По ком звонит колокол

Донн Джон

В книгу вошли прозаические тексты, написанные знаменитым английским поэтом-метафизиком Джоном Лонном (1572-1631) уже после того, как он стал настоятелем собора Св. Павла в Лондоне. "Обращения к Господу в час нужды и бедствий" (1623) — один из ярчайших литературных памятников эпохи, объединяющий в себе дневник, медицинский бюллетень, философский труд, богословский трактат и молитвенник. Это самое метафизическое сочинение Донна, затрагивающее проблемы богословия, алхимии, антропологии. "Схватка смерти" (1631) — последняя проповедь Донна — была прочитана им в преддверии смерти как надгробное слово самому себе. Книга снабжена обширными комментариями и сопроводительными статьями, адресована как широкому кругу читателей, так и специалистам по культуре и литературе Возрождения и богословам:

Перевод "Обращений к Господу в час нужды и бедствий", выполненный А.В. Нестеровым, специально отмечен жюри Малого Букера (2001 г.) как "являющийся значительным вкладом в практику русского исторического перевода". "Схватка смерти" переведена О.А. Седаковой, лауреатом многих литературных премии, в том числе Премии Андрея Белого (1980), Ватиканской премия имени Вл. Соловьева "Христианские корни Европы" (1998), Премии А.И. Солженицына (2003).

 

© А.В. Нестеров, составление, перевод, предисловие, статьи, комментарии, 2004

© О.А. Седакова. перевод и комментарии, 2004

© Д. Козис, макет и оформление, 2004

OCR Бычков М.Н.

 

А.В.Нестеров. Джон Донн и его "ars moriendi"

У каждого великого поэта есть текст, который для потомков становится квинтэссенцией всего, им написанного. Так, у Шекспира это знаменитый монолог Гамлета "Быть или не быть", у Китса — "Ода соловью". У Пушкина средний читатель помнит "Я вас любил..." Для Донна таким текстом стали его слова, вынесенные эпиграфом к роману Э. Хемингуэя "По ком звонит колокол" — и, собственно, давшие этому роману название. Мы говорим об отрывке из "Обращений к Господу в час нужды и бедствий" — не совсем обычной прозаической книге, соединяющей в себе дневник, медицинский бюллетень, богословский трактат и молитвенник (английское название ее, "Devotions upon Emergent Occasions", напоминает о том, что "требник" по-английски — "The Book of Devotions")...

"Обращения к Господу в час нужды и бедствий" были написаны зимой 1623 г., когда Донн, в ту пору настоятель лондонского собора Св. Павла и придворный капеллан короля Иакова I, слег с приступом тяжелейшей "лихорадки". Современные медики утверждают, что то был возвратный тиф, среди симптомов которого — бессонница, бред, полный упадок сил и сильные боли во всем теле. На пятый или седьмой день наступает кризис, но даже если он миновал, сохраняется опасность последующего рецидива заболевания, приводящего, как правило, к смертельному исходу. Донн, таким образом, подошел к самому краю могилы и лишь чудом остался в живых. В посвящении к книге Донн скажет, что он считает себя трижды рожденным: "Первый раз то было естественное рождение, когда я пришел в этот мир, и второй раз — рождение в сверхъестественный порядок вещей, когда я был рукоположен в сан, нынешнее же мое рождение — не сверхъестественное, но превышающее порядок природы, когда я вернулся к жизни после моей болезни". Опыт приближения к смерти, вынесенный Донном из болезни, стал основой "Обращений к Господу...".

Однако это не просто размышления о смертности, это — непосредственный опыт физического умирания, зафиксированный шаг за шагом. Так медики-экспериментаторы нашего века надиктовывали ученикам клиническую картину своей агонии...

Рукою Донна, когда он писал "Обращения...", в прямом смысле водила лихорадка. "Плотность", сложность текста объясняется той необычайной обостренностью, ускоренностью работы сознания, которые порой присущи болезни. Раскачивающийся, подобный прибою ритм этой прозы, переходы от отчаянья к надежде и обратно напоминают о море, штурмующем твердыню берега. Возможно, когда Донн писал свой текст, ему вспоминалось: "Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя. До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня; но Ты, Господи Боже мой, изведешь душу мою из ада" .

Книга была закончена Донном в течение месяца. И тут же, по настоянию друзей, ушла под типографский пресс. Донн еще не настолько оправился от болезни, чтобы выходить из дома, а отпечатанный экземпляр уже лежал у него на столе. (Интересно, что сказали бы про такие темпы публикации современные издатели, для которых даже при компьютерном наборе месяц — срок непомерно сжатый? А ведь титульный лист книг XVII в. гравировался вручную...)

"Обращения..." состоят из 23 разделов, соответствующих определенной стадии болезни. Каждый раздел включает в себя три части: "Медитацию", "Увещевание" и "Молитву". Разделам предпосланы латинские стихотворные эпиграфы: если прочесть их "сплошняком", они образуют аллегорическую поэму из 22 строк (и 359 слогов), написанную не всегда ровным гекзаметром. Век Донна был особо внимателен к символическому значению чисел, и структура, использованная автором в "Обращениях...", отнюдь не случайна. 22 -число строк поэмы, предпосланной основному тексту — несло в себе богатый спектр нумерологических ассоциаций: так, современник Донна Стивен Батмен писал о двадцатирице, к которой прибавили двойку:

"Бог совершил 22 работы за 6 дней творения... И 22 поколения разделяют Адама и Иакова, от семени же последнего берет начало весь народ Израиля. Точно так же Ветхий Завет насчитывает в своем составе 22 книги, и 22 буквы образуют тот алфавит, которым записан был Закон, данный нам Богом..."

359 слогов поэмы, очевидно, в сознании читателя должны были ассоциироваться с незавершенной окружностью, насчитывающей 360 градусов — напомним, что круг мыслился совершеннейшей из фигур и был одним из символов Божественности .

Деление основного текста на 23 триады соотносилось с "числом Справедливости и Правосудия". Эта нумерологическая символика, по всей видимости, восходит к числу судей, заседавших в Израиле в суде, разбиравшем уголовные дела — так называемом Малом Синедрионе. (Исторически такая структура была связана с тем, что часть судей должна была выступать защитниками, часть — обвинителями, при этом обе стороны должны были насчитывать, согласно законам Торы, не менее 10 человек (так называемый миньян), однако приговор "виновен" мог быть вынесен только с перевесом в два голоса; таким образом, получалась последовательность: 10 + 12 + 1, так как еще один голос был необходим, чтобы общее количество судей оказывалось нечетным. Характерно, что и сегодня Большое Жюри присяжных в американском суде насчитывает 23 человека.) Вопрос о том, насколько истоки этой символики осознавались Донном, неоднозначен. Заметим, однако, что само движение протестантизма зародилось как критика католической церкви с позиций не только Нового, но и Ветхого Заветов, — и к ветхозаветным текстам протестанты были намного внимательнее католиков. Не случайно в "Обращениях...", комментируя некоторые ветхозаветные пассажи, Донн ссылается даже на грамматики иврита (см. "Увещевание VII"). С другой стороны, сам нумерологический символизм числа "двадцать три" был широко известен и внутри католической традиции. Укажем на пассаж из сочинения итальянца Пьетро Бонго "О мистических числах":

"В основании числа "двадцать три" не лежат числа совершенные, из сумм которых образуются, например "пять", "одиннадцать" или "семнадцать". И потому, согласно Моисею, число это олицетворяет воздаяние, что постигает грешников от Господа. Двадцать три тысячи из тех, кто вышел из Египта, соблазнились и соорудили Золотого тельца — за что были убиты по приказу Моисея . Апостол Павел в "Послании к коринфянам" говорит о двадцати трех тысячах, что погибли в один день, ибо предавались блуду с мадианитянками . Также число сие может олицетворять и тех праведников, чья вера поддержана добрыми деяниями. Крепкость в вере олицетворяется тройкой, в которой мистически заключена вера в Пресвятую Троицу. Безупречность деяний обретает свое выражение в соблюдении Заповедей Господних, которые олицетворяет число двадцать, ибо то есть дважды десять: десять Заповедей, данные нам в Ветхом Завете, все до единой возродились в Завете Новом. И так путем прибавления тройки к двадцатке получаем наше число" .

Что до трехчастного деления разделов внутри "Обращений...", то оно соответствует учению бл. Августина о трех уровнях реальности, постигаемых благодаря способностям памяти (донновские "медитации"), разумного интеллекта ("увещевания") и воли ("молитвы"), которое излагается в трактате "О Троице" (X, XI 17-18) .

С другой стороны, Донн явно отталкивается от популярных в конце XVI — начале XVII вв. трактатов, посвященных ars moriendi — искусству умирания. Этот род сочинений, повествующих, как правильно и достойно христианину уходить из жизни, как прощаться с близкими и отрешаться от земных привязанностей и забот, как приуготовлять себя к встрече с Создателем, не мог быть незнаком Донну. В Англии особой популярностью пользовались два сочинения такого рода: анонимное "The Art and Craft to know well to Dy" ("Искусство и умение умирать достойно"), созданное около 1500 г., существовавшее в многочисленных списках и оттисках с резных деревянных досок, самые поздние из которых датируются началом XVII в., и изданный в 1620 г. в Антверпене трактат иезуита Роберта Беллармина (Bellarmine) "De arte bene moriendi" ("Об искусстве достойной смерти") — он-то, видимо, и был известен Донну, если учесть, что в проповедях настоятеля собора Святого Павла встречаются многочисленные аллюзии на иные работы этого автора .

Для жанра ars moriendi характерен акцент на переменчивости человеческого жребия и неожиданности горечей и испытаний, венцом которых является смерть. Так, один из трактатов утверждает:

"Сегодня мы здоровы и крепки, а завтра — больны; сегодня счастливы, а завтра — поражены скорбью; сегодня богаты, а завтра — ввергнуты в нищету; сегодня прославлены, завтра — опозорены и отринуты; сегодня живы, а завтра — мертвы... О, что за перемена участи в течение двух лишь дней! От счастья — к горечи, от здоровья — к болести, от наслаждения — к скорби, от спокойствия — к тревогам, от силы — к слабости, — и точно так же от жизни перехожу я внезапно к смерти! Что за жалкое я создание!"

Достаточно сравнить этот пассаж с началом "Обращений к Господу...", чтобы сходство бросилось в глаза.

Заметим и еще одну параллель. Все трактаты, посвященные "искусству умирания", настаивают на том, чтобы лежащий на смертном одре публично произнес символ веры: "Прежде, нежели покинут меня жена, дети и слуги мои, желаю я в их присутствии исповедовать мою веру, дабы и вы, друзья, что собрались здесь у одра моего, могли бы засвидетельствовать перед Богом и миром, что умираю я христианином," — пишет безымянный автор "Спасения человека недужного" — еще одного популярного в XVII в. сочинения этого жанра .

Каждый раздел "Обращений..." Донн заключает молитвой. Однако сочинение Донна далеко выходит за рамки трактатов ars moriendi. Те были лишь практическим наставлением для умирающего. Донн претендует на нечто гораздо большее. Едва ли не на тяжбу с Господом Богом. "Увещевания" — своего рода юридический разбор реального положения подзащитного, коим является сам Донн. Здесь он, с одной стороны, опирается на традицию права, с которой он познакомился во время обучения в Линкольнз-Инн, а с другой — на книгу Иова. Иова, вызывающего Бога на разбирательство: "Выслушай, взывал я, и я буду говорить, и что буду спрашивать у Тебя, объясни мне" . И каждый раз, взвесив все доводы, Донн смиренно склоняет голову.

Если увещевания — наиболее богословски насыщенные части "Обращений к Господу..", то "Медитации", которым Донн обязан славой прекрасного прозаика, полны "мудрости мира сего". Здесь мы встречаемся с космографией и алхимией, платонизмом и герметикой. При этом Донн оперирует с набором "общих топосов" своей эпохи — но делает это поистине виртуозно. Магнетизм его текста объясняется не оригинальностью образов, а их неожиданным сопряжением . Чужие голоса бл. Августин, Тертуллиан, Данте — причудливо преломляются в акустике донновского текста, порождая порой странное эхо.

Несколько ключевых метафор насквозь "прошивают" текст "Обращений к Господу". Одна из них — представление о человеке как микрокосме — малом подобии большого Универсума Зародившись в античности, это представление было воспринято Отцами Церкви, развито средневековыми философами, а потом, пройдя через призму герметических учений членов Флорентийской академии и школы Пара-цельса, трансформировалось, чтобы стать для литературы, искусства, философии и медицины той эпохи активной "порождающей метафорой", развертывающейся на всех уровнях бытия и связующей их воедино. "Человек, как был он сотворен и создан Господом, есть набросок или образ — или краткая повесть всей Истории Мироздания: в нем Господь заключил все творение, все, созданное Им в этом мире... И поскольку тело человеческое заключает в себе отражение всей Вселенной, и в нем соучаствует все, что есть в этом мире, то потому человек называется Микрокосмом или малым миром... Из глины и праха сотворена плоть человека, а потому тяжела и массивна; кости в его теле сравнимы со скалами и камнями, а потому крепки и долговечны... Кровь, что течет в теле его по венам, повторяющим своими очертаниями древесную крону, можно сравнить с водами, что разносятся по поверхности земли ручьями и реками, дыхание его подобно ветру..." — эти слова старшего современника Донна, сэра Уолтера Рэли, созвучны "Медитации IV" — как и множеству других текстов той эпохи: философских, астрологических, медицинских. Дело в том, что тогда еще не произошло современное разделение дисциплин и все науки существовали не сами по себе, а в их приложении к человеку: математика и астрономия служили мореплавателям, философия была не отвлеченным умозрением, а научением жизни, алхимия искала, как исцелить телесный состав человека от смертности... Философское представление о единстве и взаимосвязи всего и вся в мире давало операционный базис для развернутого сравнения, ставшего основой поэтики, у истока которой стоял Донн . И для него сравнение стало инструментом мысли, лесенкой восхождения к умопостигаемым сущностям. Из парадоксов, из "соположений разнородных смыслов" выстраивалась стройная цепь доказательств, доводящих мысль до предела, до края, открывая выход за пределы "физики", к "чисто умопостигаемому", когда за каждой индивидуальной ситуацией Донн стремился увидеть соотнесенность ее с самими первоначалами мира . Лирическая энергия направлена на то, чтобы обеспечить бытийное оправдание индивидуального опыта. Другая "сквозная метафора" донновских "Обращений к Господу..." — уподобление борьбы с болезнью обороне крепости от осаждающей вражеской армии. Мотив этот варьируется Донном на протяжении всей книги, обрастает новыми и новыми подробностями: то первый приступ болезни сравнивается с пушечным залпом неприятельской артиллерии ("Медитация I"), то душа и тело человека сравниваются с авангардом и арьегардом армии на марше ("Увещевание XVI"), то принятие пищи больным приравнено к снабжению армии продовольствием ("Медитация XV"). Сравнения Донна ярки и точны — и современному читателю невдомек, что корнями своими они уходят в довольно расхожие представления той эпохи: Враг рода человеческого во главе армии Болезней, Недугов и Напастей осаждает Крепость Телесного и Духовного здоровья. Образ этот имеет собственную, вполне разработанную иконографию — достаточно указать на гравюру Яна Теодора де Бри, одного из самых известных книжных графиков той эпохи, которая использована в этой книге в качестве заставки к Первой триаде .

Следует напомнить, что в английской традиции Смерть традиционно — мужского рода, с ней, как правило, согласуется притяжательное местоимение his . Это порождает особого рода образность, обильно разработанную в английской литературе: начиная от поэмы "Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь" (конец XIV в.) до предсмертной проповеди Донна, названной в первоиздании "The Death Duel" — "Схватка смерти". Смерть — могущественный рыцарь, Владыка, захвативший власть над Вселенной, — но в Судный день он будет низвержен и власти его наступит предел. Подробно Донн разворачивает этот образ в проповеди, прочитанной в Уайт-Холле 8 марта 1622 г., темой которой избран стих из "Первого послания Коринфянам": "Последний же враг истребится — смерть" (1 Кор 15, 26). "Нас подстерегают и иные враги: Сатана осаждает нас в мире, грех плетет козни свои в душе нашей — однако и власть греха, и власть Сатаны падет под натиском врага более могущественного: ему суждено одержать над нами победу — победу, что противна существу нашему, — и все же мы отдадимся на милость победителя... Usque quo Domine? Доколе однако ж, Господи? — навсегда? о нет, ибо в Писании сказано о смерти: Abolebitur — истребится смерть, — сей враг явлен нам и нам предстоит все дни жизни нашей; будет нам явлено и его поражение; итак — Abolebitur. Но — как? И когда? В воскресении — и воскрешением телесном попран будет этот враг..." "Смерть — последний и злейший из врагов наших... Враг, что до последнего уклоняется от схватки — и обрушивается на нас, лишь когда ослаблены мы боем, — именно он — величайшая опасность для нас... И когда враг сей увидит тело мое, коему нет излечения, и душу мою, кою уже нечем уврачевать, — ни врач, ни священник уже не могут оказать мне помощь, — когда возвеселится сей враг и возрадуется, видя всю тщету усилий моих достойно удержаться на этом ристалище, на подмостках мира сего — на смертном ложе, — он вышнырнет меня с одра смертного в могилу — и восторжествует надо мной. Одному Богу ведомо, сколь долго продлится сие торжество: покуда Избавитель, Избавитель мой, Избавитель, Который освободит и тело мое, и душу мою, вновь не придет в мир; Смерть есть — Novissimus hostis, последний враг, враг, который застанет меня в момент слабости, и возьмет в полон... — покуда не явится Ангел, и не возгласит, что времени больше не будет . Но покуда не свершилось сие, наши чувства и разум не перестают твердить нам, что Смерть — могущественнейший и ужаснейший из врагов наших; и все же, даже об этом враге сказано Господом: Abolebitur — будет он низвержен" (Перевод наш).

Чтобы прояснить (и одновременно усложнить) читателю "навигацию" по сложным смысловым лабиринтам "Обращений к Господу...", Донн везде выделяет курсивом ключевые понятия — тем самым получается некий "второй слой" книги, текст в тексте, комментирующий (и концентрирующий в себе) ее основные положения. В этом отношении "Обращения к Господу..." — типично барочное произведение, обладающее всеми свойствами той поэтики, о которой А.В. Михайлов, один из лучших русских специалистов по литературе Возрождения и барокко, писал: "Репрезентируя мир в его тайне, произведение эпохи барокко тяготеет к тому, чтобы создавать второе дно — такой свой слой, который принадлежит, как непременный элемент, его бытию; так, в основу произведения может быть положен либо известный числовой расчет, либо некоторый содержательный принцип... Поэтика барокко обращена не к читателю, а к онтологии самого произведения, которое может и должно создавать... слой, к которому отсылает произведение само себя — как некий репрезентирующий мир облик-свод" .

Собственно, эти слова можно отнести не только к "способу организации" книг той эпохи, но и к жизни их авторов. Суть в том, что они вовсе не усложняли намеренно свои произведения — сложным было само их восприятие жизни: они реально ощущали себя малым миром, предстоящим миру большому, и соответственно этому строилось все их поведение. Каждый момент их жизни был репрезентацией самобытия, знаком, адресованным и социуму, и универсуму в целом. Жизнь разыгрывалась, как сложнейшая партитура — что-то подобное пытались делать в России символисты с их жизнестроительством, но в совсем иную эпоху. И только понимая это, мы поймем последние дни жизни Донна. Страдая раком желудка, он провидел свою кончину — и сам направлял события этих последних дней. Так, он призывает к себе придворного художника и просит того сделать предсмертный портрет, для которого позирует, завернувшись в саван, — как бы подчеркивая, что уже внутренне умер для мира. В этом жесте — не нарочитость, а скорее то же самое "экспериментальное исследование" самого процесса умирания, с одной из сторон которого мы сталкиваемся в "Обращениях к Господу..." В этих действиях Донна проявляется не тщеславие, а стремление зафиксировать некий внутренний опыт. Об одном из аспектов этого опыта он говорил не раз, как не раз размышлял о смерти; подобно царю Митридату, который ежедневным принятием малых доз яда сделал себя для него неуязвимым, Донн приучался смотреть без трепета в лицо "Владычице ужасов": "Если апостол Павел мог произнести: "Я каждый день умираю: свидетельствуюсь в том похвалою вашею, братия, которую я имею во Христе Иисусе, Господе нашем" и вторя тому, сказать: "Я гораздо более был в темницах и многократно при смерти" , то нет палача, который способен был бы вызвать трепет в святом, сказав: "Завтра ты умрешь", ибо ответом ему было бы: "Увы, я умер вчера, и вчера же исполнилось тому уже двенадцать месяцев, и семь лет, и было так каждый год, месяц, неделю и час, прежде чем ты сказал мне о том". Нет ничего ближе к бессмертию, как ежедневное умирание, ибо нечувствительность к смерти есть бессмертие; и тот лишь никогда не вкусит смерти, кто подготовлен к ней непрестанным размышлением: непрестанное переживание смертности есть бессмертие" , — говорил он в проповеди, прочитанной на Пасху 1619 г.

Но стоя на пороге смерти, несомненно зная, что дни его сочтены, он еще раз возвращается к этой теме и сочиняет проповедь, которая мыслится им как свое собственное надгробное слово. Издатель этой проповеди, прочитанной во дворце перед королевским семейством, сказал просто и точно: "Слова человека Умирающего, если они касаются нас, обыкновенно производят сильнейшее впечатление, поскольку говорятся они с самым глубоким чувством и менее всего напоказ".

"Схватка смерти" — последние слова Донна, сказанные миру.

* * *

При подготовке перевода "Обращенний к Господу в час нужды и бедствий, подразделенных на медитации о жребии человеческом, увещевания и тяжбы с Богом и молитвы, взывающие к Нему из пучины бедствий моих" за основу нами был взят текст: John Donne. Devotions upon emergent occasions; edited, with commentary, by Anthony Raspa. Montreal, 1975.

Для удобства читателя Комментарии разделены на указание параллельных мест в Священном Писании и собственно комментарий.

Первоиздание "Devotions..." 1624 г. было снабжено маргиналиями, отсылающими к библейским цитатам в тексте Донна. Поскольку наши современники, в отличие от читателей той эпохи, редко знают Писание наизусть, мы сочли нужным не ограничиваться указанием соответствующих стихов, но привести их текст полностью, чтобы показать, как и на чем строятся донновская мысль и слово. Там, где какая-либо цитата не была отмечена в маргиналиях первоиздания, мы везде ставим пометку "Ср.". При подготовке собственно комментария было учтено издание: John Donne's Devotions upon emergent occasions: a critical edition with introduction & commentary by Elizabeth Savage. V. 1-2. Salzburg, 1975-

Перевод проповеди "Схватка смерти. Проповедь, произнесенная в Уайт-Холле, пред лицом Его Королевского Величества, в начале Поста (25 февраля) 1631 года" выполнен О.А. Седаковой по изданию: The Sermons of John Donne, ed. George R. Potter and Evelyn M. Sympson. Vol. X. Berkley and Los Angeles, 1962.

При публикации проповеди мы сочли возможным ограничиться лишь указанием параллельных мест в Писании, учитывая, что текст изначально был рассчитан на устное восприятие аудитории.

Помимо аллюзий на библейские тексты, мы посчитали необходимым прокомментировать еще один пласт ассоциаций, понятный современникам Донна, но мало знакомый нынешнему читателю: речь идет об алхимической образности. В настоящее издание включена наша работа, посвященная этой проблеме, а также статья об образе циркуля — еще одной "эмблеме" творчества Донна, используемом в "Обращениях...", но более известном по стихотворению "Прощание, запрещающее грусть". Мы предлагаем уточненную датировку этого стихотворения.

 

Обращения к господу

 

Heinrich Khunrath, Amphitheatrum sapientiae aeternae, 1602.

Генрих Кунрат, Театр вечной мудрости, 1602 г.

 

СВЕТЛЕЙШЕМУ ИЗ ПРИНЦЕВ,

Светлейший Принц,

Мне выпало родиться трижды : первое рождение — рождение естественное, когда явился я в этот мир, рождение второе — сверхъестественное, когда принял я рукоположение , и ныне я родился в третий раз — и сие рождение лежит вне естественного порядка вещей, ибо я вернулся к жизни, будучи тяжко болен, но восстав от недуга. Когда рождался я второй раз, Ваш Высокородный царственный отец снизошел до меня и протянул мне руку помощи — не только поддержав меня, но — будучи мне на этом пути вожатым. Сей же раз я не только родился сам, но явился в мир отцом, мой отпрыск — эта книга, она родилась от меня — одновременно со мною. И я осмелюсь (как являл я Отца — Отцу ), явить сына — Сыну: явить Вашей Светлости этот образ моего смирения пред живым образом Его Величества Государя. Мне достало бы и того, чтобы Господь милостиво призрел мои к Нему Обращения: однако пример праведных владык — заповедь и образец, чтобы уподобить ему жизнь нашу; а ведь Иезекия, будучи царем, когда восстал с одра болезни, написал о недуге своем и о мыслях, на кои тот подвиг его. И подобно тому, как я жил во времена благоденствия, выпавшие на царствование Вашего Высокородного Родителя, — жил не только как свидетель, но и как участник многих событий, я питаю надежду, что, пусть иначе, но продлю жизнь мою во времена, отмеченные благоденствием под скипетром Вашей Светлости, — если сие чадо мое, пробужденное к жизни Вашим милостивым приятием, сможет продлить память о

Вашего Высочества смиреннейшем и преданнейшем

ДЖОНЕ ДОННЕ

 

Stationes,

sive

Periodi in Morbo,

ad quas referentur

Meditationes sequences

[29]

1 Insultus Morbi primus ; 2 Post , Actio laesa 3 Decubitus sequitur tandem ; 4 Medicusque vocatur ; 5 Solus adest ; 6 Metuit; 7 Socios sibi iungier instat ; 8 Et Rex ispe suum mittit ; 9 Medicamina scribunt; 10 Lente et Serpenti satagunt occurrere Morbo . 11 Nobilibusque trahunt, a cincto corde, venenum , Succis, et Gemmis; et quae Generosa, ministrant , Ars, et Natura, instillant ; 12 Spirante Columba, Supposita pedibus, revocantur ad ima vapores; 13 Atque Malum Genium, numeroso stigmate, fassus , Pellitur ad pectus, Morbique Suburbia , Morbus: 14 Idque notant Criticis, Medici, evenisse diebus. 15 Interea insomnes Noctes ego duco, Diesque ; 16 Et properare meum, clamant, e turre propinqua Obstreperae Campanae, aliorum in funere, funus . 17 Nunc lento sonitu dicunt , Morieris; 18 At inde , Mortuus es, sonitu celeri, pulsuque agitato 19 Oceano tandem emenso, aspicienda resurgit Terra; vident, iustis , Medici, iam cocta mederi Se posse, indiciis 20 Id agunt; 21 Atque annuit Ille, Qui per eos clamat, linquas iam Lazare lectum ; 22 Sit Morbi Fomes tibi Cura; 23 Metusque Relabi [30] .

 

I. Insultus morbi primus

Первый натиск болезни

 

Robert Fludd, Integrum morborum Mysterium, 1631.

Роберт Фладд, Целокупное таинство болезней, 1631 г.

 

МЕДИТАЦИЯ I

Переменчива и жалка участь человека; мгновение назад был я здоров — но вот я болен. Я дивлюсь внезапности перемены, что обратила все к худшему, не ведаю, чему ее приписать, как не ведаю имени для нее. Мы ревностно заботимся о нашем здоровье, тщательно обдумываем питание и питье, принимаем во внимание, каков тот воздух, которым дышим, совершаем упражнения, что пойдут нам во благо: мы тщательно вытесываем и полируем каждый камень, который ляжет в стену этого здания; наше здоровье — плод долгих и регулярных усилий; но — мгновение ока — и пушечный залп все обращает в руины, разрушает и сравнивает с землей ; болезнь неизбежна, несмотря на все наше тщание, нашу подозрительность и пытливость; более того, она незаслуженна, и если мы помыслим ее как приход врага, то она разом шлет нам ультиматум, покоряет нас, берет в полон и разрушает до основания. О, жалкая участь человека: не отмеченный печатью Господа нашего, который, будучи Сам бессмертен, вложил в нас искру, отсвет этого бессмертия, дабы могли мы раздуть его в яркое пламя, — а вместо того — погасили, дохнув на него первородным грехом; мы сами обрекли себя нищете, поддавшись обольщениям ложного богатства, обрекли себя безумию, прельстившись обольщениями ложного знания . И вот — мы не просто умираем, мы умираем на дыбе, умираем, мучимые болезнью; мало того, мы страдаем заранее, страдаем чрезмерно, изводя себя подозрениями, опасениями и всяческими мнительными измышлениями, связанными с недугом, — еще до того, как мы найдем ему имя; мы не уверены, что больны; вот рука тянется, чтобы замерить пульс, вот наш взор вопрошает нашу урину — здоровы ли мы? О, нищета многократно умноженная! Мы умираем и не можем возрадоваться смерти, ибо умираем в мучениях, причина которых — наш недуг; нас изводит болезнь, но разве можем мы спокойно ждать, покуда подступят муки: нас снедают предчувствия и подозрения, нас гнетут мрачные пророчества, предвещающие страдания, влекущие за собой смерть, — они мучат нас прежде, чем придут сами эти страдания; наш распад предопределен, едва явлены нам первые его симптомы, так женщина ощущает во чреве движение плода, так, вынашивая болезнь, мы рождаемся в смерть, и смерть эта возвещает о сроках своих самыми первыми переменами в нашем состоянии. Тем ли возвеличен Человек как Микрокосм , что в нем самом явлены и землетрясения — судороги и конвульсии; и зарницы — внезапные вспышки, что застят взор, и громы — приступы внезапного кашля; и затмения — внезапные помрачнения чувств; и огненные кометы — его палящее горячечное дыхание; и реки крови — проступающий кровавый пот ? Потому ли только он — целый мир, что вместил многое, способное не только разрушить его и казнить, но также и провидеть саму эту казнь; многое, помогающее недугу, ускоряющее его течение и делающее болезнь неисцелимой, — а разве не такова роль мрачных предчувствий? — Ибо как заставляют пламя взметнуться в неистовстве, плеснув на угли водой, так облачают жгучую лихорадку холодной меланхолией, ибо одна лишь лихорадка, не будь этого вклада, не разрушила бы нас достаточно быстро, не справилась бы со своей работой (которая есть разрушение), не присовокупи мы искусственную болезнь — нашу меланхолию — к нашей естественной — о нет, — неестественной — лихорадке . О, ставящий в тупик разлад, о загадочная смута, о жалкая участь человека!

 

УВЕЩЕВАНИЕ I

Будь я лишь прахом и пеплом , и тогда мог бы я говорить перед Господом , ибо рука Господня вылепила меня из этого праха, и ладони Господни соберут этот пепел; Господня рука была гончарным кругом, на котором этот сосуд глины обрел форму свою, и Господня ладонь — та урна, в которой сохранен будет мой прах. Я — прах и пепел Храма Духа Святого; найдется ли мрамор, удостоившийся подобной чести? Но я — больше, чем прах и пепел; я — лучшая моя часть, я — душа моя. И коль так, коли я — от дыханья Господня, то, покуда во мне есть дыханье, я могу возносить жалобы Господу Богу моему. Боже мой, Боже мой, почему моя душа не столь чувствительна, как тело мое? Почему душа не способна предчувствовать грех, провидеть его, изменяться перед лицом греха и вырабатывать противоядия, ревновать о здоровье своем и подозревать недоброе так, как тело мое противостоит болезни? Почему в душе моей нет пульса, который ускорял бы биение свое каждый раз, лишь только приближается искушение согрешить? Почему в глазах моих нет слез, чтобы каждый раз свидетельствовать о моем духовном недуге? Я стою на путях искушения (такова природа вещей, такова неизбежность, ибо это — участь всех живущих: Змей поджидает нас на всяком пути, во всякой склонности таится грех), — но я бреду, я бегу, я несусь, как на крыльях, путями соблазна, которых мог бы остерегаться; нет же, я врываюсь в дома, что отравлены заразой; я проталкиваюсь в места, где царит искушение, я искушаю самого дьявола, я домогаюсь и соблазняю тех, кто, не будь меня, остался бы несоблазненным. Я недужен — и виной тому грех, я схожу на одр болезни, я прикован к постели, я уже не могу встать, — и вот я погребен во грехе, разъедаемый им, я гнию в могиле, — но сколько бы ни длилось то, нет у меня ни провидения моей болезни, ни биения пульса, что сопутствует лихорадке, ни чувства, что я болен; о, степень, о, глубина отчаянья, когда первый симптом, что говорит мне о моей болезни, — Ад, если я никогда не осознаю, что одержим лихорадкой похоти, лихорадкой зависти или честолюбия, доколе не озарит их свет, который есть тьма кромешная и ужас самого Ада; когда первый вестник, обращающийся ко мне, не говорит мне: "Ты можешь умереть", или же: "Ты должен умереть", но: "Ты умер"; и где первое известие, что душа моя имеет о недуге, ее разъедающем, — непоправимость, неисцелимость свершившегося; но, Господь мой, Иов не произнес ничего неразумного о Боге в своих временных бедствиях, не подобает и мне в моих духовных невзгодах пенять Тебе. Ты запечатлел в душе нашей пульс, это мы не следим его; вот в сознании нашем голос — это мы не прислушиваемся к нему. Мы болтаем, лицемерим, опиваемся вином, забываемся сном — лишь бы не слышать его; и пробудившись, не говорим, как Иаков: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал : и хотя мы могли бы знать этот пульс, этот голос, мы не знаем и не желаем того. Но — Господь, создавая часы, отбросит ли в сторону пружину? И создав столь тонкий механизм нашей души и нашего тела, разве упустит Он из вида милосердие, что должно приводить их в движение? Или же Бог создал пружину и не позаботился о заводе ее? Мог ли Господь наделить нас первой из милостей Своих, но не подкрепить ее милостию большей, без которой первая, даже когда снисходит к нам она, столь же для нас бесполезна, как если бы могли мы волением нашим обрести ее в своей природе. Но, увы, не о нас это; мы — расточительные сыновья , а не сыновья, лишенные наследства; мы получили свою долю и растратили ее — в ней нам не было отказано. Мы — арендаторы Господни здесь, и все же здесь, на земле, Он, наш Господин, платит нам ренту; платит не ежегодно и не помесячно, но ежечасно и ежеминутно; каждое мгновение вновь и вновь Он являет милосердие Свое, но не разумеем мы того — покуда не обратимся и Он не исцелит нас .

 

МОЛИТВА I

О, предвечный всеблагий Боже, Кто в Себе Самом есть круг замкнутый, Альфа и Омега , и все сущее; и Кто в проявлениях Своих есть для нас прямая линия , Тот, Кто ведет нас путями нашими от начала и до конца, — яви мне милость Твою, дабы, ожидая конца и озирая жизнь мою, помышлял я о милостях Божиих, коих сподобился от начала моих дней; дабы, помышляя о милостях Твоих от начала моего бытия в мире сем, когда Ты привил меня стволу Церкви Христовой, и о милости в мире ином, когда впишешь меня в Книгу Жизни, удостоив избрания, мог бы я различать милость Твою, что стоит у истока всякого моего начинания: ибо при всех начинаниях, как и при всяком приближении духовного недуга, коий зовется грехом, могу я слышать голос "Смерть в котле, человек Божий!" , и внимать ему, и тем воздержаться от падения, к коему я столь жадно, столь вожделенно стремлюсь. "Верный посланник — во исцеление" , говорит мудрый служитель Твой, Соломон. Голос этот, услышанный на краю недуга, услышанный на краю греха — он есть истинное здоровье. Если б видел я этот свет во время надлежащее, если б слышал голос этот заранее, то "открылся бы, как заря, свет мой, и исцеление мое скоро возросло" . Избавь же меня, Боже, от этих заблуждений; неразумно и опасно дойти до такой слабости, такой неопытности, такой щепетильности, чтобы бояться всякого страстного желания, всякого соблазна Греха, ибо такая подозрительность и ревность обернется лишь беспредельным унынием духовным и неуверенностью в заботе Твоей и попечении Твоем о нас; но дай мне пребывать в уверенности твердой, что Ты взываешь ко мне в начале всякой немощи, при приближении всякого греха и что если ведаю я голос сей и стремлюсь к Тебе, Ты сохранишь меня от падения или вновь восставишь меня, коли по природной слабости я паду; сотвори сие, Боже, ради Того, Кто ведает наши немощи, ибо причастен был им и знает тяжесть нашего греха, ибо выплатил за него величайшую цену, ради Сына, Спасителя нашего, Иисуса Христа, Аминь.

 

II. Actio laesa

Обездвиженность

 

Michael Maier. Tripus aureus, 1618.

Михаэль Майер, Золотой треножник, 1618 г.

 

МЕДИТАЦИЯ II

Небеса не менее постоянны оттого, что они непрерывно пребывают в движении, ибо они неизменно движутся одним и тем же путем. Земля не более постоянна оттого, что она неизменно покоится, ибо она непрерывно меняется, вот континенты ее и острова — они тают, меняя свои очертания . Человек, это благороднейшее из созданий, вылеплен из персти земной, — но тает, обращаясь в ничто, будто снежное изваяние, словно сотворен он не из глины, но из снега. Мы видим — алчность желаний подтачивает его, он тает, снедаемый завистью; он и сам сказал бы, что не может устоять перед красотой, что дана в обладание другому; но он чувствует, что плавится в огне лихорадки, не так, как снег на солнце, а так, словно он — кипящий свинец, железо или желтая медь , брошенные в плавильную печь: болезнь не только плавит его, но кальцинирует , сводя тело до атомов, до пепла, когда остаток — не жидкость, а лишь черная окалина . И как же быстро происходит сие! Быстрее, чем ты получишь ответ, быстрее, чем ты сформулируешь сам вопрос; Земля — центр притяжения моего тела, Небо — центр притяжения души; места эти предназначены им от природы; но разве равны душа и тело в своих стремлениях: тело мое падает даже без принуждения, душа же не восходит без понуждения: восхождение — шаг и мера души моей, но низвержение — мера тела моего: Ангелы, чей дом — Небо, и Ангелы, наделенные крыльями, — и те имеют лестницу, дабы всходить на Небо по ступеням . Солнце, покрывающее за минуту множество миль, и звезды Тверди небесной, что вращаются еще быстрее него , — даже они не движутся столь быстро, как тело мое стремится к земле. В то самое мгновение, как чувствую я первый приступ болезни, я сознаю, что побежден; в мгновение ока взор мой затуманивается; в мгновение ока вкус пищи становится пресен и пуст; мгновенно притупляется аппетит и исчезает чувство голода; мгновенно колени мои подгибаются, и вот уж ноги не держат меня; и мгновенно сон, который есть образ и подобие смерти, бежит меня, ибо сам Оригинал — Смерть — приближается ко мне, и вот я умираю для жизни. Сказано было в проклятии роду Адама: в поте лица твоего будешь есть хлеб ; для меня проклятие это умножено многократно: в поте лица добывал я хлеб насущный, утруждаясь на ниве своей, и вот он — мой хлеб; но я обливаюсь потом, от лица до пят, и не ем хлеба, не вкушаю ничего, что поддержало бы меня: жалкое разделение рода человеческого, когда одни нуждаются в мясе, а другие — в желудке.

 

УВЕЩЕВАНИЕ II

Давид, говоря к царю Саулу, себя называет псом мертвым , те же слова произносит и Мемфивосфей, приведенный пред очи Давидовы : и сказанное Давидом Саулу Мемфивосфей повторит Давиду. Так ничтожнейший из людей в сравнении с лучшим и величайшим из потомства Адамова не столь ничтожен, как муж, отмеченный величайшими заслугами и добродетелями, ничтожен перед лицем Господа; ибо разве имеем мы меру, чтобы вымерять неизмеримое, и постигнем ли бесконечное, неустанно умножая конечное? Что имеет человек от мира сего — одну лишь могилу, да и могила лишь во временное владение дана ему, ибо придет час — и уступит ее мужу лучшему или просто иному места сего насельнику, которому суждено быть погребенну в той же яме , — так что даже не могилу имеет он, а навозную кучу: не больше дано ему земли, чем носит в своем составе телесном — и даже этой персти земной он не владыка. Но будучи и последним из рабов

- все равно он подобен Богу, и не меньше в нем от образа и подобия Божия, чем в том, кто соединил бы в себе все добродетели царя Давида и всех владык мирских, и все силы легендарных великанов и унаследовал бы лучшее от всех сынов человеческих, которым дал Господь этот мир. А потому, сколь бы я ни был ничтожен — но ведь Господь наш называет несуществующее, как существующее , — и я, чье бытие подобно небытию — я могу взывать к Господу: Боже мой, Боже мой, почто столь внезапно воспылал Ты на меня гневом ? Почто в одно мгновение Ты расплавил меня , и сокрушил , и пролил, как воду на землю ? Еще до потопа, во дни Ноя, Ты положил человеку время жизни в 120 лет ; и тем, кто возроптал на Тебя в пустыне, отмерил Ты 40 лет , что ж не дашь мне и минуты? Или Ты разом выдвинешь против меня обвинение и вызовешь в суд, и зачтешь вины мои, и огласишь приговор? По воле Твоей Вызов, Борьба, Победа и Триумф станут одним; пленным приведешь меня под стражей, и тут же под стражей прошествую к месту казни, где предадут меня смерти, едва только объявят Твоим врагом, и Ты сокрушишь меня, явив меч Свой из ножен, а на вопль мой "Доколе же продлится болезнь моя?" ответ Твой — сжавшая меня с первого мига страданий моих длань смерти. Боже мой, Боже мой, что бы Тебе явиться не в буре , но в тишине и спокойствии. Вот Перводыхание Твое вдохнуло в меня душу живую — и вихрь ее унесет? Дыханием Своим освятил Ты священнослужителей Твоих , вдохнул Слово Твое в Церковь, — и вот Твоим дыханием причащает она, утешает и вершит таинство брака — Ты ли вдохнешь в скудную обитель, коя есть тело мое , распад и разложение, разлад и разделение? Конечно же, не Ты, то не Твоя рука. Меч разящий, пламя всепожирающее, ветер, приходящий из пустыни, болезнь, язвами покрывающая тело, — все это Иов претерпел не от Твоей руки, но от руки дьявольской . Ты же — Ты Господь мой, Чья рука вела меня во все дни мои, восприняв меня из рук кормилицы, и я знаю, что никогда не наказывал Ты меня чужою дланью. Разве родители мои отдали бы меня для наказания слугам, — тем паче разве отдашь Ты меня, Господи, Сатане. Предаюсь, подобно Давиду, в руку Господа , ибо знаю вослед Давиду — велико милосердие Господне. Ибо помышляю в нынешнем моем положении: милость Твоя — не в том, сколь поспешно и быстро болезнь разрушает тело сие, а в том, сколь быстро, сколь мгновенно воссоединит Господь и восстановит сей прах в день Воскресения. Ибо услышу я ангелов Его, возвещающих: Surgite Mortui, Восстаньте, мертвые. И пусть я мертв — я услышу тот голос; так звук голоса и действие его сольются воедино — и мгновение не успеет минуть, как восстанут мертвецы, восстанут к жизни все умершие.

 

МОЛИТВА II

О милосерднейший Боже, ведущий нас путями, лишь Тебе ведомыми, разве не напоминаешь Ты мне первым же приступом сей болезни о том, что я смертен, и не возвещаешь течением хвори сей, что смерть моя близка, — Господи, не только пробудивший тем меня, но призывающий к Себе, все глубже ввергая в пучины страдания; совлекши с меня моего человека ветхого, Ты облекаешь меня Собой ; притупив мои чувства телесные, да не трогают их более плотские радости и праздные развлечения мира сего, Ты, будто на оселке, отточил и обострил мои чувства духовные, дабы мог я сознавать Присутствие Твое; какими бы путями ни угодно было Тебе, Господи, вести меня через распад тела сего, ускорь путь сей, Господи, но, Боже мой, Боже мой, пусть же ступени, по которым восходит к Тебе душа моя, будут выше, чтобы с каждым шагом я все более приближался к Тебе, покуда не достигну Тебя. Ведь и вкус мой к пище не вовсе исчез, но истончился до того, что алчу я сидеть за столом Давидовым, дабы вкушать и видеть — благ есть Господь , и чрево мое не вовсе перестало алкать, но алчет быть насыщенным от вечери Агнца , насыщенным вместе со святыми на Небесах, от Стола Твоего, алчет причаститься от сонма святых здесь, на земле; нетверды ноги мои, но тем легче мне пасть на колени и, простершись ниц, взывать к Тебе вновь и вновь. Сердце, крепкое праведностью — жизнь для тела ; сердце же, в которое снизошел Ты, к Тебе устремлено будет, стойко пребудет оно в праведности. Вот, нет крепкого места во плоти моей от гнева Твоего . Но снизойди до меня, изъясни мне деяния Свои, пусть падет на меня болезнь, и наказание, но не гнев Твой — и укрепится плоть моя. Нет мира в костях моих от грехов моих ; но возьми бремя моих грехов, коими столь неугоден я Тебе, и возложи их на Того, Кто столь Тебе угоден, на Иисуса Христа , и обретут кости мои отдохновение; о Господь мой, представший светом пламенным в среде терниев , язвящих остриями своими , предстань и мне из язв и боли нынешней болезни моей, снизойди до меня, дабы мог я познать Тебя как Господа своего. Сотвори сие, Господи, ради Того, Кто был самим Царем Небесным, ради страданий Того, Кто был увенчан тернием в мире сем.

 

III. Decubitus sequitur tandem

Больной укладывается в постель

 

Robert Fludd, De Supernaturali, Naturali, Praeternaturali Et Contranaturali Microcosmi historia... 1619.

Роберт Фладд. О сверхъестественной, естественной, неестественной и противоестественной истории микрокосма, 1619 г.

 

МЕДИТАЦИЯ III

Нам дарована лишь одна привилегия: превосходя все иные создания, которым отпущено ходить, склонившись долу, Человек сотворен ходить вертикально , и тело от природы дано Человеку таким, дабы мог он созерцать Небо. Сама форма тела человеческого исполнена благородства — и помня о том, что оно обязано всем одной лишь душе, тело выплачивает свой долг, неся душу ближе к небу. Взор прочих созданий опущен к земле; что до человека: пусть даже земля может служить ему объектом созерцания, пусть он устремляет помыслы к земному — ведь придет срок, и в землю сойдет он, но судьба его отлична от судьбы прочих тварей, что так и пребудут в мире сем; само тело призывает человека помышлять о месте, которое есть обитель его, — о Небе. Но пусть и принадлежит ему Небо по исконному праву — каково же при том положение человека, хоть и выделен он среди всех созданий? Одного дуновения лихорадки достаточно, чтобы сбить его с ног, лихорадка приходит — и лишает человека царственного достоинства; вот, вчера еще эта глава, увенчанная венцом царственным, гордо высилась, претендуя быть на пять футов ближе к венцу славы, — но натиск лихорадки заставил ее склониться — и ныне, смотрите, пребывает она вровень со стопами. Когда Господь пришел вдохнуть в человека дыхание жизни, Он нашел Адама распростертым на земле ; когда Господь приходит вновь, чтобы это дыхание отнять, то, приуготовляя нас к тому, Он укладывает нас на ложе. Найдется ли тюрьма более тесная, чем одр болезни: ведь прикованный к нему во всем подобен узнику, но при том не может сделать и двух шагов! Отшельники, заслонившиеся от мира корой древесной, избрав своим обиталищем деревья полые, отшельники, что воздвигли между собой и миром стены, замуровав свои кельи, тот упрямец, что бочку предпочел иному жилищу : они могли стоять или сидеть, обретая радость в перемене позы. Но ложе болезни — сродни могиле; всякий стон, срывающийся с уст распростертого на нем больного — лишь вариант его эпитафии. Еженощное наше ложе и то подобно могиле: удаляясь ко сну, мы говорим слугам, в котором часу воспрянем ото сна; но здесь, на одре болезни, мы не можем ответить самим себе, когда же восстанем с него, ибо не знаем ни дня, ни недели, ни месяца, когда суждено тому случиться. Здесь глава наша столь же низка, как стопы наши; Глава народа, владыка, разбитый болезнью, покоится столь же низко, как те, кого попирали стопы его; рука, что подписывала помилования, столь слаба, что не может подняться, моля о пощаде; ноги бессильны шевельнуться, словно связали их узами невидимыми, руками невозможно двинуть, будто на них кандалы — и тем верней обездвижены члены, чем незримей путы, стянувшие ноги, и оковы, отяжелившие руки; чем слабее мышцы и сухожилия, источенные болезнью, тем бессильнее над ними воля. Из могилы я могу говорить сквозь камни: говорить голосами друзей моих, теми словами, что в память обо мне диктует им любовь; но пребывая здесь, на ложе болезни, я превратился в собственный Призрак: любой мой жест, любое слово скорее пугают моих ближних, нежели наставляют их; те, кто рядом со мной, осознают, сколь тяжело мое состояние, и страх их растет с каждым мгновением; они почитают меня за мертвеца — но, проснувшись среди ночи, вопрошают, как мое самочувствие, а наутро вновь задают вопрос — как здоровье мое. Жалкое (пусть даже ведомое каждому) положение, несовместимое с человеческим достоинством: мне дано познать, что значит лежать в могиле, недвижно, но не дано познать Воскресения, ибо мне уже не встать с этого ложа.

 

УВЕЩЕВАНИЕ III

Господи Боже мои, Иисусе Христе, Крепость моя и Спасение, Тебе я внимаю, Тебе: ведь сказал Ты Ученикам, когда они не допускали до Тебя детей неразумных: пустите малых сих и не препятствуйте им приходить ко Мне . Но есть ли кто, более подобный младенцу в его беспомощности, чем я в нынешнем моем состоянии? Пусть не могу я вослед слуге Твоему Иеремии воскликнуть: Господи Боже! я не умею говорить, ибо я еще дитя ; но, Господи, я как больной младенец: не могу есть, я как младенец, что еще не встал на ноги: не моту ходить; как же приду я к Тебе? И куда мне прийти? К одру болезни? Я слаб — но притом капризен, как дитя малое: я не могу привстать, но отказываюсь ложиться в постель — разве там обрету Тебя? Всегда ли я был столь беспомощен? Распластанным на ложе предстаю я Тебе, но разве одр болезни — подобающее место для молитвы: или Ты, Господи, обвиняешь меня, подступив ко мне и явив мне все прошлые прегрешения? Но карать за беспутство, уложив грешника на ложе, которое было ложем греха, — не то же ли самое, что повесить несчастного в дверях дома его? Когда упрекаешь нас устами Пророка Твоего, что возлежим на ложах из слоновой кости , не Твой ли гнев изливается на нас? и Ты будешь гневаться, доколе с ложа из слоновой кости не перейдем мы на ложе из черного дерева? Давид клялся перед Тобой, что, покуда не воздвигнет дома Тебе, не взойдет на ложе ; ибо всходящий на ложе чает обрести покой и напитать силы свои. Но ведь сказал Ты: повергну Иезавель на одр , Ты Сам назвал ложе сие ложем скорби, скорби великой: Как же придут они к Тебе, те, кого поверг Ты на одр болезни? Ты пребываешь среди верных Твоих, я же — в одиночестве: но ведь когда слуга сотника лежал дома расслабленный, хозяину его достало сил прийти ко Христу ; но больной не может покинуть ложе свое. Ведь и разбитый параличом имел четырех друзей, пребывающих во здравии, чтобы те принесли его ко Христу ; но больной не может прийти сам. И теща Петра лежала в горячке, и Христос пришел к ней ; она же не могла выйти к нему. Друзья могут перенести меня в обитель Твою, вознося молитвы в собрании верующих; но Ты — Ты Сам должен снизойти ко мне, почтив мою обитель дуновением Духа Святого, наложив на меня Печать Таинств ; но когда я повержен на ложе болезни, оно превращается в узилище крепкое, ибо плоть немощная держит меня крепче всяких оков, а тонкие простыни — непреодолимей дверей стальных! Господи! возлюбил я обитель дома Твоего и место жилища славы Твоей ; на одре болезни не перестаю твердить: Блаженны живущие в доме Твоем , но разве могу сказать: войду в дом Твой ; могу сказать: поклонюсь святому храму Твоему в страхе Твоем , но могу ли сказать во храме святом: ревность по доме Твоем снедает меня , снедает столь же верно, как лихорадка. Разве отказываюсь я посещать службу церковную : будь моя воля, я бы пришел во храм — однако я подобен отлученному , ибо мне отказано во входе в дом Твой. Но Господи, Ты Бог в сонме святых , и славословие церковное угодно Тебе; зачем же отзываешь меня от служения? будет ли прах в могиле славить Тебя ? Вот он я, на пороге могилы, распластан на одре болезни — кто услышит, как я возношу Тебе хвалу? — Дал ли Ты мне разлепить губы, дабы рот мой мог восславить Тебя, — хвала, одна только хвала звучала бы из уст моих? Но есть еще и страх, что удерживает меня, страх, ведомый апостолам, ибо боюсь, проповедуя другим, сам остаться недостойным ; пусть Ты низринул меня ниц — но тем самым Ты не отринул меня; призывая меня к Себе, Ты мог выхватить меня за волосы, как Аввакума , мог ниспослать колесницу, как Илие , и в ней забрать меня от мира сего, но Ты приуготовил мне иной путь — не тем ли путем вел Ты Сына, когда молился Он, пав ниц на землю , и был вознесен от земли на кресте — и Распятие Сам назвал вознесением , — прежде сошел во Ад, а затем восшел на Небо . Я еще не прошел всех ступеней нисхождения (которые даже не ступени, но промежуточные состояния). Покуда я лежу на одре болезни — но придет завтрашний день, и положат меня на пол, и буду лежать на лице Земли, а днем позже снизойду еще ниже, в могилу, в утробу земную: но покуда Господней волей пребываю, подобно метеору, между Землей и Небом; и не на Небе, ибо тело из персти земной тянет вниз, подобно веригам, — и не в земле, ибо моя небесная душа стремится ввысь. Сказано в Твоем Законе, Господи: если один человек ударит другого, и тот не умрет, но сляжет в постель, то ударивший не будет повинен в смерти; только пусть заплатит за остановку в его работе и даст на лечение его . Меня поразила Твоя длань, Ты вверг меня на ложе, — и если суждено мне встать вновь, то в Тебе я обрету воздаяние, ибо во все дни жизни моей пребудет со мной память об этом недуге, память, которая есть благо; если же суждено телу моему сойти в землю, Ты восхитишь мою душу из этой купели и поставишь ее перед Отцом, и омоешь ее слезами Своими, потом Своим и Кровью .

 

МОЛИТВА III

Всемогущий, всеблагий Боже, лишивший силы ноги мои, но не лишивший меня опоры, ибо Ты — опора моя, — Боже, отнявший от тела моего Твой дар, способность стоять прямо и созерцать Твой престол — Небеса, — но не отнявший у меня тот свет, благодаря которому я могу лежать и созерцать Тебя Самого, — Боже, сокрушивший мышцу мою, напоивший слабостью тело мое, так что не в силах я преклонить колен и пасть перед Тобой ниц, — но оставивший мне сокрушенное сердце, к Тебе, одному Тебе склоненное: встану в сердце моем на молитву и буду призывать Тебя. Ложе мое Ты превратил в алтарь — преврати же меня в жертву, и как Твоей волею стал Сын, Иисус Христос, священником, да стану я диаконом, сослужаюшим Ему в трудах, что призваны очистить от скверны тело мое и душу, дабы были они угодны Тебе. Боже мой, Тебе предаюсь, Боже (ибо, насколько могу я восстать и идти, я восхожу к Тебе, укрепляясь Твоим ко мне снисхождением), предаюсь в доверии, памятуя обещание слуги Твоего, Давида: Ты устроишь ложе больного в болезни его . И потому, как бы ни ворочался я на ложе моем, Ты — предо мной. И зная, что то Твоя рука коснулась тела моего, верю, что сень Твоя пребудет и над ложем моим, ибо и наказание мое, и избавление — из одного источника, от Тебя исходят они, Господи. Под сенью крыл я Твоих, Господи, но эти перья язвят меня, болящего, словно тернии — сделай же эти тернии, перья эти, перьями Голубя Твоего, да осенят они миром Веры, да пребуду в святом прибежище под сенью скинии Твоей и да послужат мне истинным утешением установления и обряды Церкви. О, да будет предано забвению сие ложе мое, Господи, ибо было оно ложем лености и худшего, чем леность; не внезапно подступай ко мне, Господи, не смущай душу мою, объявив: вот, ныне Я встречаю тебя там, где ты столь часто удалялся от Меня; нет, Господи, пусть это ложе будет сожжено неистовыми приступами жара, пусть омоется изобильным потом, — тогда Ты обустроишь мне ложе новое, Господи, чтобы мог я повторить вслед псалмопевцу: размыслил в сердце моем на ложе моем, и утишился . Пусть оно будет одром для грехов моих, покуда я сам лежу на нем, и да станет оно их могилой прежде, чем я сам сойду в могилу. И когда отвергну я грехи силою ран Сына, дабы пребывать в уверенности твердой, что вера моя свободна от дальнейшего нетерпения, душа — от дальнейшей опасности, память — от клеветы. Сотвори сие, Господи, во имя Того, Кто претерпел столь много, ибо Ты — всемогущ, как в справедливости, так и в милосердии, сотвори мне сие, Сыне, Спаситель, Иисусе Христе.

 

IV. Medicusque vocatur

Призывается врач

 

Robert Fludd, De Supernaturali, Naturali, Praeternaturali Et Contranaturali Microcosmi historia... 1619.

Роберт Фладд, О сверхъестественной, естественной, неестественной и противоестественной истории микрокосма. 1619 г.

 

МЕДИТАЦИЯ IV

Слишком мало назвать человека малым миром ; если и сравнивать его с некой фигурой на гербе, что в малом повторяет большое, то лишь Богу подобен человек, и более ничему . Человек состоит из большего числа членов, большего числа частей, чем мир. Если все члены человеческого тела протянуть и распространить настолько, насколько велико то, что соответствует им в мире, то Человек был бы Великаном, а мир — Карликом, мир был бы лишь картой, а человек — миром . Если б вены нашего тела протянулись в длину, словно реки, сухожилия стали бы подобны земным пластам, а мускулы, что бугрятся один над другим, превратились в холмы, кости — в каменные карьеры; если бы все органы наши увеличились до пропорций того, что соответствует им в мире, то вся Сфера воздуха не смогла бы стать окоемом для этой Человеческой планиды, а Небесная твердь едва вместила бы эту звезду; ибо во всем мире нет ничего, чему не нашлось бы соответствия в человеке, но человек наделен множеством органов, которые не имеют подобия в этом мире . Продлите же это Размышление о сем великом мире, Человеке, настолько, чтобы помыслить, сколь безмерны создания, порожденные этим миром; наши создания — это наши мысли, они родились великанами: они простерлись с Востока до Запада, от земли до неба, они не только вмещают в себя Океан и все земли, они охватывают Солнце и Небесную твердь; нет ничего, что не вместила бы моя мысль, нет ничего, что не могла бы она в себя вобрать. Неизъяснимая тайна; я, их создатель, томлюсь в плену, я прикован к одру болезни, тогда как любое из моих созданий, из мыслей моих пребывает рядом с Солнцем, воспаряет превыше Солнца, обгоняет Светило и пересекает путь Солнечный, и шага одного им на то достаточно . И так же, как мир рождает змей и гадов, зловредных и ядовитых тварей, червей и гусениц, снедаемых стремлением пожрать мир, произведший их на свет, — и всяких чудищ, обязанных своим обличием смешению черт столь разных родителей их, — так же и мы, которые сами есть целый мир, порождаем своих пожирателей — то есть болезни и недуги самого разного рода; ядовитые и заразные болезни, болезни, нас точащие и пожирающие, и болезни запутанные и разнородные, что сложены из иных хворостей . И может ли мир назвать столь много ядовитых существ, столь много существ, его пожирающих, и многоразличных монстров, сколько мы — болезней, снедающих нас? О, богатство нищих! какой недостаток испытываем мы в противоядиях от болезней, когда у нас нет даже имен для них? Но у нас есть свой Геркулес, чтобы справиться с этими великанами, этими чудищами, — у нас есть Врач; на службе у него все стихии и силы мира внешнего, кои он призывает на помощь тому миру, что есть мы; он ведет в бой всю Природу, чтобы освободить человека. У нас есть врач, но мы не врачи себе. Здесь величие наше обращается в ничто, здесь нам отказано в достоинстве, коим обладает самая последняя тварь, что сама себе врач. Говорят, раненый олень, травимый охотниками, знает, как найти некую траву — странный род рвотного зелья, — съест ее, и стрела сама выйдет из раны . Так же и гончий пес, преследующий оленя — если его одолеет недуг, он знает траву, которая вернет ему силы. Может, и верно, что спасительное средство — рядом с нами, ибо прочие создания всегда имеют таковое подле себя, и может быть, нет его проще и очевидней; но подле нас нет врача, и нет подле нас аптекаря, а ведь у всех иных живых существ те всегда рядом. У человека, в отличие от тварей, что ниже его, нет врожденного инстинкта, который помогал бы находить природное средство, которое сулит избавление от опасности; он, в отличие от них, не Врач и не Аптекарь себе. Вспомните же все, о чем шла здесь речь, и отвергните это: что останется от величия и масштаба человека, коли сам же он низводит себя до ничто, сам пожирает себя, так что остается от него лишь горсть праха; что останется от его парящей и всепроникающей мысли, коль сам же он ввергает себя в неведение могилы, где уже отсутствует всякая мысль? Болезни его — его собственное достояние, врач же — увы, сам себе не может он быть Врачом; болезни наши — они с нами, а за Врачом мы должны посылать .

 

УВЕЩЕВАНИЕ IV

Разве праведен я, как Иов? Но, как Иов, хотел бы я говорить к Вседержителю и желал бы состязаться с Богом . Боже мой, Боже мой, скоро ль Ты вынудишь меня обратиться к врачу? И насколько предашь меня во власть врача? Но знаю — Ты Творец и материи, и человека, и искусства врачевания: а потому, обращаясь к врачу, разве удаляюсь я Тебя? Ведь одежды были сотворены Тобой не ранее, чем познал человек стыд наготы, но Врачевство Ты сотворил прежде, чем человек стал уязвим для недуга; Ты изначально наделил иные из трав свойствами целебными; провидел ли Ты тогда недуги наши? Не для болезней Ты творил нас, как и не для греха: но и болезни, и грех Ты провидел, однако провидение не есть предопределение. Так, Господи, промыслил Ты деревья, плоды которых употребляемы в пишу, а листья на врачевание . И Сын Твой вопрошал: хочешь ли быть здоров ? И слова эти исторгают у больного признание, что он болен, что исцеление не в его власти. Не Тобой ли сказано: разве нет Врача ? Сказано, чтобы приняли мы Твои пути, чтобы склонились и умалились пред Тобой. Разве не говорит тот, кому открыта была Мудрость Твоя, об искусстве врачевания: Господь создал из земли врачевства, и благоразумный человек не будет пренебрегать ими , — а о врачах: Продолжительною болезнью врач пренебрегает . Все, все эти слова побуждают нас искать помощи, которую Ты посылаешь нам в наших недугах. Но также сказано Тобой: кто согрешает пред Сотворившим его, да впадет в руки врача ! Как же понять мне сие? Ты Сам, благословив, посылаешь нас ко врачу, а раз так, повиновение Твоим словам не может ложиться на нас проклятием. Но тот проклят, тот впадает в руки врача, кто, отвергнув Тебя, всецело вверяется врачу, лишь на него полагается, ему одному внимает и все, исходящее от него, приемлет и пренебрегает врачеванием духовным, дар которого дал Ты также и Церкви Своей: а потому впасть в руки врача есть грех и наказание за прошлые грехи; так впал в грех Аса, в болезни своей взыскуя не Господа, а — врачей . Но, Господи, открой мне, как исцелить недуг мой, и увидишь, последую ли я тем указаниям; ибо, если исцелюсь я, это послужит к вящей Твоей славе, если же не исцелюсь — то обрету прощение, и помощь, какая мне дозволена. Чем же уврачевать недуг мой? Сказано: в болезни твоей не будь небрежен . Но каково то прилежание, что угодно Тебе? — Молись Господу, и Он исцелит тебя . О Боже, вот я — молюсь, молюсь словами слуги Твоего Давида: Помилуй меня, Господи, ибо я немощен, исцели меня, ибо кости мои потрясены . Я знаю, что и сия болезнь ниспослана мне во имя милосердия Твоего, и недуг сей — дабы ниспослал Ты мне здоровье. Когда Ты более готов снизойти к нам, когда более преисполнен сочувствия, как не в наших несчастиях. Однако подобает ли молиться о ниспослании здоровья лишь тогда, когда мы больны? Врачевание Твое — глубже: Оставь греховную жизнь и исправь руки твои, и от всякого греха очисти сердце . Соделал ли я это, Господи? О да, Господи, да; Твоя благодать снизошла на меня, я отринул прошлые мои грехи, исполнившись священного к ним отвращения. Что же далее подобает совершить мне, Господи?. Сказано про следующий шаг во исцеление души и тела: Вознеси благоухание и из семидала памятную жертву и сделай приношение тучное, как бы уже умирающий . И, Господи, милостью Твоей, я это сделал, малое из того малого, что ниспослано мне Тобой, принес в жертву тем, ради кого Ты это ниспослал: и ныне, в этом лечении, постепенно, я восхожу к этому: дай место врачу, ибо и его создал Господь, и да не удаляется он от тебя, ибо он нужен , я послал за врачом. Но да услышу я его входящего со словами Петра на устах: исцеляет тебя Иисус Христос ; я стремлюсь к тому, чтобы был Он подле меня, но вижу, что сила Господня должна быть явлена, чтобы я исцелился .

 

МОЛИТВА IV

Всемогущий, всеблагий Боже, Ты есть Бог всякой крепости и здоровья , ибо без Тебя всякое здоровье — лишь топливо, а всякая крепость телесная — лишь наддувные мехи греха; призри на меня , изнемогающего под натиском двух недугов, нуждающегося в двух врачах, коих Ты ниспосылаешь больному: да исцелит один из них тело мое, а другой да уврачует дух. И тот, и другой — да будут мне в помощь, во исполнение заветов Твоих и во славу имени Твоего, да почиет на них Твое благословение, ибо позволено мне Тобою и в том, и другом случае обретать помощь от пастырей человеческих . Даже в Новом Иерусалиме, на Небесах, было Тебе угодно поместить Древо, которое есть древо жизни; и листья дерева — для исцеления народов ; сама жизнь пребывает с Тобой там, ибо Ты есть жизнь; недуг же и здоровье, что выпадают нам в юдоли сей, есть лишь орудия Твои. Врачевал Ты Вавилон, но не исцелился тот ; Боже, отними у меня упорство сие, отними это своенравие и непокорность — да услышу Дух, говорящий в душе моей, исцели меня, Боже, и буду здрав. И увидел Ефрем болезнь свою, и Иуда — свою рану, и пошел Ефрем к Ассуру, и послал к царю Цареву; но он не может исцелить вас, и не излечит вас от раны . Храни меня, Господи, от тех, кто извращает искусство врачевания и, пользуя душу или тело, прибегает к средствам, что чужды и Церкви Твоей, и природе, какими Ты их создал. Суеверию не возродить здоровье душевное, ворожбе не восстановить крепость телесную: Ты, Господи, один лишь Ты — Владыка над душой и телом. Ты, Господь Триединый — Властитель обоим им, Сын же Твой — Врач, что их пользует и исцеляет: ранами Его мы исцелились, говорит ветхозаветный Пророк ; то есть от ран Сына мы обрели исцеление еще до того, как раны сии обагрились кровью под ударами бичей; ныне же, когда то, что воистину претерпел Он, воистину произошло, разве не безмерно увеличилась та сила целебная, что снисходит на меня и коей Он — исток. Есть ли в мире сем какая тварь, которой коснулся бы этот бальзам, а она не исцелилась? Есть ли сосуд столь пустой, что эта кровь не могла бы наполнить его? Ты обещаешь исцелить землю; но тогда лишь, когда обитатели земли той будут молиться, и взыщут лица Твоего . Ты обещаешь исцелить их воды, но, говоришь Ты, болота их и лужи их не сделаются здоровыми : так и возвращение мое ко греху, коли я вновь вернусь к способности грешить, прибавляя к грехам, отягощающим меня, грехи новые, Ты мне не простишь. Боже, исцели землю сиюz слезами раскаяния, исцели воды сии — мои слезы, да не будет в них горечи, да будут чужды они всякой слабости и унынию, и укрепи мою веру в Тебя, да будет она несокрушимой . (Не было болезни неизлечимой или с трудом поддающейся исцелению, что устояла бы перед Ним, и исцелял Он мимоходом.) От Него исходила сила и исцеляла всех , множество людей (никто не остался неисцеленным) — Он исцелял их целиком и полностью, как Сам сказал о том , так что болезнь более не возвращалась; разве пройдет Вселенский Врач мимо этой обители болезни, пренебрегши посещением страждущего? разве Он не исцелит меня? не восстановит меня здоровым? Господи, я не ищу, что Ты скажешь мне через вестника Твоего, как сказано то было Езекии: Вот, Я исцелю тебя; в третий день пойдешь в дом Господень . Не ищу, что скажешь мне, как Моисею, радевшему о Мариам, когда алкал Моисей ее немедленного исцеления: если бы отец ее плюнул ей в лицо, то не должна ли была бы она стыдиться семь дней? итак пусть будет она в заключении семь дней вне стана, а после опять возвратится : но если угодно Тебе умножить сии семь дней (а семь есть число бесконечности ) на число моих грехов (а оно превышает ту бесконечность), если суждено дню этому свести меня во тьму, где пребуду, пока времени больше не будет , запечатай во мне духовное здоровье, наложив на меня печать таинств Церкви Твоей, что же до моего здравия телесного, которое преходяще, — да позаботятся о нем, по воле Твоей, те, кто будет мне в помощь в немощах моих, и пусть это будет к вящей славе Твоей и послужит вящим примером для тех, кто блюдет пути Твоих служителей, и обернется для них пользой духовной.

 

V. Solus adest

Врач остается один при больном

 

Robert Fludd, Tractatus Secundus De Natura Simla... 1624.

Роберт Фладд, Второй трактат об обезьяньей природе... 1624 г.

 

МЕДИТАЦИЯ V

Пусть болезнь — сама величайшее из несчастий, но величайшее несчастье, выпадающее нам в болезни, — одиночество ; — ибо те, кто мог бы нас поддержать, нас избегают, опасаясь заразы: даже врач, и тот идет к больному с трепетом, перемогая себя. Одиночество — мука, которой не грозят нам и глубины Преисподней. Разве Тот, Кто — Творец всего, разве первейший Его инструмент, Природа, допускают существование пустоты ? Разве может нечто быть совершенно пустым? Но что ближе к пребыванию в абсолютной пустоте, чем одиночество, когда ты — один, совершенно один; разве любезно это Природе или Господу? Когда я мертв и тело мое источает заразу — против того есть средство, имя ему — погребение, но я болен, и притом заразен: единственное избавление для окружающих — удалиться и оставить меня в одиночестве. Великие мира сего — у них есть оправдание: они притворствуют, что милосердны, — но сама мысль о посещении больного им отвратительна; есть оправдание и для тех, кто в чистоте сердца хотел бы прийти, но их сдерживает запрет: ведь придя, они могут стать переносчиками заразы, превратиться в орудия болезни. Так больного объявляют вне закона, он отлучен, изгнан; он не только оказывается вне общества с его законами вежества — даже права деятельного милосердия не распространяются на него. Друзьям наскучивает затянувшаяся болезнь, и они мало-помалу покидают больного; но болезнь заразная с самого начала отталкивает их от несчастного. Помыслите только — Сам Господь есть прообраз Общества: Он един, но в Нем — три Лика; разве все проявления Его не свидетельствуют о любви к Обществу и общине. В Небесах есть Ангельские Легионы и Сонмы мучеников — в Доме Том много обителей ; на земле же — семьи и города, церкви и коллегии: все они существуют как множества; и как одно не стоит без другого, так Небеса и Небо сольются: Церковь Воинствующая, что жива Святыми своими, станет единой общиной с Церковью Торжествующей; так Христос, пребывая на Земле, не был вне прихода Своего, а пребывая во плоти человеческой, не был вне Своего Храма. И Бог, озирающий все, что Он создал хорошо весьма , был близок к тому, чтобы обнаружить изъян в Творении, когда увидел, что не хорошо быть человеку одному — и сотворил ему помощника ; такого помощника, что перестал Человек быть один, и увеличилось число его: он получил жену от плоти своей , и пребывал в обществе ее. Ангелы же, которые сотворены так, что не умножают и не преумножают род свой, изначально были созданы изобильны числом; то же верно и в отношении звезд; однако все создания, принадлежащие миру дольнему, получили в благословение слова: плодитесь и размножайтесь ; ибо, полагаю, нет нужды говорить, что птицы Феникс не существует в мире сем : нет ничего, что существовало бы само по себе, только в своей единичности. Человек, верный Природе, далек от того, чтобы думать, будто есть в мире что-то, существующее как единичное, — было бы неразумием полагать, будто сам этот мир — единственный: каждая планета, каждая звезда — иной мир, подобный сему; разум склоняется к тому, чтобы представить себе не только все множество многоразличных созданий в этом мире, но и множество миров; так что питающие отвращение к одиночеству не одиноки, ибо и Бог, и Природа, и Разум сообща восстают против этого. Ныне человек может прельститься и принести чуме обеты одиночества, ошибочно приняв заразу за религию, — он удаляется от мира, затворяется от людей, никому не делает блага, не общается ни с одной живою душою. Бог оставил нам два Завета, два Распоряжения; но разве сказано в них, что путь к святости пролегает через одиночество и воздержание от какого бы то ни было доброго деяния в этом мире? Это не от Бога, это — приписка к Его Распоряжению, сделанная чужой рукой , это не часть Его Заветов, но вписанное между строк кем-то другим. Лишь больной ум мог измыслить такое: ведь больного оставляют в одиночестве лишь тогда, когда болезнь его крайне заразна, — ложе его подобно могиле — нет — хуже могилы, ибо хотя и здесь, и там я равно одинок, в моей постели я это знаю и чувствую, а в могиле — не буду; знаю и то, что, покуда лежу на одре болезни, душа моя пребывает в теле, пораженном заразой, в могиле же — освободится.

 

УВЕЩЕВАНИЕ V

О Боже мой, Боже, разве оскорбило Сына восклицание Марфы, когда в ответ на слова Его: Брат твой, Лазарь, воскреснет , она, сильно скорбевшая об умершем, стала причитать: Знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день ? Не ставь же мне в вину, Господи, что вопию к Тебе: ибо Ты благословил и избрал народ Свой, положив ему жить отдельно и между народами не числиться (ибо назначено ему над ними возобладать) и дал народу избранному жить безопасно и не ведать нашествий врагов, что приходят, как саранча, — но ведь и иное сказано Тобой — умолчу ли об этом: Двоим лучше, нежели одному; горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его ; но разве иначе с человеком, когда упал он и распростерт на ложе болезни? Праведность бессмертна — мудр был сказавший сие, — однако кто, будучи даже облачен в праведность, равную праведности Сына Божьего, был бы столь бессмертен, чтобы не умереть; ибо даже Тот, Кто был сама праведность, — и Тот познал смерть. Мне ведомо: Сын праведности, Иисус, не бежал одиночества — порой Он Сам алкал уединения ; но ведь Он всегда мог призвать к себе более, нежели двенадцать легионов Ангелов ; и коли не делал того, то потому лишь, что воистину не был одинок: ибо Я не один, но Я и Отец, пославший Меня . Чего же бояться мне? Лишь одного: что Ты и Сын покинут меня; но я болен, — и болезнь — не превратит ли она меня в изгоя, не отвратит ли от меня друзей, так что исполнятся слова псалмопевца: друзья мои и искренние отступили от язвы моей, и ближние мои стоят вдали . Не должно бояться мне, но одного — боюсь: Ты исчислишь все мои прегрешения с той минуты, когда была мне дарована благодать и я узрел Тебя; могу ли ручаться, что не померкнет обретенное мной понимание, воля и сама память о Тебе, что на смену им не придет упадок духа, что не будет превратно истолковано мое состояние теми, кто видел всю глубину изменений, произошедших во мне. Лишь Твой благословенный и могущественный Сын мог это: Он топтал точило один, и из народов никого не было со Ним ; мне же не под силу пройти через страдание сие в одиночку; но с Тобою я не одинок; Ты есть дух, от Тебя снисходящий; не одинок, когда со мною — присутствие Твое: врачи духовные и светские Тобою ниспосылаются; не одинок в присутствии близких моих: те, кого связали со мной узы крови или дружбы, — воистину мои; но если Ты или ниспосланные Тобой или близкие мне покинут меня, я — одинок, и — горе мне, если я одинок. Сам Илия утратил мужество, испив одиночества, и возопил: остался я один ; и Марфа роптала, говоря Господу: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить ? И мог ли Иеремия начать стенание свое горше, чем сказав: Как одиноко сидит город, некогда многолюдный . Боже, ведь это прокаженные обречены Тобой жить отдельно ; но неужели душа моя превратилась в обитель проказы, что я обречен умирать в одиночку — один, оставленный Тобой? Или тело мое покрылось проказой и потому суждено мне умереть в одиночестве? Одному, без тех, кто поддержит меня, кто облегчит состояние мое? Но не оборачивается ли здесь Увещевание сие ропотом? Не следует ли закончить его иначе, вспомнив: Моисею одному было велено приблизиться к Господу ? Когда мы одиноки, когда мы всеми покинуты и забыты — мы распахнуты навстречу Богу, Который Один от нас не отступился. Или мне нужно напоминать и приводить в качестве примера, что Бог не подступал к Иакову, покуда не остался тот один, — а найдя его одного вне стана — боролся с ним и повредил состав бедра его ? Ибо, покинутый и оставленный друзьями и врачами, человек предстоит Богу, — тогда Бог может подступиться и бороться с этим Иаковом, с этим сознанием, распахнутым навстречу Богу — бороться, чтобы вывихнуть это сознание , и через то открыться человеку, который иначе не решается взглянуть на Бога лицом к лицу , и видит Его лишь в отражениях, знает о Нем лишь через утешения Его светских и духовных служителей, через установления церковные ? Но сказано: верный друг — врачевство для жизни, и боящиеся Господа найдут его . И вот Бог является мне в облике врача, который есть верный друг мне.

 

МОЛИТВА V

О вечный и милосерднейший Боже, Ты низвел огонь с небес и пролил его на города грешников — но лишь однажды сотворил Ты сие, Ты разверз уста земли и поглотила та роптавших — но лишь однажды была на то воля Твоя, и Ты ниспроверг башню Силоамскую на грешников — но лишь однажды совершил Ты это; деяния же, исполненные милосердия, совершаешь Ты вновь и вновь, являя в них отцовское о нас попечение: сотворив человека, дал Ты ему помощника подобающего — и будет ли в Твоей воле продлить мое пребывание в мире или отпустить меня в смерть , — дозволь мне, по милости Твоей, иметь помощников, что поддержат меня и при том, и при другом исходе: останусь ли я, слаб и немощен, в этом мире или перейду, наконец, в мир иной. И если послужит это к славе Твоей (а все происходящее — во славу Твою) — яви славу Свою, охранив мое тело от заразы, которая могла бы оттолкнуть иных от того, чтобы навестить меня, а для иных, не оставивших меня во дни болезни — быть угрозою их здоровью; и храни душу мою, да помнит она открывшееся ей, проведи ее через эту смуту, да не отступится она от Тебя, да не поколеблется вера моя и ближних моих в то, что, любя меня, Ты будешь любить меня до конца, и у смертной черты моей . Не открывай ни одну из этих дверей — ни дверь сердца моего, ни дверь ушей моих, ни дверь дома моего — тем, кто исполнен лукавства, кто входит, чтобы, пользуясь временной моей слабостью, отвратить меня от веры праведной, или чтобы оклеветать меня, самим же — возвыситься, распустив после смерти моей фальшивые слухи об одержанной ими победе, когда застали они меня врасплох; будь спасением мне и заступником во спасении ; и да будет так, и да будет ведомо о том людям; и в день триумфа Твоего да не усомнится Церковь Воинствующая, что был Ты моим Богом, я же — слугою Твоим, вплоть до конца дней моих и у двери гроба моего. Благослови учение и муки Того, Кого послал Ты поддержать меня; и зная, что Ты ведешь меня за руку , и передаешь жизнь мою в руку Его (ибо я пришел к Нему во имя Твое, к Нему, Кто, во имя Твое, снизошел до меня), не обременяю Его надеждами моими, а Тебя — молитвами, что ставят условия воле Твоей, — лишь с двумя просьбами к Тебе обращаюсь: Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, благослови Его и помилуй меня — как будет угодно Тебе, когда возжелаешь Ты того и в той мере, в какой Тебе угодно. Аминь.

 

VI. Metuit

Врач испуган

 

Goossen van Vreeswijk, De Goude Son der Philosophen, 1675.

Госсен ван Фризвик, Золотое Солнце Философов, 1675 г.

 

МЕДИТАЦИЯ VI

Я столь же напряженно слежу за врачом, как он — за ходом болезни моей; видя страх его, пугаюсь и я: я застиг врача моего врасплох; ужас мой стремительно нарастает, мои опасения обгоняют опасения врача, страх пришпоривает меня, и вот уже врач не поспевает за мной в своей медлительности; и тем больше боюсь я, чем больше тщится он скрыть от меня свой страх; с тем большей остротой вижу я, сколь он напуган, чем больше стремится он не дать мне о том догадаться. Зная, что его опасения не помешают ему следовать искусству врачевания и вершить должное, знает он и то, что мои опасения могут помешать мне следовать путем выздоровления и обрести желаемое. Подобно тому, как заболевание селезенки проявляется многоразличным образом, привнося свою лепту во всякий недуг, коим, кроме него, страдает тело, так и страх постепенно проникает во всякое наше действие и всякое помышление ; подобно метеоризму, что может быть принят за иное заболевание — камни в почках или подагру, — страх может таиться за личиной иных расстройств, что поражают сознание и ведут к помрачению его: в любви, стремящейся к обладанию, можно увидеть любовь, но на деле она — лишь страх, ревность и настоенный на подозрениях страх потери; в презрении к опасности и пренебрежении ею можно увидеть доблесть, но это лишь страх, порожденный нашей зависимостью от мнения окружающих о нас и боязнь пасть в их глазах. Человек, не боящийся льва, может испугаться кошки, и не боящийся тягот поста может в страхе отшатнуться от выставленного на стол куска мяса; не боящийся звуков барабанов, труб, летящих ядер, предсмертных криков людей и боевого клича противника, бегущего навстречу, боится гармоничного звучания виолы — страх его перед этим инструментом столь велик, что врагам достаточно было бы взять на нем несколько созвучий , и храбрец бросился бы прочь с поля боя. Не знаю я, что же такое страх, как не знаю, что в данный момент сильнее всего пугает меня. Меня не страшит близость Смерти, но я страшусь того, что болезнь моя станет набирать силу; я бы пошел против самой Природы, если бы стал отрицать, что мысль об этом пугает меня, — однако если бы стал я утверждать, что боюсь Смерти, я бы восстал на Господа Бога. Слабость моя — от Природы, которой положены предел и мера , твердость моя — от Господа, Коему подвластна бесконечность . Не всякий холодный воздух — злотворный туман , не всякая дрожь и озноб — от бешенства, не всякий страх — одержимость ужасом, не всякое колебание — предательство и бегство, не всякий спор — разрешение сомнений, не всякое желание чего-то иного — ропот, и нет нужды впадать в уныние, коли желание осталось неосуществленным. Но как опасения, которыми мучается врач, не заставят его отступиться от исполнения врачебного долга, так и мои страхи не понудят меня отказаться от того, чтобы искать у Господа, и человеков, и у себя самого духовной поддержки, утешений вежества и морального ободрения.

 

УВЕЩЕВАНИЕ VI

Боже мой, Боже, не у Тебя ли в книге сказано, что страх сковывает и удушает? Так не мог Иевосфей возразить Авениру, ибо боялся его . И слуга Твой, Иов, прежде чем говорить к Тебе, просил: "Да отстранит Он от меня жезл Свой, и страх Его да не ужасает меня, — и тогда я буду говорить и не убоюсь Его, ибо я не таков сам в себе" . Страх перед Тобой — помешает ли мне обратиться к Тебе с молитвой и увещеванием? Ты заповедал мне взывать к Тебе, но также заповедал трепетать Тебя и бояться , а эти две заповеди — разве вместе исполнимы они? Боже, противоречие и раздор чужды Тебе; Тебе чужда всякая неразрешимость, о свет мой и чистота, Солнце мое и Луна, Ты, Кто указует мне путь как в этой ночи бедствий и страха, так и ясным днем процветания и твердой уверенности. Во всякое время дня и ночи должен я взывать к Тебе, но когда должен я бояться Тебя и трепетать? Также во всякое время, днем и ночью. Разве ставил Ты когда-нибудь в вину молящему настойчивость его? Ты сам же дал нам притчу о судье, что защитил притесняемую, ибо та докучала ему и не давала покоя . Не к тому привел Ты притчу сию, чтобы сказать, сколь назойливы молитвы наши, а к тому, что всегда должно нам молиться . И иную притчу предложил Ты того ради, сказав, что если затрудню я друга в полночь, когда отошел тот ко сну, прося у него хлеба, то если и не даст мне по дружбе, по неотступности моей, встав, даст, сколько прошу . Все, что просишь, соделает Господь тебе, когда бы ни молил ты о том, и не сочтет Он молитвы твои назойливостью. Молись в полночь на ложе твоем — и не скажет Господь: завтра преклоню Я ухо к мольбам твоим, когда будешь возносить их поутру, стоя на коленях у ложа твоего; и когда будешь молиться в спальне своей, на коленях, не скажет: в воскресенье, в церкви возноси мольбы, тогда услышу тебя. Бог не есть ни Бог промедления, ни Бог поспешности; всякая молитва ко времени, ибо не дремлет и не спит Господь . Но, Боже, могу ли молиться Тебе и Тебя бояться? К Тебе приходить, говорить к Тебе, во всякий час, во всяком месте — и притом бояться Тебя? Осмелюсь ли на этот вопрос: в нем больше дерзости, чем в самом моем приходе к Тебе: я могу обращаться к Тебе, хоть и боюсь Тебя; не будь этого страха, не обращался бы к Тебе. И как положил Ты, что всегда должны мы страшиться Тебя, так же положил нам кроме Тебя никого и ничего не страшиться; человеков ли страшиться нам? О нет. Господь — свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Врагов могучих? — о нет, не их; есть ли враги, что не дрогнули бы перед теми, кто боится Господа, сказано же: не бойтесь народа земли сей, ибо он достанется вам на съедение, став хлебом для вас ; не только не съедят нас чужаки, не только не тронут наш хлеб, но сами станут нам хлебом; почто нам бояться их? Однако речь здесь идет о хлебе в переносном смысле: о победе над врагами, что думали в гордыне своей нас уничтожить; и не следует ли нам бояться, что победив, будем мы терпеть нужду в хлебе насущном? Но сказано, львята терпят нужду и голод, ищущие же Господа не терпят нужды ни в каком благе . Но — всегда ли так? Ибо те, кто сегодня имеет всего в достатке, — не гнетет ли их страх, что придут времена скудные и утратят они то, что имеют. Для чего бояться мне во дни бедствия? — не так ли восклицает слуга Твой Давид ? То собственные грехи ввергли его в бедствия, но разве трепещет он перед лицом их? О нет. Даже если бедствия сии чреваты смертью? Хотя бы и смертью. Смертью, корень которой — насилие, злоба и греховные деяния наши. Но — не бойся смертного приговора , если боишься ты Господа. О Бог мой, Ты настолько не позволяешь нам, боящимся Тебя, бояться других, что принуждаешь тех бояться нас: так Ирод боялся Иоанна, зная, что он муж праведный и святой, и берег его . Господь многомилостивый, Господь милосердый и долготерпеливый , по кротости Своей разрешишь ли Ты меня полностью от сомнений, что объяли душу мою, когда стал я размышлять о страхе Божием? Не моего ли наставления ради сказано Тобой: Тайна Господня — боящимся Его ? Тайна сия — тайна того, как правильно сим страхом распорядиться. Это ли Ты подразумевал, говоря: уразумеешь страх Господень ? Да будет страх этот всегда с нами, ибо он дан нам во благо: страшись Господа и пребывай в страхе сем ; да будет тот страх водителем тебе — но да не поработит он тебя. Разве не ставил Ты нам в пример Церковь в Иудее, ходившую в страхе Господнем ? Но что значит в страхе — ведь члены Церкви той не проводили время в воздержании от трудов, не пребывали постоянно распростертыми пред Тобой ниц, сознавая слабость свою, не отдавались страху всецело. Ибо иной страх препятствует человеку служить Господу: так Адам, согрешив, убоялся, ибо был наг . Те же, кто отринул Тебя, легко соделаются добычей всякого. Пристало им трепетать и страшиться, ибо не однажды было им Тобою возвещено: Ты будешь смеяться, когда придет на них ужас ; Ты заставишь их убояться там, где нет страха . Страх, мешающий служить Тебе, настигает нас в воздаяние за проявленную в прошлом слабость и приводит к тому, что мы оказываемся нестойки в вере: так иные говорили об Иисусе Христе, что Он добр; впрочем никто не говорил о Нем явно, боясь Иудеев ; так Иосиф из Аримафеи был учеником Иисуса, но тайным из страха от Иудеев ; так Ученики собирались вместе, но при закрытых дверях, из страха перед иудеями. Боже, страх Твой для нас — что балласт для судна, позволяющий тому выстоять под порывами шторма. Чтоб придать судну остойчивость, заполняют трюм его песком, но песок, что дан нам Тобою, есть песок золотой, ибо страх этот есть страх Божий, а страх Господень есть сокровище наше . Имеющий в душе страх сей ни в чем не испытает нужды, ни в чем, что может дать ему Господь. Усомнившихся в том упрекал Ты Своими устами: Что вы так боязливы, маловерные ? И освобождал Ты их от службы Твоей, освобождал с презрением, как солдат армии Гидеоновой, из коих двадцать две тысячи отступилось, и лишь десять тысяч осталось . И отсылаешь Ты их от очей Твоих, отсылаешь туда, откуда никому не будет возврата, ибо сказано Тобою: Боязливых и неверных участь в озере, горящем огнем и серою. Это смерть вторая . Есть страх и надежда, что Господу отвратительны , про тех, кто тешит ими себя, говорит слуга Твой Иов: останутся пристыженными в своей надежде , ибо для надежд и страха избрали предмет неподобающий: надеялись, но не на Тебя, боялись, но не Тебя. Я же — я пребываю в страхе Господнем, и страх мой, Господи, как и надежда моя, исполнен любви и надежды, в нем — мир и обетование, в страх сей облечено всякое мое счастливое помышление и всякая толика выпадающей мне радости; ибо радость все вмещает в себя, и нет радости без страха и страха без радости. Так жены, выйдя от Гроба Господня и принеся благую весть Апостолам, сделавшись через то Апостолами прежде Апостолов, Апостолами для Апостолов, — жены сии, матери Церкви, и Святых Отцов, и родоначальников их — Апостолов, — жены, вестницы Воскресения, они вышли от Гроба Господня со страхом и радостью : в тексте Писания сказано, что побежали они возвестить о том ученикам, и страх и радость несли их, — несли, словно ноги, и правота была и в том, и в другом. Господи, о Тебе радуются боящиеся Тебя, и лишь те боятся Тебя, кто радуется Тебе. Страх и любовь неразделимы, но пусть во множестве мест сказано в Писании о страхе Господнем, однако иная заповедь есть корень и основание веры: Возлюби Господа Бога твоего ; Господь есть исток и любви, и страха, ни страхом, ни любовью не пренебрегает Он. Вот почему слуга Божий Давид учил, что начало премудрости — страх Господень ; сын его повторил вслед за отцом слова сии и, вместив в душу свою и любовь, и страх, последний назвал корнем мудрости . А тот, кто соединил обе формулы, назвал мудростью сам страх . Мудрый никогда не пренебрегает страхом, ни на мгновение не забывает о нем. Сказано же: Ты послал Моисея к народу Твоему, ибо должны они научиться бояться Тебя во все дни жизни своей на земле ; не только во дни горечи и бедствия следует помнить страх Господень, но и в дни радости и веселия: так Ной, твердо зная, что уготовано ему избавление, все же в страхе построил ковчег для спасения дома своего . Человек мудрый во всем будет исполнен страха . И я не претендую ни на какую иную мудрость кроме той, которой умудрен ныне, лежа на одре болезни сей, охваченный страхом, коий есть страх Господень. Я знаю, что болезнь моя — не просто игра природного случая, а ниспослана Тобою, дабы наставить меня на путь истинный. Знаю я также, сколь страшно впасть в руку Твою , и этот страх удерживает меня от всякого недолжного страха, что берет начало в немощи нашего состава природного, ибо ведаю я, что простер Ты на меня длань Свою и не дашь мне выпасть из руки Твоей.

 

МОЛИТВА VI

О всемогущий и всеблагий Боже, Бог всякой истинной скорби и истинной радости, всякого страха и всякой надежды, ниспослав мне раскаяние, в коем я не раскаиваюсь, ниспошли мне страх, коего бы я не страшился. Даруй мне дух умиления, повиновения и утешения , дабы, с радующимися радуясь и скорбя со скорбящими , мог я бояться с теми, кто ходит в страхе Божием. Снизойдя до меня и открыв мне, что опасна болезнь моя, мне, болящему, познавшему страх пред Тем, Кого ниспослал Ты мне как поддержку во всякой немощи, — не дай мне, Господи, превозмочь сей страх, да не пренебрегу подобающими приготовлениями к худшему, чего можно бояться — к исходу из жизни этой. Сколь многие святые мученики уходили из жизни, не выказав страха , однако Сам благословеннейший Сын Твой ведал страх смертный. Мученики были лишь людьми, и потому снизошел Ты к ним и исполнил их Духа Твоего и силы Твоей, и в час смерти явили они себя большим, чем человеки. О Сыне своем Ты засвидетельствовал, что Он есть Бог , как и Сам Он тому дал свидетельства; но должно было также, чтобы явил себя Сын и человеком , во всей слабости человеческой. Потому дай мне, Господи, не стыдиться страхов моих, но да будут они, подобно страху Сына Твоего, знамением того, что всецело пребываю в Твоей воле . И, возжегши во мне жар огня и растопив им прежнюю мою холодность и Тобою пренебрежение, прежний мой пыл неправедный угасив, ниспослав мне пот, паводку подобный, и, очистив меня страхом Твоим от прежней моей самоуверенности и небрежения Тобой , призри на меня, Господи и сочти меня, Твоею волею через то прошедшего, достойным Тебя. И коль будет угодно Тебе распорядиться телом моим, этим одеянием ветхим , так, что оставишь его мне и дальше стану носить его в мире сем, или же совлечешь его с меня и уберешь в общий шкаф — в могилу, где пребывать ему, покуда не придет мир новый, — да послужит выбор Твой ко славе Твоей, и да облечешь Ты тело мое славою, которую Спаситель наш, Иисус Христос, стяжал для тех, кого соделаешь Ты имеющими долю в Воскресении Его. Аминь.

 

VII. Socios sibi iungier instat

Врач требует, чтобы к нему присоединились коллеги

 

Michael Maier, Tripus aurcus. 1618.

Михаэль Майер, Золотой треножник, 1618 г.

 

МЕДИТАЦИЯ VII

Чем опасения больше, тем более поводов к ним. Когда врач ищет помощи у коллег, тревога больного растет: это знак, что болезнь пошла в рост; однако, как злаки полевые знают пору увядания, так и у болезней бывает осень, — но окажется ли то осень болезни или осень моего земного бытия — выбирать не мне: и все же, если увяну я, увянет и болезнь: она не выживет без меня, я же могу ее пережить. Но то, что врач желает призвать собратьев по ремеслу, доказывает лишь его беспристрастность и искушенность: если опасность велика, из уст других он получает одобрение назначенного им курса лечения, и при том у него есть свидетели: положение больного серьезно, и он этого не скрывал; если же опасности нет — созывая консилиум, он доказывает, сколь чуждо ему честолюбие, ибо легко готов разделить с другими благодарность и честь, коих мог удостоиться за труды, начатые им в одиночку. Разве страдает величие монарха от того, что часть своих забот он перекладывает на других? Господь сотворил лишь одно Солнце, но в помощь ему создал великое множество небесных тел, что получают от него свет и отражают его. Так, в начале у римлян был лишь один царь; позже пришли они к тому, что стало в Риме два консула; но в чрезвычайных обстоятельствах решили вручить власть одному диктатору, ибо в одном ли лице сосредоточена верховная власть, или же распределена среди многих, она остается властью, и сие верно для любого государства. И там, где больше врачей, возрастает не опасность, нависшая над больным, но попечение о нем, как счастливее то государство, где дела управления исполняются многими консулами, а не зависят от жизни одного мужа, пусть и великого. Ведь и болезни держат меж собою совет и, подобно заговорщикам, вынашивают планы: как им приумножиться, как слить воедино мощь свою и увеличить силу армий своих; так не должны ли в ответ и мы собирать врачей, чтобы держали совет они промеж собой? Старик видит смерть свою на пороге — как завоеватель, врывается она в дом его и приказывает, что до юноши — смерть держится у него за спиной и хранит молчание; старость поражаема болезнью, юность — ударом из засады; потому множество врачей нужно нам, дабы были они на страже и непрестанно пеклись о нашей безопасности. Есть ли в мире хоть что-то, от чего кто-нибудь не принял бы смерть: перышко невесомое, волосок тончайший, и те убивали человеков; даже лучшее из противоядий , лучший из целебных бальзамов может обернуться смертельным ядом для тела. Иные умирали от радости, и друзья даже не решались их оплакать, ибо видели, что те отходят со смехом на устах. Тот же тиран Дионисий (полагаю, это на его долю выпало в свое время столь много страданий), не умерший от скорби, когда власть его пала и из царя превратился он в жалкого подданного, умер от незамысловатой радости, когда театральная публика объявила его искусным поэтом . Мы часто говорим, что и малого достаточно, чтобы поддержать жизнь человеческую, — но увы, сколь же ничтожнее то, что причиняет человеку смерть. И потому чем большее число людей поддержит нас в недугах наших, тем более то во благо; кто же, когда слушается серьезное дело, придет в суд лишь с одним адвокатом? Наши похороны нам не подвластны: мы не можем давать советы, не можем указывать. И хотя среди иных народов (особенно у египтян) заведено воздвигать гробницы, которые величественней домов, ибо посмертное обиталище призвано служить хозяину дольше, чем прижизненное, наш обычай другой, и известно, что тот, кого почитали превыше всех — Вильгельм Завоеватель, — едва только душа его рассталась с телом, не только был оставлен без заботы тех, кому подобало бы проводить его до могилы, но и без самой могилы . Нам неведомо, кто позаботится о нас после смерти, но, покуда возможно, пусть в ближних своих обретем мы какую только возможно поддержку. Новый и новый врач, приходящий к одру нашему, вовсе не есть новый и новый знак и симптом смерти, но лишь новый и новый помощник и поверенный жизни: и пусть появление их послужит не к тому, чтобы разыгралось воображение, коему всюду чудится опасность, а к тому, чтобы сознание наше исполнилось покоя и умиротворенности. И пусть не так окажется сие, что в лице одного из них приходит Ученость, другого — Усердие, а третьего — Религия, а с каждым — все сразу; в рецепт целебного снадобья входит много ингредиентов — так пусть же многие люди, что собрались у одра моего, будут мне во исцеление. Однако почему столь долго упражняюсь я в размышлении о том, как обрести в час нужды помощь обильную? И не подобает ли более помыслам моим клониться в иную сторону, не подобает ли соболезновать и сопереживать бедственному положению тех, кто лишен всякой помощи и поддержки? Сколь многие (быть может), страждут более, чем я, лежа в домах своих на грязной соломенной подстилке (если только угол, в котором они обитают, достоин названия дома), а их надежда на помощь, будь они даже при смерти, столь же тщетна, как надежда на изменение жалкой их участи, останься они жить? Столь же тщетно ожидать им прихода врача, как по выздоровлении — ждать получения какой-либо должности; и если кто узнает об участи сих несчастных, то единственно — могильщик, который их погребет, погребет в общей яме, где ждет их забвение. Они лишь пополнят число умерших в списках, а имена их услышим не прежде, чем прочтем те в Книге Жизни, куда окажутся они вписаны рядом с нами. Сколь многие (быть может) страждут сейчас более, чем я, оказавшись в больнице, где, подобно рыбе, выброшенной на песок и дожидающейся прилива, должны дожидаться обхода врача, да и тот придет не излечить их, но лишь осмотреть? Сколь многие (быть может) страждут сейчас более, чем все мы, и не имеют ни больницы, где о них позаботятся, ни соломы, чтобы зарыться в нее, а лишь хладный камень могильный, на котором они простерты — и выхаркивают души свои, уязвляя тем глаза и уши прохожих — прохожих, чьи сердца жестче, чем булыжная мостовая, — ложе этих несчастных? Им заказан вкус нашего лекарства, их удел — голодная диета; им и жидкая овсянка была бы целебным сиропом, объедки слуг — безоаром , грязная же вода, коей обмывают кухонные столы, — настоем целительным. О душа моя, если не совсем ты воспряла, дабы восславить Господа за великое Его милосердие, явленное в том, что даны тебе помощники многие, помысли, сколь многие лишены тех, кто поддержал бы их в болезни и горести, и помоги сим несчастным, да обретут они помощников, и все остальное, в чем нуждаются не менее, чем в поддержке.

 

УВЕЩЕВАНИЕ VII

Боже мой, Боже мой, благословенный слуга Твой Августин молил Тебя, чтобы явился ему Моисей и объяснил, что имел он в виду в некоторых словах Книги Бытия ; позволено ли мне спросить Дух, писавший книгу сию, почему, ожидая известий об армии Иоава, Давид, услыхав от сторожа, что видит тот бегущего человека, произнес: Если один, то добрая весть в устах его ? Я понимаю грамматику этой фразы, понимаю значение слова — оно именно таково , и таков общепринятый перевод "добрая весть" — но не понимаю логику Давидову, — или же сказанное им сказано лишь красоты ради? — я не понимаю, как мог он удостовериться, что весть, несомая ему — добрая, раз гонец — один; или дело в том, что, будь гонцов несколько, само число их свидетельствовало бы, сколь отчаянно положение на поле боя, и явились они во множестве затем, чтобы молить о подкреплении? Но как бы то ни было, я уверен, что слова, обращенные апостолом Твоим к Тимофею: один Лука со мною — Лука и больше никого, — имеют привкус жалобы и скорби: пусть нет нужды доказывать, сколь тверд, верен, постоянен и стоек Лука в усердии его как соработник в возведении того великого здания, над которым труждается святой Павел, однако святой Павел терзается, что, кроме Луки, нет ему иного помощника. Считается, что св. Лука был врачом, и можно из слов Апостола извлечь и то толкование, что присутствие одного хорошего врача не помеха, чтобы возрадоваться, если присоединятся к нему коллеги. Ведь не один дух государственного мужа, не одна склонность к порядку подвигли тестя Моисея убедить того, чтобы разделил он ношу правления и обязанность вершить суд с другими, и избрал бы себе помощников , — то Сам Дух Твой, о Боже, призвал Моисея поставить в помощь себе семьдесят старейшин Израилевых — пусть перепадет им от того Духа, Который прежде был на одном только Моисее, — и да облегчат они ему дела управления. И хотя лишь Моисея удостоил Ты Своим избранием, позаботился Ты также и о том, чтобы были у него помощники в трудах его. Так и чудным делам Твоим, Господи , сослужает не один ангел, но великое множество ангелов, ибо изобилие — в самой божественной природе Твоей. И сказал Ты о Сыне Своем: поклонятся Ему все Ангелы Божии . То было сказано на Небе, на земле же сказано Сыном, что мог бы повелевать Он более, нежели двенадцатью легионами ангелов ; и когда Небо и земля станут одним, в последний день, Сын Твой, Господи, Сын Человеческий приидет во славе Своей и все святые Ангелы с Ним . Также и в иных местах, где говорится об ангелах, упомянуты они во множественном числе: ангелы, а не ангел, возвещают пастухам о рождении Божественного Младенца , также как о Воскресении Иисусовом — втором рождении Сына Божия — Марии говорит не один ангел, но двое . И сонмы ангелов восходят и нисходят по лестнице Иакова , связуя Небо и землю, Тебя и верных Твоих. Ангелам заповедано и назначено охранять нас на путях наших ; ангелы торопили Лота , а в его лице — нас, удалиться от места опасности и искушения; ангелам назначено наставлять и управлять Церковью в мире сем ; ангелы принесут возмездие презревшим заповеди Твои и упорствующим во грехе ; ангелам назначено быть жнецами и сборщиками урожая — Церкви Твоей, когда восстанем мы в Судный День из земли, подобно колосьям; они, что понесут души наши, как отнесли они душу нищего, именем Лазарь , на лоно Авраамово; ангелы поставлены стражами у врат Нового Иерусалима ; — всюду ангелы, податели помощи слугам Твоим, упоминаются во множественном числе. Сколь велика сила ангела, знаем мы из того, что и одного из них было достаточно, чтобы в единую ночь поразить около двухсот тысяч из армии Сеннахирима , но часто Ты ниспосылаешь нам ангелов многих. Так вся сила спасения заключена и в одном Евангелии, но Ты дал даровал нам — четыре. Так Сын Твой свидетельствует, что хотя Дух Господень и помазал Его благовестовать , поставил Он также и других к совершению святых, на дело служения . Ты поставил Его Епископом душ наших , но есть и другие епископы подле Него. Дух Твой снизошел на Сына, но также и другие получили от Даров Его . Путь Твой, о Боже (Тебе, Господи, одному ведомы пути Твои, ибо велики они) — путь вспоможения и подания благ , и потому было бы неблагодарностью отвергнуть посланных мне по милости Твоей многочисленных помощников, радеющих о моем телесном здоровье — символ и залог милосердия Твоего и того, что ныне и присно будешь Ты заботиться обо мне. Величайшую же помощь — Слово — буду искать не по темным закоулкам веры, не у сектантов и не у схизматиков, но в единении с Твоей Вселенской Церковью и в причащении Таинств ее — искать у тех, кто поставлен Тобой эту Церковь окормлять: ибо Слово связано с Таинствами, как королевская печать — с патентом; через Таинство связуется символ с символизируемой им вещью, хлеб с Телом Христовым — и, причастившись их, я становлюсь, по словам слуги Твоего Святого Августина, ковчегом, памятником и надгробием благословеннейшего Сына, так что через добрую Его смерть, погребенную во мне, причастившегося Святых Даров, обретаю я здоровье в этом мире и бессмертие — в грядущем.

 

МОЛИТВА VII

Предвечный и милосерднейший Боже, ниспославший слугам своим манну в пустыне — хлеб столь превосходящий всякую пищу людскую, что имел он приятность по вкусу каждого , смиренно молю Тебя: обрати это наказание, ставшее для меня хлебом насущным, мне во вкус, — как если бы не я, но Ты должен был вкушать его, пусть будет оно мне по вкусу, и да сбудется воля Твоя. Наказание, Тобой ниспосланное, имеет вкус унижения, но сделай его также и утешением мне; в нем — вкус угрозы смертной, но пусть будет в нем и вкус уверенности в том, что печешься Ты обо мне. Тело мое образовано четверицей элементов, каждому из которых придал Ты два качества: огонь иссушает, но также и согревает; вода увлажняет, но также и охлаждает, — пусть же, Господи, исходящие от Тебя наказания, эти элементы духовного возрождения — ведь через них душа восходит к Тебе — тоже будут наделены двумя качествами и действуют двояко: обрушиваясь на нас, как бич, пусть они заставляют нас вернуться на путь Твой; пусть, явив нам, что мы — ничто , явишь Ты нам и иное: все, что в нас есть, — лишь Ты. Боже, в нынешнем моем положении (но есть ли что-то, привходящее в жизнь нашу, будь то даже кара, коей нас подвергаешь, что не было бы сущностно связано с Твоим благим о нас промыслом ?), когда тот, кого ниспослал Ты мне в помощь, желает себе помощников, и когда явил Ты мне, что нескольких часов достаточно, дабы Твоею волей оказался я вне пределов помощи человеческой, — яви же мне и иное: ни горячка болезни, ни искушения сатанинские, ни греховность моя, ни темница смерти: темница, в которой заключен я сейчас, прикованный к ложу болезни, и темница иная — тесная и мрачная могила, не могут отлучить меня от спасения , которое промыслил Ты для меня. Не дай мне думать, что наказание мое случайно и незаслуженно; но пусть будет так, что читаемое мной на одном языке как "наказание" можно перевести на другой язык как "милость" ; что здесь оригинал, а что — перевод, что есть милость, а что — наказание, каково изначальное предназначение болезни моей, — не мне делать о том заключения, даже когда стою у черты смертной, которая послужит заключением земного моего бытия; и пусть болезнь неизбежно выглядит наказанием, но есть у меня величайшее доказательство, что она же — и милость: я умру в Тебе и через эту смерть соединюсь с Тем, Кто умер за меня.

 

VIII. Et rex ipse suum mittit

Сам король посылает своего врача

 

Michael Maier, Septimana philosophica, 1620.

Михаэль Майер, Седмица философов, 1620 г.

 

МЕДИТАЦИЯ VIII

Вернемся же к помышлению о том, что человек вмещает в себе целый мир, ибо на этих путях нас еще ждут открытия. Представим: человек есть мир: сам он — твердь земная, а скорби его — воды морские. И скорбь его (ибо скорбь воистину есть его достояние; что до счастья, быстротечного счастья земного — человек не властен над ним, оно дается ему, как дается надел арендатору, скорбям же он — полноправный владелец; счастье он взращивает, как фермер, что труждается на чужой земле, хоть и пользуется плодами своих трудов, а скорбям своим он единственный господин), — его скорбь, словно воды морские, подступает и покрывает холмы той земли, что есть человек, достигая самых дальних уголков суши; человек — лишь прах, вот он льет слезы, покуда не останется от него только персть земная, слезы, как огонь, выжигают его и они же размягчают его, и делается он податлив, будто ком глины: состав человека — персть земная, и скорбь дарует форму ему. В той Ойкумене, имя которой — Человечество, владыки земные подобны горным вершинам, что вознесены над прочим ландшафтом: но есть ли и у царей вервие и свинец, что послужат им лотом, дабы измерить глубину моря скорби и сказать: "Вот, исчислил я скорбь мою и знаю ее"? Но какая из скорбен сравнится с болезнью; а владыки — разве менее беззащитны они перед лицом болезни, чем их последние подданные? Вот зеркало — менее ли хрупко оно оттого, что в нем отражен царственный лик? Так и царь — отражение Владыки Божественного — не более, чем хрупкое зерцало, которое легко разбить. Владыки земные во всякое время держат при себе врача, но тем самым подле них всегда присутствует болезнь, или — недуг еще худший: неотступный страх заболеть. И они — богоподобны? Нет, назвавший их так не льстил. О да, они — боги, но боги, точимые недугом; в нашем представлении Бог наделен многими из страстей человеческих — страстей, если не немощей: о Нем говорят, что Он разгневан, или скорбит, или же что истощилось терпение Его и смутился дух, но разве сказано о Нем, что Он болен? — ибо будь Он болен, то, как и владыки земные, коих мы почитаем богоподобными, был бы подвержен смерти — разве мыслимо это? Так, можно ли помыслить о богах язычников нечто более уничижительное, нежели то, что сон имеет над ними власть ; однако сколь же жалки боги, которые в немощи своей не могут забыться сном! Богу ли нужен врач? Юпитер — и нуждается в Асклепии, Юпитер — и должен пить ревень, — ибо он раздражен и разлившаяся желчь его нуждается в очистке; но вот его охватывает оцепенение и равнодушие, и виной тому лимфа, ответственная за флегматический темперамент, и тут же несут ему отвар гриба, имя которому — агарик; Тертуллиан говорит о богах Египетских, сиречь о растениях и травах, коим поклонялись египтяне, — что у народа сего бог принадлежал человеку, ибо рос на грядах заботами садовника , что же сказать нам о наших божественных владыках: их вечность (продолжительность коей — едва семьдесят лет) обязана своим существованием исключительно лавке аптекаря, а отнюдь не божественности, которой наделяет их помазание. И божественность их лучше проявляется тогда, когда готовы они не вознестись гордой главой своей, но — умалиться, и имея блага в достатке и преизбытке, в чем подобны Богу, ревнуя о деяниях добрых, снисходят, как Бог, к малым сим, дабы разделить с ними преизбыток, наделяя каждого по нуждам его. Истинно достойный муж — тот, кто ведает, что блага, коими наделен он, не ему принадлежат, не есть заслуга его, но — веселится он о них и находит в том радость; а те, кому выпала радость, желают разделить ее с ближними, объявить о ней тем, кто оказался подле счастливцев в тот момент; всяк человек любит свидетелей счастия своего, но более других милы ему те, кто разделил с ним это счастье, те, кто вкусил от плодов его, — вид их веселит и радует наше сердце: Так подобает Царям земным, коли желают, чтобы счастие их было совершенно, изливать дары на своих подданных, отмечать их честью и наделять богатством, и (поелику возможно) исцелять недуги страждущих .

 

УВЕЩЕВАНИЕ VIII

Боже мой, Боже мой, пусть будут мне предостережением слова Мудреца о том, что когда говорит богатый, все молчит и превозносят речь его до облаков; когда же говорит бедный, вопрошают: "это кто такой?", и если он споткнется, то совсем низвергнут его . И дерзни я говорить о владыках земных — слова мои будут умалены, а ошибки — преувеличены, но Ты, Господи — Ты выслушаешь меня, ибо от Тебя — всякая власть, а всякий властитель — зерцало Твое в мире сем. Потому позволяющие себе излишнюю вольность суждений о Твоих наместниках, владыках земных, тем самым приуготовляют путь тому, чтобы пренебрежительно или непочтительно говорить о Тебе: ибо это Ты, дав Империю Августу, дал и Нерону, и как Веспасиан принял ее от Тебя, так и Юлиан Отступник ; и пусть иные владыки исказили тот Твой образ, что запечатлен был в их душах, — разве допустил Ты, чтобы подвергся искажению тот образ Твой, что неизгладимо запечатлен в самой королевской власти. Тебе, Господи, ведомо, что если я не отзовусь подобающим образом на Твою милость, кою угодно было Тебе явить через моего земного владыку, короля, я тем самым присовокуплю к иным примерам моего небрежения вассальной верностью худший из всех возможных: выкажу себя неблагодарным; неблагодарность же обличает человека безнадежно дурного: так, иные проступки — лишь свидетельство того, что наше социальное тело поражено расстройством и недугом, и потому мы пренебрегаем какими-то обязанностями вежества, — сии проступки не столь велики. Бывает, однако, и так, что болезнью поражена самая суть естества человеческого, когда болезнь может вылиться в любую форму и поразить любую из наших функций, в конце концов сделав нас своими рабами. Но сколь же хуже быть плохим человекам, чем плохим вассалом. И как спросил Сын Твой про динарий: чье на нем изображение и надпись , так спрашиваю я про короля: чьим образом запечатлен он, чье помазание начертано на его челе — не Твои ли они, Господи? А что есть Твое, подобает вручить Тебе, Господи, и Тебе поручаю я счастие моего короля, вознося благодарность мою к Твоему престолу — да свершится всякое свершение к радости моего короля, и о том молю Тебя, Господи, чтобы радость та лишь прибывала и возрастала. Однако здесь, Господи, останови меня и дай мне размыслить: не выглядит ли все сказанное уловкой и ухищрением, что призваны подвигнуть мир к мысли, будто я более других отмечен королевской заботой? И столь униженно высказывая свою благодарность, преследую я цель иную, алкая себя тем возвеличить? Но — пусть ревность людская не остановит меня, дай мне, Господи, и дальше славить милость Твою, явленную мне через земного моего владыку. Ибо то, что ныне делает он для поддержания моего телесного здоровья, делал он и для многих, многих других, многие вкусили от этих плодов щедрости его. Когда только мог, всегда заботился он об исцелении страждущих, и множество людей приняло здоровье из его рук — в этом он превзошел своих царственных предшественников: есть болезнь, которую, волею Господа, он один в силах исцелять — возможно, дар сей он получил не только благодаря своему титулу, не только потому, что он — помазанник Божий и король. Тем же, кто нуждается в исцелении от недугов иных, кому он не может вернуть крепость телесную возложением рук, он посылает иного подателя здоровья — своего врача. Святой Людовик Французский и наша королева Мод прославились тем, что лично посещали больницы и помогали даже тем страждущим, чьи болезни не вызывали ничего, кроме отвращения. Известно, что когда благочестивой императрице Плацилле , супруге Феодосия Великого , сказали, что она роняет свое достоинство, каждый раз лично посещая больных, хотя нет в том никакой нужды и можно ограничиться присылкой лекарства, та ответила: если бы я посылала лекарство, я бы действовала как императрица, но я прихожу к недужным как христианка, как та, кто наравне с ними принадлежит единому Телу Христову. И слуга Божий, царь Давид, обращаясь к народу своему, не отделяет себя от подданных, но называет тех братьями своими, костью своею и плотью ; и когда пали многие из народа израильского, пораженные Твоею десницей, Давид, отвергнув себя, молил за несчастных, взывая: Господи, я согрешил; а эти овцы, что сделали они? пусть же рука Твоя обратится на меня и на дом отца моего . Царям подобает быть подателями даров и благ: когда Орна, себе в ущерб, без всякого к тому понуждения, дарит Давиду все, потребное для жертвоприношения, сказано в Твоей Книге: Все это, царь, Орна отдает царю . Давать — значит уподобляться царю, но давать здоровье — уподобляться Царю царей, Тебе. И все же Тебе ведомо, Господи — как ведомо то и иным из почтенных Твоих служителей , — что поддержка, оказываемая ныне королем моему здоровью — лишь отблеск той милости, что была явлена мне в иные дни, когда через него воссиял мне Твой свет, Господи, — лишь эхо того голоса, когда Ты говорил со мной устами короля ; тогда он первым из знавших меня исполнился надежды, что труды мои могут послужить во благо Церкви, и снизошел до того, чтобы дать мне это понять, действуя не только намеками, но даже просьбами и убеждениями столь настойчиво, что не мог я не внять этому призыву . И Ты, вложивший в сердце короля сие желание, вложил в мою душу готовность к повиновению монаршей воле, и я, который прежде страдал легкомыслием и нерешительностью, и был игралищем судьбы, и все свое время изводил в бесплодных размышлениях, как бы это время лучше потратить, — этим человеком Божиим и Богом человеков я был приведен в надежную гавань и излечен от духовного моего недуга. Я просил у короля камень, он же дал мне хлеб ; я просил у него скорпиона, он же дал мне рыбу ; я ходатайствовал у него о должности светской, тогда как он, не отклоняя вотще просьбу мою и не отвечая на нее отказом, дал мне понять, что желаннее ему было бы видеть меня в ином качестве — в котором ныне и пребываю. И Ты, Господи, который не забывает ничего, этого не забыл, хотя, возможно, сам король не помнит уже о том, ибо свойственно благородным людям свои благодеяния забывать. Но я — не только свидетель, но и — пример того, что наш Иосафат заботится о назначении священников так же, как и судей , и не только посылает врачей, что возвращают телу временное его здравие, но также и врачует здоровье духовное.

 

МОЛИТВА VIII

О предвечный милосерднейший Боже, сберегающий для нас сокровища совершенной радости и совершенной славы , кои обретем из рук Твоих, представ пред Твои очи и познав Тебя, подобно тому, как ныне мы познаны , и в единый миг обретем навеки все, что потребно для нашего счастия, — еще в этом мире Ты даешь нам залог в счет грядущего воздаяния, и по величине залога сего можем мы представить, сколь велико ждущее нас сокровище. Смиренно и благоговейно приемлю я наставление от благосклонного Духа Твоего, научающего различать благословения, что даруешь нам в мире сем, в зависимости от тех орудий, через которые угодно Тебе действовать. Здесь мы видим Тебя в стекле мутном , и все, что снисходит нам от милостей Твоих, явлено как отражение, как полученное посредством тех, кого избрал Ты своими орудиями. За всякой случайностью скрыта Твоя воля, и то, что здесь называем мы Фортуной, в горних имеет иное имя. Природа одаряет нас зерном и вином, и маслом, и молоком — но разве не Ты оделяешь ее этими дарами, и разве не Ты побуждаешь ее излить на нас эти блага? Трудолюбие одаряет нас плодами трудов наших, от коих питаемся мы и наше потомство, — но разве не Ты направляешь труждающегося, когда сеет он и когда поливает всходы, — не от Тебя ли прибавление урожая? Друзья помогают нам в превратностях жизни нашей — но не Ты ли поддерживаешь того, кто поддерживает нас? Все они — орудия воли Твоей, Боже, через них я благословлен Тобою, однако будь благословенно имя Твое за то, что послал Ты мне величайшее из благ: как член общины, как сподобившийся личной милости того, кто есть Твоя правая рука и чья власть простерлась над нами, — я удостоился не только внимать Слову Божию, но и проповедовать Его. Смиренно молю Тебя, Господи: одаривая мир благом — да будет на то Воля Твоя, — и избирая для того орудия и средства согласно воле Своей, проводники коей — и Солнце, и Луна, и Природа, и Трудолюбие, простри благословение Свое на государство сие и Церковь его — да пребудет оно на них, доколе не узрим мы Сына, грядущего на облаках . И пусть Сын Твой, придя судить народы, найдет владыку страны сей — или сына его, или сыновей его сына — готовыми дать Ему отчет и выстоять перед судом Его, что были верны и праведны в делах управления и в раздаче сокровищ, ввереных их попечению ; Господи, будь врачевателем королю во всех недугах его телесных, в томлении духа и во святых печалях души, как был он мне врачевателем тела и души, и да будет помощь Твоя, Кто столь велик на небесах, столь же во благо ему, как была мне помощь его, кто столь велик на земле.

 

IX. Medicamina scribunt

Они предписывают лечение

 

Robert Fludd, Anatomiae Amphitheatrum... 1623.

Роберт Фладд, Анатомический театр... 1623 г.

 

МЕДИТАЦИЯ IX

Вот — врачи осмотрели и выслушали меня. Как обвиняемый перед судилищем, я предстал перед ними в путах, и они сняли с меня показания. Я явил им нутро мое — словно труп на анатомическом столе — и они растерялись, читая на мне. До какой же степени могут озадачивать и смущать развалины и руины? Или — сколь буйно и многообразно может быть разрушение? Господь предоставил Давиду самому избрать напасть, что обрушится на царствие его: голод, нашествие вражеское или моровую язву ; Сатана предпочел иное — он низвел огонь с небес и привел из пустыни ветер . Не будь в мире иных напастей, кроме болезней — то и тогда превзошедшие всяческие искусства и науки не смогли бы исчислить те и назвать их поименно; всякое ослабление наших способностей, всякое нарушение телесных функций есть болезнь. Разве могут помочь лечащим имена хворей, что даются по названию пораженного места — плеврит, или по симптомам болезни — падучая? И вот, поскольку бесполезны имена, данные болезням в соответствии с их характером или местом, ими поражаемым, то должны медики выпытывать истинное имя той или иной хвори, опираясь на сходство ее с чем-то иным, называя болезнь раком, волчанкой или полипами. А потому вопрос, больше ли в мире сем сущностей или имен для них, столь же запутан, коли речь идет о болезнях, как и в отношении иных проблем , — и все же ответ на него тот, что болезней больше, нежели есть имен для них. Если бы все напасти свелись к одним только болезням, если ничто более не губило бы род людской — то и тогда жизни всякого угрожала бы опасность неизмеримая; если бы все болезни свелись к одной лишь лихорадке, и того бы хватило, чтобы свести нас в могилу; один только перечень имен всеразличных лихорадок способен заставить сдаться и признать свое бессилие память, полученную в дар от природы, а память, созданную и отшлифованную упражнениями и искусством , разрушить и повергнуть во прах. Сколь же замысловата задача тех, кто пришел на консилиум: установить, чем я болен, каков характер этой лихорадки, как будет она протекать и какие средства можно противопоставить ей. Но во всяком постигающем нас зле есть и благая сторона, и злосчастие, выпавшее на мою долю, легче хотя бы тем, что лечащие врачи могут собраться на консилиум. Ибо сколь много есть болезней, которые — лишь проявление, всего лишь симптом иной хвори, разъедающей тело, однако причиняют больному столь многие муки, что врач вынужден в первую очередь уделять внимание им, пренебрегая до времени тем, что их порождает. И разве не то же самое видим мы в государстве, когда высокомерная наглость сильных мира сего толкает народ к возмущению; эта наглость сильных — страшная зараза, поражающая стоящих во главе страны, и им всякое мгновение угрожает опасность заразиться сей болезнью; применяя закон военного времени к взбунтовавшемуся народу, чье возмущение — лишь проявление иной болезни; но если болезнь запущена и насилие выплеснулось наружу, не остается времени для консультаций. Но разве не так же обстоит дело с проявлениями тех болезней, что поражают наш рассудок, лишая нас внутреннего равновесия? Ибо что же тогда проявляется в наших страстях и наших порывах? Если холерик, страдающий разлитием желчи, поднял на меня руку, должен ли я сперва позаботиться о равновесии соков в его организме или мне прежде следует предотвратить удар? Однако там, где есть место консилиуму, положение не столь плохо. Врачи консультируются; а значит, ничто не будет ими совершено поспешно или опрометчиво; проконсультировавшись, они назначают лечение, и дают предписания — воистину, они пишут, что и как должно мне делать, — а следовательно, ничто не будет совершено скрытно от чьих либо глаз, под покровом тайны. Далеко не всегда телесная болезнь дозволяет такой образ действий: порой, едва только врач вступает в комнату к больному, как ланцет уже рассекает тому вену — болезнь сия ни мгновения не позволяет медлить с кровопусканием, и нет иных средств, кои можно в сем случае прописать. Также и в делах государственного управления: порой облеченные властью сталкиваются с такими неожиданностями, что не спрашивают Магистрат, как следовало бы поступать в подобной ситуации согласно закону, но совершают то, что должно совершить в данный момент. Но есть толика добра в любом несчастье, выпадающем на нашу долю, толика, что несет с собой надежду и успокоение, когда можем найти мы последнее прибежище — так утопающий хватается за соломинку, — в тексте, написанном чужой рукой, — и текст сей — не тайное предписание, а слово, адресованное всякому, написанное от чистой души и открытого сердца — доступное любому, а потому порождающее удовлетворение и готовность с написанным согласиться. Те, перед кем я обнажился, кому явил свое нутро, консультируются, и в конце консультации формулируют предписания, и в предписаниях сих названы средства лечения — средства подобающие и подходящие к данному случаю: ибо иначе, приди они повторно ко мне и начни пенять мне, что когда-то я сам повел себя неподобающе и тем спровоцировал болезнь, и ускорил течение ее и усугубил боли свои, или начни они писать правила диеты и упражнения для тела на время, когда я оправлюсь и буду здоров, они бы поступали так, словно консилиум их предшествует болезни моей или собран уже после того, как я встал на ноги, — но ничего общего не имеет с лечением меня сейчас. Так, для приговоренного к казни узника — лишь горечь, а не облегчение выслушивать слова о том, что мог бы он жить, поступи так-то, а не иначе, или, если бы помиловали его, то было бы достойно поступить так-то и так-то, выйдя на свободу. Я рад, что они знают (я ничего не скрывал от них), рад, что собрали консилиум (они ничего не скрывают друг от друга), рад, что пишут (ничего не скрывают от мира), рад, что пишут и предписывают лечение, что есть средства облегчения моей болезни.

 

УВЕЩЕВАНИЕ IX

Боже мой, Боже мой, дозволь мне сие праведное негодование, дозволь святое отвращение, ибо вызваны они дерзостью человека, что, принадлежа к тем, кто поставлен над народами, к тем, о ком сказано Тобою: они — боги , полагал себя Тебе равным, нет — превосходящим Тебя; известно, что Альфонс, король Арагонский, постигнув законы движения светил небесных , отважился заявить, что будь он советником при Тебе, когда творил Ты небо, оно было бы сотворено куда лучше. И царь Амасия не внял пророку, пришедшему к нему свидетельствовать от Господа, но прогнал его, в гневе и возмущении, вопрошая: разве советником царским поставили тебя ! Ведь когда пророк Исайя вопрошает: Кто уразумел дух Господа, и был советником у Него и учил Его ? — то сказано это им после того, как постиг он, Кто от века занимает место сие — Сын, лишь один Сын Единородный Отцу, — и пророк говорит о Нем, наделяя Его столь высокими титулами, как Бог крепкий, Князь мира, Советник . И утверждает пророк далее: почиет на Нем дух совета и крепости . Вот почему не вопрошаешь Ты, Господи, совета у человеков, но при том нет ничего, что было бы ниспослано человеку без совета, который Ты держишь в Самом Себе; так и при сотворении Человека держал Ты совет, ибо сказано: сотворим человека . И храня человека на стезях его, Ты, великий страж человеков , следуешь совету Своему; ибо все мироустроение, все в мире происходящее — от святой Троицы, и во всяком действии — Ее длань. Тем паче должен я трепетать того, что все три благословенных, преславных Лика Троицы держат сейчас совет: как угодно Тебе будет поступить с этим немощным телом и с этой душой, изъеденной проказой. Душа моя, сознавая вину свою, радостно примет всякое решение Твое. Ведь не даю я советы врачам, собравшимся на консилиум, причиной коего — мой телесный недуг, но вместо того открываю им все немощи и страдания свои, раскрываю нутро свое, как на анатомическом столе. Так же должно мне раскрыть мне перед Тобою, Господи, душу, смиренно исповедуясь, что нет в теле моем вены, которая не была бы полна кровью Сына, мною распятого — и распинаемого вновь и вновь , ибо я преумножаю новые грехи мои и повторяю старые: нет ни одной артерии, в которой бы не струился дух заблуждения , дух блуда, дух обольщения ; нет ни одной кости в теле сем, что не была бы отягощена привычкою ко греху , — кости мои напитаны и вспоены грехом до самого мозга; нет ни одного сухожилия, ни