ей находили причину – всё вокруг ею отравлено и существовать по-иному было просто невозможно. Здесь, на сравнительно небольшой территории, рядом, жило много народов, и все они в разной степени, с разной силой ненавидели друг друга, ненавидят и будут ненавидеть ещё очень долго. Наиболее сильно ненавидели друг друга осетины и ингуши. Чтобы хоть как-то передать силу этой взаимной ненависти... Помните, как описал Шекспир вражду между Монтекки и Капулетти? Здесь о таком нельзя было и помыслить, чтобы, к примеру, девушка из ингушских Капулетти могла полюбить Ромео из осетинских Монтекки – они все с колыбели как один человек ненавидели друг друга. Ненависть тех и других к русским в сравнении не столь сильна, но это была хоть и маскируемая, но тоже ненависть. До революции эту ненависть, приумножая "гасили" своими шашками терские казаки, а Советская Власть разместила в сравнительно небольшом городе аж три военных училища, на всякий случай. И эти случаи время от времени случались – курсантов снимали с занятий и бросали на подавление беспорядков возникающих на межнациональной почве...

            Но курсанты – это прежде всего молодые ребята, они не для этого поступали учиться, тем более "подобранные" на стороне. Эти вообще не знали, что за нравы царят на Кавказе, они не сомневались, что в Союзе везде живут так же как в Центральной России, на Украине, в Белоруссии, Казахстане. Они и помыслить не могли, что в СССР есть места, где изнасилование женщины другой нации не считается преступлением, а убийство "чужака", перерезание ему горла – высшая доблесть. Эти ребята просто хотели по выходным ходить в увольнения, знакомиться с девушками. А тут ходить по одному в городе человеку в форме вообще было небезопасно, а насчёт девушек... ух ух ух, ах ах ах, ох ох ох ! Увы, в этом городе всё обстояло не так как в большинстве других городов Союза. И одно из таких несоответствий неожиданно всплыло на занятиях по немецкому языку, при обсуждении темы: "Город, в котором мы живём".

            Курсант Плохун,- обратилась "кубышка" к коренастому жгучему брюнету,- какие достопримечательности вы можете назвать в городе Орджоникидзе?- спросила она по-русски, и тут же продублировала по немецки: Welche Sehenswürdichkeiten der Stadt können Sie nennen?

            Плохун сразу не мог ответить ни по-русски, ни по-немецки.

            - Не знаю... чего там, ну город и город,- наконец он что-то выдавил из себя.

            - Ну что же вы, неужели в городе не бывали?- удивилась "кубышка".

            - Был,- мрачно отвечал Плохун, бросая взгляды по сторонам, досадуя, что именно его "немка" выдернула отвечать первым.

            - Ну и что же, разве вы не видели широких площадей, прямых улиц... памятник на китайской площади? А прекрасную суннитскую мечеть, это же гордость нашего города. А какая здесь промышленность... заводы "Электроцинк", "Победит". Видите, как можно много обо всём этом говорить. Давайте, давайте соберитесь. И потом вы же совсем молодой человек и просто обязаны упомянуть о прекрасных девушках, которых много в нашем городе... Schöne Mädchen.

            - Nein!- с решительным лицом, неожиданно по-немецки гавкнул Плохун.

            - Was bedeutet "nein"? - не поняла, к чему относится реплика курсанта преподавательница.

            - In der Stadt Ordshonikidse nein schöne Mädchen!- в каком-то иступлённом экстазе с ошибками, но чётко воскликнул курсант, и "кубышка" аж оторопела от такого ответа.

            Дело в том, что в городе в то время, а речь идёт о первой половине семидесятых годов, действительно, что касается schöne Mädchen, имела место определённая "напряжёнка" – дефицит. Почему? А чёрт его знает. Местные этого вроде бы не замечали, они привыкли, что вокруг столько серых, убогих женщин и девушек, но приезжим это сразу бросалось в глаза. Тогда в СССР какого только не было дефицита, и продовольственный, и промтоварный, но что касается красивых девушек... Пожалуй, в любом, даже самом захолустном городишке таковых можно было обнаружить, и немало. Но в Орджо встретить местную по-настоящему симпатичную девчонку - дело почти невозможное, причём независимо от национальности. Впрочем, говорили, что то же самое наблюдается и в Грозном, и в Нальчике, и в Майкопе и прочих городах Северо-Кавказских автономий. Там так же витал всё отравляющий дух многовековой межнациональной ненависти. Во всех этих городах не устраивались такие повсеместные и обычные для советских людей развлечения как танцы по вечерам. Здесь этого делать было нельзя, ибо такие мероприятия неминуемо заканчивались "костром" межнациональной резни, головешки которого, в условиях обязательной кровной мести у горцев, потом приходилось тушить очень долго.

            И всё-таки, почему же девушек, тех самых хороших-пригожих во всём городе днём с огнём?... Может в такой "атмосфере" красивые люди вообще появиться на свет не могут? Но это почему-то коснулось не всех, а только женщин. Что же касается мужчин, парней, то среди тех же осетин имелось много сильных и красивых, они по праву гордились своими чемпионами. На всю страну и даже за пределами стали известны имена борца Андиева, штангиста Еналдиева, футболиста Газзаева. Почему-то эта тяжкая моральная аура сказывалась только на местных женщинах, даже местные славянки резко отличались в худшую сторону от своих соплеменниц, родившихся и выросших в других местах.

            - Как же так... вы что серьёзно считаете, что в нашем городе нет красивых девушек?- окончательно перешла на русский "кубышка", проявляя патриотизм.

            - Серьёзно... Второй год в увольнение хожу, ни одной не видел,- хмурясь, отвечал Плохун, про себя опасаясь, что этот спор может обернуться для него плохой оценкой.

            - Ну не знаю...- преподавательница выглядела растерянной.- Может у вас какой-то особый вкус,- она натужно усмехнулась.- Наниев, поддержите честь родного города, познакомьте курсанта Плохуна с красивой девушкой,- "кубышка" попыталась всё превратить в шутку. Но видимо ответ курсанта так сильно её задел, что она не удержалась и поинтересовалась:

            - А вы сами-то из какого города к нам приехали?

            - Я не с города, я из села, с Целиноградской области.

            - Ах, вот оно что, так вы целинник. И что же в вашем селе больше красивых девушек, чем здесь, у нас?- в вопросе явно звучал вызов.

            - Больше... Да чего у нас. Я вот этим летом на каникулах у родственников на Украине гостил, в Черниговской области, тоже в селе. Вот там schöne Mädchen так schöne Mädchen,- Плохун аж зажмурился, чтобы не произнести следом какую-нибудь непристойность.- Почти в каждом дворе такие водятся...- Плохун опять запнулся, его руки самопроизвольно дёрнулись вверх, явно намереваясь обрисовать соблазнительные изгибы фигур украинских красавиц, но вовремя остановился... правда руки уже по инерции пошли у него в низ к бёдрам и опять-таки были остановлены только волевым усилием.- А здесь нет, здесь не такие... то ли воздух тут плохой, то ли ещё что... нет здесь schöne Mädchen.

            Для Плохуна его "выступление" прошло без последствий. Преподавательница то ли постеснялась разрабатывать эту тему, то ли... В общем, она заменила её на другую. 

 

 Кровники

            Майору было тридцать лет, а сидящему напротив него чеченцу в  высокой каракулевой папахе не менее шестидесяти. Они сидели в штабном КУНГе и вели переговоры...

            - Никаких боевиков в селе нет... я тебе клянусь,- убеждал майора старейшина.

            - Ну, сами посудите, как я смогу поверить вам на слово?... Вчера же по нам вели огонь именно с окраины вашего села,- вежливо не соглашался майор.

            - Ээ... какой наш село... случайный люди. Сейчас кто тут только не шатается и у всех оружие. Специально с нашей стороны стреляли. Это ж... как это... провокация, чтобы и наше село сожгли. Их посжигали, вот они и хотят, чтобы и мы без крыши над головой остались. А мы воевать не хотим, мы и в первую войну за Завгаева были... Не веришь?... Самый большой дом в селе видел?... Это дом сына Исраила Умхаева. Исраил в Москве большой человек. Позвони своим начальникам, узнай кто такой Исраил Умхаев.

            - Поймите... Я уже доложил, что нас обстреляли, и теперь село будет зачищено.

            - Ааа!... Зачем спешил?- чеченец негодующе всплеснул руками.- Исраил будет недоволен. Знаешь какой он человек? Его и в Кремле знают, а тут... В том доме сейчас его невестка с внуками... Понимаешь? Звони сейчас же своему начальству. Расскажи всё... про Умхаева расскажи!... Зачистки не надо!

            Майор и сам жалел, что сгоряча доложил об обстреле, ведь никто из его людей не пострадал, просто пробарабанила автоматная очередь по броне БМП. Вояка он был ещё не опытный, в Чечню попал недавно, а его батальон состоял целиком из срочников, восемнадцати-двадцатилетних необстрелянных мальчишек. Какие из них "зачистщики" чеченского села, где каждый дом потенциальная огневая точка. К тому же старейшина, похоже, не врёт, и в Москве, в чеченской диаспоре, действительно есть очень влиятельный родственник местных жителей. В общем, можно огрести кучу неприятностей. И потом, это не мотострелкового батальона дело "зачищать" село...

            Вечером, на связь вышел командир полка и сообщил, что для "зачистки" завтра прибудет ОМОН со спецназом и его, майора задача - обеспечить им тыл, закрыть все входы и выходы из села. Майор вздохнул с облегчением. Когда вновь пришёл пожилой чеченец, он сообщил ему, что ожидает село. Старейшина схватился за голову:

            Ай, ай!... Зачем... зачем ОМОН?!... Это же звери... они же с нас деньги будут выжимать, машины поджигать... мэбель ломать...

            - Ну что вы... Если боевиков, оружия в селе нет, то вам нечего бояться, - в полной уверенности утешал старика майор...

            - Ты хоть и майор уже, а как мальчик!... Что ты наделал?!...

            Командиром прибывших на нескольких крытых "Уралах" омоновцев являлся грузный капитан лет под сорок. Всё свидетельствовало о том, что это совсем другая армия. Командиры взводов, старлеи и прапора лет по тридцать, тридцать пять, бойцы и сержанты в основном тридцатилетние. Общались командиры и рядовые на ты, взводных и ротного именовали по отчеству, обмундирование, снаряжение – куда там простой пехоте. В сравнении со срочниками чувствовалось, что эти мужики попали сюда не случайно, и думают не только о том, чтобы выжить любой ценой... Так их глаза сразу засверкали при виде особняка из красного кирпича, буквально искрящегося в лучах высоко поднявшегося солнца.

            - А село-то богатенькое... ишь дворец какой отгрохали!- прищёлкнул языком один из вновь прибывших бойцов.

            Его товарищи тоже с интересом рассматривали объект предстоящей "зачистки".

            - Чудеса... Кто его тут построил?... "Дух", наверное, какой-нибудь, местных русских ограбил и выстроил. Думал Чечня навек откололась, расплачиваться не придётся... Да и другие дома ничего, крепкие, крыши черепичные. Хорошо живут суки, будто и войны нет...

            Капитан вошёл в КУНГ, где его ждали майор и старейшина. Скользнув недобрым взглядом по чеченцу, капитан оценивающе смерил взглядом  с ног до головы поднявшегося ему навстречу майора.

            - Я Евтеев... Прибыл для "зачистки".

            - Командир батальона майор Мещеряков,- представился в свою очередь хозяин КУНГА. Он был в хорошо подогнанной полевой форме, со свежим подворотничком, с отутюженными стрелками на брюках, в вычищенных хромовых сапогах, на груди поблескивали училищный "ромбик", "классность", планки юбилейных и "песочной" медалей... Так обычно выезжают на полевые учения в мирное время.

            Капитан с нескрываемой усмешкой оценил "прикид" майора. Сам он одет по фронтовому: просторная "горка" и разгрузник с боевыми причиндалами. Его широкие плечи несколько скрадывали уродливость фигуры от сильно выпяченного живота.

            - Ты что, прямо здесь, в этом КУНГе ночуешь?- поинтересовался капитан, оглядывая уютное, разделённое на "кабинет", "спальню" и "кухню" помещение батальонного штаба на колёсах.

            - А где же ещё?... Здесь удобно и работать, и ...

            - Прикажи капонир вырыть и туда его загнать,- перебил его капитан.

            - Зачем... капонир рыть в этой почве... людей мучить. Потом здесь достаточно спокойно. Мы же тут ненадолго, наша задача дорогу закрыть, на время операции...

            Капитан искоса бросил взгляд на чеченца, и тут же предостерегающий на майора... Тот густо покраснел, поняв свою промашку... Хотя, то что он озвучил и не являлось такой уж тайной. В округе все и без того знали, что федеральные войска приступили к крупномасштабной операции в Ущелье.

            - Они,- капитан кивнул головой на чеченца,- твоих мальчиков одними ножами перережут, а КУНГ твой, здесь торчащий, очередями вдоль и поперёк прошьют... Ладно, меня это не касается,- капитан устало опустился на вращающийся стул.- Задачу свою знаешь?... Чтобы ни в село, ни из села никто, ни пеший, ни на машинах... У тебя выпить есть?

            Чеченец, которого капитан намеренно игнорировал, делал майору какие-то знаки. Тот понимающе кивнул.

            - Да вот, насчёт зачистки... Тут небольшое недоразумение получилось. Обстрел, скорее всего, случайность и местные жители видимо к нему отношения не имеют. Потому, я думаю, вам необходимо скоординировать свои действия с представителями совета старейшин села. Вот здесь...

            - Так у тебя выпить есть или нет,- вновь грубо перебил капитан.

            - Я думаю нам следует сначала решить кое какие вопросы!- повысил в свою очередь голос майор.

            - Слушай сынок, ты какое училище кончал?!- резко спросил капитан.

            - Московское ВОКУ...- стушевался от неожиданности майор.

            - Понятно... А я Орджоникидзевское МОПовское. Знаешь что это такое?...

            Старик крякнул и недовольно покачал головой. Капитан, удовлетворённый реакцией чеченца, покосился на него – тот явно понял с кем придётся иметь дело.

            - Во, он знает... И ты сынок заруби себе на носу, кто наше училище кончал, тот лучше всех знает, что такое Кавказ, и как здесь надо себя вести.

            Майор совсем потерялся. Привыкший строго придерживаться всевозможный инструкций и Боевого Устава, он впервые "нюхавший" Кавказа, уже успел смутно осознать, что ни то, ни другое, как руководство к действию здесь, в этой непонятной полупартизанской войне не годится. И ему более всего хотелось поскорее выскочить из этой дурной "мочиловки", желательно прямо в Академию, не замарав ни своей чести, ни послужного списка. Но как это осуществить, он пока не представлял и невольно пасовал перед такими вот офицерами, которым не дались чины и должности, зато они довольно уверенно чувствовали себя в этой кровавой, зловонной жиже, именуемой контртеррористической операцией. Потому он, будучи и по должности и по званию выше, беспрекословно повиновался, когда капитан вдруг предложил ему покинуть его же КУНГ:

            - Слышь командир? Ты погуляй немного, а я тут со стариком потолкую... Ну, что старый, порядок знаешь?... Десять тысяч зелёных соберёте, по лёгкому, культурно вас зачистим, скотину, барахло, КАМАЗы, что во дворах у вас стоят, не тронем.

            - Эээ... я так и думал... слышал про ваши "зачистки". Но тут у тебя ничего не выйдет. Знаешь, чей тот большой дом, на который твои солдаты облизываются? Он принадлежит семье Умхаевых. Знаешь кто такой Исраил Умхаев? Он в Москве с самыми большими начальниками, с генералами, министрами знаком. Позвонит и от тебя мокрое место останется. Тебе ведь, наверное, на пенсию скоро?... Смотри, можешь и без неё остаться, - со спокойной усмешкой выложил свои "козыри" старик.

            - Как ты сказал... Умхаев... Исраил?...- задумчиво переспросил капитан, не отреагировав на "пенсию".

            - Да Исраил Умхаев, он очень большой человек в Москве, а невестка его из нашего села. Она сейчас здесь с внуками. Если с ними что-то случится... я тебе капитан не позавидую.

            - Так, так... понятно. А чего это ты за них так переживаешь, ты что тоже Умхаевым родственник?- спрашивая, капитан внимательно изучал собеседника.

            Старик несколько смутился.

            - Нет, не родственник... Я за село переживаю. Мы ведь всю первую войну в стороне от боёв были и сейчас хотим дома и имущество сохранить.

            - Так-так, значит нейтралитет держите? А мужчины двадцати-тридцати лет в селе есть?- не скрывая усмешки спросил капитан.

            - Откуда... У нас мужчины дома не сидят, водку не пьют, на заработках все.

            - Ха-ха... Ты меня за дурня не держи. Знаю я эти заработки. Половина в горах воюет, половина в Москве разбойничает под крылом того же Умхаева.

            - Неправда это. Умхаев не бандит... он умный.

            - Конечно умный... Когда он этот дом построил?

            - Два года назад.

            - При Масхадове значит. Деньги в Москве делал, а дом здесь строил? И никто ему не мешал?... Значит и нашим и вашим?...

            - Не знаю, это не моё дело. Если человек умный, умеет жить, разве это плохо?

            - А как же у этого умного невестка с его внучатами здесь в такое время оказалась, а не в Москве, в безопасности? А сын его не в горах случайно?

            - Исраил хозяин большой фирмы, он заграничными машинами торгует. Его сыновья у него работает, по заграницам ездят. А невестка... Прошлым летом к родственникам приехала погостить, а тут война. Два раза вывезти их пытались... под обстрел попадали... не поймёшь чей. Исраил за внуков переживает, по телефону мобильному сказал, чтобы сидели здесь под защитой родных, пока он с вашими генералами договорится, чтобы их вывезти. Теперь ты понял, кто такой Умхаев?

            - Я-то понял,- капитан о чём-то напряжённо размышлял, чуть качаясь на стуле взад-вперёд.

            - Тогда давай так, ты мне о деньгах ничего не говорил, а я от тебя ничего не слышал.

            - Да уж... эт ты верно... тут не деньгами...- капитан вдруг зловеще усмехнулся и словно сам для себя принял какое-то решение.- В общем так старик, завтра к десяти ноль ноль всем жителям находится в своих домах, никто никуда не выходит, все документы подготовлены к проверке, в том числе и на стоящий во дворах автотранспорт. Всё имеющееся оружие сдать сразу, найдём спрятанное - возбуждаем дело, представители местной администрации и совета старейшин идут вместе с командирами взводов по домам. В случае открытия огня отвечаем всеми имеющимися средствами...- чётко отчеканивал капитан, глядя на старика и как бы не видя, сквозь него.

            - Ты что... не понял меня?...- старик явно растерялся.- Ладно, может договоримся... тысячи две-три.

            - Всё, разговор окончен,- резко перебил капитан. Прошу оповестить население и напомнить об ответственности за неповиновение,- капитан из расхристанного, недисциплинированного партизана вдруг стал воплощением официальной власти. Он пружинисто поднялся, и не глядя на старика, покинул КУНГ.

                                                                                 2

            Капитан вышел из КУНГа чем-то сильно озабоченный. Он даже не отреагировал на вопрос майора, поинтересовавшегося как прошла беседа со старейшиной, направившись к располагавшимся на ночёвку своим бойцам. Они разбили свой лагерь чуть в стороне от мотострелков и за два часа выполнили, пожалуй, больший объём работы, чем те за двое суток. Используя складки местности и маскировочные сети эти, вроде бы разболтанные, великовозрастные вояки укрыли свои машины и палатки таким образом, что могли принять бой в полном окружении. Они знали, что если солдат срочной службы "духи" могли взять в плен, держать где-нибудь в яме, закованными в колодки, или в качестве раба в каком-нибудь горном ауле, то их в плену ждала не просто смерть, а смерть унизительная, мучительная.

            Сделав пару замечаний, капитан зашёл в уже разбитую для него персональную палатку.

            - Дневальный!- крикнул он хриплым прокуренным голосом, и ослабив ремни через голову снял портупею с кобурой.

            Полог палатки откинулся и показалась голова белобрысого бойца лет двадцати пяти с заклеенной крест-накрест пластырем щекой. Он молча вопросительно смотрел на капитана.

            - Ну что вылупился... не учили что-ли? Рядовой Пупкин по вашему приказанию прибыл!- вдруг взорвался капитан, побагровев лицом и шеей.- Ну, вы меня совсем достали... конвойные войска,- он бессильно махнул рукой и как-то сразу увял, став вроде бы даже меньше в объёме, как сдувшийся мяч.

            Дневальный спокойно дождался пока временная горячка ротного пройдёт. Участливо, будто даже с жалостью спросил:

            - Что надо-то, Петрович?

            - Что надо, что надо... Володю позови... Корнюхина, устало, нехотя, не то приказал, не то попросил капитан...

            По лицу Володе было столько же лет, сколько и ротному, но его подтянутая худощавая фигура "тянула" на значительно меньшее количество прожитых лет. В отличие от дневального он попытался по-уставному доложить о прибытии:

            - Товарищ капитан, старший лейтенант Корнюхин...

            - Да брось ты Володь... Садись,- капитан сидевший на застеленном синим солдатским одеялом койке кивнул на место рядом с собой. Он достал из металлического сейфа стоящего прямо на полу фляжку.- Во... коньяку по глотку осталось... Этот юноша-майор таким жилой оказался, так и не налил... А может и нет у него... Ишь московское ВОКУ, интеллигенция, штаны глаженные. Такие в советские времена из ГСВГ не вылезали, а сейчас и им здесь говна хлебнуть приходится.

            - Ты меня зачем вызвал... пить? Ты же знаешь, я не буду. Если тебе чокаться не с кем, кого другого найди,- Володя говорил спокойно, но с лёгким раздражением.

            - Да нет, не пить... Сначала не хотел тебе говорить... да ведь потом всё равно дознаешься, меня проклинать будешь...- ротный хлебнул из фляжки, задохнулся, закашлялся.- 

            - Что там у тебя Ген, не тяни, а то ребята палатку там ставят. Подумают, что я специально с тобой тут, по старой дружбе, чтобы не вкалывать.

            - Ничего, перебьются, без тебя поставят... помоложе тебя будут... Уф, дерёт сука, ну и пойло даги гонят - ротный погладил горло, которое было обожжено только что проглоченным самопальным дагестанским коньяком. Вздохнув, он словно окончательно решился.- Невестка Исраила Умхаева и его внуки здесь, в этом селе.

            При этих словах Корнюхин как бы встрепенулся, весь наполнился новым содержанием, его до того безразличные глаза загорелись, сузились в звериные щели,  взгляд обрел силу, скулы и рот – хищный оскал.

            - Спасибо Ген...- шёпотом, со зловещей радостью поблагодарил он ротного.- Они там, в этом красном тереме?

            - Да... Только Володь... Я понимаю, тебе всё одно, а мне до выслуги два года осталось. Я и так еле держусь. Я не хочу столько лет отбабахать и без пенсии остаться. Тебе что, ты один, а у меня семья... А, Володь, может того... пусть живут? Они-то, дети не причём и баба, невестка его, она ж не знала когда замуж шла, что на тесте должок неоплатный.

            Корнюхин в упор словно пронзил сидящего на койке ротного взглядом.

            - Ты всё сказал?-  спокойно спросил он.

            Капитан с сожалением смотрел на фляжку в своей руке, как бы раздумывая, хлебнуть ещё раз или нет, и молчал.

            - Моя мама, сестрёнка... они тоже ни при чём были... Ты извини Ген тебе зла не желаю, но...

            За право "зачищать" особняк московских чеченцев возник нешуточный спор. Много прослужившие, не раз понижаемые в должностях и званиях старлеи и такие же "битые" прапора не желали уступать лакомый кусок. Всё решило вмешательство ротного:

- Скляр... ты в "теремок" пойдёшь.

- Петрович... ты самый справедливый ротный на свете,- ёрничая выразил благодарность длинношеей, похожий на гусака старлей.

- Потом сочтёмся,- капитан хитро подмигнул взводному.

- А как же... ты ж меня знаешь,- старлей подтвердил, что понял намёк.

- И это... с тобой Корнюхин пойдет.

Хоть и спокойно, обыденно, вроде бы между прочим сказал это капитан, но настроение взводного сразу испортилось. Он вздохнул и с нескрываемым сожалением заметил:

- Ну что ж надо, значит надо... Только это... Петрович... Я за него не отвечаю...

Ротный обведя взглядом прочих недовольных его выбором взводных, сразу пресёк возможное недовольство:

- Всё... приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Инструктаж как обычно. Предельная осторожность, по одному без прикрытия в дома и дворы не соваться... не менее двух человек прикрывают, хозяев на мушке держат, остальные дом шмонают. Особое внимание на мальчишек, у всех мужиков моложе пятидесяти смотрите синяки на плече... В общем, сами всё знаете. С новичками, кто первый раз на "зачистке", провести индивидуальные беседы, подготовьте, чтобы голова кругом не пошла, чтобы не озверели, когда увидят сколько здесь во дворах иномарок и КАМАЗов, телевизоров японских, ковров в домах... золотых зубов... Перед выходом проверка связи. Я в лагере с резервом, командирам взводов держать со мною связь... при возникновении внештатной ситуации, доклад немедленный... Вопросы?!

Если боевики и были в селе, то они его давно покинули и потому "зачистка" проходила хоть и медленно, но без особых эксцессов. Это, конечно, если не считать недобрые, тяжёлые взгляды женщин и пожилых чеченцев, пронзительные декламации мальчишек младшего школьного возраста стишков, которым их учили в школе в период трёхлетнего "независимого" существования. В них особо акцентировались некоторые строки:

                                               Дрожи Россия, мы идём

                                                ........................................

                                               Аллах над нами

                                               Россия под нами

                                               .........................................

Матери и старшие сёстры вроде бы одёргивали, зажимали малолетним джигитам рты, но так чтобы солдаты успели услышать и оценить степень "любви" местного населения к России и русским. Проверять синяки на плечах оказалось почти не у кого. Старейшины и здесь объясняли отсутствие в селе мужчин способных носить оружие, тем что они все на заработках, добывают средства для пропитания своих семей. И хоть было яснее ясного, где обретаются  эти "добытчики", местные не сомневались, что русские не посмеют жечь и грабить село находящееся под патронажем Исраила Умхаева, тем более что здесь пережидали войну его невестка и внуки. Чеченцы всегда были склонны преувеличивать значение своих земляков достигших относительно высокого положения в Москве. Так большинство из них искренне верили, что Хасбулатов в девяносто третьем году мог стать властителем всей России. "Если бы Руслану тогда немного повезло, Россия сейчас бы была колонией Чечни",- на полном серьёзе говорили они. И если русские в ответ смеялись, резонно заключали: "Смог же Сталин, при нём и Россия и весь Союз работали на Грузию. А чем наш Руслан хуже Сталина?" После этого русские обычно переставали смеяться и задумывались.

"Дворец" Умхаева пошёл "зачищать" сам взводный Скляр с пятью своими наиболее "приближёнными" подчинёнными. К ним, не говоря ни слова, пристроился Корнюхин. Во дворе за высоким забором и железными воротами их встретила молодая женщина, к которой жались трое детей, двое мальчиков, один совсем маленький два-три года, второй лет шести-семи и девочка по возрасту старше первого и моложе второго брата. Национальность женщины не вызывала сомнений, на это указывали и "масть" и особый, одновременно злой и презрительный взгляд. Но и то, что она довольно долго жила вне Чечни, для опытного наблюдателя было очевидно. Она смотрелась не сухопарой и длиннолицей, как подавляющее большинство чеченских женщин, не была она и такой, как те чеченки, что быстро и безобразно полнели после многочисленных родов. Нет, эта по всему, хорошо и разнообразно питалась с детства, и своих троих детей родила в хорошей платной московской клинике. Красивая чеченка – это редкость. Женщина и являлась той редкостью, красивая, здоровая, налитая приятной женской плотью. Во дворе находились ещё люди, пожилые мужчины и женщины, по всей видимости родственники хозяйки.

- Посторонних прошу разойтись по своим домам... Вы хозяйка?... Ваши документы! Оружие боеприпасы, наркотики в доме есть?- привычной скороговоркой обратился взводный.

Глаза женщины источали ненависть, но она сдерживала себя:

- Здесь только я и мои дети... Мы проживаем в Москве, но уже почти год не можем отсюда выехать... кругом стреляют.

Родственники покинули двор, но встали за воротами и не уходили. Взводный тем временем внимательно изучал документы женщины.

- Иш, ты,- присвистнул он,- русскому из мухосранска в Москве прописаться и не мечтай, а чеченцам из деревни запросто…- он в свою очередь так сверкнул глазами, что женщина сразу умерила пыл.

Солдаты тем временем вскрыли гараж.

- Ого, Михалыч... Здесь "Мерс" стоит.

- Это машина моего мужа,- заволновалась женщина.

- А сам-то он где?- подозрительно смотрел взводный.

- Он в Москве... Он у своего отца работает. Его отец очень большой человек в Москве и...

- Уже наслышаны,- перебил взводный.- Пошли в дом...

Женщина вдруг перехватила взгляд немолодого военного стоящего отдельно от всех и не принимающего участия в "шмоне"... Он как-то странно смотрел на детей. Она стала беспокойно на него оглядываться... Солдаты принялись обшаривать дом. В основном провинциалы, жившие в небольших городах, посёлках, деревнях... Они уже привыкли, что большинство чеченских домов это зажиточные крепкие гнёзда больших дружных семей. Их собственные домишки и квартирёшки, в которых остались их родители, если ещё живы и маленькие семьи, если таковые имелись... Рядом с этими гнёздами жилища простых русских это теснота и нищета. Но в этом доме даже опытные, привыкшие к достатку чеченцев, солдаты были ошеломлены: стереоаппаратура, дорогие люстры, ковры, чешская кухонная мебель, итальянская спальня, сверкающая хромированная сантехника... Впрочем, электроприборы и санузел бездействовали – в селе давно уже не было электричества. Видимо дом строили не местные, скорее всего турки, а мебель и всё прочее завезли, несмотря на фактическую блокаду из России, или из той же Турции.

Русский, так странно рассматривающий детей, куда-то пропал, женщина несколько успокоилась и вновь принялась со злом выговаривать взводному:

- Если отсюда хоть что-то пропадёт вам и вашим командирам не поздоровится, у нас есть знакомые в военной прокуратуре!...

Но бойцы, не обращая внимания на хозяйку, с грохотом открывали дверцы шкафов, сбросили паралоновый матрац с огромной кровати... Нарочно хлопали, роняли дорогие вещи, посуду...

- Михалыч... нашёл! Здесь сейф в стену вделан! Под ковром замаскирован!

Взводный поспешил на зов, женщина и не отстающие от неё дети следом. В комнате, видимо выполнявшей в этом, мусульманском, но сделанном по евростандарту, доме, функцию гостиной, со стены был сорван большой ковёр с вытканным изображением иммама Шамиля, под которым и скрывалась дверка сейфа.

- Позвольте ключики,- с галантной издёвкой, и жадным блеском в глазах обратился взводный к хозяйке.

- Нет... их у меня нет!... Там важные документы... вы не имеете права! Они принадлежат отцу моего мужа. Он до Путина дойдёт, если вы до них дотронетесь!

- Ну что ж, придётся нашим. Давай Саша наш ключ, приказал он стоящему рядом сержанту.

- Айн момент,- с готовностью отреагировал тот, доставая из одного из кармашков своего бронежилета небольшую толовую шашку.

- Нет... не дам!- женщина кинулась к сейфу и заслонила его собой, дети последовали за ней.- Вы  ещё пожалеете, что с нами связались!- она с иступлённым упорством пыталась запугать этих много раз видевших смерть людей.

Сержант с толовой шашкой вопросительно посмотрел на взводного. Тот колебался. Женщина конечно "брала на понт". Нет, взводный не испугался, он просто раздумывал, как вскрыть сейф при этом не сильно "трогая" женщину. Он не хотел, чтобы она получила какой-нибудь физический ущерб. Деньги, ценности... у чеченцев, тем более московских, их много, а вот если будет затронута их честь, особенно если это будет касаться их женщин... Тогда они наверняка станут искать виновного, а взводный не хотел быть виновным.

"Гордиев" узел неожиданно разрубил Корнюхин. Он не пропал, он просто ходил в подвал дома, подыскивая место, для совершения своего "дела".

- Ты смотри... тигрица!...  Никак за сейф тестя подохнуть собралась!- Корнюхин стоял в дверях и со спокойной усмешкой смотрел на женщину и жмущихся к ней детей.

Та, вновь увидев насторожившего её русского, как-то моментом обмякла, потеряв свою агрессивность – она инстинктивно чувствовала, что он не такой как остальные, тем прежде всего нужны были деньги, от этого исходил щемящий, парализующей волю холод смерти.

- Михалыч! Они нас карателями называют. Какие же мы к чёрту каратели, если она нас совсем не боится. Представь, что делают чеченцы, когда вот так же входят в русский дом... Детей головами об стену, а бабу дерут человек двадцать попеременно, во все пихательные, покуда не сдохнет. А эта сука уверена, что её не посмеют,- зловещая улыбка проскользнула по лицу Корнюхина и тут же погасла.

Он медленно подошёл к застывшей женщине, но не тронув её, вдруг наклонился, схватил младшего мальчика и быстро потащил прочь из комнаты... Расчёт оказался верен, к мальчикам в чеченских семьях относятся трепетно, не то что к девочкам. Его надо обязательно вырастить... вырастить мужчину, защитника, кормильца. Не известно, как бы повела себя женщина, если бы он схватил девочку, но из-за сына она не могла не кинуться...

Взводный тревожно смотрел вслед удаляющемуся Корнюхину с ревущим мальчиком под мышкой и бегущими за ними с криками женщине и остальным детям.

- Эй Володь... ты там не очень! - как-то неуверенно крикнул вдогонку взводный.

- Да чего ты боишься?... Он же просто отвлёк её. Ну что рвём?- нетерпеливо спрашивал сержант.

Но взводный беспокойно переминался, колеблясь, то ли бежать следом, то ли взрывать сейф.

- А баба ничего... Первый раз такую чеченку вижу, по телу её от добротной русской не отличишь. И титьки, и курдюк что надо, и ноги не волосатые, и на морду ничего. Неплохо они в Москве отъедаются,- плотоядно поцокал языком второй боец, стоящий у сейфа.

- Ладно, рви,- наконец принял решение взводный.

Сержант приладил толовую шашку возле прорези для ключа, воткнул в неё капсюль-детонатор с коротким отростком бикфордова шнура. Солдаты и взводный вышли в соседнюю комнату, туда же следом выбежал и поджёгший шнур сержант... Взрыв совпал с пронзительным воплем откуда-то снизу.

- Что там такое?- взводный обеспокоенно посмотрел на лестницу, ведущую в подвал.

- Да чёрт с ними... бабу наверное защемил, вот и орёт... Пойдём сейф смотреть,- сержант поспешил в комнату разворочанную взрывом.

Но взводный ринулся в другую сторону по лестнице вниз, ибо крики из подвала не прекращались. Он рванул дверь в подвал, но она оказалась запертой изнутри.  Крики прекратились, тяжелая стальная дверь заскрежетав отворилась.

- Володь ты что... что ты с ними сделал!?

Корнюхин вышел спокойно-удовлетворённый, обтирая длинный обоюдоострый нож, сделанный из штыка карабина СКС, что-то бормоча себе под нос. Взводный кинулся мимо него в дверь... Назад он вышел бледный, судорожно расстёгивая одной рукой верхние пуговицы на своей "горке", а второй нащупывая рацию прикреплённую на его ремне.

- Михалыч глянь... восемь с половиной тонн зелени, и в дереве!...- подбежавший сержант держал в руках пачки денег.

Взводный, не глядя на него, вызывал по рации ротного:

- Первый, первый, я третий... ответь... ответь!

- Третий, я первый... что там у вас?- отозвался ротный.

- Петрович... тут твой... этот шизоид разжалованный... под монастырь нас подвёл... чуяло моё сердце... боюсь не расхлебать!

- Не мельтеши, объясни по порядку,- не дрогнувшим голосом перебил ротный.

- Он их зарезал... понимаешь... и бабу и весь приплод... его же в "дурку" надо, а ты его на меня повесил. Я на следствии так и скажу, что это ты мне приказал, у меня свидетели!...

- У тебя всё?!

- Нет не всё. Как мне теперь из дома выйти? Тут же у дома их родственники.

- А они что уже знают?

- Да нет пока... он же их в подвале, и сейф тут как раз взрывали...

- А что за сейф... надыбали чего-нибудь?

- Не знаю. Сейчас спрошу... Есть и зелень и деревянные,- доложил взводный выслушав сержанта.

- Сколько?

- Восемь с половиной тонн баксов, и в рублях больше пятидесяти тысяч,- взводный нехотя назвал размер добычи. При своих он мог бы соврать, но опасался Корнюхина, стоящего в стороне и казалось блаженно от всего отключившегося.

- Володю прямо сейчас ко мне отправляй, мою долю с ним передай, только зелень. Сам в доме пока оставайся. Я дам команду, чтобы остальные постепенно вокруг вас накапливались, а потом все разом отходите... Понял?

- Понял,- загробным голосом ответил взводный.

Корнюхин передал ротному пять стодолларовых бумажек и его же поблагодарил:

- Спасибо Ген.

- Ладно... какие меж нами могут быть счёты. Сейчас думай, что следователю говорить будешь,- капитан достал перевязанную резинкой пачку "зелени", присовокупил к ней принесённые Корнюхиным.- Если без пенсии турнут, на первое время хватит. Хуже если здесь грохнут. Не знаю, кто тогда их моей передаст. Кроме тебя никому не доверяю, а ты теперь вот под следствие загудишь... это уж точно,- ротный со вздохом спрятал доллары в тайник своего чемодана.

                                                                      4

Следователь рослый, грузный подполковник юстиции прибыл недели через две после "зачистки".  "Засветившуюся" роту отвели на базу, а Корнюхин содержался здесь же, в специальной оборудованной под камеру комнате с решётками. Подполковник дважды вызывал подследственного на допросы, но ничего вразумительного от него не добился. Отчаявшись, он решил переговорить с командиром роты, проходящему по делу в качестве свидетеля.

- ... Не могу добиться ничего путного от него...- полный подполковник сильно потел и поминутно промокал лоб платком.- Спрашиваю, за что вы убили женщину и детей. А он... за папу, маму, Надюшку... и ещё какую-то Клавдию Васильевну... Прошу пояснить, что это означает... Замыкается, молчит, ни тпру, ни ну. Под невменяемого косит. Думает так от суда отвертеться?

- Может быть,- отвечал капитан, избегая встречаться взглядом с глазами следователя.

- Понимаете, самое удивительное, что пострадавшая сторона, родственники погибших, ничего не имеют против, если убийцу признают невменяемым и никакого суда не будет. Не могу понять, зачем им спускать дело на тормозах. Наоборот, могли бы такой скандал вселенский закатить, на весь мир, с журналистами с киносъёмками... не пойму. Может, вы поможете мне разобраться?

- Не знаю... вряд ли,- по-прежнему не глядя на следователя, ответил ротный.

- Вы же хорошо знаете Корнюхина. Я понимаю, вы боитесь навредить другу... но поверьте, будет лучше, если вы расскажете всё, что знаете. Я плохо разбираюсь во всех этих кавказских нюансах... просветите меня, мне надо врубиться в это дело.

- А если признают невменяемым... его в "дурку" отправят?- угрюмо спросил капитан.

- Скорее всего, так оно и будет. Получается, что именно такой исход устраивает всех. Но мне очень не нравится позиция Умхаевых... здесь что-то нечисто.

- Хорошо, я вам расскажу... что знаю. Он друг мне... мы в училище вместе учились, в одном взводе. Потом служили в одном полку. Он же тоже капитаном был... разжалован в первую войну, потом уволен.

- Да я читал его личное дело... расстрел мирных жителей, самосуд. Но вы лучше начните с самого начала...

Свой рассказ капитан начал сбивчиво с усилием припоминая некоторые эпизоды из жизни своего друга, услышанные от него же:

- Володя... он же из офицерской семьи... Отец его подполковником был. В середине семидесятых его перевели по службе в Грозный на повышение, на должность заместителя командира полка... Ехал он как-то вечером после дежурства по гарнизону в свой полк, чтобы оружие сдать. Если бы тогда у него не было пистолета, может быть ничего бы этого, всй этой цепочки убийств и не случилось бы. Он в трамвае ехал и трое молодых чеченцев углядели у него кобуру... Они решили завладеть оружием. Оружие для нохчей всегда было, что для русских водка, они его добывали любыми способами. Они же всегда готовились, ждали когда начнут воевать против русских... Дождались... Сошёл отец Володи с трамвая и пошёл к расположению полка. Тут в переулке они на него и напали... В общем, одного он застрелил на месте, второго смертельно ранил, а третий убежал. С этого всё и началось,- капитан вздохнул и замолчал.

- Ну и что... Это вынужденная самооборона, применение оружия правомерно,- прокомментировал происшествие с юридической точки зрения подполковник.

- Так то оно так... Трибунал-то отца оправдал. А чеченцы? Он ведь двух молодых джигитов убил из многочисленного и влиятельного рода. Им плевать на наши законы, как и за что. Он убил чеченцев, а это значит обязательная кровная месть... Они братьями оказались, братьями Умхаевыми. Старших отец Володи убил, а младший убежал... Это Исраил был. Тогда его не судили, ему ещё восемнадцати не исполнилось. Понадеялись, раз мальчишку не привлекли за нападение, род успокоится. Как же, успокоились они. У них родственников тьма, по всей Чечне. Вот они и начали мстить, а мстят они не только убийце, но и всей его семье. Тогда отца Володи с семьёй надо было срочно отсюда убирать. А у нас, сами понимаете, волокита, да и на интернационализме все зашорены, даже сейчас, а тогда и подавно. Хоть бы на территории полка семью спрятали... Никто не догадался. У них ведь даже служебной квартиры не было, отец не успел получить, они в частном доме комнату снимали. Вот в тот дом и нагрянули они в одну из ночей, человек десять. На глазах отца зверски изнасиловали и убили его жену, дочь, ей тогда пятнадцать лет было, ей бутылку между ног забили, а горлышко отломили, чтобы мучилась и кровью изошла... Тут, наконец, милиция подоспела... Отца они всё же успели пристрелить, а Володя, ему десять лет тогда было, в суматохе в окно выпрыгнул... Суд был, но попались только пешки, родственники Умхаевых из горных аулов... Трёх человек расстреляли. Исраил тогда не попался, или откупили. Всё это на глазах Володи происходило... понимаете. А до этого его ещё в школе убить пытались. Исраил кодлу привёл. Они его в спортзал затащили, и хотели на шведской стенки повесить... Его учительница спасла, русская, крик подняла... Потом они её в отместку в тот же спортзал... и на теннисном столе, шесть человек... Исраил был среди них. Всё произошло без свидетелей, учительница ничего не доказала и уехала опозоренная...

- Так... Теперь мне ясно почему Умхаевы не хотят расследования,- задумчиво резюмировал подполковник.

- Это всё случилось давно, и вряд ли сейчас можно привлечь его... Даже если та учительница и жива. Она уже пожилая женщина и не станет давать показания о своём позоре,- с сомнением отозвался капитан. 

- Да не в том дело. Конечно сейчас никто ничего не докажет, но какой шум может подняться, журналюги растиражируют подробности. Для Корнюхина этот суд может сыграть роль трибуны, с которой он так обольёт Умхаева и его клан. Их ведь и без того обвиняют в пособничестве боевикам. Он их втихаря по фальшивым документам устраивает на лечение в московских клиниках и за границей. Ему это сейчас совсем не нужно, такая огласка, многие его контракты могут полететь, миллионы долларов. А внуков у него и без этих полно уже. Знаете, как Черчилль сказал о Сталине? На Западе думают, что в Кремле сидит джентльмен, а там сидит кавказский бандит. Так и тут, западные партнёры считают Умхаева джентльменом, а тут выяснятся некоторые подробности его бурной молодости... Ладно, мы отвлеклись. А что дальше... после убийства семьи Корнюхина,- заинтригованный следователь побуждал капитана к продолжению рассказа.

- Дальше... Володю сначала в детдом отправили, подальше, в Горький. Родственников то ли не оказалось, то ли они его брать испугались. Из детдома потом он в суворовское училище перебрался, а потом в наше. Он специально поступал в училище МВД расположенное на Кавказе, поближе к Чечне. Знаете что такое Орджоникидзевское училище МВД?... Его ещё МОПовским называли. Пожалуй хуже во всём Союзе не сыскать. Абитуриентов туда по всей стране ездили собирали, из тех кто в другие училища не смог поступить. В общем, таких иной раз принимали... Преподователи не стесняясь называли нас отбросами, сборищем дубов. Но бандитов эти дубы, голыми руками потом брать могли, - капитан горделиво взглянул на свои широкие клещеобразные ладони. – И представьте среди нас Володя, на четыре и пять окончивший суворовское. Он ведь в самое лучшее училище пойти мог, в Москве, в Питере. Его у нас академиком звали. Он училище наше дубовое с красным дипломом окончил, так, шутя, без усилий. Я дружил с ним... Представляете, он ещё тогда не сомневался, что будет война с чеченцами, он к ней готовился, мстить готовился... Поверите, из-за этого он и семью не заводил, даже с девушками не встречался. В общем, насчёт невменяемости... есть у него что-то такое. Хотя внешне кажется вполне нормальный человек, а вся жизнь подчинена только одному, мести... В первую войну он родственников Умхаевых и расстрелял. Он их выслеживал и вычислял и здесь, и в Москве. И  самое удивительное, здесь их достать оказалось значительно легче, чем в России. Он начальником штаба батальона был. В девяносто шестом тот расстрел случился.  Могли и уголовную статью припаять, но ограничились разжалованием и посоветовали тут же рапорт написать, в связи с ранением. Ну, а как вторая война началась, он меня разыскал, я посодействовал, под свою ответственность взял. Знал, что плохо кончится, но не взять не мог.

- Мда... Зверства порождают ответные зверства. Замкнутый круг,- тяжело вздохнул следователь.

- Для того и существуют правители, чтобы находить выходы из таких вот замкнутых... дуралеев тут и у нас хватает... Как из этой войны выйти, если почти все чеченцы сейчас кровники... да и у нас вон?...- зло проговорил капитан.

- Ну, это уж не наше дело,- попытался уклониться от щекотливой темы подполковник.

- Это так... не наше... Но знаете у меня после того случая с чеченским стариком, старейшиной того села бурное объяснение было. Покричал он на меня... я на него, а потом он мне уходя и говорит: Знаешь, почему мы не хотим с вами в одной стране жить? Я ему, потому что вы бандитская нация, а у нас и Армия и органы правопорядка сильные, спуску вам не дают. А он: нет, говорит, как мальчишка рассуждаешь. Потому что вы можете позволить своим правителям последние рубахи с вас, с жён и детей ваших поснимать, голодом вас морить, заставить в тесноте и грязи ютится, чтобы те какой-нибудь спутник запустили, или помощь кому-нибудь оказали. А мы, говорит, не хотим как вы жить, чтобы наши деньги нас не спрося куда-нибудь запузыривали. Нам космос не нужен, но мы хотим, чтобы у нас были хорошие дома, хорошая еда и одежда...

После беседы со следователем капитан прошёл в помещение следственного изолятора. Его там знали и беспрепятственно пропустили к Корнюхину.

- Привет Володь... Что скучаешь?

Корнюхин босой, с ногами забравшись на топчан, молча, без выражения смотрел на капитана.

- На вот, сигарет тебе принёс,- капитан суетливо шарил по многочисленным карманам своей униформы.

- Спасибо, у меня есть.

- Тут это,- капитан понизил голос и оглянулся на дверь камеры,- со следователем базарил. Тебе, скорее всего, дурдом светит... Только ты знай, что Умхаевы специально не препятствуют тебя туда упихать. Они убить тебя хотят, а если суд будет, то шума много, ты такого там пораскажешь, коммерция их пострадать может. А главное, у нас же на "вышку" мораторий, тебе пожизненное дадут, и там они до тебя никак не доберутся, а в дурдоме запросто. Понимаешь? Следователь лох, он до конца так и не врубился, что это для тебя ловушка...

- Слышь Ген... мне всё равно... хоть в дурку... хоть лоб зелёнкой,- Корнюхин произнёс это  буднично, но в его глазах читалось: уходи, не мешай мне...

Капитан зашёл именно в тот момент, когда он "говорил" со своими... Когда капитан с состраданием оглядываясь на него ушёл, безразличное, отрешённое лицо Корнюхина вдруг приняло хитроватое  выражение. Он смотрел на голую стену камеры... Он словно на экране видел там свою семью, такой какой запомнил её с тех пор... Так же хитро улыбаясь, он заговорил с "ними": "За дурака меня считают, думают я ничего не понимаю... Вы не бойтесь, там им меня не взять, там не они меня искать, а я их ждать буду... Их много... а я один остался... у них шансов меня убить - один, а у меня их – много... За тебя мама, за тебя папа, за тебя Надюшка... и за вас Клавдия Васильевна... Им меня не взять, вы не беспокойтесь..."

 

 Подглядывающий

            Когда СССР почил в бозе, многие из тех, кому при Советской власти было лучше, чем после с ностальгией вспоминали: ох, до чего же прекрасная была жизнь, дисциплина, порядок, взрослые все на работе, дети все учатся, пенсионеры на заслуженном отдыхе. И никакого бардака, все при своём строго определённом властью месте - благодать. Может где-то на просторах Союза и обстояло так, а в том леспромхозе, где рос Вовка Пупков (а детство его пришлось на шестидесятые годы) ничего похожего на ту благодать не наблюдалось. А имело место повальное пьянство, хулиганство, грязь и бедность.

            Сам Вовка с рождения не отличался чистоплотностью, ни физической, ни вообще. А тут ещё эта страсть проклятущая. Ну, никак не мог с ней совладать Вовка, хоть и отлично понимал, что это плохо, гадко, стыдно. Но страсть оказалась сильнее, тянула его какая-то неведомая сила подсматривать за девчонками, женщинами. За этим делом его не раз ловили, например, возле общественного туалета во дворе барака, в котором он жил, или на пруду, где он, спрятавшись в кустах, смотрел за отжимающих купальники девчонками. Отец нещадно, до крови порол его, но увы, с годами пагубная страсть, что называется, только мужала.

            В школе Пупков пристрастился подсматривать, как его одноклассники таскают девчат на переменах за печку и там тискают. Он бы и сам не прочь, но уж больно был невзрачен: жирные волосы, угреватая кожа, бородавки на ладонях ... В общем, девчонки испытывали к нему определённую брезгливость и всячески сторонились, в отличие от некоторых других соклассников, которым благосклонно позволяли себя затаскивать за стоящую в углу классной комнаты широкую голландку. В эту игру многие и мальчишки и девчонки играли не без удовольствия. Ну, а Вовка тоже не без своего специфического удовольствия подсматривал, найдя в классе такое место, откуда отчасти просматривался тот запечный закуток.

            Однажды, уже будучи восьмиклассником, Пупков проник на огород к одной бабке, чтобы подсмотреть через окно баньки за моющейся молоденькой учительницей, приехавшей в посёлок на отработку диплома. На этот раз его поймали "с поличным", и дело домашней поркой не ограничилось. Тут уж и директор школы подключился, поставив вопрос ребром: либо Вовка "наступает на горло своей любимой песне", либо его не берут после восьмого класса в девятый, что означало автоматическое отфутболивание в ПТУ, единственное послешкольное учебное заведение в посёлке. В ПТУ Вовка идти не хотел, ибо учился неплохо, без троек и лелеял мечту после десятилетки поступить в институт. Размазывая слёзы по угреватой физии, он торжественно дал честное пионерское, что такое больше не повторится.

            Ох, как нелегко далось Вовке это обещание, но он на этот раз сумел хотя бы временно подавить в себе порочную тягу. Он полностью сконцентрировался на учёбе и сумел существенно повысить свою успеваемость, окончив школу почти на одни пятёрки, особенно блистая по физике и математике.

            Казалось, теперь уже ни что не могло помешать Пупкову поступить в какой-нибудь технический ВУЗ в Перми. Но родители, вдруг, решили по-иному. Кормить и одевать ещё пять лет сына-студента они, оказывается, не собирались. Почему раньше не оглашали своих намерений? Да просто не ожидали, что непутёвый сын, которому все пророчили, что он в последних классах непременно нахватает троек, возьмёт, да и чуть не на медаль окончит учёбу и будет претендовать на институт. Они же надеялись, что он поступит в техникум, где после десятилетки и учится-то всего два года, потом как положено сразу уйдёт в армию. В общем, всё обойдётся без особых затрат для семьи, в которой подрастало ещё двое детей, а папаша, много курящий, в охотку пьющий, зарабатывал так себе. Мать же обыкновенная уборщица. Потому перед Вовкой вновь поставили вопрос ребром: хочешь высшее образование получить, получай, но только на полном гособеспечении, нам тебя дальше содержать не по карману. В то время это было возможно только через военное училище. Таким образом родители, которым предстояло ещё "поднять" брата и сестру Вовки, сразу "убивали двух зайцев": и расходов не несли, и сынка, от которого столько сраму натерпелись подальше отсылали.

            Пупков поступал в Энгельское высшее зенитно-ракетное училище. Конкурс в том 1971 году был не очень, но где-то два-три человека на место набиралось. Вовка, после того как всех абитуриентов остригли наголо, выглядел не просто непрезентабельно, а ужасно, отталкивающе: невысокий, узкоплечий, с большой рахитичной, удлинённой назад башкой. На экзаменах столь негвардейский внешний вид сыграл свою отрицательную роль. Экзаменаторы в основном были женщины, преподаватели саратовских ВУЗов (город Энгельс расположен рядом с Саратовом, на противоположном берегу Волги), и они почему-то стали дружно занижать оценки неприятному абитуриенту – видимо, по их мнению из такого замухрышки офицера лучше не "изготовлять". Так за безупречный ответ по устной математике он получил "четыре", то же самое произошло на физике. На письменной математике подвела авторучка - он поставил большую кляксу и ему не зачли решённое уравнение и поставили "три". Ну а "двойка" за сочинение оказалась вполне справедливой. В родной школе по русскому и литературе ему "четвёрки" натягивали, учитывая его физико-математические способности. Здесь же по результатам предыдущих экзаменов этих способностей не угадали и ему никто ничего не "натягивал".

            Таким образом, в результате столь несчастливо сложившихся обстоятельств, Пупков уже собирался отбывать восвояси, как вдруг в палаточном лагере абитуриентов объявился некий подполковник-грузин, преподаватель такого же училища, но располагавшегося в северокавказском городе Орджоникидзе. В том училище, по ряду специфических причин, конкурс среди поступающих из года в год не превышал полчеловека на место и для укомплектования сего военного учебного заведения ежегодно отправляли таких вот вербовщиков в другие училища. Подполковник, увидев оценки не поступивших, сразу ухватился за Пупкова - у него единственная двойка была по непрофилирующему предмету, к тому же по двум профилирующим четвёрки. У прочих "отбросов" куда хуже, но приходилось брать и с двумя двойками по профилирующим, ибо те кто поступали в самом "Орджо", как правило, были ещё хуже.

            Так Пупков стал курсантом. И здесь, несмотря на то, что с самого начала он отлично учился его, прежде всего из-за внешности и нечистоплотности, стали постоянно назначать на самые грязные, не престижные работы, типа мытья полов, прочистки забитого туалета, в наряд он строго заступал рабочим по кухне ...

                                                                                2

            Осень на Кавказе наступала месяца на полтора позже, чем в Пермской области. То есть начиналась она по факту где-то в середине октября, а самые дожди приходились на ноябрь. В тот дождливый ноябрьский вечер взвод Пупкова после шести часов занятий, обеда и двух часов отдыха заступил в суточный наряд по училищу. Одни курсанты заступали в караул, другие всевозможными дневальными: по батарее, автопарку, КПП, штабу ... А Пупков, который уже получил от товарищей, вполне естественную при его фамилии кличку "Пупок", с такими же, как и он бедолагами в свой обычный наряд на кухню. Непрестижность обуславливалась тем, что в этом наряде почти круглые сутки, включая большую часть ночи, курсанты, облачённые в старое хе-бе, выполняли тяжёлую и грязную работу.

            Заступили с вечера, накрыли столы на ужин. После того, как поужинало всё училище, более тысячи курсантов, собрали посуду, помыли её в ваннах с обжигающе-горячей водой, вынесли отходы на свинарник, вымыли полы, столы, протёрли скамейки ... Только сели передохнуть в десять часов вечера, впервые за четыре часа. Тут снизу из варочного цеха повариха кричит:

            - А ну ребятки милые, не время сидеть, пошли на завтра картошку чистить.

            Делать нечего, встали, пошли. Уселись вокруг большого чана и все десять человек, вооружившись ножами, под зорким доглядом поварихи принялись чистить картошку. Нудная работа - глаза смыкаются, руки устают. Минула полночь, а ещё чистить и чистить, курсанты орудуют ножами и косят глаза на повариху ... Только посмотрят, и сразу пропадает сонливость, кровь быстрее бежит по жилам, ведь смотреть было на что. И не потому, что курсанты-первокурсники до конца первого семестра не ходили в увольнение, фактически заперты в стенах училища, то есть женщин почти не видели. Впрочем, женщины в училище в ограниченном количестве водились: преподавательницы гражданских учебных дисциплин, медперсонал санчасти, продавщицы во внутриучилищных магазине и буфете, ну и обслуга столовой - официантки и поварихи. В основном эти женщины были уже не молоды, как правило, не отличались миловидностью, потому на них даже у "голодных" курсантов "аппетит" обычно не возникал. Начальник училища был выходец из местных, осетин, и в обслугу он набрал много своих. А осетинские женщины, как и все этнические кавказки для русского мужского глаза уж очень непривлекательны. Но эта повариха оказалась русской, тоже уже немолода, курсантам почти в матери годилась, в общем, что-то около сорока, но как смотрелась!!! Глаза курсантов, уже уставшие от вида блёклых, длиннолицых, смуглых, тонконогих горянок, обрели блеск недвусмысленного желания.

            Повариху звали тётя Маша. Была она рослой, пышной и в то же время фигурной. Белый рабочий халат сидел на ней как влитой, а такая же белая косынка удачно оттеняла густые тёмно-русые волосы. Она сидела рядом с курсантами, помогала чистить картошку и по-домашнему доверительно говорила с ними за жизнь. Курсанты слушали, а сами против воли нет-нет, да и посмотрят на её большую грудь, округлый обтянутый халатом живот, полные икры. А когда она встала и, колыхая своими выпуклостями, пошла в варочный цех посмотреть, как там греется вода в котле, один из курсантов жарко зашептал ей вслед:

            - Ну и ж... у этой тёти Маши. Продуктов небось каждый день отсюда кило по двадцать выносит, во какая отъелась,- сказано однако было не столько с осуждением, сколько с восхищением.

            Высказал свои соображения и Пупок:

            - Осетки-официантки тоже отсюда прут немеряно, а всё одно как бабы-яги.

            - А у них всё на проход идёт,- курсанты дружно рассмеялись, но тут же виновато смолкли - повариха возвращалась из варочного.

            Она вновь уселась рядом, взяла нож ... Её широкое лицо светилось довольством и добротой, той что бывает у счастливых, полностью удовлетворённых жизнью женщин. Тётя Маша посетовала, что мальчики-курсанты очень уж худенькие. Курсанты молча, но благодарно внимали этой жалости, ведь им было всего по семнадцать, и они всего три-четыре месяца как оказались вне дома, вне материнской заботы, от которой ещё не успели отвыкнуть, оказавшись здесь, где режим, муштра, напряжённая учёба и работа ... где просто отвратительно, плохо кормят. Но сейчас, глядя на эту женщину, само воплощение довольства и сытости, у курсантов как-то не возникло такой вроде бы вполне естественной мысли, что они сами оттого такие худые, тонкие и звонкие ... Оттого, что весь обслуживающий персонал от начальника столовой до последний официантки бессовестно, безбожно воруют продукты, что и за их счёт эта тётя Маша такая гладкая. Нет, они сейчас не ощущали к поварихе никакой неприязни. Им просто приятно сидеть рядом с ней, с этой красивой и по всему счастливой женщиной, приятно её слушать, приятно, что она их жалеет.

            Потом тётя Маша поспрашивала курсантов, откуда кто родом, потом стала рассказывать о своей семье. У неё имелся муж и двое сыновей-школьников. На сыновей пожаловалась, что устала с ними "воевать", но говорила с такой любовью, особенно о младшем, что некоторые слушатели явно позавидовали тому неведомому последышу - ведь далеко не все поступали в училище от хорошей жизни, кое-кто просто сбегал от неустроенности и скудости царящей в родительских домах. О муже повариха вообще говорила в восторженном тоне, и то что он не пьёт и неплохо зарабатывает мастером на самом большом в городе заводе "Электроцинк". И вновь курсанты подивились - их матери, как правило, об их отцах, то есть своих мужьях, мало кто так отзывался.

            Но вот, наконец, чан полон, курсанты встают с табуреток, разминают затёкшие от долгого сидения ноги. Всё - картошка почищена. Теперь осталось загрузить её в котёл, и они свободны до шести часов утра. А тётя Маша останется дежурить, следить за работой котлов. Курсанты потянулись к выходу, но уже в дверях их настиг мягкий голос тёти Маши:

            - Ребятки, а убраться после себя? ... Один останьтесь, подметите, вымойте пол.

Кому-то надо задержаться, но кому? Никто, естественно, оставаться не хотел, все стремились в казарму, поскорее упасть в койки и соснуть хотя бы три-четыре часа оставшиеся до подъёма. Старший группы не колебался, аутцайдер был очевиден:

            - Пупок, ты остаёшься.

            Пупков горестно вздохнул и поплёлся назад.

            - Чем мыть-то? - обречённо спросил он повариху.

            - А вон там, рядом с душем подсобка, там и возьми веник, швабру, ведро, тряпку. На вот ключ ...

            Когда Пупок начал мыть цех разделки овощей, где только что работали, сверху из зала приёма пищи спустилась дежурная официантка Роза, остролицая сухопарая осетинка. Она прошла в варочный цех и там стала говорить с поварихой. Пупок уловил обрывки фраз доносящихся под аккомпанемент мерного гудения работающих электрокотлов. Он сообразил, что Роза собиралась принять душ. На что повариха  ответила, что, дескать, подожди, сейчас курсант закончит мыть пол, потом помоешься. Сначала Пупков не понял, почему Роза должна обязательно дождаться, когда он закончит мыть пол и уйдёт. Сообразил когда понёс "инструменты" в подсобку. Подсобка и душевая располагались рядом стена к стене, более того, вверху под потолком меж ними имелось окошко, правда забелённое то ли белилами, то ли эмульсионкой.

            Пупкова обдало жаром. Уже несколько подзабытая страсть мгновенно и всецело им вновь овладела. Ему вдруг неодолимо захотелось подсмотреть за моющейся Розой. Но как это сделать, ведь он должен запереть подсобку и отдать ключ. Потом, как добраться до окошка? Впрочем, последний вопрос решился сразу сам собой. Тут же в подсобке стояли какие-то большие ящики, и если их подставит один на другой... А вот как быть с дверью?... Он просто не стал её вообще запирать, а ключ отнёс и подал поварихе.

            - Ну что, всё вымыл... Подсобку закрыл?... Ну и хорошо, иди отдыхай с Богом.

                                                                                 3

            Пупков нарочито громко топая сапогами прошёл к выходу. Осенняя южная, тёмная до черноты ночь окутала всё, училище, город. Пупков постоял в этой кромешной тьме, испытывая внутреннюю борьбу: сильно хотелось идти спать, но эта, невесть от каких предков доставшаяся ему, "вредная привычка"  неодолимой силой тянула в подсобку.

            Пупков тихо, на цыпочках прокрался назад, осторожно приоткрыл незапертую дверь в подсобку, боком протиснулся в тесное помещение, на ощупь, не зажигая света, стал сооружать пирамиду из ящиков. Рядом из душевой слышался плеск льющейся воды. Добравшись до окошка, он стал осторожно скрести ногтем по нему ... Это оказались белила, причём нанесённые со стороны подсобки. Пупков расчистил небольшой "глазок". Он хоть и старался не шуметь, но всё-таки сначала задел ведро, потом ещё что-то, но из-за шума воды его "восхождение" осталось не услышанным.

            Увы, то что он увидел в душевой не принесло ни малейшего удовлетворения. Хоть Роза и была ещё относительно молода, не более двадцати семи - двадцати восьми лет, но смотреть, образно говоря, оказалось не на что. Пожалуй, эту официантку можно было с успехом снимать в массовках фильма об узниках концлагерей: острые плечи, жалкие маленькие груди, худые с большой кривизной ноги, мальчишеские ягодицы ... Даже Пупков не мог долго смотреть на это неприглядное зрелища и уже собирался тихонечко слезать со своего "пьедестала", как вдруг услышал стук в дверь душевой и голос тёти Маши:

            - Роза ... заканчивай, а то уже я мыться иду!

            Вот это да! Пупков аж задрожал от предчувствия лицезреть счастливую во всех отношениях повариху без халата. Ради такого стоило рисковать. Роза выключила воду, вышла и через пару минут воду уже регулировала для себя тётя Маша. Это было зрелище! На контрасте с костлявой Розой повариха смотрелась как кремовый торт со взбитыми сливками после ржаной горбушки. Пупков, забыв обо всём, прильнул к "глазку". Его взор лихорадочно перебегал по всему её сдобному телу и не мог ни на чём конкретно остановиться, на её ставшими розоватыми от тёплой воды плечах, груди, животе, ляжках … Он, спеша обозреть следующее, не успевал запечатлеть в памяти предыдущий фрагмент - мозг не поспевал за глазами. У него в паху сделалось жарко и тесно ...

            Он любил подсматривать именно за полными женщинами и девушками, возможно потому, что сам был от природы худ. Далеко не всегда это приносило настоящее удовлетворение, ведь красота зависит вовсе не от того, худа женщина или полна, всё зависит от того, как она смотрится. Повариха была, конечно, чрезмерно полна, раздетой она выглядела даже крупнее чем в одежде и, тем не менее, смотрелась. Большой живот, олицетворение бездонной мякоти, не казался безобразным, ибо с ним удачно гармонировали широкие, мощные бёдра. По тем же причинам гармонично "вписывались" и объёмные ягодицы. Да и жировые визуально нежные складки на талии, спине и боках не портили общей "картины". Глаз у Пупкова от напряжения начал слезиться. Повариха тем временем распустила волосы, и они оказались у неё ниже талии. Она не знала, что за ней подсматривают и допускала не всегда красивые жесты и позы, тем не менее, Пуков по-прежнему пучил свой глаз в очищенный кусок стекла и не мог оторваться...

            Через несколько минут в дверь душевой негромко, но отчётливо постучали.

            - Кто там?- громко спросила повариха.

            Из-за шума воды ответа расслышать было невозможно. Но "подсматривающий" разглядел, как широкое лицо женщины озарила счастливая и одновременно какая-то животно-утробная улыбка. Она подошла к двери и сняла крючок. Дверь чуть приоткрылась, но кто там был, Пупков не увидел. Он увидел лишь руку ... волосатую, смуглую и довольно тонкую, особенно на фоне полных бело-розовых рук женщины. Но спутать нельзя, то была однозначно мужская рука. Эта рука тронула сочную грудь, скользнула вниз по животу и бёдрам ... Пупок не мог достаточно чётко видеть лицо стоящей к нему вполоборота женщины, но чувствовал, что та стоит, замерев, не шелохнувшись. Лишь когда волосатая тонкая рука дошла до её паха, она чуть слышно взвизгнула и отпрянула назад под струю душа.

            - Давай, раздевайся, я уж думала не придёшь,- послышался одновременно и взволнованный и довольный голос женщины.

            Обладатель волосатой руки вообще имел щедрую растительность на всём теле, но оказался молодым парнем кавказской внешности. Впрочем, то что он молод можно было определить разве что по его густой шевелюре и юношеской худощавости. По лицу же он смотрелся, как и большинство этнических кавказцев в молодости, старше своих лет, мужчиной лет на тридцать. Это лицо показалось Пупкову отдалённо знакомым. Через пару минут он понял, что это курсант-второкурсник, чей "кубрик" располагался недалеко от их взвода. О нём Пупков знал лишь то, что он по национальности ингуш ...

            Они сошлись, слились под струями падающей воды, сорокалетняя пышная белотелая женщина и восемнадцатилетний смуглый поджарый парень. Они не целовались, не обнимались, как это делают, так называемые, цивилизованные люди. Они в неуправляемом животном влечении приникли друг к другу, её округлый мягкий живот к его плоскому, твёрдому в "квадратиках" мышц брюшного пресса, её большие вислые груди к его неширокой, но кажущийся из-за обилия "растительности" выпуклой груди, а широкие бабьи бёдра с лихвой перекрыли узкие, худые. То что им обоим чрезвычайно хорошо Пупков ощущал так, будто сам стоял на месте "волосатого". Минуты три их тела казались совершенно неподвижными. При этом небольшое, смуглое как бы проникало, входило внутрь большого, мягкого, белого. Но теперь уже Пупков знал куда надо смотреть - он отчётливо видел как у обнажённого курсанта набухает, увеличивается, поднимается его обрезанная "крайняя плоть". Она оказалась такой большой, что не верилось в её принадлежность столь невысокому, субтильному человеку.

            Переход от "спокойной фазы" свидания к бурной произошёл мгновенно. Парень вдруг резко, с неожиданной силой обхватил женщину за полную талию и с диким коротким вскриком оторвал от пола, поднял вверх, так, что её голова с разметавшимися мокрыми волосами почти достала до соска-разбрызгивателя. Пупков через "глазок" совсем близко увидел её лицо, выражавшее сладостную муку ожидания высшего наслаждения, её глаза ... они были закрыты. Удивительно, как волосатому удавалось так долго удерживать её ... поднимать, насаживать.  Она так и не открыла глаз, постанывая как от лёгкой боли сквозь крепко сжатые губы, когда чуть опускалась вниз, и как бы с некоторым облегчением, когда чуть приподнималась, а струи тёплой воды стекали по всё более красневшим плечам, груди, бёдрам. Потом он опустил её, завалил прямо на выложенный плиткой пол, своими волосатыми худыми ногами вновь уверенно раздвинул её роскошные бёдра и уже в новом положении начал делать челночные поступательные движения вверх-вниз иногда издавая резкие гортанные вскрики. Она же продолжала постанывать уже снизу. Теперь вода лилась прямо на его тощие ягодицы и спину с хорошо просматривавшимися позвонками, на её круглые колени и полные икры ног вразброс торчавшие из под узкого волосатого тела.

            Пупков совсем забыл не только о времени, но и о своём не очень устойчивом положении. Он, стараясь как можно удобнее примоститься у отверстия, не заметил, как постепенно сдвинул ящики, на которых стоял ... То что падает, Пупков осознал слишком поздно, когда уже лежал на полу подсобки и выставив руки прикрывался от с грохотом падающих на него составных частей "пирамиды". Превозмогая боль, он вскочил, выбежал в дверь, и что было сил понёсся к выходу и дальше во весь опор, сквозь моросящий дождь в казарму ...

                                                                                4

            Какое-то внутреннее чувство подсказало Пупкову, что про увиденное нельзя болтать ни в коем случае. Придя на следующее утро в столовую, он лишь мельком увидел повариху. Вне всякого сомнения, она поняла, что за ней и её молодым любовником кто-то подсматривал. Видимо, до конца своего дежурства она не осталась, так как после завтрака куда-то исчезла и её подменила другая повариха. Пупок во время приёма пищи украдкой поглядывал на столы, где принимали пищу второкурсники: по лицу курсанта-ингуша вообще нельзя было определить, что он чувствует, многие кавказцы обладают природным даром изображать показное спокойствие даже в непростых ситуациях ... Тётя Маша вообще больше не появилась в училищной столовой, после той ночи она сразу уволилась. Постепенно повседневные заботы заслонили случившееся, но даже по прошествии времени Пупков не решился ничего рассказать.

            Оценить своё молчание в полной мере Пупков смог только когда учился уже на последнем курсе, когда осознал, что такое кавказские нравы. Он понял, что рисковал очень сильно, если в детстве за подобное его всего лишь пороли, то здесь запросто могли лишить жизни. Позже, когда в девяностых Кавказ забузил, это стало проявляться часто, но тогда в семидесятых, о тех нравах мало кто из приезжих догадывался. Всё было скрыто под толщей внешнего спокойствия и показной лояльности к советской власти, к русским.

            Если бы тот факт, что молодой ингушский парень является любовником немолодой русской бабы получил огласку, то есть если бы Пупков где-нибудь проболтался об увиденном в душе, более того выступил бы как очевидец, свидетель их плотского совокупления в такой по местным канонам постыдной обстановке ... На лицо не только грех, что правоверный осквернился. Нет, если даже кавказский мужчина насилует неверную, русскую - это не позор, не осквернение, это унижение неверной, её народа. За это не осудит свой народ, свой род, даже если осудит советский суд. Ведь унижая другой народ, он возвеличивает свой - так всегда мыслили на Кавказе. Но здесь совсем другой расклад, здесь не было насилия - это была настоящая взаимная страсть между юношей и зрелой женщиной. Но на языке местных понятий, учитывая, что он много моложе, получалось, что не он её, а она его ... совратила, использовала, унизила. Это обида всему роду, племени. За это её ... Но скорее всего, чтобы дело не получило широкой огласки, сначала бы "зарэзали" свидетеля, потом уже её. Таким образом, обида была бы смыта кровью неверных. Ну, а джигит ... у горцев каждый джигит на учёте, его бы пожурили, но не тронули, ведь ему надо создавать семью, плодить детей, укреплять нацию, увеличивать её численность ... 

 

"Точечные" страсти 

             Отдельный зенитно-ракетный дивизион – "точка", располагался вокруг и на вершине господствующей над окрестными сопками горы. На вершине размещались радары и пусковые установки с ракетами, а у подножия – казарма, ДОСы, кочегарка, склады... Добраться до "точки" было непросто. С трёх сторон скалистый полуостров омывали воды водохранилища местами достигавшего в ширину десяти километров, ну а с четвёртой до обитаемых мест насчитывалось уже несколько десятков километров тех же гор. Особенности местонахождения диктовали и особые требования к кадровому комплектованию выброшенного в горы воинского подразделения. Что касается личного состава, то здесь никаких особых критериев не придерживались, разве, что откровенных кандидатов в уголовники не присылали, а вот офицеров...

            Офицеры на эту "точку" назначались, или ссылались, только не имеющие детей школьного возраста – ближайшая школа находилась за водохранилищем. Таким образом, попадали сюда либо офицеры-холостяки, либо с маленькими детьми, то есть совсем молодые, либо немолодые забулдыги, брошенные жёнами. Но должность командира дивизиона она везде, хоть под Москвой, хоть здесь, в Богом забытых горах, "весила" одинаково, это подполковничья должность. Как можно ставить на неё молодого офицера, мальчишку? Другое дело если этот мальчишка имеет солидную "лапу" где-нибудь в высших "сферах". Тогда конечно можно поставить сравнительно юного капитана, или даже старлея командовать седыми перестарками вплоть до майоров. Но блатных "юношей" в горы на китайскую границу не заманишь, они предпочитали переносить тяготы и лишения в более благоприятных округах, и заграничных группах войск. Обычно в "Азии" на дивизионы ставили уже послуживших майоров и подполковников. Но у них, людей в возрасте, как правило, дети ходили в школу, так что, как ни крути, на этот дивизион приходилось ставить "молодого". А куда деваться?  Не разведённому же пьянице доверять дивизион с ракетами. И не только командира, но и замполита... Вот счастливчики, без роду, без племени, а выскочили на должности, с которых легко поступить в Академию. И вперёд безродные, в полковники, а то и в генералы. Должен же кто-то детям и внукам армейской аристократии хоть какую-то конкуренцию составить. Но всё это лишь при условии, если на той "точке" шею себе не свернут...

                                                                                  1

            Капитан Безбородов, приняв доклад дежурного офицера, двухгодичника лейтенанта Стромынина, о проведении вечерней поверки, доложил по телефону в штаб полка находящегося за водохранилищем, что за прошедшие сутки в его дивизионе проишествий не случилось. Потом ещё походил по казарме. В спальном помещении царила тишина. Безбородов, однако, не обольщался, отлично зная, что это всего лишь коллективная солдатская хитрость – они ждали, когда командир пойдёт домой спать и тогда... Что начнётся в казарме при таком дежурном как "студент" Стромынин, который как мышь забьётся в канцелярии и носа оттуда не высунет, хоть убивай там!...

            Безбородов тоже решил немного схитрить. Вышел на воздух, посмотрел на безоблачное, резко-континентальное августовское небо, ещё невысоко поднявшуюся луну... Дверь тихонько приоткрылась, осторожно выглянул дневальный. Увидев командира, он тут же вновь притворил её – казарма с сожалением узнала, что начинать послеотбойный бедлам ещё не время. Обычно еженочной концерт в исполнении "стариков" начинался с возгласа: "Старики, день прошёл!". В ответ с другого угла казармы следовало "Ну и ... с ним!". И дальше: "Эй, на тумбочке, сколько дедушке до дембеля осталось!?" И дневальный, если это "молодой", должен без запинки доложить количество дней до "приказа". Эта перекличка обычно заканчивалась хоровой тарабарщиной: "Ба-ба-ба... бу-бу-бу... бы-бы-бы" и, наконец, "старики" все вместе изрекали вожделенное: "Ба-бу-бы"- коллективную волю молодых организмов, второй год лишённых женского общества. Затем начиналась беготня "молодых" на кухню за припасённым поваром крепким чаем для "дедушек", подъём провинившихся, "борзых" салаг на ночное мытьё полов... То есть, начнётся всё то, с чем вышестоящее командование призывало вести беспощадную борьбу, выжигать "калёным железом".

            Безбородов хоть и был ещё относительно молод, двадцать девять лет, но за восемь лет офицерской службы накопил некоторый опыт и имел достаточно здравого смысла, чтобы не кидаться с "шашкой наголо" на борьбу с этим злом. Где-то на уровне подкорки он чувствовал, что это выльется в сражение с "ветряными мельницами". Как и большинство его коллег, командиров других точек, превосходящих его и годами, и званиями, и опытом, под чьим командованием он набирался ума-разума до назначения сюда... В общем, он не столько боролся, сколько изображал служебное рвение. Изображал для начальства, проверяющих... для подчинённых ему солдат и офицеров.

            Безбородов пошёл проверять караул. Дверь в караульное помещение открылась сразу же, едва он позвонил. Застёгнутый на все пуговицы начкар сержант Дашук доложил, как положено.

"Из казармы позвонили, проследили куда иду",- констатировал готовность караула к его визиту Безбородов. В карауле всё "на мази": бодрствующая смена учит Устав караульной службы, отдыхающая спит. Безбородов подал команду "Караул в ружьё" и засёк время. Подъём и разбор оружия занял тридцать восемь секунд. Он поспрашивал обязанности и дал отбой. Пошли с Дашуком по постам. Часовых долго искать не пришлось - они встречали у границ постов окриком: "Стой, кто идёт!?" В общем, всё в норме, что Безбородов и отметил в постовой ведомости. Капитан допустил лишь одну неточность, время проверки он проставил не десять тридцать вечера, как это было на самом деле, а час тридцать ночи... Это являлось негласной договорённостью - командир не "дёргал" караул в середине ночи, а караульные молча соглашались, что он пишет другое время, дабы при проверке ведомости в штабе полка отметили: молодец Безбородов, ночью не спит, а караул проверяет, бдит... А полвторого ночи все они будут спать, и Безбородов дома, и Дашук, скинув сапоги и ремень и, посадив вместо себя разводящего недавно присланного с "учебки". Да и все  в караулке предадутся сну, разве что кого из "молодых" посадят на пару с разводящим бодрствовать. Скорее всего, будут спать и часовые, забравшись куда-нибудь в кабину транспортно-заряжающей машины, или в будку дежурного дизелиста. Безбородов, тем не менее, предпочитал не ловить спящих солдат на постах, и не только потому, что прижиматься к мягкому боку его Наташи куда приятнее - он не сомневался, что  никакой диверсант, свой или чужой в такую глушь, отрезанную от мира водой, горами не пойдёт, ноги собьёт, утонет, сорвётся в пропасть...

          Шёл уже двенадцатый час, а командир еще не шёл домой, но все его перемещения мгновенно отслеживались, и кого-нибудь поймать за нарушением распорядка дня оказалось невозможно. Безбородов и не стремился к этому. То, что его слушаются, побаиваются, и в его присутствии в казарме царит образцовый порядок... Это и являлось основной целью его усилий. Его заместителей и прочих офицеров дивизиона так не "боялись". Впрочем, Безбородов понимал, что дело тут вовсе не в том, что он такой требовательный, а другие нет. У него больше власти, возможностей наказать, отомстить солдату, или наоборот поощрить, наградить, отправить в отпуск. Ведь именно он, капитан Безбородов, на этом клочке каменистой почвы полновластный хозяин и от его воли зависит очень многое. К тому же "рвать службу" у него весьма  весомый стимул, ведь ему ещё нет и тридцати, а он уже на такой должности. У него ещё есть "разбег" в три года для поступления в Академию, служебная перспектива. У других перспективы пока смутные. Такие всегда подставят ногу, завидуя, в надежде занять его место. Ну и ещё одна особенность таких "точек": здесь всегда присутствуют офицеры, которым вообще служба до фени. Это так называемые "пролетарии", производное от слова "пролёт". "Пролетарии" - офицеры, у которых вообще нет перспектив, их "поезд" уже ушёл, они пьют горькую. И с ними надо держать ухо востро, они подставят молодого командира точно так же, как и бессовестные карьеристы, хоть ничего лично для себя и не выиграют... просто из "спортивного" интереса.

            Домой Безбородов пошёл где-то в половине двенадцатого. Наташа ждала его в халате одетом поверх ночной рубашки.

            - У тебя всё в порядке?- она спросила с лёгким беспокойством, ставшим её неотъемлемым спутником за пять лет их совместной жизни.

            Недаром жёны офицеров, которые по настоящему "тащили" службу, а не делали карьеру во всевозможных НИИ, или им подобных "воинских частях"... Так вот эти жёны никогда не говорят о своей жизни с мужем-офицером "мы жили", только "мы служили". И это действительно так, ведь своей отдельной жизни у жены офицера как бы и нет, тем более на "точке".

            - Как обычно,- спокойно ответил Безбородов.- А ты что... ещё не ложилась?

            Наташа не ответила. Впрочем, Безбородову нравилось, что жена почти никогда не ложилась спать, не дождавшись его.

            - Колька спит?- спросил он о сыне.

            - Да, набегался...  Как сел телевизор смотреть, так и уснул прямо на диване. Я его раздевать, а он даже не проснулся. Представляешь?- жена улыбнулась.

            Безбородов прошёл во вторую комнату. Его четырёхлетний сынишка разметался на своей кроватке, воюя с кем-то во сне. Он поправил сбившееся одеяло и вышел, прикрыв дверь.

            - Чай будешь пить?- осведомилась Наташа.

            - Да нет... и спать тоже совсем не хочется,- Безбородов сел на диван и привлёк жену к себе.

            - Ну, ты что?- чуть-чуть упиралась Наташа.

            Он усадил её рядом, и, повалив, стал расстёгивать халат... Но Наташа как-то отстранённо отвечала на его ласки, будто думала о чём-то другом.

            - Ты чего это как замороженная... Наташк?... Ну-ка очнись... Давай, давай... сама, сама...

            - При свете не буду,- капризно надула губы жена.

            - Тогда ночник включи и при нём... как я люблю.

            А любил Безбородов, когда жена, сняв с себя всё, представала перед ним в матовом свете ночника. Наташа улыбнулась, но выполнять прихоть мужа явно не спешила.

            - Подожди Дим... У тебя в казарме, в самом деле, всё в порядке?

            - Да, а что?- уже во власти накатывавшего возбуждения отозвался Безбородов.

            - Да так... чувство у меня какое-то.

            - Какое чувство... о чём ты?- Безбородов тоном показывал недовольство, что Наташа медлит со "стриптизом".

            - Понимаешь, мне не нравится, как ведёт себя в последние дни Ленка Овчинникова.

            - Овчинникова... а в чём дело?- изумился Безбородов, не понимая, чем может не нравиться Наташе поведение жены замполита, недавно отбывшего в отпуск.

            - Знаешь, у женщин есть некоторые особенности в поведении... Ну, как тебе объяснить? В общем, после отъезда Стаса она как заново родилась. Ты не обращал на неё внимание в последние несколько дней?

            - Ну, вот ещё, больно нужно на всякую страхолюдину внимание обращать, когда у меня жена красавица,- Безбородов вновь потянул Наташу к себе. На этот раз она без сопротивления села на его колено, которое сразу же стало неметь – за  годы супружества жена сильно прибавила в весе, но полнела равномерно, таким образом, очертания хорошей фигуры у неё сохранились, только заметно увеличились в объёме.

            - Правильно... так и надо. Только посмотри у меня на кого-нибудь,- Наташа шутливо погрозила.

            - Ну, так что... ложимся?- не придав значения беспокойству Наташи, Безбородов вновь нацелился на халат, одновременно пытаясь шевелить занемевшей ногой.

            - Подожди Дим... успеешь... выслушай меня. Понимаешь, она вдруг стала по нескольку раз на день платья, кофточки, юбки менять. Не может это ни с того, ни с сего. Краситься стала, даже причёски из своих косм умудряется крутить.

            - Ну и что?... Даже если она с ног до головы выкраситься, такой как ты не станет. Ты что завидуешь, что ли? Да ты мне в любом платье нравишься, а лучше без.

            - Ну ладно... подожди...- Наташа мягко пыталась изгнать руку мужа у себя из-за пазухи.- Ты же не понимаешь ничего... Я почти не сомневаюсь, что у неё любовник.

            Безбородов от неожиданности конвульсивно сжал ладонь.

            - Ты что... больно же!- Наташа, соскочив с колена,  подбежала к торшеру и обнажила свою большую молочно-белую на фоне загорелого плеча грудь, ища след синяка или кровоподтёка.

            - Извини... Что ты сказала... какой любовник?

            - Не знаю,- Наташа, бросив обиженный взгляд, застегнула халат.- Но то, что она, оставшись без мужа, так себя ведёт...

            - Как ведёт?... Может просто, когда на склад идёт так одевается?- предположил Безбородов, исходя из того, что замполитша работала заведующим дивизионного продсклада.

            Её работа вызывала откровенную зависть прочих дивизионных дам – склад и магазин, другой работы для женщин на точке просто не существовало. Наташа была, пожалуй, единственной, кто не завидовал, хоть у неё и пылился в чемодане без пользы институтский диплом, ибо стать хозяйкой ни продсклада, ни магазина, она никак не могла. Полковое командование строго соблюдала принцип: на отдалённых точках жену командира ни в коем случае нельзя ставить на материально-ответственные должности – уж очень много имелось примеров "семейного" воровства.

            - Да при чём здесь склад?- раздражённо отреагировала Наташа.- Пока Стас тут находился, она туда в драной телогрейке ходила. Ты сам подумай, зачем она с ним дочку отправила, а сама не поехала? Ведь могла же тоже отпуск взять, а не взяла?

            Безбородов задумался.

            - Может она действительно хочет, чтобы кто-то внимание на неё обратил?- проговорил он неуверенно.

            - Уже... понимаешь, уже кто-то обратил. В этом у меня нет ни малейшего сомнения.

            - Ну, с чего ты взяла?

            - Ох, до чего же вы мужики тупые... Да со всего. Болеть она перестала, понимаешь. Всю неделю здоровая, свежая, цветёт и пахнет,- зло резюмировала Наташа.- Ты помнишь, какая она при Стасе ходила – краше в гроб кладут, от ветра шаталась, а сейчас чуть не летает.

            - И что с того?

            - Ну, ты даёшь,- Наташа разочарованно всплеснула руками,- мужик у неё появился, понимаешь?... Удовлетворяет её кто-то... в отличие от Стаса.

            До Безбородова, наконец, дошло, что втолковывала ему жена. Нет, он не был тугодумом, но в таких интимных делах женщины оказываются, как правило, куда более догадливы. Действительно Ленка Овчинникова всё время ходила смурная, постоянно жаловалась на плохое самочувствие, ни чем конкретно при этом не болея. Ходили слухи, что причиной этого нездоровья являлся её муж Стас, замполит дивизиона капитан Овчинников. Стас, крепкий плечистый парень двадцати восьми лет, любил хвастать своей мускулистой фигурой, крутил "солнце" на перекладине, несколько раз жал двухпудовую гирю. Но на последнем курсе военно-политического училища его при разгрузке грузовика тяжело контузило бревном, сброшенным с кузова. Может по этой причине, может ещё по чему, но Стас год от году испытывал всё большие проблемы с потенцией...

            - То есть как?- Безбородов всё-таки не мог до конца в это поверить, вернее не был готов... что во вверенном ему дивизионе... и кто, жена замполита, которой положено, исходя из должности мужа, быть образцом морального...

            - Вот так Дима, очень просто. Надо что-то делать. Всё это может иметь самые серьёзные последствия и для нас.

            Наташа переживала за мужа, ведь за всё происходящее на точке, в конце концов, придётся отвечать ему. И тогда любая мелочь, не говоря уж о ЧП, может поставить точку в карьере офицера, которому не на кого рассчитывать кроме самого себя и Господа Бога. Безбородов тем более осознавал, к чему может привести "аморалка" на дивизионе. У него пропало желание смотреть "стриптиз", он напряжённо думал: "Кто же... кто ходит к ней?... Эти женаты... Холостяки-лейтенанты?... Вряд ли, у них постоянные конфликты с ней из-за доппайков... Кузменко?... То же маловероятно, от этого алкоголика проку не больше чем от Стаса... Стромынин?...  Этот вообще дитё пугливое, хотя чёрт его знает... Может быть, всё-таки, кто-то из женатых?..."

            - Из офицеров вроде некому,- задумчиво произнёс Безбородов.- Неужто с солдатом?

            - А почему бы и нет,- усмехнулась Наташа.- Она же с ними на складе каждый день якшается, и в казарму ходит,- в её голосе было примерно поровну возмущения, брезгливости и ... любопытства, которое напрочь перебивало у неё желание спать, несмотря на столь позднее время.

            - Нет... надо это точно выяснить. Может, всё-таки, тебе показалось?

            - Если ты сомневаешься, то завтра я об этом с женщинами поговорю,- с обидой отреагировала Наташа.

            - Нет-нет... ни в коем случае. Не надо раньше времени, слухи пойдут. Лучше мы так сделаем... я прямо сейчас в казарму схожу.

            - Ты что, у солдат это выведывать собрался?- изумилась жена.

            - Не совсем так... но, в общем, узнать кое-что надеюсь от них,- загадочно ответил Безбородов, одевая китель.

                                                                                  2

            Он крался к казарме, прячась за обрамляющими строевой плац тополями. Он это делал, чтобы часовой у овощехранилища, если он случайно не спит, не мог его заметить и позвонить в караулку, а оттуда оповестить казарму. Впрочем, Безбородову нужна была вовсе не казарма, а расположенная рядом с ней старая кинобудка, вплотную стена к стене примыкающая к столовой. В этом небольшом помещении Стас хранил свои замполитские причиндалы: всевозможные стенды, плакаты, куски ватмана, запчасти к киноаппарату, усилительные колонки, проигрыватель, гуашь, тушь, краски... Когда уезжал, ключ оставил ему.

            Безбородов сумел незаметно пройти к кинобудке, бесшумно открыть дверь и осторожно проникнуть в тесное заставленное помещение. Его интересовала задняя стенка, общая с дивизионной столовой. Задолго до Безбородова и Овчинникова, когда еще не построили дивизионный клуб, в этой стене пробили отверстия для киноаппарата и фильмы демонстрировали прямо на стене столовой, натянув на неё экран. Сейчас эти отверстия за ненадобностью заделали со стороны столовой тонким побелённым куском ДВП, а со стороны кинобудки забили всякой всячиной. Но если эту всячину вытащить... Это был тайный источник сведений замполита о "закулисной" казарменной жизни. Он обычно так же вот тихо прокрадывался в будку, вытаскивал из отверстий тряпки и, через неплотно прилегающее ДВП, подслушивал солдат. Стас, как-то не удержавшись, похвастал, что знает всё, что происходит в дивизионе. Безбородов такой сбор информации считал недостойной офицера, но сейчас было не до вопросов чести.

            Его надежды оправдались – когда он вытащил из отверстий последнюю шапку-ушанку, то сразу же довольно отчётливо услышал голоса. Солдаты разговаривали свободно, не стесняясь. Как и следовало ожидать, с уходом командира казарма стала жить своей обычной "ночной" жизнью, неподвластной даже командиру дивизиона. В столовой "чаёвничали" двое старослужащих, телефонист ефрейтор Бут и командир отделения операторов ручного сопровождения сержант Новосельцев. Их Безбородов определил по голосам. В качестве "обслуги" по столовой бегал ещё кто-то из "молодых", но кто именно, понять было невозможно – он говорил мало и слишком тихо. Разговор шел обычный солдатский о том, о сём... что "молодые" пошли борзые, что они, то есть, нынешние "старики", совсем не такие были в пору своих первых шести месяцев службы. Вспоминали, как они тогда исправно тащили службу, безропотно вкалывали в кочегарке на "угле", уважали и слушались тогдашних "дедов", хоть и были те сволочи из сволочей, издевались так издевались. Разве они сейчас так поступают? Так нет же, нынешняя "молодёжь" совсем не хочет понимать человеческого к ним отношения: на постах спят, от работы отлынивают, ну как тут по зубам не съездить... Потом перешли на персоналии... Всё это интересно, любопытно, в другой бы раз... Но Безбородов хотел услышать сейчас совсем о другом.

Прошло минут десять. У Безбородова, приникшего к отверстию, уже начала ныть спина. В столовой шуршали обёртки от конфет, из чего следовало, что "дедушки" угощаются реквизированной у кого-то из "молодых" посылкой. Собеседники перешли к теме подготовки дембельских альбомов. У Бута здесь всё оказалось на "ходу": ему альбом делал секретчик Колесников, «черпак» умевший фотографировать, рисовать и писать каллиграфическим почерком. Новосельцев стал жаловаться, что у "молодого", которому он поручил свой альбом, совсем нет для этого времени. Он позавидовал Буту –  "пашущий" на него секретчик освобождён от нарядов, имеет возможность подолгу уединяться в своей секретной комнате, куда даже не все офицеры имели право доступа.

            - А как там у него с фотками, которые мы ему поручали?- спросил Новосельцев.

            - Да никак... Говорит, ничего не получается,- ответил Бут.

            - Может ему по едалу дать, чтобы получилось? Он хоть пытался?

            - Да вроде делал что-то. За лето несколько раз к офицерской бане подлазил с фотоаппаратом. Но, говорит, ни одной голой бабы не видел. Из бани, говорит, только голый Кузменко распаренный выскакивал, пьяный вдрабадан. Не его же щёлкать.

            Безбородов насторожился. Хоть вновь услышанное не совсем то... но он ещё плотнее приник к отверстию ухом.

            - Чёрт... я бы сейчас, чтобы голую бабу посмотреть!...- повысил голос Новосельцев. Именно так, когда видишь её в одежде, на улице там, или в магазине, стоит такая гордая, расфуфыренная и не знает, что у меня в кармане грязного бушлата фотка, где она вся голая.

            - Баба бабе рознь. Здесь среди офицерш клёвых раз-два и обчёлся. И где они таких берут? Недаром офицеров санитарами называют, подбирают всяких уродин, сверху в ворота не пролезет, а снизу вместо ног прутья, - пренебрежительно отозвался Бут.

            - Где ты здесь на точке лучше сыщешь. Я бы сейчас от любой из этих уродин не отказался, засадил бы по самые помидоры. Иной раз так припрёт... Гаджи гад, сумел к замполитше подкатить, дерёт её уже неделю, а тут ходи и облизывайся...

            Безбородов, наконец, услышал то, что хотел, но совсем этому не обрадовался – в глубине души он до этого момента всё ещё сохранял надежду, что Наташа напрасно "бьёт тревогу". Значит всё-таки она права и кто... Гаджи Магомедханов, каптёр.

            - А я бы такую не смог,- тем временем вновь скептически отозвался Бут.

            - Можно подумать, что у тебя тут своя баба есть... Я как представлю как он её на складе, на мешках... Вот сука, с черножопым, получше не могла найти!- негодовал Новосельцев.

            - Да брось ты завидовать. На неё смотреть-то противно, рожа страшная, ни жопы, ни сисек.

            - Причём здесь рожа, пилоткой прикрыл и не смотри.

            - Не, я так не могу,- не соглашался Бут.   

            - Ну, не знаю тогда кого тебе надо... Командиршу что ли, или Гридневу. Эти конечно бабы сочные и симпотные, но к ним же не подступиться. Думать надо о тех с кем можно… Как думаешь, если к Гаджи в пару набиться? Если ему даёт, может и мне даст, пока замполит в отпуске. Да и потом... На складе ведь закрыться можно. У замполита всё равно не стоит. Давай вместе подвалим?

            - Не Паш, я не пойду, западло это... после каптёра.

            - Ну, а кого ты здесь ещё...

            - Просто не хочу я.

            - Да брось... Как бабу голую увидишь, сразу захочешь, точно, по себе знаю.

            - Нет, не захочу... Недели три назад, я линию тянул мимо ДОСов и летёхи этого, Зиновьева, бабу видел, так и не захотел, совсем даже наоборот.

            - Она, что голая была?- с интересом спросил Новосельцев.

            - Почти... в купальнике, бельё вывешивала.

            - В купальнике это не совсем то.

            - Когда руки подняла, одна сиська у неё из бюстгалтера выскочила. Я в кустах спрятался. Думаю, если вылезти, подумает специально подсматривал. Так и сидел, пока не ушла.

            - Ну, и как?

            - Да никак, сиськи как шиши, у меня, наверное, больше, смотреть не на что.

            - Ну, тебе угодить, точно командиршу надо караулить, чтобы у неё выскочили, у неё как кирпичи...

            Безбородов выбрался из кинобудки, после того как Бут с Новосельцевым доели посылку. Он узнал всё что хотел и даже больше. Мысли носились в голове хаотично, с лихорадочной быстротой. Он не ожидал, что его Наташа, так высоко котируется у солдат, мальчишек восемнадцати-двадцати лет, хотя сам тоже считал её самой красивой из всего женского населения точки, полутора десятка молодых, от двадцати двух до тридцати лет женщин. Его не возмущали солдатские солёности "сдобрившие" подслушанный разговор, неблагозвучные восхищения прелестями Наташи. Он закончил военное училище, и сам знал, что чувствуют и как отзываются о женщинах молодые люди, запертые в казарме.

Наташа так и не ложилась.

            - Ну что узнал?- почему-то шёпотом спросила она, едва Безбородов вернулся.

            - Узнал,- бесстрастно ответил он.

            - Всё так, как я предполагала?

            - Да.

            - Кто?

            - Что кто?- сделал вид, что не понял вопроса Безбородов.

            - Кто к ней ходит?- в голосе жены сквозило нетерпение.

            - Каптёр... Магомедханов.

            - Что... Магомедханов?... Это такой симпатичный, стройный кавказец?

            - Да.

            Наташа изумлённо покачала головой:

            - Ведь ему, наверное, где-то двадцать, а ей двадцать семь. Как же он такой гордый, да красивый, а она...

            - Будто сама не знаешь, что солдаты все "голодные", и этот "голод" сильнее любой гордости, даже кавказской,- ответил Безбородов, с трудом стягивая сапоги.

            - И всё-таки,- Наташа презрительно усмехалась.- Это тот каптёр, о котором ты говорил, что у него интересное имя и отчество?

            - Да, и фамилия тоже, Магомедханов Гаджимагомед Шейхович.

            - Надо же... какого любовника Ленка себе нашла, не иначе ханского рода... Что думаешь предпринять?

            - Не знаю Наташ, давай спать, уже час ночи. Устал я жутко. Завтра на свежую голову...

            Безбородов не мог не оценить проницательности жены. И в дальнейшем все действия связанные с её "открытием" обсуждал с ней. Наташа обязалась, по мере возможности, следить за Ленкой, а Безбородов срочно устроил ревизию в каптёрке у Магомедханова – он намеревался как можно скорее убрать его с дивизиона. Но ревизия ничего не дала, каптёр отчитался с мизерной недостачей. Оставалось одно, уволить его в первую, поощрительную партию. Однако это означало, что придётся отставить на более поздний срок того, кто действительно заслужил это право. И всё равно это не решало проблемы. Ведь поощрительная партия будет перед седьмым ноября, а сейчас ещё август... Однако хуже всего то, что в казарме все уже наверняка знают, что замполитша "даёт", и у каптёра скорее всего найдутся последователи. Значит надо избавляться и от замполита с его слабой "на передок" женой. Но это невозможно без "выноса сора из избы", доклада в политотдел полка. Ох, как не хотел Безбородов огласки, и потом без Стаса это было бы некорректно. Потому они с Наташей и порешили, пока не предпринимать никаких "громких" действий и дождаться возвращения из отпуска замполита.

                                                                                  3

Стас приехал, как и положено отпускнику, весёлый и посвежевший.

- Ну, как Питер?- с улыбкой поинтересовался Безбородов, пожимая ему руку.

            - Стас с такой силой ответил на рукопожатие, что Безбородов, поморщившись от боли, невольно подумал: "Лучше бы у тебя в другом месте побольше силы было".

            - Порядок, отдохнул на все сто. Перестройка, Указ о водке... ерунда всё это. Спиртного сколько хочешь. До пива, наконец, дорвался, а то последнее время оно мне чуть не каждую ночь снилось. Слышал новую поговорку: по стране несётся тройка Мишка, Райка, Перестройка... ха-ха... Сегодня тебя жду, я несколько бутылок "Невского" с собой привёз.

            - Спасибо... вряд ли. Я ответственный сегодня,- отнекивался Безбородов. Он не хотел идти  к Овчинниковым, боясь в процессе общения, что-нибудь ненароком высказать. Он надеялся, что всё вскроется само-собой, без его участия... Так оно и вышло.

            Дня через три после приезда замполита, в полдень, когда Безбородов сидел в канцелярии дивизиона, раздался звонок телефона.

            - Товарищ капитан, вам супруга звонит,- раздался в трубке голос дежурного телефониста.

            - Соедини,- отозвался Безбородов, пробегая глазами списки заступающих в караул солдат, которых ему через полтора часа предстояло инструктировать.

            - Дима, срочно иди домой!- голос Наташи выдавал сильное волнение.

            - Что случилось... с Колькой что-то?!- встревожился Безбородов, тем более что сын, со вчерашнего дня чихал и кашлял.

            - Нет, с ним всё в порядке. Придёшь, узнаешь... только скорее.

            От казармы до дома три минуты хода. Наташа ждала его на крыльце, она заметно нервничала. Пропустив мужа, она тут же закрыла дверь и тихо, чтобы не услышали соседи, через тонкие стены из сухой штукатурки, зашептала:

            - Стас пошёл на склад... с топором... Ленку убивать!

            Безбородов повернулся, было, бежать к продскладу, но Наташа буквально повисла на нём всем своим почти пятипудовым телом.

            - Дима!... Я тебя прошу... только осторожнее... не подходи к нему близко... я так боюсь!

            - Погоди... Да пусти ты!

            Безбородов, наконец, освободился и чуть не бегом устремился к складу, путь к которому лежал через весь офицерский городок. Он не видел, но чувствовал любопытные взгляды из-за занавесок, прочих офицерш, отслеживающих столь необычное, для скучного точечного бытия событие: сначала к складу решительным шагом с топором и зверским лицом проследовал замполит, а через несколько минут вслед за ним чуть не галопом командир.

            Глухие удары Безбородов услышал, ещё не видя самого склада. Стас остервенело колотил обухом топора по обитой железом двери дивизионного хранилища продуктов.

            - Стас, ты чего это дверь ломаешь?- стараясь придать голосу шутливый оттенок, вымучив улыбку, спросил Безбородов, остановившись за два шага от замполита.

            Стас посмотрел на него сквозь мутную поволоку в глазах, хотя спиртным от него не пахло.

Заговорил он с трудом, словно вдруг разучившись произносить слова:

            - За... за... закрылись они... сууука... б...дь. Открывай!- Стас вновь заколотил в дверь.

            - Погоди, погоди Стас... успокойся. Ты чего? Кто закрылся, может, там и нет никого?- Безбородов осторожно приблизился на шаг.- Ну, чего ты разошёлся?

            - Там... там она и не открывает... б...дина!

            - Да что ты выдумываешь Стас?- Безбородов пытался отвлечь замполита разговором, про себя соображая: "Одна она там или с Магомедхановым?" В то же время он прикидывал возможность обезоружить явно не контролирующего себя Стаса.- Слушай Стас, брось ты... пойдём в канцелярию поговорим спокойно...

            Вдруг на складе изнутри стали отпирать замок. Замполит вперился глазами в дверь, а Безбородов в его руку, сжимающую топор. Дверь, скрипнув петлями, отворилась, на пороге стола замполитша.

            - Что случилось?- она всячески пыталась изобразить полное непонимание ситуации, даже сделала вид, что собирается зевнуть, де потому так долго не отпирала, что заснула... но в её глазах стоял безмерный ужас.

Стас, отбросив жену, ворвался в помещение склада. Вслед за ним, по-прежнему опасливо косясь на топор, последовал Безбородов. Стас кинулся в один угол, в другой – никого. Он бросил мутный взор на мешки с сахаром и крупой, сложенные на поддоне вдоль стены склада.

- Спрятала сука!- Стас зловеще подмигнул Безбородову и бросился к мешкам.

Но одной рукой сдвинуть эти мешки оказался не в состоянии даже он. Стас был вынужден положить топор. Лежал топор всего несколько секунд, после чего вновь оказался в руках, только уже у Безбородова. Замполит этого не заметил – он рьяно отшвыривал мешки. Безбородов с топором выбежал из склада и увидел неподалёку нервно переминающуюся Наташу.

- Иди домой!- крикнул ей, зашвыривая топор подальше в густую траву.

Когда он вернулся, Стас уже скинул с поддона десятка полтора тяжеленных мешков, оставалось ещё столько же. Ленка стояла ни жива, ни мертва, вытянувшись вверх, словно кол проглотила. "Где-то здесь этот воин Аллаха", - определил по её состоянию Безбородов и решил вновь отвлечь Стаса, попытаться увести:

- Стас кончай. Ты нам весь продовольственный запас перевернёшь... Нет здесь никого.

Замполит остановился. До его отуманенного сознания дошло, что среди мешков соблазнителя его жены действительно нет. Метнув полный ненависти взгляд на Ленку, он тут же перевёл его на дверь во второе помещение склада, где хранились наиболее ценные продукты: мясные консервы, сгущённое молоко и индивидуальные спецпайки на случай объявления большой тревоги.

- Ключи давай!

Связка дробно звякнула в её дрожащей руке. Стас вырвал ключи и с полминуты не мог попасть в прорезь. Наконец открыл... ворвался туда. Несколько успокоившийся, после метания топора в траву, Безбородов вновь замандражировал – Стас и без топора был очень опасен.

Но во втором помещении тоже никого не оказалось. Стас и здесь начал разбрасывать картонные коробки с консервами... И тут до чуткого уха Безбородова донёсся едва слышимый через толщу кирпичной стенки звук... звук, который издаёт при прыжке с высоты приземляющийся человек – кто-то спрыгнул с чердака склада. Безбородов взглянул на замполитшу... Та тоже услышала и буквально на глазах "отходила". Стас же увлечённый разбрасыванием коробок за их грохотом так ничего и не услышал.

- Кончай Стас. Здесь никого нет,- уже уверенно и спокойно произнёс Безбородов.

В свою очередь, осмелевшая Ленка вдруг коршуном накинулась на мужа:

- Что ты тут устроил паразит?!... Кто всё это теперь соберёт... у меня ведь тут всё подсчитано было!... Гад... идиотина, и так жизни нет!...

- Заткни поддувало, тварь!- закричал в ответ Стас, пиная ногами тяжёлые коробки.

- Дмитрий Сергеевич! Вы слышали как он на жену!... Будьте свидетелем... я начальнику политотдела жаловаться буду!

- Действительно Стас. Ну, разве так можно? Тебе, наверное, что-то привиделось.

Блуждающий взгляд Стаса упёрся в люк, ведущий на чердак и закрытый на задвижку.

- Давай лестницу!

- Сам бери... дурак стебанутый!!- почти визжала Ленка.

"Опоздал. Птичка, слава богу, упорхнула",- удовлетворённо думал Безбородов, помогая Стасу установить стремянку...

С чердака Стас слез какой-то обессиленный – он лишился цели его сюда приведшей.

- Никого нет,- опустошённо произнёс он.

- А ты кого там собирался найти?- насмешливо спросил Безбородов.

- Сволочь... гад!... Сколько банок с супом разбил, за них же платить придётся!- замполитша вынимала из дощатого ящика осколки от поллитровых банок с консервированным рассольником.

            - Пойдём Стас, пойдём,- Безбородов приобнял обмякшего замполита за ссутулившиеся плечи и повёл со склада, знаками показывая Ленке, чтобы та замолчала.

           Она, тем не менее, не унималась:

           - А кто мне теперь здесь порядок наведёт, я же эти мешки с места не сдвину!?

           - Завтра, завтра... я дам людей,- отмахнулся от неё Безбородов.

- Может и в самом деле не было никого... а?- Стас спрашивал с явной надеждой.

           - Ну, конечно... Мало ли что болтают. Если всему верить... Наплюй и забудь... Пойдём, я тебе спирту налью из своего НЗ. Проспишься, успокоишься. Всё в порядке, ты же сам убедился...

          Они уединились в канцелярии... В этот день Безбородов не вышел инструктировать караул, перепоручив это дело начальнику штаба. Домой он пришёл покачиваясь, когда уже смеркалось.

          - Ну что?- кинулась к нему Наташа и тут же отпрянула.- Ты что Дима, напился!?

          - Пришлось,- вновь обдал её перегаром Безбородов.- Ты... ты заччем к складу приходила!? Я те сколь раз говорил!?...

           Наташа поняла всё сразу, стащила с него сапоги, уложила спать...

                                                                                      4

           Стас после "штурма" продсклада утих, словно выпустил там весь свой "пар". Несомненным было то, что он всё же уяснил для себя факт измены жены и... смирился. Политзанятия, политинформации он ещё кое-как проводил, но от всех прочих своих прямых и косвенных обязанностей самоустранился, словно утратив интерес к службе, к карьере, всему... Безбородова, впрочем, такое поведение Стаса вполне устраивало – он теперь не сомневался, что повторение случившегося на складе маловероятно. Но оставлять на точке такого замполита и тем более его жену было нельзя. О том же настоятельно жужжала в уши и Наташа, интуитивно чувствующая опасность, исходящую от Ленки, для них. Ведь им надо продержаться на точке без ЧП ещё год-полтора и тогда можно уже поступать в Академию, вырваться, наконец, из постылой, неблагоустроенной жизни офицеров низшего звена, выйти на "оперативный простор" – какая же капитанша не видит себя полковницей... генеральшей.

          Безбородов уже был морально готов к "выносу сора из избы", докладу командиру полка и начальнику политотдела, после чего Стаса наверняка переведут... Но его паралельно мучила ещё одна загадка: на что намекал Новосельцев в том подслушанном разговоре с Бутом, какое задание они давали секретчику Колесникову, где и как тот должен фотографировать офицерских жён? Здесь Безбородов не мог посовещаться даже с Наташей.

         Безбородов вызвал Колесникова незадолго до вечерней поверки с материалами фотоконтроля  последней "боевой работы" по условным самолётам противника. Колесников, плотный парень в очках из недоучившихся студентов, слыл отличным фотографом и представил как всегда безупречный фотоконтроль. Просматривая ещё мокрые фотографии, Безбородов, как бы невзначай, спросил:

         - Есть сведения, что ты не по назначению используешь вверенную тебе фотоаппаратуру?

        Спросил наудачу, без особой надежды на мгновенный успех. И если бы секретчик так же спокойно отверг обвинение... Но случилось невероятное, покрывшись потом Колесников сразу же "раскололся". Видимо он ощущал себя меж двух жерновов: с одной стороны "деды", со своим заданием, с другой офицеры, которые могли его запросто "застукать" за выполнением... Он сознался, что Новосельцев, страдающий на сексуальной почве, заставлял его выслеживать офицерских жён и снимать в пикантных позах, а фотографии передавать ему.

        - Ну и как передавал?- сурово вопрошал Безбородов, сверля глазами, вытянувшегося перед ним по стойке смирно, секретчика.

        - Никак нет, товарищ капитан. Я отговорился, что никого снять не смог.

- А ты, значит, и не снимал никого?- несколько успокоившись, продолжал допрос Безбородов. Но секретчик побагровел и... молчал.

           - Чего молчишь... снимал или нет!?- повысил голос Безбородов.

           - Извините... товарищ  капитан... снимал.

           - То есть как!?- подскочил на стуле Безбородов.- Говоришь, не передавал, зачем же тогда снимал!?

           Колесников опустил свою коротко стриженную очкастую голову. За дверью канцелярии прокричали построение на вечернюю поверку. Безбородов встал из-за стола, выглянул в дверь и сказал старшине, прохаживающемуся по казарме со списком личного состава:

           - Колесникова в строю не будет. Мы здесь с ним фотоконтроль разбираем.

           Прикрыв дверь, Безбородов, уже не садясь, в упор смотрел на секретчика.

           - Ну... объясни?

           - Я... я не передавал... но снимал.

           Колесников виновато потупив глаза, шмыгнул носом. Безбородов усмехнулся. Он, конечно, понимал, что секретчик делал это для себя, но тут же улыбка соскользнула с его лица: "А что если он Наташу... в какой-нибудь позе?!"

          - Где карточки, негативы!?

          - Там... в секретке,- дрожащим голосом тихо отвечал секретчик.

          - Кто-нибудь знает... видел!?

          - Нет, товарищ капитан, никто.

          - И друзья твои... твоего призыва!?

          - Нет... клянусь, никто не знает,- сделал покаянное лицо секретчик.

          Надо было изымать карточки и плёнку. Но идти в секретку, пока шла поверка, мимо строя нежелательно. Кто-нибудь, тот же Новосельцев, мог заподозрить по лицу с каким идёт секретчик, что в канцелярии происходил не просто разбор фотоконтроля. Потом его запросто могли "разговорить", как это сейчас сделал Безбородов. По всему секретчик не врал и карточки действительно пока не пошли по рукам.

          - Откуда снимал?- спрашивал Безбородов, чтобы заполнить паузу до конца поверки.

          - В основном сверху, с сопки, оттуда обзор хороший...

          Они пошли в секретку минут через десять после команды "отбой". Колесников достал пачку фотокарточек. Он снимал женщин гуляющих с детьми, стирающих, вывешивающих бельё, возящихся на своих небольших огородиках возле ДОСов... Некоторые красовались на снимках в купальниках. Наташи не было ни на одном.

          - Это всё?- Безбородов спрятал во внутренний карман кителя всю пачку и моточек плёнки.

          - Ддда,- Колесников не мог удержать дробного стука своих зубов.

          Именно эта дрожь навела Безбородова на мысль, что секретчик показал не всё и очень боится, не решается сказать всю правду.

          - Слушай, если ты боишься Новосельцева... Я его в порошок сотру, он у меня после Нового Года уволится, если тебя хоть пальцем тронет. Не бойся, говори всё как есть. Я же вижу, что ты не всё отдал. Хочешь, чтобы я обыскал твою секретку? Если ещё что найду, пеняй на себя. Доложу в полк начальнику особого отдела, что ты рядом с секретными документами хранишь посторонние вещи... Ты же подписку давал, сам знаешь, дело подсудное,- пугнул на всякий случай Безбородов и тут же успокоил.- А если добровольно отдашь, всё между нами останется, обещаю.

          Но Колесникову это обещание совсем не добавило храбрости. Мимика его лица по-прежнему отображала сильные внутренние мучения – он, казалось, вот-вот расплачется. Безбородов недоумевал: так бояться "дедов" секретчик не мог, на дивизионе не было стариковского беспредела. Он явно боялся кого-то другого... Безбородов наконец понял – секретчик боится его, боится сильно, панически. Его сердце учащённо забилось, он почувствовал, как и к его лицу приливает кровь – видимо этот интеллигентный очкарик всё-таки сфотографировал его Наташу.

         - Давай, что там ещё... по-хорошему!- едва не сорвавшись на крик, приказал Безбородов.

        Секретчик начал спешно шарить за металлическими шкафами набитыми секретной литературой и откуда-то, едва дотянувшись рукой, достал чёрный конверт и дрожащей рукой протянул Безбородову. В конверте лежала всего одна фотография. Безбородов вынул её...

Это произошло более месяца назад. Начало июля выдалось очень жарким. Днями зашкаливало за тридцать градусов, да и вечерами температура ниже двадцати не опускалась. Безбородов на правах командира топил баню для своей семьи по пятницам, в то время как остальные офицеры и их семьи мылись в субботу. Мыться отдельно заставила его жена. Брезгливая и чистоплотная Наташа предпочитала мыться с мужем, нежели в общей бане с прочими женщинами по субботам. В пятницу пока Безбородов протапливал, она отмывала полок стиральным порошком и поливала горячей водой. Вечером Безбородов приходил со службы, и они всей семьёй шли в отдраенную, стерильную баню.

В ту пятницу на точку к вечеру привезли молодое пополнение, только что прошедшее "курс молодого бойца" при управлении полка. Безбородов был вынужден задержаться, распределяя "молодых" по батареям, взводам и отделениям. Наташа уже собравшаяся в баню несколько раз нервно названивала ему, но он освободился только после десяти часов. В баню, они пошли уже затемно. Обычно Наташа сначала мыла сына, после чего Безбородов относил его домой и возвращался. В тот день, вернее ночь, когда он с сыном на руках выходил из бани, Наташе разомлевшей от жары, вдруг нестерпимо захотелось пить... Рядом с баней стояла цистерна, из которой брали холодную воду. Ночь стояла тёплая и безлунная – кто мог её увидеть кроме мужа, державшего на руках закутанного в тёплое одеяло и уже начавшего дремать Кольку.

- Подожди я попью... не могу жарко очень. А ты постой тут пока.- Она на всякий случай выглянула из двери в темень и скользнула к цистерне... открыла кран и, ополоснув выходное отверстие, приникла к нему губами. Видимо уж очень мучила Наташу жажда, раз её не остановил даже страх перед некипячёной, прямо из цистерны водой. Пила она где-то секунд десять...

Как секретчик оказался ночью после отбоя в районе офицерской бани с фотоаппаратом?... Кто же будет проверять где он, ведь ему нередко приходилось работать у себя в секретке и после отбоя... шифрограммы, срочные донесения... Колесников действительно оказался классным фотографом. Он поймал в кадр именно тот момент, когда Наташа на одной ноге, изогнувшись всем телом, прильнула к освежающей струе. Она как нарочно попала в полосу света падающего из широко открытой двери бани... Её ноги, грудь, живот... формы, что у таких женщин великий артист Смоктуновский называл "прелестными излишествами", её круглощёкое лицо выражало блаженство... Это была кустодиевская "Русская Венера" в позе фигуристки делающей "либелу". В отличие от Наташи Безбородов с сыном не попали в луч света и едва угадывались на заднем плане.

Безбородов молча спрятал фотографию, после чего тихо приказал:

- Негатив.

- Нету... я его сразу сжёг... клянусь!- лицо Колесникова было таким, что Безбородов поверил.

- Это единственный экземпляр?

- Клянусь ...- Колесников видимо не мог уже сдержаться и от страха испортил воздух, от чего в маленькой секретке стало трудно дышать.

- Хорошо,- Безбородов скривился и поспешил выйти.

От казармы он не пошёл сразу домой. Остановился на ярко освещённом фонарями дневного света плацу. Осторожно, словно из ограждавшей плац полутьмы кто-то мог подсмотреть, вынул фотографию. Улыбка тронула его губы. Как сумел её этот засранец запечатлеть! Но советовать Колесникову после Армии заняться художественной фотографией, он не будет. Хватит с него и того, что больше месяца в тиши своей секретки любовался его обнажённой, да ещё так соблазнительно изогнувшейся женой. Он и сам сейчас любовался. Жечь карточку жаль, но необходимо, жечь и молчать про всё это. В том, что будет молчать Колесников, Безбородов не сомневался...

Каптёр Магомедханов уволился в поощрительную партию. Никто из дембелей, претендующих на поощрительное увольнение не возмутились – все всё понимали. Перед Новым Годом перевели на другое место службы и замполита с его Ленкой. А Наташа со смехом рассказывала мужу, что в неё, кажется, влюбился очкастый солдат-секретчик – только её увидит, пунцовым становится, глаза прячет, просто чудеса.

 

   В бурю

            С утра день у старшего лейтенанта  Наиля Хакимоллина складывался отлично. В штабе полка ему сообщили, что документы на очередное звание уже подписаны и не сегодня-завтра будут отправлены "наверх". Сердце Наиля билось с радостным учащением и все данные ему на "точке" поручения он делал в охотку с удвоенной энергией. Уже к двенадцати часам он успел "выбить" в автослужбе машину, загрузить в неё две бочки дизельного масла, лично отобрать на радиотехническом складе запчасти на РЛС... Хорошее настроение придавало сил, и всё у Наиля получалось. К полудню солнечного июльского дня он уже готов был ехать на берег и дальше плыть на Полуостров, на свою "точку", поделиться радостной вестью с друзьями. Так бы оно и случилось, приедь он один, но в управление полка с "точки" откомандировали ещё двух человек, и Наиль в этой группе старший. Потому он был вынужден умерить свой пыл.

            Что более может желать офицер, как не своевременно присвоенного звания?  Тем более, что если первое звание мало кому задерживают, то второе... Капитана, наверное, каждый второй советский офицер перехаживал, кто месяцы, а кто и годы. А тут посылают так, что до Москвы, до Главкома, может дойти день в день, и через месяц-полтора, в августе-сентябре он уже оденет четвёртую звёздочку на погоны. Стройный, свежий, большеглазый, черноволосый, ну никак двадцать шесть лет не дать, самое большее двадцать три. Молодой, красивый, холостой и уже капитан. Ему хотелось улыбаться всем, и чтобы все вокруг улыбались, радовались вместе с ним.

            Отправку задерживали дивизионный старшина прапорщик Мухамеджанов и продавец "точечного" магазина Валентина Сёмкина. Наиль на мог просто стоять и ждать. Он "полетел" на вещевой склад, где никак не мог завершить свои дела старшина.

            - Что это вы мужики здесь закисли!? Машина под парами, ждёт, а вы всё Муму ...!- Наиль словно наполнил свежим воздухом затхлое, мрачное помещение, пронзённое пыльными стрелами света из забранных стальными решётками маленьких окошечек под самым потолком.

            - А ты это вот старшину своего спроси, какую Муму мы тут...- не поддался обаянию дружелюбия источаемого Наилем завсклад, невысокий прапорщик лет за сорок, не по возрасту седой, но с симпатичным точёным лицом.- Смотри, что он мне сдаёт!...- завсклад выхватил из мешка, одну из простыней, привезённых Мухамеджановым на сдачу.- Сам посмотри!

             От простыни осталась едва половина – она была явно разодрана солдатами на подворотнички. Наиль, однако, не смутился:

            - Ну, ты Максимыч как маленький, сам что ли не знаешь, что к нам материал для подворотничков в год раз завозят. Другие будто меньше рвут, только наши.- Наиль недоумённо взглянул на старшину, среднего роста крепко сбитого двадцативосьмилетнего казаха, не сумевшего договориться с завскладом по таким пустякам.

            Мухамеджанов стоял набычившись, его желавки ходили ходуном, дикие гримасы искажали раскосое лицо, придавая ему зверское выражение.

            - Рвут-то везде, но не столько же... На, на глянь... можно такие принимать!?- завсклад схватил сразу несколько простыней и бросил их прямо на цементный пол.

            Наиль наклонился, взял ближнюю за угол, встряхнул, но как только простыня развернулась, брезгливо её отбросил. Она была цела, если не считать небольшого надрыва, но запах, вместе с жёлтыми разводами сразу наводил на мысль, что она снята с койки солдата страдающего ночами недержанием мочи. 

            - Что нос воротишь?- торжествовал завсклад.- Не нравится?... А у него чуть не все, не порваны, так обоссаны, или будто ими казарму вместо половых тряпок драили. Как я такие в прачечную повезу!? Ни один старшина такого срамного постельного белья не привозит...

            Полчаса, не меньше уговаривал Наиль завсклада принять эти ужасные простыни и выдать вместо них стиранные. Старшина при этом всё также безмолвно стоял рядом, шевеля желавками. Но едва полученные свежие простыни оказались в кузове машины, старшину будто прорвало:

            - Гнида... его бы к нам на Полуостров, посмотрел, как бы он там запрыгал!...

            Наиль понимающе кивал, успокаивал - не хотелось говорить обидных слов, хоть и был Мухамеджанов, вне всякого сомнения, никудышным старшиной, особенно в хозяйственных вопросах. Но не хотелось никого расстраивать, когда самому так хорошо и радостно:

            - Не бери в голову Габдраш. Сходи-ка лучше в магазин Валентину поторопи, а то ехать уже пора, а она там, наверное, чай пить села.

            - Да пошла она... настроения что-то нет. Если пойду и там с кем-нибудь поругаюсь.

            Нельзя сказать, что старшина был чересчур недисциплинированный, плюющий на субординацию. Напротив, в тех ситуациях, когда приказ исходил, например, от командира дивизиона или замполита, он являл собой прямо-таки образец исполнительности и рвения, но если приказывал не очень высоко стоящий офицер... Здесь играло роль настроение старшины, а оно у него сейчас было прескверным.

            Наиль не обиделся. Он вообще сейчас не мог ни на кого обижаться:

            - Ладно, посиди, успокойся. Я сам сбегаю.

            Предвидение Наиля сбылось: Валентина уже расписалась за полученный товар и чаёвничала вместе с военторговскими продавщицами, увлечённо обмениваясь новостями "сарафанного" радио. Наиль зашёл с чёрного хода и застал собеседниц на каком-то интимном эпизоде, который они эмоционально смаковали:

            - Неужто... прямо в квартире!?... А муж то на полигоне... Ты смотри, что творят!

            Наилю стало неудобно, хоть он и оказался в роли подслушивающего случайно. Он нарочно громко затопал, прежде чем появиться в тесно заставленной товарной тарой подсобке.

            - О, кто к нам пожаловал...- под смешки подруг приветствовала его одна из местных продавщиц.- Садись к нам Наильчик, мы тебя чайком попоим... Когда невесту-то свою привезёшь? А то мы тебе тут другую живо найдём... ха-ха...

            И в этом случае оптимистический настрой помог Наилю корректно избежать втягивания в шутливую, изобилующую слегка замаскированной пошлостью беседу с разбитными бабами... Наконец Валентина, крупная но, несмотря на свои двадцать четыре года уже рыхлая, в однотонных серых кофте и брюках, была извлечена из недр подсобки.

            - Валь, ну ты чего?... Ехать же пора, только тебя и ждём,- Наиль старался, чтобы упрёк звучал как можно мягче.

            - Ой... А я и не думала, что вы так скоро управитесь. Мы и присели-то минут пять назад, а так всё товар пересчитывали,- оправдывалась Валентина.

            "Так я тебе и поверил, пять минут, небось, часа два уже кости всем подряд перемываете",- подумал Наиль, но сам при этом согласно кивал и понимающе улыбался.

- Ну что, грузим твой товар?- он вроде бы невзначай поторопил продавщицу...                         

Наиль давно уже удивлялся той перемене, что произошла с Валентиной за те почти три года, что знал её. Кто бы мог подумать, что некогда худенькая, робкая девушка, жена вновь прибывшего на точку лейтенанта, так быстро превратится в дебелую, уверенную в себе женщину. Ведь продавец единственного на "точке" магазина лицо довольно влиятельное. Валентина, второй год уже "командующая" магазином, это очень хорошо усвоила и нет-нет, да и злоупотребляла своим положением. Поговаривали, что она припрятывает дефицитные товары и не гнушается при случае обсчитать тех, кто обычно плохо считает деньги, солдат и офицеров-холостяков. Сам Наиль это ни подтвердить, ни опровергнуть не мог, он всегда совал сдачу в карман не считая.

            Наиль быстро организовал погрузку товаров для дивизионного магазина силами дневального с близлежащей казармы, и двух солдат из кухонного наряда, прислать которых он упросил прапорщика, дежурного по столовой. Валентине оставалось только покрикивать да подгонять:

            - Поосторожнее, поосторожнее ребята... Ну что вы еле шевелитесь, как неродные... Куда сапожищами встал, коробку продавишь!...

            Старшина всё это время как истукан стоял рядом с сумрачной улыбкой. Но вот, наконец, все мешки и коробки оказались в кузове и солдаты, отряхивая пыль с хе-бе, вопросительно посмотрели на старшего лейтенанта, явно ожидая обычной в такой ситуации награды.

            - Слышь Валь... ты это, дай бойцам чего-нибудь, сигарет, печенья там, или конфет, работали как-никак,- обратился Наиль к продавщице, видя, что та не проявляет догадливости.

            - Ой Наиль, ты бы раньше сказал. А сейчас как... эти коробки как раз в самом низу, не достать...- с наивной улыбкой ответила продавщица.

Выражение полного удовлетворения чуть было не сползло с лица Наиля. Валентина не собиралась отблагодарить грузчиков за работу, и он оказался в весьма неловком положении.

            - Вот что ребята... вы это... извините... Вот у меня тут "Примы" больше полпачки осталось, возьмите, больше нет... – Наиль виновато развёл руками.

            Солдаты переглянулись, и, взяв по две сигареты, вернули остальное.

            - Не надо товарищ старший лейтенант, мы всё понимаем, у вашей продавщицы зимой снега не выпросишь. На неё ваши с Полуострова всегда жалуются,- дал понять, что в курсе дела один из кухонных нарядчиков.

            Но вот вроде бы и всё, машина загружена, можно ехать. Наиль побежал в штаб звонить на "точку", чтобы на том берегу встретили... Позвонив, он поднимался из подземного этажа, где располагался полковой узел связи, когда его окликнул офицер, дежурный по полку:

            - Хакимоллин, зайди в строевую, там почту для вашей "точки" привезли... не забудь.

            - Как, а разве наш старшина?...- вырвалось, было, у Наиля, но дежурный уже вбегал по лестнице на второй этаж здания штаба.

            Хорошее настроение Наиля опять подверглось "бомбардировке". "Да он что сегодня вообще ничего не делал? Это же его обязанность почту забирать",- внутреннее возмущение, казалось, вот-вот вырвется наружу... Но заряд оптимизма, полученный с утра, оказался настолько силён, что хорошее настроение вновь пересилило. К тому же у Наиля моментально возникло желание выяснить у начальника строевой службы, когда конкретно его представление будет отправлено "наверх".

                                                                                 2

            Начальник "строевой" капитан Забродин сидел в кабинете один. Голова разламывалась, а опохмелиться в преддверии суда чести, где его собирались заслушивать, было рискованно. Если застукают всё, с должности попрут, на "точку" загонят. Ему казалось, что весь мир ополчился против него. И надо-то всего грамм сто-двести и уйдёт эта боль, муторное состояние...

            Наиль зашёл, и словно благоуханным ветерком пахнуло в казённой бумажно-беспорядочной ауре кабинета.

            - Здравия желаю товарищ капитан! Тут говорят нашу почту забрать надо?

            Забродин хмуро смотрел на Наиля, манипулируя морщинами на лбу с глубокими залысинами, будто силился зашевелить ушами. На самом деле он таким образом осуществлял самомассаж ноющих висков. До него не сразу дошёл смысл вопроса, зато он отчётливо видел, что Наиль  безудержно, бессовестно рад. Ему хорошо, он доволен и у него совсем не болит голова, не подкатывает к горлу содержимое желудка...

            - Что... почта?- переспросил капитан.- Ах да, вот забери... Там кажется и тебе письмо есть.

            Наиль принял небольшую кипу газет, пачку писем. Письма быстро перебрал, нашёл своё. "Так и есть из Семска, от Гули". Он уже третий месяц не получал от неё писем, беспокоился и сам себя успокаивал: как-никак пятый курс мединститута, летняя сессия, наверняка некогда... Но тревожные мысли, вызванные неожиданным молчанием девушки нет-нет, да и посещали его в последнее время. И вот, наконец-то, долгожданное письмо. До чего же удачный день... На этой вдохновенной волне Наиль уже собирался задать вопрос насчёт своих  документов...

            Как чувствует себя человек, у которого буквально всё, в том числе и самочувствие, плохо, при виде искренней радости другого? Зависть... хорошо если белую. Ну, а чёрная зависть плацдарм для желания испортить эту ненавистную радость счастливца, заставить его тоже мучиться, страдать. Именно такое желание и возникло у тридцатисемилетнего вечного капитана Забродина.

            - Чего щеришься... рад небось, что документы подписали? Капитана получишь,- вроде бы без задней мысли начал Забродин.

            - Ещё бы,- бесхитростно признался Наиль.- Знаешь, до сегодняшнего дня всё боялся, вдруг к чему-нибудь прикопаются, задержат. Ты там, когда отправишь-то?- он с некоторой тревогой задал наиболее волнующий его сейчас вопрос.

            Наиль, конечно, понимал, что если представление подписано командиром полка Забродин никак не может его завернуть, даже если очень захочет. Но он может просто придержать бумаги. Ну, мало ли что, замотался, зашился да и забыл, или как это с ним частенько приключалось, в запой уйдёт. А документы где-нибудь в сейфе валяться будут, и пока в ресторан не пригласишь, не напоишь... Сейчас, правда, Перестройка, Указ. Политотдел, закусив удила, кинулся на алкашей, согласно инструкции ГЛАВПУРа, рождённой тем же Указом... А всё равно страшновато: возьмёт и придержит. Маленький человек всегда чувствует себя зависимым от любого даже самого ничтожного, но стоящего чуть выше его чиновника, даже если ему и кажется, что он как человек "звучит гордо".

- Не боись, за мной дело не станет, как только так сразу,- успокоил, было, Забродин, но тут же хитровато прищурясь нанёс неожиданный укол.- Только ты Наиль Габдулхабтович напрасно так цветёшь,- капитан сделал особое ударение на отчестве Наиля, как бы давая понять, что знает про него то, что неизвестно другим.  

            Наиль хоть и не понял намёка, но на его лице отчётливо проявилось тревожное недоумение. Оценив на глаз результат своих слов, поднаторевший в штабных интригах Забродин, решил немного поиграть со старлеем в кошки-мышки, чуть приободрить, а потом опять бац...

            - За мною, те говорю, не заржавеет. Вот они твои бумаги, с первой секретной почтой отправлю. Из Москвы как подпишут, сразу позвонят, так что узнаешь о присвоении даже раньше, чем бумаги вернутся. Но поверь мне, ничего хорошего это тебе не сулит.

            Вновь было просветлевший Наиль, замер в недоумении:

            - Не пойму, о чём это ты?

            Настроение и самочувствие Забродина улучшалось по мере роста тревоги у Наиля.

            - О том, что у тебя это, скорее всего, последнее звание,- Забродин даже отвернулся, чтобы Наиль не увидел его удовлетворённой мины, которую не мог сдержать.

            - Это почему же ты так решил?- тон Наиля не оставлял сомнений – "удары" достигали цели.

            - А потому...- капитан резко повернулся к Наилю, его лицо уже выражало что-то вроде сострадания.- Потому, что вы товарищ старший лейтенант не ту национальность себе взяли!

            Наиль даже потряс головой, не понимая смысла услышанного.

            - Как не ту, кем же мне быть, если я татарин?- Наиль смотрел на Забродина, подозревая, что тот повредился умом на почве злоупотреблений спиртным.

            - То-то и оно, что татарин, а ведь и не татарином мог быть и уверяю, служба у тебя легче пошла бы. Вон ведь как стараешься, пять лет на самой тяжёлой точке пашешь, благодарностей не счесть, на полигоне два раза стрелял, а на выходе... На выходе еле на капитанскую должность выскребся, а с неё, сам понимаешь, в Академию не поступишь. А ведь ты не так уж и молод...

            В кабинет заглянули двое солдат и попросили какие-то проездные документы, но Забродин, раздосадованный, что его перебили, заревел на них как поднятый среди зимы из берлоги медведь:

            - Марш отсюда... никаких документов... обед уже!

            Опешившие солдаты попятились за дверь, хотя до обеденного перерыва оставалось ещё полчаса.

            - Защёлкни-ка дверь на задвижку... чтобы не мешали,- Забродин не мог отказать себе в удовольствии озвучить одну из теорий служебного продвижения в Советской Армии.

            - Как же это я мог взять другую национальность, если я татарин?- тем временем настороженно переспросил Наиль.

            - Не надо... ты кому другому лапшу на уши вешай, а мне не надо,- весело погрозил пальцем капитан.- Я же всю твою подноготную знаю,- он кивнул на большой стальной сейф, где хранились личные дела офицеров полка.- Ну, чего ты скрываешь, я же отлично знаю, что твоя настоящая мать не татарка, а казашка была...

            Наиль наверное и сам себе не смог бы объяснить, что почувствовал, услышав эти слова. Это было всё равно, что обухом по голове. Но он ведь и сам это знал... знал, а как будто и не знал. Ему никогда вот так в глаза не говорили, что его давно умершая мать, которую он совсем не помнил, была казашкой. Дома ему об этом никогда не напоминали, ни отец, ни мачеха. Его младшие брат и сестра были уже стопроцентными татарами, а он... Он никогда всерьёз не задумывался о "составе" своей крови и в семье ощущал себя старшим сыном и братом, а мачеху почитал как мать. Да и какое значение имела тогда национальность в таком городе как Семипалатинск. Там подростки и пацаны всегда делились на левобережных и правобережных, и стычки жестокие, костоломные с кровью там случались, и банды, кодлы там тоже были, но не было деления по национальному признаку, не было татар, казахов, русских, были левобережные и правобережные. Хотя... что-то всё-таки было, татары почему-то чаще корешились с русскими, нежели с казахами, к которым относились с некоторым пренебрежением. Наиль об этом никогда не задумывался. Хорошо или плохо, но были семьдесят лет Советской власти, и были люди, рождённые и воспитанные этими годами, которые не знали ни своего родного языка, ни своих корней, истинной истории – это советские люди. Они были не лучше и не хуже всех прочих, хоть именно в Перестройку их презрительно стали обзывать "совками" и рисовать только чёрной краской. И что должен чувствовать истинный советский человек, услышав вдруг от какого-то спившегося типа, что продвижение в Советской Армии зависит и от национальности!?

- Я не скрываю... А что ты хочешь этим сказать?- упавшим голосом спросил Наиль.

            - Ну, как же,- лицо Забродина было бесстрастно, но глаза... глаза торжествовали.- Ты что сам догадаться не можешь? Мы же в Казахстане с тобой служим, и здесь куда выгоднее казахом быть, чем татарином.

            - Что-то я в нашем роде войск ни одного не то, что генерала, полковника казаха не встречал,- Наиль старался говорить без эмоций, словно отгораживаясь равнодушием от этой неприятной для него темы.

            -