Удивительные истории нашего времени и древности

Древневосточная литература Автор неизвестен -

Сборник «Удивительные истории нашего времени и древности» — «Цзинь гу цигуань», появившийся в Китае в конце первой половины XVII в., представляет для нас интерес как литературный памятник, восходящий своими истоками к устному литературному народному творчеству X–XII вв.

Период создания рассказов, вошедших в этот сборник, — конец XVI—начало XVII в. — ознаменован в истории китайской литературы возрождением жанра «хуабэнь» — краткой записи главной сюжетной линии устного рассказа — и появлением на основе таких хуабэнь повестей, написанных на простом разговорном языке того времени.

 

РЕДАКЦИОННАЯ КОМИССИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ»

Серия основана академиком С. И. Вавиловым

Академик В. П. Волгин (председатель)

Академик В. В. Виноградов,

Член-корреспондент АН СССР Н. И. Конрад (зам. председателя),

Член-корреспондент АН СССР С. Д. Сказкин,

Академик М. Н. Тихомиров,

Член-корреспондент АН СССР Д. Д. Благой,

Член-корреспондент АН СССР Д. С. Лихачев,

Профессор И. И. Анисимов,

Профессор С. Л. Утченко

Ответственный редактор Н. И. Конрад

 

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ И ДРЕВНОСТИ

 

ИЗБРАННЫЕ РАССКАЗЫ ИЗ СБОРНИКА XVII в. «ЦЗИНЬ ГУ ЦИГУАНЬ»

 

ДУ-ДЕСЯТАЯ В ГНЕВЕ БРОСАЕТ В ВОДУ ЯЩИК С ДРАГОЦЕННОСТЯМИ

Дерзких врагов разгромили мы вновь, В столице монарх на престоле. *Феникс парит и летает дракон , Сильнее мы скал неприступных. Слева — лазурного моря простор Сливается с синью небесной; Справа — *великие горы толпой, Сплошною стеной окружают. Копья и пики, где *девять границ , Герои-солдаты на страже; Тысячи стран, подчиненные нам, Охотно гонцов присылают. Мир да покой, и доволен народ, — Продлится в веках процветанье. Будем навеки мы *чарой златой , Сиянием все озаряя.

Стихи эти восхваляют величие города , ставшего столицей , говорят о могуществе новой столицы: на севере оплотом ей служат героические заставы, на юге ей подчинены все земли Китая. Поистине, Яньцзин, этот и , был нерушимым оплотом нашей страны на протяжении долгих лет. Прежде, когда император, правящий под девизом , очистил нашу страну от вероломных иноземцев и избрал своей резиденцией город , он стал называть его южной столицей. Когда же Юн Лэ, князь области , повел свои войска на юг, , столица из Цзиньлина была перенесена в главный город удела Янь-Яньцзин, и город этот был назван северной столицей. И тогда в прошлом многострадальный город превратился в самый цветущий и прекрасный город в мире.

Со времени вплоть до годов правления сменились девять поколений императоров. Монарх, царствовавший под девизом «Вечного здравия», был одиннадцатым императором за этот период. Он был мудрым и победоносным владыкой, при нем в стране процветали добро и счастье. Десяти лет вступил он на престол и царствовал в течение сорока восьми лет. Он подавил мятеж в , который возглавил Пу Чэнъэнь, и разбил войска Ян Инлуна, предводителя мятежа в . Ему удалось разбить также вторгшиеся в Корею японские войска . Пу Чэнъэнь и Ян Инлун, задумавшие взбунтовать свои инородческие районы против нашей династии, были по очереди разбиты. Инородцы на далеких границах трепетали в страхе перед нами и оспаривали между собой право являться с данью к нашему двору.

Поистине:

Над всеми властвовал монарх, Народ в довольстве жил, в смиренье. Во всей стране царил покой, Никто нас больше не тревожил.

Замечу здесь, между прочим, что когда сёгун Хидэёси собрал войска и вторгся в Корею, король Кореи послал об этом донесение нашему императору и просил его о помощи. Наша империя собрала войска и послала их по морю на помощь Корее. Хотя чиновники из Палаты финансов и занимались сбором налогов в связи с начавшейся войной, но продовольствия для армии не хватало, поэтому временно было введено положение, согласно которому лица, сдававшие в казну зерно, зачислялись в . Надо сказать, что попасть в Гоцзыцзянь было делом довольно выгодным: во-первых, человек приобретал возможность совершенствовать свои знания, во-вторых, он допускался к государственным экзаменам, в-третьих, он завязывал выгодные знакомства и, наконец, в будущем его ожидала карьера. Поэтому в те времена сынки влиятельных сановников и богачей не стремились больше стать , а добивались возможности попасть в Гоцзыцзянь. С тех пор как было введено это положение, число лиц, состоявших при в южной столице, так же как и в северной перевалило за тысячу.

Среди зачисленных в Тайсюе был некто по фамилии Ли, по имени Цзя, по прозвищу «Один из первых», уроженец округа Шаосин провинции Чжэцзян. Отец его, помощник губернатора провинции, имел трех сыновей, но в живых остался только Цзя. Мальчик учился в школе; не успел он еще держать экзамен на чиновную степень, как согласно новому положению был принят в Тайсюе. Переехав в столицу, молодой Ли Цзя вместе со своим земляком Лю Юйчунем стал посещать увеселительные дома, где познакомился со знаменитой гетерой по фамилии Ду, по имени Мэй. Она была десятой по старшинству среди подруг, и в заведении все называли ее Ду-десятой.

Вот как выглядела знаменитая гетера:

Изящества и прелести полна, Вся источает нежный аромат. Изгибы тонкие ее бровей Рисуют черноту далеких гор. Осенних вод лучистой синевой Искрятся ясные глаза. Ее лицо, как лотоса бутон; Она — точь в точь красавица *Вэньцзюнь . Как вишни, сочные уста ее Чем хуже уст *Фаньсу , воспетых *Бо ? Как жаль, что *яшмы этой чистота Заброшена судьбой в публичный дом.

Ду-десятая тринадцати лет лишилась девственности. Когда она познакомилась с молодым Ли, ей было уже девятнадцать лет. Трудно сосчитать сыновей влиятельных сановников и княжеских внуков, которых она за эти семь лет соблазнила. Один за другим, теряя рассудок, влюблялись в нее молодые люди, без сожаления тратили на знаменитую гетеру все свои деньги и доходили до полного разорения.

В то время в публичном доме был хорошо известен кем-то сочиненный экспромт:

Если Десятая Ду С гостями сидит за столом, Малую долю вина Растянут на тысячу чар. Кто был в том доме знаком С гетерой-красавицей Мэй, Женщин прелестных других С уродливым чортом сравнит.

Упомяну здесь, что Ли Цзя, молодой и легкомысленный человек, еще ни разу не встречавший подобной красавицы, после знакомства с Ду-десятой от радости потерял самого себя и перенес на молодую гетеру все свои нежные чувства любви.

Ли Цзя был необычайно красив, обладал мягким и приветливым нравом и, желая угодить гетере, швырял деньги направо и налево. Горячо любя друг друга, молодые люди жили в полном мире и согласии.

Ду-десятая тяготилась своим положением в доме жадной и лицемерной старухи и давно уже подумывала о том, чтобы выйти замуж. Убедившись в преданности и искренности Ли Цзя, она очень привязалась к нему.

Но молодой Ли боялся отца и не решался дать гетере согласия на брак. Несмотря на это препятствие, молодые люди еще больше полюбили друг друга. Дни и ночи проводили они в наслаждениях, и между ними установились отношения, мало чем отличные от отношений между мужем и женой. Они поклялись вечно любить друг друга и никогда не изменять своей клятве. Действительно:

Как море, любовь глубока их, Но дна не имеет она, С горой лишь сравнима их верность, Но выше она, чем гора.

Скажу здесь еще и о том, что пока Ду Мэй, одна из «дочерей» содержательницы публичного дома матушки Ду, была занята молодым Ли, она уже больше не выходила на свидания к знатным и богатым людям, которые, прослышав о ее славе, домогались встречи с ней. Первое время, пока молодой барин швырял деньгами, он мог делать все, что ему было угодно: на все его проделки матушка Ду только пожимала плечами и угодливо улыбалась.

Так за днями шли месяцы, и незаметно прошло более года. Когда кошелек Ли Цзя уже совсем опустел и молодой человек, при прежних своих чувствах, остался с пустыми руками, матушке Ду вся эта история стала надоедать. Тем временем почтенный помощник губернатора, прослышав у себя на родине о том, что его сын посещает публичные дома, несколько раз присылал сыну письма, в которых просил его вернуться домой.

Безумно влюбленный в Десятую Ду, Ли Цзя сначала все время медлил с возвращением на родину, а позже, узнав о гневе своего отца, уже просто не решался вернуться домой.

В древности говорили: Но Ду-десятая была связана с Ли Цзя искренней любовью, поэтому чем в большем затруднении видела она своего возлюбленного, тем горячее становилась ее любовь к нему.

Матушка Ду несколько раз приказывала Ду-десятой прогнать Ли Цзя. Убедившись в том, что гетера не желает ее слушаться, старуха стала ссориться с Ли, надеясь разозлить его и таким путем заставить покинуть их дом. Но что могла поделать матушка Ду с Ли Цзя, который по природе был человеком мягким и миролюбивым?

Через несколько дней старуха с руганью обрушилась на Ду Мэй:

— Такие люди, как мы с тобой, кушают и одеваются за счет других. Прежде, когда ты из первых ворот провожала старого гостя, в последних воротах ты уже встречала нового. Дом наш был полон всяких яств, а деньги и шелковые ткани валялись у нас грудами. Вот уже больше года, как ты стала принимать у себя Ли Цзя, и с тех пор — я уже не говорю о новых посетителях — даже все старые гости нас покинули. Уж ясно, когда свяжешься с , то ни один чорт к тебе не придет. На что же это похоже! Ведь ты доведешь меня до того, что у меня, старухи, как говорится, .

— Но ведь господин Ли не с пустыми руками пришел к нам, — стала возражать Ду-десятая, не в силах спокойно выслушивать несправедливые упреки. — В свое время он тратил на нас большие деньги.

— То было раньше, а то теперь. Попробуй-ка сейчас заставить его потратить какую-нибудь мелочь, чтобы он купил старухе топлива и риса. Добро бы он еще сумел прокормить вас обоих! В других домах, уж если содержат женщин, так словно трясут денежное дерево, которое может прокормить тысячи людей. Одна я, глупая баба, воспитала , который лишает человека его добра. Теперь, когда ты взвалила на мою шею все бесконечные заботы по дому, где прикажешь мне доставать еду и платья для твоего нищего любовника, которого ты совершенно бесплатно держишь при себе? Скажи своему бедняку: если он даст мне несколько , я разрешу тебе уехать с ним. Тогда я сумею прожить, купив на эти деньги другую женщину. Хотя, конечно, такие условия выгоднее вам, чем мне.

— Что попусту болтать! — возразила Ду-десятая. — Вам ведь прекрасно известно, что кошелек Ли Цзя пуст, что все его платья уже давно заложены и что денег он достать нигде не сможет.

— Я никогда глупостей не говорила и сейчас говорю совершенно серьезно.

— Сколько же денег вам надобно?

— Ну, если бы я имела дело с другим человеком, я бы сговорилась с ним на тысяче серебром. Из жалости к несчастному Ли, которому неоткуда будет достать такую сумму, удовлетворюсь всего лишь тремястами ланов, которые употреблю на то, чтобы купить тебе замену. Только одно условие: деньги он должен мне вручить в течение трех дней. Как только деньги будут в моих руках, он сразу же может забрать тебя. Если же по истечении трех дней Ли Цзя не принесет денег и снова появится в этом доме, я ни с чем считаться не стану: барин он там или нет, мигом палкой выгоню этого пройдоху! Тогда уж не будь на меня в обиде!

— Ли живет сейчас на чужбине и все свои деньги уже истратил, но я думаю, что триста ланов, которые вы требуете, он сумеет достать. Только три дня — срок слишком короткий. Лучше было бы дать ему десять дней на это.

«У бедняка этого нет ничего за душой, — подумала про себя матушка Ду, — дай ему хоть сто дней, откуда он возьмет триста ланов? А без денег, каким бы он ни был толстокожим, ему будет совестно снова появиться здесь. Тогда-то я наведу в доме строгий порядок, и Мэй не посмеет больше рассуждать».

— Пусть будет по-твоему, — ответила старуха, — согласна и на десять дней. Но если он и через десять дней не принесет денег, дальше уж не мое дело.

— Если Ли Цзя не сумеет за десять дней достать денег, он не осмелится снова появиться в этом доме. Я только боюсь, как бы вы не изменили своему слову после того, как он вернет деньги.

— Мне уже пятьдесят один год, я аккуратно соблюдаю посты. Как стану я врать? Если ты мне не веришь, давай скрепим наш договор рукопожатием, и пусть я буду свиньей или собакой, если изменю данному слову.

Смешон, кто вычерпать ковшом Морскую бездну собирался, — И Ду, старуху с сердцем злым, На смех поднять мы, право, можем: Узнала лишь, что беден Ли, Что без гроша уже остался, Бранить гетеру начала За то, что денег не просила.

В эту же ночь, лежа на одной подушке с Ли Цзя, Ду-десятая заговорила об их браке.

— Я только этого и желаю, — ответил Ли Цзя, — но для того чтобы выкупить тебя из этого дома, надо иметь много денег: меньше тысячи серебром это не обойдется. А кошелек мой пуст, словно его вымыли. Что же делать?

— Я уже договорилась с матушкой, и она согласилась всего лишь на триста ланов. Но эту сумму ей надо вручить не позже, чем через десять дней. Я понимаю, что вы истратили все деньги, которые у вас были при себе, но разве в столице у вас не найдется каких-либо родственников или друзей, у которых вы смогли бы занять эту сумму? Если бы вы сумели раздобыть триста ланов, я бы безраздельно принадлежала вам и нам не пришлось бы зависеть от моей содержательницы.

— Все мои бывшие друзья отказались от меня, узнав, что я влюбился в гетеру и поселился здесь. Придется завтра притвориться, что я собираюсь ехать домой, пойти прощаться со старыми друзьями и попросить у них в долг немного денег на дорогу, пообещав в будущем возвратить их с лихвой.

На следующий день, поднявшись и совершив свой утренний туалет, Ли Цзя попрощался с Десятой Ду и вышел из дома.

— Постарайтесь сделать все это поскорей! Я буду ждать вестей от вас, — сказала ему на прощанье гетера.

— Не беспокойся, я сам знаю.

В этот день Ли Цзя посетил многих своих родственников и друзей, говоря всем, что пришел прощаться, так как собирается ехать домой. Все были очень рады этому сообщению. Затем Ли Цзя начинал сетовать на то, что у него нет денег на дорогу, и просил одолжить ему небольшую сумму.

Обычно говорят: «стоит только заговорить о том, что ты хочешь взять в долг денег, как из этого ничего не выйдет. Ни родственники, ни друзья не обратят на твою просьбу никакого внимания». То же случилось и с Ли Цзя. Его родные и друзья рассуждали так: «Молодой Ли — человек весьма легкомысленный, он влюбился в гетеру и больше года не возвращался домой. Это так огорчило его отца, что старик заболел. Теперь, когда Ли Цзя говорит, что собирается ехать домой, как можем мы быть уверены в том, что он не лжет? А что если он нас обманывает и, как только в его руки попадут деньги, которые мы ему дадим на дорогу, он опять истратит их на белила и помаду? Если отец Ли Цзя узнает, что мы давали его сыну взаймы денег, мы можем лишиться его расположения, и тогда не оберешься неприятностей. Лучше отказать ему совсем».

— Сейчас у нас совершенно нет денег, так что, к великому нашему стыду, не сможем вам помочь, — отвечали они в один голос.

Всюду Ли Цзя встречал один и тот же прием, и не нашлось среди его друзей ни одного человека, который бы ему посочувствовал и дал в долг хоть десять или двадцать ланов.

Три дня подряд бегал Ли Цзя по городу, но не сумел раздобыть ни гроша. Ду-десятой он не решался сказать об этом и на ее распросы отвечал сбивчиво и невпопад.

На четвертый день молодой человек уже не знал, что ему предпринять: без денег ему совестно было возвращаться в публичный дом. Прежде, когда Ли Цзя все свое время проводил у гетеры, он не заботился о каком-либо пристанище для себя, и теперь ему негде было переночевать. Ничего не оставалось, как просить приюта у своего друга по Тайсюе и земляка Лю Юйчуня.

Заметив, что Ли Цзя чем-то опечален, Лю Юйчунь спросил друга, что с ним произошло. Тот подробно рассказал о своем незавидном положении и о желании Ду-десятой выйти за него замуж.

— Странно, странно! — удивился Лю Юйчунь, покачав головой. — Ведь твоя Ду Мэй — самая известная гетера среди столичных певичек. Если бы ее действительно собирались отдать тебе в жены, то потребовали бы за нее не меньше десяти чистого жемчуга и свадебных подарков не меньше, чем на тысячу серебром. Как же могла содержательница публичного дома согласиться всего лишь на триста ланов? Я думаю, что таким путем она просто решила избавиться от тебя, когда увидела, что у тебя нет денег и что ты бесплатно живешь в ее доме. Ты старый клиент, и ей неудобно было тебе сказать об этом прямо. Но она была уверена в том, что кошелек твой пуст, и ей ничего не стоило обмануть тебя. Предложив Ду-десятую за триста ланов и назначив десятидневный срок, она рассчитывала на то, что ты не сумеешь так быстро достать денег и не посмеешь снова прийти к ней в дом; а если и пришел бы, то она стала бы тебя поносить и смеяться над тобой, так что ты сам в конце концов не смог бы там жить. Это ведь обычный прием, которым пользуются в публичных домах, когда хотят избавиться от какого-нибудь посетителя. Советую тебе хорошенько об этом подумать. Чем зря им доверяться и остаться в дураках, не лучше ли своевременно самому выйти из этого дела победителем и порвать с ними?

Выслушав доводы друга, Ли Цзя долго не мог ему ничего ответить; на душе у него было неспокойно.

— Не стоит поступать опрометчиво, — настаивал Лю Юйчунь. — Если бы ты на самом деле собирался вернуться на родину, то на дорогу тебе понадобилось бы всего десять ланов и в конце концов кто-нибудь, конечно, их одолжил бы. А триста ланов ты не то что за десять дней, но и за десять месяцев вряд ли сумеешь раздобыть. Кто захочет подвергать себя риску в такое трудное время? Содержательница публичного дома затеяла всю эту историю лишь потому, что была уверена, что тебе негде будет одолжить такую сумму и что ты ничего не сумеешь сделать.

— Ты совершенно прав, — ответил Ли Цзя, но в душе никак не мог согласиться с приятелем и снова отправился на поиски денег.

Вечером он не пошел в публичный дом, а остался ночевать у Лю Юйчуня, где прожил два дня.

Итак, прошло шесть дней. Ду-десятая, обеспокоенная тем, что Ли Цзя не был у нее несколько дней подряд, приказала слуге отправиться разыскивать его. Слуге повезло: выйдя на улицу, он сразу же натолкнулся на господина Ли.

— Уважаемый господин Ли! — окликнул он Ли Цзя. — Госпожа ждет вас у себя.

— Сегодня я занят, завтра приду! — стыдясь вернуться к Ду Мэй с пустыми руками, ответил Ли Цзя. Желая во чтобы то ни стало выполнить приказ своей госпожи, слуга с силой схватил Ли Цзя за руку.

— Госпожа приказала мне разыскать вас и передать вам, чтобы вы непременно тотчас пришли к ней.

Ли Цзя, не перестававшему думать о своей гетере, ничего не оставалось, как покорно пойти за слугой. Увидев Ду Мэй, Ли Цзя не мог произнести ни слова.

— Как насчет того дела, о котором мы с вами говорили? — спросила его гетера.

На глазах у Ли Цзя показались слезы.

— Неужели все люди так бессердечны и не нашлось никого, кто бы согласился ссудить вас тремя сотнями ланов?

Сдерживая навернувшиеся слезы, Ли Цзя ответил на это стихами:

Неправда, что, поднявшись в горы, Ты без труда поймаешь тигра. А правда то, что очень трудно Просить людей об одолженьи.

— Шесть дней подряд я бегал по городу и не сумел достать какого-нибудь несчастного лана. С пустыми руками я стыдился показаться тебе на глаза. Поэтому эти несколько дней я здесь и не появлялся. Сегодня, когда ты отправила слугу разыскивать меня и приказала меня привести, я явился к тебе, подавив в себе чувство стыда. Не считай, что я проявил мало усердия для нас обоих. Я тут не при чем. Такое уж теперь время!

— О том, что вы мне только что рассказали, не должна знать моя содержательница. Сегодня оставайтесь у меня ночевать, я вам должна кое-что рассказать.

С этими словами Ду-десятая сама приготовила вино и закуски и вместе с любимым пила и веселилась.

Среди ночи Ду Мэй проснулась и обратилась к Ли Цзя:

— Как же будет с нашим браком, если вы не можете достать ни гроша?

Ли Цзя не мог на это ничего ответить. Из глаз его полились слезы.

Незаметно подошло , и стало рассветать.

— В ватном тюфяке, на котором я сплю, спрятаны мелкие деньги: всего там будет около ста пятидесяти ланов серебром. Это мои сбережения. Возьмите их себе. Здесь как раз половина той суммы, которая нам нужна. Пусть эти деньги будут моей долей, вам же придется раздобыть только половину. Это будет значительно легче. У вас остается только четыре дня, так что торопитесь и будьте настойчивы.

С этими словами Ду-десятая встала с постели и передала молодому человеку небольшой тюфяк.

Ли Цзя, удивленный, и очень обрадованный, велел слуге отнести тюфячок Лю Юйчуню и вслед за слугой сам отправился к другу, которому рассказал о происшествии этой ночи.

Когда друзья распороли тюфяк, они нашли в разных местах запрятанные в вате мелкие серебряные монеты. Вытащив все деньги и взвесив их, они убедились, что всего там, действительно было сто пятьдесят ланов.

— Поистине у этой женщины доброе сердце! Значит она действительно тебя любит, и нельзя ее бросать. Я подумаю, что можно будет для тебя сделать.

— Если бы я смог на ней жениться, я бы ее никогда не бросил.

Лю Юйчунь оставил друга у себя, а сам отправился раздобывать для него денег. За два дня он сумел достать недостающие сто пятьдесят ланов и вручил их другу со следующими словами:

— Деньги, которые я достал, я одолжил не ради тебя. Я сделал это из жалости к Ду Мэй.

Очень довольный, Ли Цзя взял триста ланов и с сияющим от радости лицом направился к Ду-десятой. На исходе был только девятый день, так что молодой человек пришел к гетере за день до назначенного срока.

— Прежде вы не могли роздобыть ни гроша. Как случилось, что сегодня вы вдруг достали сто пятьдесят ланов? — удивилась гетера.

Ли Цзя рассказал ей тогда обо всем, что сделал для него Лю Юйчунь.

— Наконец-то мы добились того, к чему оба стремились, — со вздохом облегчения сказала Ду-десятая. — Этим мы обязаны усилиям господина Лю.

Довольные и счастливые, молодые люди провели весь этот вечер вместе. На следующий день, поднявшись спозаранок, Ду Мэй обратилась к Ли Цзя:

— Как только я отдам эти деньги, я сразу смогу уехать вместе с вами. Надо позаботиться о лодке и обо всем прочем. Вчера я одолжила у своих подруг двадцать ланов серебра и могу передать их вам для путевых расходов.

Ли Цзя до сих пор был огорчен тем, что у него не было денег на дорогу, но не смел сказать об этом Ду Мэй. Теперь, получив серебро, он очень обрадовался.

Не успели еще молодые люди обо всем договориться, как в дверь постучала содержательница публичного дома:

— Мэй! — крикнула она своей гетере. — Сегодня десятый день!

Услышав этот окрик, Ли Цзя открыл дверь и пригласил содержательницу войти.

— Уважаемая госпожа была к нам так добра! Я только что собирался повидаться с ней, — сказал Ли Цзя, выкладывая на стол триста ланов.

Матушка Ду, которая меньше всего предполагала, что у молодого человека найдутся деньги, от злости изменилась в лице и не смогла ничего ответить. Она как будто сожалела, что затеяла всю эту историю.

— Я живу в вашем доме уже много лет, — обратилась к ней Ду Мэй. — За это время я принесла вам доходу не меньше нескольких тысяч ланов. Если теперь я покидаю вас, уезжая вместе с этим господином, то делаю это с вашего собственного согласия. Вы получаете ровно три сотни, и деньги эти вручены вам в назначенный срок. Если вы не сдержите своего слова и не разрешите мне уехать, то господин Ли возьмет свои деньги назад, а я тотчас покончу с собой. Тогда вы лишитесь и меня и денег одновременно. Так что незачем вам раскаиваться в своем поступке.

Старуха не нашлась с ответом. Долго размышляла она, как быть, но, ничего не придумав, достала весы, взвесила серебро и сказала:

— Раз дело сделано, не стану тебя задерживать. Если ты решила ехать, то отправляйся сейчас же. Не вздумай только брать с собой каких-либо платьев или украшений, которые ты обычно у меня надевала!

С этими словами матушка Ду вытолкала молодого человека и гетеру за дверь, заперла комнату, в которой жила гетера, на ключ и повесила на нее замок.

На дворе стояла холодная осенняя погода. Ду Мэй, только что поднявшаяся с постели, еще не причесанная и не умытая, в стареньком домашнем платье очутилась на улице. Гетера отвесила два низких поклона своей госпоже, Ли Цзя тоже кивнул ей головой, и оба они как муж и жена покинули главные ворота публичного дома.

Попалась на крючок, ушла из моря Царица-рыба карп. Хвостом вильнула, головой кивнула, Уж больше не придет.

— Подожди меня здесь немного, — сказал Ли Цзя своей гетере, — а я пойду крикну рикшу, чтобы отвезти тебя в дом почтенного Лю. Приедем к нему и там обсудим, как нам дальше быть.

— Мои сестры по ремеслу всегда были очень добры ко мне, — ответила Ду Мэй, — так что мне следовало бы попрощаться с ними. Кроме того, благодаря их заботам у нас оказались деньги на путевые расходы, и мы не можем не выразить им своей благодарности.

Тогда Ду Мэй с Ли Цзя отправились прощаться с подругами бывшей гетеры. Из всех гетер Ду Мэй была в самых близких и дружественных отношениях с Се Юэлян и Сюй Сусу. Молодые прежде всего направились к Се Юэлян. Увидев свою подругу с непокрытой головой и в старом платье, Юэлян очень удивилась и спросила у Ду Мэй, что с ней произошло. Та подробно обо всем рассказала. Затем Ду Мэй представила свою подругу Ли Цзя.

— Эта та самая госпожа, которая одолжила нам деньги на дорогу, — сказала она, указывая пальцем на Юэлян. Вы можете принести ей свою благодарность.

Ли Цзя несколько раз поклонился молодой женщине.

Затем Юэлян дала своей подруге умыться и причесаться, а сама пошла к Сюй Сусу пригласить ее зайти повидаться с подругой.

Когда Ду Мэй закончила свой туалет, обе ее прелестные подруги достали свои изумрудные головные украшения, золотые браслеты, нефритовые шпильки, драгоценные серьги, цветистые платья с вышитыми рукавами, пояса с фениксами, вышитые башмачки и нарядили Ду Мэй во все новое. Затем они приготовили вино и устроили в честь ее пир. Юэлян уступила на эту ночь свою спальню Ли Цзя и Ду Мэй.

На следующий день снова было устроено празднество, на которое были приглашены все гетеры из дома, в котором жила Ду Мэй. Собрались все ее близкие подруги, и каждая из них подходила с рюмкой вина и поздравляла новобрачных. Красавицы играли на различных музыкальных инструментах, пели, танцевали; причем каждая, стараясь показать свое искусство, хотела насладиться праздником до конца, и пир длился до самого рассвета.

Ду Мэй благодарила каждую из своих подруг в отдельности.

— Десятая госпожа нашла своего молодого хозяина, — отвечали подруги. — Теперь она собирается уехать с ним, и мы уже больше не увидимся. На какой день назначен ваш отъезд? Ведь мы непременно хотим вас проводить.

— Когда будет назначен срок отъезда, я дам вам знать, — сказала Юэлян. — Но ведь наша подруга со своим господином отправляются далеко, за десять тысяч , а кошелек ее совершенно пуст; об этом мы еще не говорили, а ведь это наша с вами забота, и нам надо будет об этом вместе подумать. Наша подруга не должна испытывать никаких затруднений в пути.

Выразив свое полное согласие с Юэлян, все присутствовавшие на пиру разошлись, а Ли Цзя и Ду Мэй в эту ночь снова остались у Се Юэлян.

Когда пробила пятая стража, Ду Мэй спросила.

— Куда же мы с вами поедем? Думали ли вы об этом прежде и приняли ли вы какое-нибудь решение?

Мой почтенный отец и так очень сердит на меня. Если он узнает, что я женился на гетере, и я привезу тебя домой, то не только мне, но и тебе не сдобровать. Я долго об этом думал, искал выхода, но пока что еще ничего толком не придумал.

— Отношения между отцом и сыном установлены небом, — ответила на это Ду Мэй, — как можно идти против воли отца? Если мы поспешим с возвращением домой, нам не избежать беды. Мы можем поехать в или в — это прекрасные места. Поселимся там на некоторое время. Вы вернетесь домой первым и попросите ваших родственников и друзей замолвить за нас слово перед вашим почтенным отцом и получить его согласие на наш брак. Тогда вы сможете приехать за мной. Так будет спокойнее и для вас и для меня.

— Твои слова очень справедливы, — ответил Ли Цзя.

На следующий день молодые супруги расстались с Юэлян и отправились к Лю Юйчуню, чтобы собрать в дорогу свои вещи. Когда Ду Мэй увидела Лю Юйчуня, она упала перед ним ниц, стала благодарить его за неоценимую услугу, которую он им оказал, и заверяла, что она и ее муж при первой возможности щедро отблагодарят его.

Юйчунь, поспешив ответить на поклоны молодой женщины, обратился к ней со следующими словами:

— Вы так искренно любите Ли Цзя, что не посчитались с его бедностью и остались ему верны. За это вас следует причислить к женщинам-героиням. Что же касается меня, то я был не больше, чем ветер, который раздул и без того горящий огонь. Помощь моя так ничтожна, что и говорить о ней, право, не стоит.

Весь этот день хозяин и гости провели за вином. На следующий день, когда было выбрано , и нанят паланкин, Ду Мэй послала слугу с прощальным письмом к Юэлян.

В час отъезда к дому Лю стали прибегать носильщики с паланкинами — это Се Юэлян и Сюй Сусу со своими подругами приехали прощаться с Ду Мэй.

— Сегодня наша подруга отправляется с молодым господином за тысячу ли отсюда, а сума их совсем пуста. Нас это очень беспокоило. Поэтому мы решили на прощанье преподнести вам небольшой подарок, который просим принять ото всех нас. Авось в долгом пути, когда вы окажетесь в затруднительном положении, наш подарок пригодится вам.

С этими словами Юэлян взяла из чьих-то рук ящик, отделанный золотыми украшениями, и протянула его Ду Мэй. Ящик был заперт, и что в нем находилось, осталось неизвестным. Ду Мэй не стала раскрывать ящик, не стала отказываться от подарка, поблагодарила только подруг, и все тут.

Студент Лю выпил на прощанье три рюмки вина и вместе с красавицами отправился провожать своего друга.

Со слезами на глазах провожала вся компания молодых людей вплоть до .

Действительно:

Снова придется ли встретиться, Трудно заранее знать. Вот отчего расставание Так тяжело им теперь.

Итак, продолжаю свой рассказ. Ли Цзя и Ду Мэй, доехав до , решили отправиться дальше по воде. Им посчастливилось застать здесь судно, которое возвращалось в . Ли Цзя договорился о цене и снял каюту.

Когда настал день отплытия и молодые люди ехали в порт, а кошельке Ли Цзя не оставалось уже ни гроша.

Читатель спросит, как могло случиться, что у молодого барина так скоро не осталось денег, в то время как Ду-десятая дала ему перед отъездом двадцать ланов серебра? Дело в том, что пока Ли Цзя жил с гетерой, он заложил до последней ниточки свой гардероб. Как только деньги попали в его руки, он не мог удержаться, чтобы не выкупить несколько платьев. Кроме того, ему пришлось купить различные постельные принадлежности. После всего этого у Ли Цзя осталось лишь немного денег, которых могло хватить только для уплаты за паланкин.

Бросив взгляд на опечаленное лицо своего спутника, Ду Мэй сказала:

— Не грустите. Подарок, который нам преподнесли мои подруги, наверняка нам поможет. Тут Ду Мэй достала ключ и открыла сундучок. Ли Цзя смущенно стоял в стороне, не смея заглянуть внутрь ящика. Он видел лишь, как Ду Мэй вытащила из него мешочек из красного шелка.

— Вы можете раскрыть его и посмотреть, — сказала она, бросив мешочек Ли Цзя. Взяв мешочек в руки, Ли Цзя убедился в том, что он довольно тяжелый. Когда он заглянул внутрь, то обнаружил там одно серебро, подсчитал — оказалось ровно пятьдесят ланов.

Ду Мэй снова заперла сундучок на замок, ничего не сказав о том, оставалось ли в нем еще что-нибудь.

— Как добры мои подруги, — заметила лишь она, — их подарок не только позволил нам избавиться от лишений в пути, но поможет и в дальнейшем, когда нам придется временно устраиваться в чужом городе.

Молодой человек, удивленный и обрадованный, обратился к Ду Мэй:

— Если бы не их доброта, мне бы пришлось где-нибудь нищенствовать, и никто не похоронил бы меня после моей смерти. До самой старости не забуду я их милости и любви.

С этих пор каждый раз, когда молодожены говорили о будущей жизни, Ли Цзя от волнения проливал слезы, а Ду Мэй виновато обнимала его и утешала ласковыми словами.

Не буду здесь говорить о том, как они ехали, скажу только, что вскоре они прибыли в Гуачжоу.

Когда судно бросило в порту якорь, молодой человек нанял джонку, в которую перенес свой багаж, и договорился, что на следующий день рано утром они переправятся на другой берег Янцзы.

Была середина зимы. Светила яркая луна. Ли Цзя и Ду Мэй сидели на носу джонки.

— С тех пор как мы покинули ворота столицы, — сказал Ли Цзя, — хоть мы и ехали в одной каюте, но были стеснены тем, что кругом были люди. Однако это не мешало нам говорить друг с другом и вместе пить вино. Сегодня, когда мы остались в джонке одни, тем более незачем стесняться и прятаться. К тому же мы уже отъехали далеко и приближаемся к . Было бы неплохо развеселить себя вином и развеять воспоминания о невзгодах прежних дней. Что ты на это скажешь?

— Да, я тоже об этом думала. Давно мы не веселились наедине. Когда вы заговорили об этом, мне было приятно, что мы с вами думаем об одном и том же.

Ли Цзя тут же, на носу лодки, расставил винную посуду и расстелил ковер, на котором уселся вместе с Ду Мэй. Кубки снова и снова наполнялись, и, когда оба наполовину захмелели, Ли Цзя с кубком в руке обратился к своей возлюбленной:

— Ты прекрасно поешь и славишься как первая певица среди шести кабачков столицы. Каждый раз, когда я слышу в твоем исполнении , моя душа как будто уносится куда-то. Давно уже мы с тобой уклонялись от радостей любви и отказывали себе в удовольствиях. А как давно я не слышал напевов о верных влюбленных! Сейчас, когда мы ночью одни среди ярко освещенной луной прозрачной реки, может быть, исполнишь для меня эти напевы?

Ду Мэй, вдохновленная и радостная, ударяя веером в такт мелодии, запела арию на напев «Маленький персик краснеет». Это была ария из пьесы, написанной в период Ши Цзюньмэем; та самая ария, которая поется, когда герой пьесы передает Шаньцзюань чарку с вином. Пела она так, что действительно:

До неба высокого звук донесется — Тучи свой бег остановят, В глубоком источнике песню услышат — Выплывут рыбы на берег.

Итак, продолжаю свой рассказ, В то самое время, когда Ду Мэй пела, поблизости, на другой джонке, сидел некий молодой человек по фамилии Сунь, по имени Фу, по прозвищу «Любитель наград». Родом он был из Синьани, что в округе . Все его родичи из поколения в поколение занимались торговлей солью в области , и семья его жила в полном достатке. Молодой человек, которому только что исполнилось двадцать лет, жил в южной столице и, так же как и Ли Цзя, состоял при Тайсюе. Беззаботный и легкомысленный, он привык покупать улыбки в увеселительных домах и гонялся, как безумный, за женщинами в поисках наслаждений. Короче говоря, он был ветреным и беспечным.

Случилось так, что Сунь Фу в эту ночь по этой же реке плыл в Гуачжоу, навстречу джонке Ли Цзя. Молодой человек был один в джонке. Он пил вино и скучал. Вдруг до него донеслись ясные и чистые звуки напева о верных влюбленных. Не понимая, откуда исходят эти прекрасные звуки, он вышел из каюты и долго прислушивался, пока, наконец, не понял, что поют рядом на джонке. Только он собрался подъехать к чужой джонке и представиться, как звуки песни прекратились. Тогда он велел своему слуге подъехать к джонке и разузнать, кому она принадлежит. Когда слуга доложил, что джонка эта была нанята сыном помощника губернатора Ли, Сунь Фу никак не мог понять, кто же в ней пел.

«Та, что исполняла эту песнь, наверняка не его жена, — размышлял Сунь Фу, — как бы повидать ее?».

Не переставая об этом думать, он до поздней ночи не ложился — спать. К пятой страже на реке поднялся сильный ветер, а когда рассвело, все небо покрылось красными облаками и повалил снег. Как же ему повидать теперь певицу?

Есть стихи, которые можно здесь привести в подтверждение:

Горы кругом — А деревья за тучами скрылись. Много дорог — Но следов человека не видно. В лодке простой, В плащ закутан и в шляпе с полями, Рыбу удит На реке среди снега рыбак.

Сильный ветер и снег вынудили Сунь Фу отдать приказание кормовому повернуть к берегу. Молодой человек распорядился причалить рядом с джонкой Ли Цзя, а сам, надев , распахнул окно каюты и притворился, что смотрит на снег. В это время Ду Мэй, только что закончившая свой туалет, нежными яшмовыми ручками отодвинула занавеску и вылила за борт воду из таза. Сунь Фу успел ее разглядеть: действительно — . С трепетом и волнением Сунь Фу не отрывал взора от соседней джонки, надеясь, что красавица выглянет снова; но она больше не появлялась. Сунь Фу глубоко задумался и, наконец, опершись на окно, пропел две строки из стихотворения ученого «Цветок сливы».

Там, где горы, как снегом, покрыты Цветом слив, отдыхает отшельник. И, купаясь в сиянии лунном, Меж деревьев красавица бродит.

Ли Цзя, услышав, что в соседней джонке кто-то поет, высунул голову из окна каюты, чтобы посмотреть. Сунь Фу этого только и ждал: он рассчитывал своей песней привлечь внимание соседа и, воспользовавшись случаем, завести с ним беседу. Как только Ли Цзя появился в окне, Сунь Фу незамедлил приветствовать соседа и осведомиться об его фамилии и имени.

Ли Цзя назвал место своего рождения, фамилию и имя, вслед за чем отрекомендовался и Сунь Фу. Поболтали немного о делах в Тайсюе, и беседа потекла свободнее.

— Я почитаю за истинное счастье, что ветер и снег, помешавшие джонке, дали мне возможность встретиться с вами, благородной мой брат, — заметил Сунь Фу. — На джонке так скучно! Мне бы хотелось сойти с вами на берег, зайти в лавку выпить немного вина и послушать ваши мудрые речи. Надеюсь, вы мне не откажете.

— И водяные чечевицы сталкиваются между собой в море! Так стоит ли вам затруднять себя?

— Ну что вы, право, говорите! все между собою братья!

С этими словами Сунь Фу приказал кормовому перебросить доску на джонку соседа. Слуга с раскрытым зонтиком пошел навстречу Ли Цзя и провел его к своему хозяину. Хозяин, уступая дорогу гостю, вслед за ним сошел на берег. Не прошли молодые люди и нескольких шагов, как очутились перед небольшой винной лавкой. Поднявшись наверх, они выбрали чистенький столик у окна и сели за него. Слуга подал вино и закуски. Сунь Фу наливал вино и развлекал гостя.

Так два человека, благодаря неожиданной непогоде, сидели рядом и пили вино. Сначала они говорили о том, о чем следовало говорить истинным ученым, но постепенно их беседа стала затрагивать любовные темы. Оба они в этом отношении были людьми бывалыми и понимали друг друга с полслова. Они так долго и много говорили, что вскоре стали друзьями.

— Кто это прошлой ночью так прекрасно пел в вашей джонке? — боясь, как бы его не подслушали, тихо спросил Сунь Фу.

Ли Цзя, который только было собрался похвастаться своей попутчицей, ответил:

— Это знаменитая гетера северной столицы Ду-десятая.

— Если это действительно гетера, как случилось, что она сопровождает вас?

Тогда Ли Цзя подробно рассказал своему новому другу о том, как он познакомился с Ду Мэй, как полюбил ее, как собрался на ней жениться, как одолжил деньги и выкупил ее.

— То, что вы возвращаетесь домой с красавицей-гетерой, — это безусловно дело необычное. Не знаю только, будет ли она чувствовать себя хорошо в вашем доме.

— Дело совсем не в этом. То, что меня больше всего беспокоит, это строгость моего отца, так что пока относительно нашей дальнейшей жизни я еще ничего определенного не решил.

Воспользовавшись таким ответом, Сунь Фу заметил:

— Если случится, что ваш почтенный отец не потерпит в своем доме гетеры, где вы собираетесь устроить красавицу, которую везете с собой? Говорили ли вы об этом с ней и есть ли у вас уже какой-нибудь план?

— Да, мы уже договорились с Ду Мэй, — ответил Ли Цзя, нахмурившись.

Сунь Фу обрадовался.

— Ну, уж она, конечно, придумала прекрасный план.

— Она собирается временно поселиться в Ханчжоу или в Сучжоу. А я тем временем поеду домой и попрошу моих друзей и родственников, чтобы они за меня замолвили словечко перед отцом; если мой отец сменит гнев на милость, мы сможем вместе вернуться домой. Как ваше высокое мнение по этому поводу?

Сунь Фу долго и тяжело вздыхал и, притворившись опечаленным, сказал:

— За время нашего случайного знакомства я весьма поверхностно говорил о важных вещах и искренне опасаюсь, что вам это не понравилось.

— Ваши советы и указания мне могли бы очень помочь, — возразил Ли Цзя. — К чему так скромничать?

— Ваш почтенный отец, конечно, презирает женщин, которых можно заподозрить в легком поведении. Если он прежде был недоволен тем, что вы посещаете публичные дома, то как сможет он согласиться на то, чтобы его сын женился на непорядочной женщине? Да и все ваши благородные родственники и знатные друзья будут, конечно, придерживаться того же мнения, что и ваш отец; надеяться на то, что они смогут заступиться за вас, не приходится; не сомневаюсь, что они откажутся вам помочь. Если даже и найдется какой-нибудь мало смыслящий в таких делах человек, который попробует замолвить за вас перед отцом словечко, и тот возьмет свои слова обратно, как только увидит, что ваш почтенный отец с ним не согласен. Итак, выйдет, что, приехав домой, вы так и не сумеете снискать расположение домашних, а, вернувшись к своей возлюбленной, вы ничего не сможете сказать ей в утешение. Жить со своей гетерой отдельно от родных вы тоже долго не сможете, так как очень скоро все ваши средства иссякнут, и вам придется переживать нужду и лишения. Выходит, что домой возвращаться нет смысла и где-то жить на стороне тоже не стоит.

Ли Цзя, который хорошо помнил, что из пятидесяти ланов, которые у него были при себе в начале пути, теперь истрачена уже добрая половина, кивнул Сунь Фу в знак согласия, когда тот заговорил о его будущих материальных затруднениях и о том, что возвращение домой и жизнь вне дома одинаково бессмысленны.

— Я хотел бы посоветовать вам кое-что от всей души, — продолжал Сунь Фу. — Согласитесь ли вы меня выслушать?

— Ваша приязнь ко мне столь велика, что я хотел бы, чтобы вы сказали все, что думаете.

— Все же я вам чужой человек, и лучше мне промолчать, чем становиться между женой и мужем.

— Ничего, говорите!

— В древности говорили: «Основное качество женщин — это непостоянство». Тем более это относится к женщинам из увеселительных домов. Они редко бывают искренни и чаще всего фальшивят. Если ваша возлюбленная, действительно, была одной из известнейших гетер шести заведений столицы, то ее, конечно, знают во всей Поднебесной. Может быть, она уже заранее договорилась о встрече с кем-нибудь на юге, и вы ей нужны только для того, чтобы привезти ее туда, куда ей нужно.

— Думаю, что это не так, — возразил Ли Цзя.

— Допустим, что это и не так. Но, как вам известно, молодые люди Цзяннани отличаются крайней распущенностью и легкомыслием. Если вы привезете туда такую красавицу и оставите ее там жить в одиночестве, вряд ли вы сможете поручиться за то, что она вам не изменит с другим. Если же вы возьмете ее с собой, то еще больше восстановите против себя вашего отца. Таким образом, в ваших планах нет ничего хорошего. Кроме того, отношения между отцом и сыном установлены небом и нарушать их ни в коем случае не следует. Если вы из-за женщины поссоритесь с отцом, из-за простой гетеры покинете отчий дом, то во всей вселенной вы прослывете за легкомысленного человека, не соблюдающего правил поведения, и позже ваша жена не будет считать вас мужем, младший ваш брат не будет смотреть на вас как на старшего брата, а ваши друзья перестанут считать вас другом. Как сможете вы тогда жить, один во всей вселенной? Об этом надо теперь же как следует подумать.

Ли Цзя, выслушав доводы друга, совсем растерялся.

— Что бы вы мне посоветовали, исходя из ваших убеждений? — спросил он, пододвинувшись к Сунь Фу и ожидая его ответа.

— Я бы мог предложить вам очень удобный выход, но боюсь, что вы настолько , что слова мои будут потрачены даром.

— Если вы, действительно, задумали доброе дело, благодаря которому я вновь сумею обрести радость семейной жизни, то я сочту вас своим благодетелем. К чему же колебаться и не договаривать?

— Вы уже мытарствуете больше года. Отец ваш гневается, и это может привести к разрыву с вашей возлюбленной. Будь я на вашем месте, право, я бы не мог спокойно ни спать, ни есть. Если ваш отец и сердится на вас, то лишь за то, что вы предались любовным увлечениям и швыряетесь деньгами, словно землей, за то, что при такой жизни вы в конце концов забросите свое дело, окончательно разоритесь и не сможете продлить благополучие вашей семьи. Если сейчас вы вернетесь на родину с пустыми руками, отец ваш, конечно, придет в ярость. Если бы почтенный брат мой мог отказаться от своей любви к гетере и, как говорится, «поступал, предвидя последствия всех дел», я мог бы предложить вам за гетеру тысячу ланов; вы бы эти деньги преподнесли почтенному батюшке, упомянув при этом, что в столице вы добросовестно занимались и никогда не тратили попусту ни гроша. Отец, конечно, поверил бы вам, в доме воцарились бы мир и спокойствие, и никто не стал бы болтать о вас лишнего; вместо несчастий и лишений вы обрели бы очень скоро счастье и покой. Подумайте об этом хорошенько! Я говорю так не потому, что хочу завладеть вашей гетерой, а лишь из искренней к вам любви.

Своей речью Сунь Фу выразил те сомнения, которые давно уже закрались в душу Ли Цзя, человека в общем нерешительного и больше всего боявшегося своего отца.

— Выслушав ваши мудрые наставления, я сразу же понял, как был глуп, — поднявшись с места и поклонившись Сунь Фу, ответил Ли Цзя. — Но ведь Ду Мэй была неразлучна со мной на протяжении всего пути. Мне трудно будет вдруг ее бросить. Разрешите мне вернуться на джонку и посоветоваться с ней. Если я получу ее согласие, то с почтением вручу вам свою гетеру.

— Лучше было бы, если бы вы ей прямо об этом не говорили. Если она действительно предана вам, то не допустит, чтобы по ее вине сын был разлучен с отцом, и безусловно согласится на то, чтобы вы вернулись на родину и там обрели свое счастье.

Приятели еще раз выпили по кубку вина. Ветер стих, снег прошел. День уже склонялся к вечеру. Сунь Фу приказал слуге расплатиться за вино, а сам, взяв за руку нового друга, пошел к джонке.

И правда;

Встречаешься с людьми — заговорят О разных пустяках, При этом непременно извлекут И выгоду себе.

Теперь вернемся к Ду-десятой, которая собиралась провести вечер со своим возлюбленным и приготовила на джонке вино и закуски. Ли Цзя не возвращался целый день. Поджидая его, Ду Мэй зажгла лампу.

Когда Ли Цзя вернулся на лодку, Ду Мэй пошла ему навстречу и тотчас обратила внимание на грустный вид своего возлюбленного. Несмотря на просьбы Ду Мэй, молодой человек отказался от полного кубка горячего вина и, не сказав ни слова, лег на кровать и задремал.

Ду Мэй, взволнованная и расстроенная, собрала со стола, сняла с Ли Цзя одежду, уложила его в постель и спросила:

— Что вы сегодня видели или слышали, что вас до такой степени огорчило и расстроило?

Ли Цзя только вздохнул и ничего не ответил. Ду Мэй несколько раз повторила свой вопрос, но Ли Цзя уже заснул. Ду Мэй, которая решила во что бы то ни стало узнать, что произошло, уселась у изголовья и не могла заснуть.

Среди ночи Ли Цзя проснулся и снова начал вздыхать.

— Почему мой господин не решается сказать, что с ним произошло, а только беспрерывно вздыхает?

Ли Цзя запахнулся в одеяло и встал. Несколько раз пытался он заговорить, но так и не смог. Из глаз его ручьем полились слезы. Ду Мэй заключила его в свои объятия и стала успокаивать ласковыми словами:

— Мы любим друг друга уже около двух лет. Нам пришлось пережить много горя и затруднений, испытать немало лишений, пока мы дожили до сегодняшнего дня. Однако за все время нашего совместного путешествия, вы никогда не были так печальны. Что могло вас так опечалить и расстроить теперь, когда мы уже собрались переплыть Янцзы и только вчера мечтали о том, как вечно будем вместе и счастливы? Ведь неспроста же это! У мужа и жены всегда все общее. Когда что-нибудь случается, они должны делиться друг с другом, а не умалчивать и скрывать.

Ли Цзя больше уже не мог молчать, и ему ничего не оставалось, как, подавив слезы, обратиться к Ду Мэй со следующими словами:

— Я находился в крайней нужде, а ты не отвергла меня. Ты придумывала всевозможные ухищрения, чтобы уехать со мной. Это поистине доброта, которая не знает себе равной! Но подойдем к этому с другой стороны, посмотрим на все с точки зрения моего отца, который строго придерживается правил достойного поведения и всегда был человеком суровым и строгим. Боюсь, что мое появление с тобой на родине приведет его в еще большую ярость, и нет сомнения в том, что он прогонит и тебя и меня. Без средств где сумеем мы найти себе пристанище? В таком случае и из нашей супружеской жизни ничего не выйдет, и установленные небом отношения между отцом и сыном будут нарушены. Сегодня мой друг Сунь Фу из Синьани удостоил меня своим вниманием и пригласил выпить. Он-то и объяснил мне истинное положение наших дел, и теперь мое сердце словно режут ножом.

— Каковы же тогда ваши планы? — спросила крайне удивленная Ду Мэй.

— Когда дело касается самого себя, трудно найти выход. Друг Сунь Фу придумал для меня очень удачный план, боюсь только, что ты его не одобришь.

— Что за человек этот Сунь Фу? Если план его хорош, почему бы мне с ним не согласиться?

— Мой друг Сунь Фу — сын крупного торговца солью из Синьани. Человек он легко увлекающийся. Сегодня ночью он слышал чистые звуки твоей песни и стал меня расспрашивать о тебе. Когда я рассказал ему нашу историю и объяснил причину, по которой мы не можем вернуться в дом моего отца, он предложил мне за тебя тысячу ланов. Имея на руках тысячу монет, я смог бы вернуться к своим родным, в то же самое время и ты была бы пристроена. Но сейчас мне трудно сдержать свои чувства к тебе, поэтому я скорблю и лью слезы.

Ли Цзя замолчал и слезы, как дождь, полились из его глаз.

— Тот, кто предложил моему господину такой выход, безусловно выдающийся человек, — оттолкнув Ли Цзя, с презрительной усмешкой заметила Ду-десятая. Вы вернете себе тысячу монет, которые потратили за это время, а я буду отдана другому и тем самым избавлю вас от лишней обузы. И все будет, так сказать, . В самом деле, такой исход будет выгоден и для вас и для меня. Где же эта тысяча ланов?

— Пока я не получил твоего согласия, — ответил Ли Цзя, вытирая слезы, — я решил денег не брать, так что пока их у меня еще нет.

— Завтра с самого утра предупредите Сунь Фу о вашем согласии. Такого случая упускать не следует. Тысяча монет — это не пустяк. Надо, чтобы вы сначала взвесили деньги, получили их в собственные ваши руки, и только после этого я перейду на его джонку. Нечего давать себя обманывать торгашам!

Как только пробила четвертая стража, Ду-десятая поднялась, зажгла лампу и, совершив свой утренний туалет, обратилась к Ли Цзя:

— Сегодня я должна быть одета так, как одеваются, когда провожают старого господина и встречают нового. Это ведь не то, что готовиться к встрече постоянного посетителя!

С этими словами Ду Мэй достала румяна, белила, ароматные масла и с особой тщательностью занялась своим туалетом. С наколкой, украшенной цветами, в волосах, в вышитом узорчатом платье она была очаровательна. Дуновенья ароматов колыхались рядом с ней, а красота ее ослепляла человека.

Уже занялся день, когда Ду Мэй покончила со своим туалетом. Тем временем Сунь Фу послал своего слугу на джонку приятеля и дожидался ответа.

Ду-десятая, украдкой поглядывая на Ли Цзя, улыбаясь и как будто чему-то радуясь, торопила его с ответом, уговаривая тотчас же пойти к Сунь Фу и как можно скорее получить от него деньги.

Ли Цзя сам отправился на джонку друга и доложил ему о том, что согласен с его предложением.

— Взвесить серебро — пустое дело, — заметил Сунь Фу. — Я должен сначала получить от красавицы какой-либо подарок, чтобы быть уверенным в ее согласии.

Когда Ли Цзя вернулся к себе на джонку и передал Ду Мэй просьбу Сунь Фу, она, указывая на ящик с золотой отделкой, сказала:

— Пусть отнесут ему этот ящик!

Получив подарок, Сунь Фу очень обрадовался, достал тысячу ланов серебра и отослал их на джонку Ли Цзя.

Ду-десятая, пересчитав деньги и убедившись в том, что серебро было настоящим и сумма вся сполна — ни на грош меньше, — подошла к борту лодки и помахала рукой Сунь Фу, у которого при этом душа чуть не вырвалась из тела от радости. Раскрыв свои красные губки и обнаружив при этом необыкновенной белизны зубы, Ду Мэй произнесла:

— Перешлите мне на минутку ящик, который я только что послала. Там лежит план, по которому должен ехать господин Ли Цзя, надо достать эту бумагу и вернуть молодому барину.

Сунь Фу, который смотрел теперь на гетеру как на свою собственность, приказал слуге отнести ящик на соседнюю джонку.

Ду-десятая достала ключ и открыла ящик. Внутри него несколькими рядами были сложены небольшие коробочки.

Ду Мэй попросила Ли Цзя вытащить первую из них и раскрыть. Коробка была наполнена перьями зимородка, блестящими подвесками, нефритовыми головными шпильками, драгоценными серьгами. Все это стоило около нескольких сотен ланов. Ду-десятая стремительно бросила коробку в воду. Сунь Фу, Ли Цзя и все, кто ни был на обеих лодках, разом вскрикнули от удивления.

Затем Ду Мэй приказала Ли Цзя вытащить следующую коробку; в ней оказались нефритовые свирели и золотые флейты. Достали еще одну коробку, которая была полна редчайших старинных вещей из яшмы, фиолетового шелка и золота. Все эти драгоценности, которые стоили нескольких тысяч ланов, были также выброшены за борт. Свидетели этой сцены, в лодке и на берегу, стояли, словно окаменелые.

— Как жалко, как жалко! — кричали они, не понимая, что происходит.

Наконец, была извлечена еще одна коробка, в ней оказалась маленькая шкатулка. Когда шкатулка была открыта, все присутствующие увидели в ней с пригоршню сверкающего в ночи жемчуга, целую кучу всевозможных добрых, старинных, редчайших драгоценностей из «кошачьего глаза», которых никто никогда не видел и не смог бы назвать им цену.

«Ду-десятая стремительно бросила коробку в воду».

Словно раскаты грома, раздавались крики удивленных людей. Ду-десятая собиралась и эту шкатулку бросить в реку, но в это время Ли Цзя, которым вдруг овладело чувство раскаяния, с плачем заключил гетеру в свои объятия. Подошел Сунь фу и тоже стал утешать Ду Мэй.

Оттолкнув Ли Цзя, Ду Мэй обрушилась на Сунь Фу:

— Прежде чем очутиться в этом месте, мне и моему господину пришлось пережить немало лишений и бед. Нелегко нам далось наше счастье. Ты же оклеветал меня коварными речами, в которых ты так искусен, в одно утро разбил наше счастье и лишил меня любви молодого барина. Ты стал теперь моим врагом, которому я не перестану мстить и после моей смерти. Я не замедлю пожаловаться на тебя духам неба, и можешь не мечтать попусту о любовных наслаждениях со мной!

— За те несколько лет, что я служила в публичном доме, — продолжала Ду Мэй, обращаясь теперь к Ли Цзя, — я накопила состояние, которое рассчитывала употребить на то, чтобы выйти замуж. Когда вы поклялись мне в вечной любви и верности и мы покинули столицу, я нарочно подстроила так, чтобы мои подруги подарили нам все мои богатства. Всевозможных драгоценностей в моем сундучке было не меньше, чем на десять тысяч ланов. На эти деньги я собиралась со всей роскошью снарядить вас в дорогу, когда вы поедете на родину к вашему отцу и матушке. Я надеялась, что ваши родители пожалеют меня, бедную, и примут у себя как невестку и что до конца жизни я спокойно проживу с вами, не зная никаких горестей. Кто мог предположить, что мой господин изменит своей клятве, что сегодня он говорит одно, а завтра скажет другое, что он бросит меня посреди пути и розобьет мое преданное сердце? Сегодня на глазах всех я велела раскрыть мой сундучок, чтобы молодой барин мог убедиться, что какая-нибудь тысяча для него ничего не значила. Я берегла свою красоту, словно яшму. Жаль, что у вас глаза без зрачков и не сбылись поэтому мои мечты. Только я избавилась от всех лишений и тяжести прежней жизни и вот снова покинута! У всех здесь есть глаза и уши. Пусть они будут свидетелями того, что не я была неблагодарной, а молодой барин отплатил мне злом за добро.

Все присутствующие при этой сцене плакали из жалости к гетере и ругали Ли Цзя за его бессердечие и измену. Ли Цзя, пристыженный и расстроенный, раскаивался в своем поступке и плакал. Только что он собрался просить прощения у Ду Мэй, как она, схватив шкатулку, бросилась в воду.

Окружающие подняли крик и кинулись в воду спасать красавицу, но в клокочущей волнами, черной, как туча, реке не найти было следов утопленицы.

Жаль нам прекрасной, словно яшма, знаменитой гетеры, которая окажется погребенной в утробе рыбы.

Добрые духи в полете далеком В царство речное несутся. Духи же злые парят там далеко, К аду дорога ведет их.

Свидетели этой сцены, приведенные в ярость, с кулаками напустились на Ли Цзя и Сунь Фу. Толпа так неистовствовала, что Ли Цзя и Сунь Фу, совершенно не владея собой от страха, тотчас приказали своим лодочникам отчалить. Джонки разъехались в разные стороны и скрылись из виду.

Тысяча ланов, которые Ли Цзя увидел в своей лодке, напомнили ему о Ду Мэй. Целыми днями он раскаивался и сожалел о случившемся. От непомерной тоски он вскоре сошел с ума и до самой смерти не излечился от своего недуга.

Сунь Фу от страха, который ему пришлось в тот день пережить, заболел и оставался прикованным к постели больше месяца. Ему все время мерещилось, что Ду-десятая стоит возле него и бранит его. Долго так мучился Сунь Фу и в конце концов умер. Люди считали, что это месть той, что находится в реке.

Скажу еще здесь, что Лю Юйчунь, закончив курс при Тайсюе, собрал свои вещи и отправился на родину. Как-то раз, когда джонка его стояла у , умываясь в реке, он обронил в воду медный таз. Юйчунь нашел рыбака и попросил его спасти утерянную вещь. Рыбак вытащил из воды небольшую шкатулку. Когда Лю Юйчунь раскрыл шкатулку, его взору представились всевозможные редкие вещи из блестящего жемчуга и драгоценности, которым не было цены. Юйчунь щедро отблагодарил рыбака, а шкатулку положил на кровать.

В ту же ночь ему приснилось, что, идя по волнам, к нему приближается какая-то женщина. Когда незнакомка подошла, он узнал в ней Ду-десятую. Пожелав чиновнику счастливой жизни и пожаловавшись на измену Ли Цзя, она сказала:

— В свое время вы оказали моему господину большую услугу, пожертвовав ему сто пятьдесят ланов. Мы собирались с благодарностью вернуть вам эти деньги, когда устроятся все наши дела. Неожиданно наши планы рухнули. Несмотря на это, я все время думала о вашем добром сердце и никогда не забывала о вашем поступке. Я уже давно собиралась через рыбака послать вам мой маленький ящик и этим выразить вам свою признательность. Больше мы с вами не увидимся!

Как только женщина замолчала, Юйчунь проснулся. Он понял, что Ду-десятой уже нет в живых, и несколько дней после этого грустил и вздыхал.

Люди последующих поколений, вспоминавшие эту историю, считали, что Сунь Фу действительно был плохим человеком, если он вздумал отвоевать себе красавицу и так легкомысленно швырнул тысячу ланов, а Ли Цзя, который не мог понять страданий Ду-десятой, просто глупец, каких на свете немало, и не достоин того, чтобы о нем говорили.

А вот Ду-десятая — женщина-героиня, какую встретишь раз в тысячу лет. Разве не могла она найти себе достойную пару и всю жизнь прожить в довольстве и радости! Как ошиблась она, полюбив молодого барина! Светлый жемчуг, прекрасная яшма попала в руки слепца! В таких случаях любовь становится ненавистью, а доброта и нежные чувства превращаются в текучую воду. Как жаль!

В подтверждение приведу стихи:

Коль ветреника ты не встретил, Судить о нем не можешь ты. Любовь — одно лишь только слово, И редко знают смысл его. Но если ты понять сумеешь Суть слова, чувства существо, Тогда ты сможешь без стесненья Героя ветреным назвать.

 

СТАРАЯ ВОЙЛОЧНАЯ ШЛЯПА, СОЕДИНИВШАЯ СУН ЦЗИНЯ С ЕГО ЖЕНОЙ

Что не дано судьбою человеку, Того и силой не добьешься. Судьба заранее предписана нам небом — О ней тревожиться не стоит. Когда себя ты воле волн вверяешь, Хоть к небу тянутся их гребни, Коль суждено — среди потоков бурных Спокойно лодку переправишь.

Рассказывают, что при династии Мин в на одной из главных улиц уездного города Куньшань, что находится в области , жил некий горожанин по фамилии Сун, по имени Дунь. Был он потомком семьи царедворца. Сун Дунь и его жена, урожденная Лу, ничем не промышляли и жили лишь на доход, который получали от сдачи в аренду земли, доставшейся им по наследству. Обоим было уже за сорок лет, но детей у них никогда не было.

Как-то Сун Дунь сказал своей жене:

— С древних времен говорят: «Вырастишь сына — обеспечишь старость, соберешь зерно — предотвратишь голод». Нам с тобой уже за сорок перевалило, а до сих пор еще нет у нас наследника-сына. Время мчится, как стрела, зрение слабеет, волосы седеют — ?

Сказал, и из глаз полились слезы.

— Все твои предки были отличными людьми, которые творили только добрые дела, никогда никому не причиняли зла и никому не строили козней, — возразила ему жена. — Притом из всего вашего рода только ты один остался в живых. Безусловно владыка неба не оставит тебя без потомства. Некоторым суждено иметь детей раньше, другим — позже. Бывает, ребенок родится не тогда, когда суждено: родители его вырастят, а он в расцвете сил умрет, так что все старания родителей пропадают даром и приходится им зря проливать много горьких слез.

— Да, ты права, — кивнул головой Сун Дунь и вытер слезы.

В это время в доме послышался кашель, и кто-то спросил:

«Дома ли „Яшмовый пик“?».

По обычаю тех времен у каждого человека, независимо от его происхождения, всегда было свое прозвище. «Яшмовый пик» — таково было прозвище Сун Дуня.

Сун Дунь стал прислушиваться. Когда его вторично окликнули, он по голосу узнал Лю Шуньцюаня, второе имя которого было Юцай. Из поколения в поколение семья Лю жила на большой джонке и промышляла перевозкой купцов и их товаров из одной провинции в другую, зарабатывая на этом большие деньги. На джонке, где жила семья лодочника, было все необходимое. Джонка была сделана из редкой породы пахучего кедра, и стоимость ее исчислялась в несколько сот . В Цзяннани, в этой местности, сплошь пересеченной реками, многие занимались таким промыслом. Лю Юцай, о котором идет речь, был самым близким другом Сун Дуня. По голосу узнав своего друга, Сун Дунь поспешил выйти к нему навстречу. Друзья были настолько близкими, что не обременяли себя в знак приветствия низким поклоном. О том, как хозяин встретил своего гостя, как усадил его и стал угощать чаем, совсем необязательно рассказывать.

— Как случилось, что у Шуньцюаня сегодня нашлось свободное время? — спросил Сун Дунь своего гостя.

— Я специально пришел к «Яшмовому пику», чтобы попросить одну вещь.

— Чего же не хватает на вашей драгоценной джонке, что вы пришли просить это в моем бедном доме? — с улыбкой спросил хозяин.

— Что-нибудь особенное я не стал бы у вас просить, прошу лишь то, что у вас наверняка найдется.

— Ну, если в моей жалкой лачуге эта вещь имеется, мне не жаль вам ее предложить.

Лю Юцай, не торопясь, стал рассказывать о том, что ему было нужно. Надо вам сказать, что Сун Дунь и его жена, до сих пор не имевшие детей, где только могли возжигали жертвенные свечи и молились о потомстве. Они сделали мешочки из желтой ткани, в которых хранили предназначенные в жертву Будде , денег, одежды и прочего. В доме был специальный уголок для моления Будде, где муж и жена после того, как молились и возжигали жертвенные свечи, вешали каждый свой мешочек. Все это они делали с большой искренностью и верой.

Лю Юцай был старше своего друга на пять лет, ему уже исполнилось сорок шесть лет, но детей у него тоже не было. Жена его, урожденная Сюй, прослышала, что какой-то торговец солью из , желавший иметь потомство, недавно выстроил в Сучжоу недалеко от ворот храм . Нескончаемой чередой стекались в этот храм бездетные люди, чтобы возжечь фимиам и помолиться о ниспослании потомства. Лю Юцаю сейчас представился удобный случай: он должен был заехать за клиентом в и собирался по пути принести жертвы и возжечь свечу в этом храме. До сих пор Юцай никогда не имел мешочка для жертвенных принадлежностей и сейчас зашел к своему другу с тем, чтобы одолжить его.

Выслушав просьбу Юцая, Сун Дунь глубоко задумался и долго ничего не отвечал.

— Уж не чувство ли скупости овладело вами? — удивился молчанию друга Лю Юцай. — Если я испорчу ваш мешочек, то взамен дам два новых.

— Как вы можете говорить так! — сказал Сун Дунь. — Я вот о чем думаю: если Чэньчжоуский храм так славится, то я и сам бы не прочь отправиться с вами туда, только не знаю, право, когда это будет удобнее.

— Можно сразу же и поехать, — ответил Юцай.

— У жены есть свой мешочек, так что всего их у нас два, и я смогу с вами поделиться.

— Ну вот и хорошо, — сказал Юцай.

Сун Дунь сообщил жене, что он собирается поехать в Сучжоу возжечь свечи и помолиться о потомстве, чем очень ее обрадовал. Затем он пошел в молельню, снял со стены два мешочка, один из которых взял себе, а другой отдал Юцаю.

— Я отправлюсь к джонке первым и там буду ждать вас, — обратился Юцай к своему другу. — Приходите скорей. Джонка будет стоять у Западных ворот под мостом «Четырех коней». Если вы не побрезгуете грубой пищей, которую приготовляют у нас на джонке, можете не брать с собой провианта.

Согласившись с предложением друга, Сун Дунь поспешил собрать и уложить в мешочек жертвенные свечи и различные принадлежности, вырезанные из бумаги; затем надел новый белоснежный халат из и направился к Западным воротам, где его поджидал Юцай.

Благодаря попутному ветру весь путь в семьдесят они проделали всего за полдня. Когда их джонка причалила к Фэнцяо, уже смеркалось. Надо сказать, что район был средоточием торговли со всей округи. Здесь, куда ни глянь, стояло столько джонок, что они почти вплотную соприкасались веслами.

, в которых говорилось:

Месяц заходит, вороны кричат, В инее небо седое. Грустен ночлег мой. Огни рыбаков, Клен над рекой предо мною. В колокол бьют за стенами *Гусу , Там, где *обитель Ханьшаня . Слышу и я в одиноком челне Звон полуночной порою. [1]

На следующий день друзья поднялись еще до рассвета. Здесь же, на джонке, умылись, поели постной пищи, очистили после еды рот, вымыли руки. Затем каждый обернул в холщевую материю деньги, предназначенные для жертвоприношений, уложил в желтый мешочек бумажных лошадей и привесил к мешочку свое . Сойдя на берег, они быстрым шагом отправились к воротам Чанмэнь. Уже рассвело, когда они подходили к храму. Храм был еще закрыт, но ворота, ведущие к нему, были уже отперты, и наши приятели стали прогуливаться по галлереям, расположенным по обе стороны здания.

— Действительно, прекрасное строение! — расхваливали они храм, осматривая его со всех сторон. В это время двери со скрипом распахнулись, из храма вышел служитель и пригласил пришельцев войти. Кроме наших друзей, здесь не было ни одного посетителя, и полочки для жертвенных свечей еще пустовали. Служитель принес стеклянные фонари, зажег свечи, взял у друзей их прошения и стал за них молиться.

Когда обряд поклонения и возжигания фимиама был окончен, посетители отблагодарили служителя несколькими десятками мелких монет, сожгли свои бумажные вещицы и покинули храм. Лю Юцай предложил Сун Дуню снова воспользоваться его джонкой, но тот отказался. Юцай вернул Сун Дуню его мешочек. Поблагодарив друг друга, приятели разошлись. Лю Юцай пошел обратно в Фэнцяо, где должен был найти своего клиента-купца, а Сун Дунь, рассчитав, что у него еще есть время, решил пойти к воротам Лоумэнь, а оттуда на лодке возвратиться домой. Но не успел он еще сделать и шага, как услышал, что рядом кто-то вздыхает и стонет. Подошел посмотреть — оказывается, к самой стене храма прилажена низенькая тростниковая лачуга, в которой при последнем издыхании лежит старый буддийский монах. Ни на оклики Сун Дуня, ни на его вопросы монах не в состоянии был ответить. Чувствуя нестерпимую жалость к старику, Сунь Дунь стоял, не отрывая от него взгляда.

— Чем так упорно его рассматривать, сделал бы лучше для него доброе дело, — обратился к Сун Дуню оказавшийся подле него прохожий.

— Чем я смогу ему помочь? — удивился Сун Дунь.

— Монах этот пришел сюда из провинции Шаньси, ему уже семьдесят или восемьдесят лет, — отвечал прохожий. — В свое время он нам рассказывал, что за всю свою жизнь никогда не прикасался к мясной пище и целыми днями занимался лишь тем, что читал наизусть . Три года тому назад он пришел сюда собирать подаяние в надежде выстроить себе келью, но так как благодетелей не нашлось, то ему ничего не оставалось, как приютиться у стены в этой жалкой тростниковой лачуге. Целые дни проводил старик за чтением священных книг и питался только раз в день, по утрам, постной пищей, которую доставал поблизости в овощной лавчонке. После полудня он уже ничего не брал в рот. Некоторые из жалости подбрасывали ему какие-нибудь продукты или подавали несколько монет. Все деньги, как плату за питание, он отдавал хозяину лавки, не оставляя себе ни гроша. Недавно монах заболел: вот уже полмесяца, как он ничего не пьет и не ест. Два дня тому назад, когда он еще мог говорить, мы спросили его, не лучше ли скорей умереть, чем так страдать; он нам ответил на это: «Судьба еще не пришла». Сегодня он уже не может говорить и если не утром, то к вечеру умрет. Видно, вам, пришелец, жаль монаха, так сделайте доброе дело: купите какой ни на есть плохонький гроб и предайте сожжению его тело. Монах говорил: «Судьба еще не пришла». Может быть, , чужеземец.

«Я сегодня пришел сюда помолиться о потомстве, и если я вернусь домой, сделав доброе дело, верховный владыка об этом безусловно узнает», — подумал про себя Сун Дунь и спросил:

— Есть ли здесь лавка, в которой продаются гробы?

— Пойдете по переулку, там будет дом , который как раз и содержит такую лавку, — ответил прохожий.

— Я бы хотел, чтобы вы пошли вместе со мной подобрать гроб, — попросил Сун Дунь незнакомца.

Незнакомец повел Сун Дуня к дому Чэня. Чэнь в это время был в лавке и следил за тем, как пильщики разделывали дерево.

— Хозяин! — обратился незнакомец к гробовщику. — Я привел к тебе покупателя.

— Если вам нужны доски для гроба, — сказал хозяин, — то в моей маленькой лавчонке есть плотные двойные доски из лучших сортов дерева. Есть у меня и готовые гробы, так что, если вам нужен готовый гроб, вам остается только его выбрать.

— Я бы хотел готовый гроб, — сказал Сун Дунь.

— Вот этот — первый сорт, и стоит он ровно три , — сказал хозяин, указывая на один из гробов.

Сун дунь не стал спорить о цене.

— Чужеземец этот, — сказал спутник Сун Дуня, обращаясь к хозяину лавки, — жертвует свои деньги на покупку гроба для старого монаха, что живет в тростниковом шалаше; раз господин совершает такой благотворительный поступок, нечего запрашивать такую неслыханную цену.

— Ну, с такого благодетеля я не осмелюсь брать слишком дорого, — ответил лавочник, — отдам гроб за один лан и шесть , — мне самому он обошелся в эту цену, так что дешевле этого не уступлю ни на грош.

— Такая цена вполне справедлива, — сказал Сун Дунь и тут вспомнил, что на дорогу завязал в уголок платка слиток серебра весом всего в пять-семь цяней; после посещения храма из этих денег осталось не более сотни , так что, если он отдаст даже все, что у него есть, это не составит и полцены. «Но у меня есть еще выход, — подумал Сун Дунь, — ведь джонка Лю Юцая стоит неподалеку от Фэнцяо».

— Против цены не стану спорить, — сказал он тогда хозяину лавки, — мне придется только зайти к своему приятелю за деньгами. Я тотчас вернусь.

— Поступайте так, как вам будет удобнее, — ответил лавочник.

Спутник Сун Дуня недовольно проворчал:

— Пришелец вначале как будто бы выразил свое сострадание, а теперь думает о том, как бы ему сбежать. Прийти сюда выбирать гроб, зная, что у вас нет денег, это, знаете ли, уж слишком!

Не успел незнакомец договорить, как мимо лавки в замешательстве начали бегать люди. Многие из них причитали: «Бедный монах! Еще полмесяца тому назад мы слышали, как он читает молитвы, а теперь его уже нет в живых».

Вот уж действительно:

Пока ты жив — Извлечь стремятся пользу из тебя, Но лишь умрешь — И тотчас о тебе забудут все.

— Разве ты не слышишь о чем говорят люди? — не оставлял незнакомец в покое Сун Дуня. — Монах уже умер, душа его покинула тело, а в ожидании, что ты его похоронишь.

Сун Дунь ничего на это не ответил и снова стал все обдумывать: «Допустим, что я договорюсь насчет этого гроба и пойду к Фэнцяо. Но что я буду делать, если Лю Юцая не окажется в джонке? Не стану же я, как дурак, ждать его прихода. Кроме того, часто говорят „цена не выбирает себе хозяина“: если кто-нибудь даст за этот гроб большую цену, хозяин, конечно, его продаст, и я окажусь лгуном перед тем монахом».

— Хорошо, — сказал Сун Дунь, — и вытащил деньги. При нем был всего лишь один слиток, который он тут же в смущении бросил на весы. Слиток этот был настоящим . На вид такие слитки как будто мало чего стоят, но когда их взвесишь, они оказываются очень ценными. Слиток Сун Дуня потянул больше семи цяней. Вручив деньги лавочнику, Сун Дунь снял с себя новый белый шелковый халат.

— Этот халат стоит больше лана, — сказал Сун Дунь продавцу. — Если вам не покажется оскорбительным, присчитайте к деньгам еще и стоимость халата; если я его не выкуплю, пусть эти деньги пойдут в счет моего долга.

— Простите, что я осмеливаюсь у вас все это принять и не удивляйтесь моей осторожности, — сказал хозяин, пряча деньги и платье.

Сун Дунь , весившую около одного цяня, и вручил ее продавцу:

— Не откажитесь затруднить себя обменом этой шпильки на деньги, а деньги употребить на различные расходы, связанные с похоронами.

— Редко встретишь такого гуманного чужеземца! — в один голос воскликнули свидетели этой сцены. — Самое главное он взял на себя. Теперь нам, местным жителям, остается только собрать немного денег и позаботиться о разных мелочах.

Все разошлись собирать деньги, а Сун Дунь пошел к тростниковой хижине взглянуть на монаха. Люди не солгали — монах действительно умер.

Из глаз Сун Дуня полились слезы. Почему, он сам не мог объяснить, но ему было так невыносимо тяжело, как будто умер кто-либо из его близких родственников. Не будучи в состоянии глядеть на мертвеца, Сун Дунь, сдерживая слезы, направился к воротам Лоумэнь. Рейсовая лодка уже отошла, и ему пришлось нанять маленькую лодочку, на которой он в тот же день добрался до дома.

Когда госпожа Лу увидела печальное лицо мужа, вернувшегося среди ночи без халата, она решила, что Сун Дунь попал в какую-нибудь переделку, и тут же стала его расспрашивать, что произошло.

— Долго рассказывать, — сказал Сун Дунь и направился прямо к домашнему алтарю, повесил свои мешочки и стал отбивать поклоны перед изображением Будды.

Затем он пошел в спальню, уселся, выпил чай и только после этого подробно рассказал жене всю историю с монахом.

— В этом нет ничего странного. Именно так ты и должен был поступить, — сказала ему жена.

Увидев, как умно рассуждает жена, Сун Дунь перестал грустить.

В эту ночь муж и жена спали до . Во сне Сун Дунь увидел умершего монаха, который, войдя к нему в дом, поклонился в знак благодарности и сказал:

— Согласно небесному предопределению мой благодетель не должен был иметь детей и сроку его жизни должен был в этом году наступить конец. Верховный владыка за вашу душевную доброту жалует вам еще шесть лет жизни. Старый монах тоже желает принять участие в вашей судьбе и одарить вас сыном, чтобы отблагодарить за милость, которую вы мне оказали.

Госпоже Лу в ту же ночь приснилось, будто бы в комнату вошел достойнейший ученик Будды в виде божка с золотым телом. Во сне она начала кричать и… проснулась. Ее крик разбудил и Сун Дуня. Муж и жена рассказали друг другу о своих сновидениях и, не зная верить в них или нет, только без конца вздыхали да охали.

Действительно:

Посадишь тыкву — тыкву и получишь, Горох посеешь — соберешь горох ты. Людей толкая на поступок добрый, Добро твори — и им тебе отплатят.

С этого времени госпожа Лу зачала. Она родила сына, которому в честь золотого божка, явившегося во сне его матери, дали  Золотой отрок; в списках же ребенок значился как . Незачем говорить здесь о том, как рады были муж и жена рождению сына.

В это же время в семье Лю Юцая родилась дочь, которую назвали Ичунь. Когда дети подросли, кругом стали поговаривать о том, что неплохо было бы этим семьям породниться. Лю Юцай в душе очень хотел этого. Его друг, напротив, не желал иметь своей невесткой дочь простого лодочника, но никому об этом не говорил.

Когда Сун Цзиню исполнилось шесть лет, его отец тяжело заболел и умер. С древних времен говорят: «Процветание семьи целиком зависит от ее хозяина: десять женщин не могут сделать того, что может сделать один мужчина». После смерти мужа госпоже Лу, на руках которой осталось все хозяйство, пришлось несколько лет подряд бедствовать из-за неурожаев. В деревне нашлись люди, которые скрыли от властей ее вдовье положение, и с нее продолжали взымать подворные повинности. Вскоре бедная женщина осталась без денег и вынуждена была постепенно продать дом и землю и снять небольшую комнату. Первое время она еще кое-как боролась с нищетой, но вскоре, как говорится, . Не прошло и десяти лет, как вдова окончательно разорилась, заболела и умерла, оставив своего сына без всяких средств к существованию. Хозяин выгнал Сун Цзиня из комнаты, и ему некуда было деться. К счастью, молодой человек с детских лет кое-чему научился: умел писать и считать. Случилось так, что некий по фамилии Фань был послан в провинцию Чжэцзян в область Цюйчжоу на пост начальника уезда Цзяншаньсянь. Отправляясь на должность, Фань подыскивал себе человека грамотного и умеющего вести счета. Кто-то рассказал ему о Сун Цзине, и тот велел его привести. Увидев перед собой красивого и еще совсем молодого человека, Фань был очень обрадован. Когда стали проверять знания молодого человека, обнаружилось, что он пишет складно, без ошибок и прекрасно считает в уме и на счетах.

Фань дал Сун Цзиню новое платье и тут же оставил нового секретаря у себя. С первого же дня Фань стал о нем очень заботиться и сажать его за свой стол.

Дождавшись , Фань вместе с новым секретарем сел на казенную джонку и отправился к месту своей службы.

Поистине:

*Удары в разноцветный барабан Людей за веслами торопят, Весенний легкий дует ветерок, Парчевый парус развевая.

Напомню здесь читателю, что Сун Цзинь, несмотря на свою бедность, был все же выходцем из благородной семьи. Став теперь ближайшим помощником Фаня, мог ли он до того унизиться и опошлиться, чтобы быть заодно со слугами, ? Оскорбленные презрением к ним со стороны Сун Цзиня, слуги Фаня к тому же завидовали секретарю за его молодость и расторопность в работе.

Весь путь от уезда Кунынань Фань и его свита проделали водой. Когда они прибыли в и сошли на берег, слуги Фаня, желая настроить своего хозяина против Сун Цзиня, обратились к нему с такой речью:

— У вас здесь есть ничтожный слуга Сун Цзинь, который работает на господина, ведя счета и занимаясь перепиской. Следует его предупредить, чтобы он держал себя поскромней; он совершенно не знает правил приличия. Господин был очень неправ, обходясь с ним так ласково. Господин сажал его с собой за один стол, ел с ним одну пищу. Если это еще было возможно на джонке, за темной занавеской каюты, то теперь на суше, в больших гостиницах, господину следовало бы сохранить свое достоинство. Мы, мелкие людишки, посоветовавшись между собой, решили, что лучше всего заставить Сун Цзиня написать расписку, по которой он отдал бы себя в рабство нашему хозяину. Может быть, тогда он станет вести себя должным образом и, находясь в при господине, не посмеет отступать от правил приличия и этикета.

Так как у молодого хозяина, как говорится, , он поверил клевете. Позвал к себе в каюту Сун Цзиня и приказал ему тотчас же составить расписку.

Как мог Сун Цзинь написать такую вещь? Фань долго его принуждал к этому и в конце концов разозлился: приказал сорвать с него одежду и прогнать с джонки. Слуги набросились на Сун Цзиня, содрали с него все, что было возможно, и, оставив его в одном тонком халате, вытолкали на берег; Сун Цзинь долго не мог опомниться от ярости.

Когда Сун Цзинь увидел лошадей и повозки, снующие непрерывно взад и вперед в ожидании, пока начальник уезда сойдет на берег, он заплакал, закрыв лицо руками, и пошел прочь. Не было у него при себе ни денег, ни вещей, и он чувствовал нестерпимый голод. Сун Цзиню оставалось только уподобиться тем двум героям древних времен, о которых можно сказать:

В уделе *У играл на флейте *У Цзысюй , Из милости *Хань Синя прачка приютила.

Сун Цзинь днем ходил по улицам и просил подаяние, а ночью отдыхал в старом монастыре. Надо помнить, что Сунь Цзинь был благородного происхождения, поэтому, несмотря на свое жалкое существование, он по природе своей не мог уподобиться простым нищим-попрошайкам, которые, потеряв всякий стыд, унижаются и, как рабы, на коленях выпрашивают милостыню. Если Сун Цзиню удавалось что-нибудь получить, он был сыт, если ему не подавали — голоден. Так он и жил, кое-как перебиваясь. Вскоре он похудел, лицо его пожелтело, прежняя красота исчезла.

Действительно:

Как в сильный дождь прекрасные цветы Становятся бледней, Так и под инеем душистая трава Теряет аромат.

Стояли последние осенние дни. Западный ветер нагонял холод, полили проливные дожди. Сун Цзинь голодный, в лохмотьях сидел в заброшенном , который служил ему кровом. Несмотря на голод и холод, он не мог высунуть голову на улицу: с шести утра до самого полудня шел проливной дождь. Когда дождь прошел, Сун Цзинь, подтянув потуже пояс, вышел из храма. Не успел он пройти и нескольких шагов, как лицом к лицу столкнулся с человеком, в котором сразу узнал самого близкого друга своего отца — Лю Юцая. Стыдясь в виде предстать перед знакомым человеком, Сун Цзинь притворился, что не узнал старика, и прошел мимо с низко опущенной головой. Лю Юцай, который сразу же узнал в нищем сына своего друга, остановил Сун Цзиня, схватив его за плечо:

— Эй ты, чинуша из семьи Сун! Почему у тебя такой вид?

— В таком жалком одеянии я не осмелился вас приветствовать, — сказал Сун Цзинь, вытирая льющиеся потоком слезы.

— Что же с тобой все-таки произошло? — повторил свой вопрос Юцай.

Тогда Сун Цзинь подробно рассказал о том, как несправедливо с ним поступил начальник уезда Фань.

— Ну как не пожалеть тебя, — сказал старик Лю, выслушав печальную историю Сун Цзиня. — Если ты будешь помогать мне на джонке, я позабочусь о том, чтобы ты жил в тепле и был сыт.

— Если вы возьмете меня к себе, — сказал Сун Цзинь, упав перед Лю на колени, — я снова обрету отца и мать.

Старик Лю тут же повел его за собой к реке. Оставив молодого человека на берегу, старик поднялся на джонку, чтобы предупредить о случившемся жену.

— Ну что же, — сказала матушка Лю, выслушав рассказ мужа, — это и ему, и нам выгодно. Против чего тут можно возражать?

Старик Лю подал Сун Цзиню знак, приглашая подняться в джонку. Лю сбросил с себя старое холщевое платье и приказал Сун Цзиню переодеться в него. Когда тот был готов, старик повел гостя на корму, где познакомил его со своей женой. Здесь Сун Цзинь увидел их дочь Ичунь.

— Дайте-ка молодому человеку поесть! — распорядился старик, усадив Сун Цзиня на носу джонки.

— Поесть можно дать, только все холодное, — ответила матушка Лю.

— В котле еще есть горячий чай, — заметила Ичунь и глиняной кружкой зачерпнула из котла. Матушка Лю достала из шкафа немного овощей и вместе с холодной кашей предложила все это Сун Цзиню.

— Здесь на лодке не достать того, что можно было бы купить дома, — сказала она, — так что приходится питаться кое-как.

Не успел еще Сун Цзинь притронуться к еде, как стал накрапывать дождь.

— Принеси-ка с кормы старую войлочную шляпу, — приказал старик Лю дочери, — пусть Сун Цзинь ее наденет.

Ичунь взяла шляпу и увидела, что с одной стороны она уже распоролась по шву. Руки у Ичунь были проворные: она тут же , сшила порванные места и бросила шляпу на тент из рогожки.

— Возьми-ка, надень ее! — крикнула она Сун Цзиню.

Сун Цзинь надел шляпу и принялся за холодную еду, которую он запивал горячим чаем. Затем, по приказанию старика Лю, Сун Цзинь стал прибирать и подметать палубу. Сам старик отправился на берег искать клиентов и вернулся только вечером. Ночь прошла спокойно. На следующее утро старик Лю поднялся и сразу заметил, что Сун Цзинь сидит на палубе, ничего не делая.

«Человек только пришел к нам, нельзя приучать его к безделью», — подумал про себя старик Лю и прикрикнул на Сун Цзиня:

— Я вас, почтенный Сун Цзинь, кормлю и одеваю. Чем сидеть так без дела, куда полезнее в свободное время сучить веревки и плести канаты.

— Стоит вам только распорядиться, я ни в чем не осмелюсь вас ослушаться, — поторопился ответить Сун Цзинь.

Старик Лю принес пучек пеньки и приказал плести канат.

Действительно:

Под низким навесом чужим Как голову ты не пригнешь?

С этих пор Сун Цзинь и утром и вечером трудился без устали Работал он с большим усердием, никогда не уклоняясь от поручений. Если он не плел канатов, то занимался перепиской или вел счета, обнаруживая при этом большое знание дела. Он вел все денежные расчеты, связанные с перевозкой купцов и товаров, и никогда не ошибался ни на грош. Многие лодочники, узнав о способностях Сун Цзиня, переманивали его к себе, желая поручить ему все расчеты и записи. Не было ни одного пассажира, который бы не полюбил Сун Цзиня, не относился бы к нему с уважением и не хвалил бы его за то, что он в свои молодые годы уже так умен и понятлив. Старик и старуха Лю, видя, с каким усердием работает молодой человек, относились к нему очень хорошо. Они выдавали его за своего племянника, заботились о нем, хорошо кормили и одевали. Молодой человек, обретя, наконец, пристанище, успокоился душой, окреп телом, приобрел свой прежний цветущий вид и пользовался большой любовью среди всех лодочников.

Время летит, как стрела: незаметно прошло больше двух лет.

«Мы с женой уже стареем, — подумал однажды старик Лю, — и нет у нас никого, кроме дочери; пора подыскать хорошего зятя, который поддержал бы нашу семью. Такой, как Сун Цзинь, мог бы нас вполне устроить. Не знаю, как к этому отнесется старуха».

Случилось, что в тот же вечер старик со своей женой пили на лодке вино. Когда старик был уже совсем под хмельком, он, указав жене взглядом на стоящую подле них Ичунь, сказал:

— Дочь наша уже стала взрослой. Как мы можем оставить ее без опоры на всю жизнь?

— Это величайшее дело из всех тех, которые нам с тобой следует решить, — ответила матушка Лю. — Как ты до сих пор не позаботился об этом?

— Я часто об этом думаю, — возразил Лю, — но где найдешь человека, который во всех отношениях мог бы нас удовлетворить? Такого, например, как наш Сун Цзинь, умного и работящего, не найдешь и среди тысячи.

— Почему же не выдать за него нашу дочь? — спросила матушка Лю.

— Ну что ты говоришь! — воскликнул старик, притворившись недовольным и удивленным. — У Сун Цзиня нет ни семьи, ни дома, ни гроша за душой, и живет-то он только благодаря тому, что мы его кормим здесь, на нашей джонке. Как можно за такого человека отдать нашу дочь?

— Сун Цзинь родом из благородной семьи, — возразила ему на это жена, — притом он сын нашего друга. Еще при жизни его отца поговаривали о том, чтобы наши семьи породнились. Ты что, забыл об этом? Хоть он теперь и беден, но он талантлив, прибавь к этому его умение писать и считать. Мне кажется, что иметь зятем такого человека не зазорно. По крайней мере у нас с тобой под старость будет на кого опереться.

— Ты твердо приняла такое решение?

— В чем же тут сомневаться?

— Ну и прекрасно, — сказал Лю, который всю жизнь побаивался жены и был теперь очень доволен, что она сама предложила выдать дочь за Сун Цзиня; старику уже давно приглянулся молодой человек, но признаться в этом жене он все не решался, опасаясь, что та будет возражать.

Теперь, когда все было улажено, Лю тотчас позвал Сун Цзиня и в присутствии жены предложил ему породниться. Сун Цзинь сначала из скромности отказывался, но в конце концов покорно согласился, поняв, как добры к нему старики, и узнав, что от него не требуется никаких затрат на свадебные подарки. Старик Лю согласно дням рождения и именам жениха и невесты выбрал по обряднику-календарю и сообщил об этом жене.

Вскоре вся семья вернулась домой в Куныпань, где прежде всего позаботились о Сун Цзине: сшили ему платье из тонкого шелка и нарядили во все новое. В новом платье, новой шапке, новых чулках и новых башмаках Сун Цзинь был необычайно красив.

Хотя и не был он *Цзыцзянем , Что обладал талантом в восемь мер, *Аньжэню был весьма подобен: Как будто с ним одно лицо имел.

Матушка Лю позаботилась о нарядах и для дочери. В день свадьбы был устроен богатый пир, на который пригласили родственников обеих семей, и Сун Цзинь был введен на джонку в качестве зятя. На следующий день с поздравлениями и подарками пришли все родственники. Три дня подряд длилось свадебное пиршество.

Нечего и говорить о том, с какой любовью старики Лю относились к Сун Цзиню, после того как он стал их зятем. С этих пор дела на лодке с каждым днем шли все лучше и лучше.

Время подобно стреле. Незаметно пролетел год. Ичунь родила дочку. Мать и отец полюбили ребенка, берегли его пуще золота, непрерывно ласкали его и няньчили. Когда девочке пошел второй год, она заболела оспой. Не помогли ни усилия врачей, ни лекарства: через двенадцать дней она умерла. Сун Цзинь не мог без боли вспоминать о любимой дочери. Он так плакал, так безмерно страдал и был настолько потрясен своим горем, что вскоре заболел чахоткой. По утрам его знобило, по вечерам кидало в жар; он все меньше ел и пил и на глазах таял, пока от него остались одни кости. Ходить он стал медленно, работать — плохо. Первое время старики Лю в надежде, что их зять сумеет еще поправиться, приглашали к нему врачей и гадателей.

Так прошло больше года, но Сун Цзиню не становилось лучше. Напротив, болезнь все усиливалась, и он стал больше походить на мертвеца, чем на живого человека.

Он уже больше не мог ни писать, ни считать и стал в конце концов . Старики, раскаиваясь в том, что так неудачно выдали свою дочь замуж, только и ждали того дня, когда их зять умрет.

— Прежде мы надеялись, что наш зять будет нам опорой под старость, а теперь он сам чуть жив, — роптали они. — Сидит у нас на шее, как околевшая змея, которую никак не сбросить. Да и у нашей прекрасной, как цветок, дочери теперь испорчена вся жизнь. Что ей делать дальше? Как нам теперь поступить? Как быть? Как можем мы жить спокойно, пока не найдем для нашей дочери другого, достойного мужа!

Долго советовались между собой лодочники и, наконец, нашли выход. Свой план они скрыли даже от дочери. Сказали только, что едут за клиентом и товаром в и повернули джонку в этом направлении.

Когда они добрались до области и проезжали Ушэнь, они увидели перед собой заброшенное место: одинокие безмолвные горы, шумящий где-то вдали поток, заброшенный и запущенный берег; нигде не было видно следов человеческого жилья.

Легкий встречный ветер уводил джонку от этого места, но Лю упорно рулил к нему. Когда они в конце концов причалили, старик приказал своему зятю сойти на берег.

— Ах ты, больной чорт! — ругался лодочник, глядя, как Сун Цзинь еле шевелит ногами и руками. — Раз у тебя нет сил справляться с работой на джонке, потрудись здесь, на берегу: собери-ка немного дров, чтобы было чем топить и не пришлось тратить денег на топливо.

Сун Цзинь, испуганный и пристыженный, взял пилу и, собрав последние силы, сошел на берег. Он зашел в самую гущу леса, но где ему было взять сил, чтобы спилить хоть одно дерево? Пришлось только подбирать мелкие, валявшиеся на земле сучья и срезать засохший терновник.

Сун Цзинь приготовил две большие кучи хвороста, обвязал каждую старой лианой, но взвалить их на плечи не смог. Тогда он подобрал еще одну старую лиану, связал обе связки в одну и потащил ее по земле за свободный длинный конец лианы. Так он шел, как пастух, тянущий за собой корову. Пройдя значительное расстояние, Сун Цзинь вспомнил, что оставил в лесу пилу; он вернулся, подобрал ее, воткнул между сучьев и поплелся к реке. Когда он добрался до места, где должна была стоять джонка, он увидел, что ее там нет. Перед ним тянулся лишь остров без конца и без края. Над островом поднимались речные испарения.

Сун Цзинь пошел вдоль берега, но сколько он ни шел и как ни всматривался, ничего не было видно: джонки и след простыл. Когда багряное солнце уже склонилось далеко на запад, Сун Цзинь понял, что тесть бросил его и оставил в таком положении, о котором говорят: «к небу пути нет, на земле нет приюта». Несчастному стало так тяжело на сердце, что он начал громко рыдать. От слез у него пересохло в горле; в изнеможении бросился он на землю и долго не мог притти в себя. Вдруг Сун Цзинь заметил, что здесь же, на берегу, опираясь на посох, стоит старый монах. Как он очутился здесь, Сун Цзинь не мог понять.

— Благодетель мой, где же твои попутчики? Ведь это плохое место для жилья, — обратился монах к покинутому юноше.

Сун Цзинь быстро поднялся с земли, поклонился и, назвав себя, поведал монаху о том, как он был обманным путем покинут своим тестем и как теперь ему, сироте-горемыке, некуда деться. Сун Цзинь попросил монаха оказать ему помощь и не дать погибнуть.

— Тростниковая хижина бедного монаха неподалеку отсюда, ответил тот. — Проведешь у меня ночь, а на следующий день решим, как быть дальше.

Сун Цзинь, не переставая благодарить своего спасителя, пошел вслед за ним.

Не прошли они и одного ли, как Сун Цзинь действительно увидел тростниковую хижину. Старый монах высек камнем о камень огонь, сварил Сун Цзиню жидкую похлебку и, когда тот поел, обратился к молодому человеку:

— Я бы хотел подробно услышать, почтенный, за что родители твоей жены так не взлюбили тебя?

Сун Цзинь подробно рассказал монаху о том, как он попал к лодочнику, как стал его зятем. Рассказал он и о причине своей болезни.

— Таишь ли ты теперь ненависть к своим тестю и теще? — спросил тогда монах.

— В свое время, когда я нищенствовал, они меня приютили и женили меня на своей дочери, и если теперь они и бросили меня, то это только из-за моей тяжелой болезни; как могу я за это быть в обиде на кого-либо? Такова уж моя горькая судьба!

— Твои слова говорят о том, что ты человек прямой и великодушный. Твой недуг объясняется лишь тем, что нанесена рана твоим , и не лекарства тебе нужны, чтобы поправиться, а душевное спокойствие. Соблюдал ли ты прежде буддийские заповеди, читал ли когда-нибудь буддийские каноны?

— Нет, никогда.

— Это «Цзиньган цзин», — сказал монах, вытаскивая из рукава свиток. — Мой учитель дал мне эту священную книгу, а я дарю ее тебе. Если ты ежедневно будешь читать ее, печальные думы оставят тебя, болезнь пройдет, и ты будешь богат и счастлив долгие годы.

Не надо забывать, что Сун Цзинь был обязан своим, рождением буддийскому монаху, который жил у храма Чэньчжоуской обожествленной многочадной матери, и в прежнем своем Перерождении читал как раз этот канон. Так что теперь, когда монах один лишь раз прочел ему свой свиток, Сун Цзинь запомнил его и стал читать наизусть.

Такова связь между прежними перерождениями и последующей судьбой человека.

Долго сидел Сун Цзинь рядом с монахом и, закрыв глаза, нараспев читал канон. Под утро он незаметно заснул, а когда проснулся, увидел себя сидящим на куче бурьяна с «Цзиньган цзином», крепко прижатым к груди. Ни монаха, ни его тростниковой хижины нигде не было видно. Сун Цзинь развернул свиток и был очень удивлен, что знает его текст наизусть.

Прополоскав рот водой из пруда, Сун Цзинь стал громким голосом читать нараспев буддийский канон и сразу почувствовал себя легко и спокойно: больное его тело как будто вдруг все окрепло. Тут он понял, что спас его святой монах и что это спасение было предопределено самим его перерождением.

Хоть небо помогло и спасло Сун Цзиня, но он остался без всякого пристанища, как лепесток, плавающий в море. И вот он пошел куда глаза глядят.

Через некоторое время, когда он стал уже ощущать голод, ему издали показалось, что в роще у горы виднеется человеческое жилье. Сун Цзиню ничего не оставалось, как снова вернуться к своему старому занятию и направиться к жилью за подаянием. Но на этот раз вместо горькой судьбы его ждала радость. Кончились злополучия — пришло счастье.

Вот уж, действительно:

Оборвалась дорога, нет пути, Но смотришь — вновь тропинка пред тобою; Когда до дна исчерпана вода, Опять источник где-нибудь пробьется.

Когда Сун Цзинь подошел к горе, он увидел, что никакого жилья там не было. Его взору представились только там и сям воткнутые в деревья пики, ножи, копья и рогатины. Немало этому удивившись, Сун Цзинь набрался храбрости, пошел вперед и вскоре набрел на разрушенный храм Духа земли. В храме стояли восемь больших крепко запертых сундуков, скрытых под листьями пырея и ветками сосны.

«Нет сомнения в том, что сундуки эти спрятаны здесь грабителями, а оружие перед входом разбросано ими же для острастки. Хоть я и не знаю, кому принадлежит это добро, но ничто не мешает мне взять его», — размышлял про себя Сун Цзинь, в уме которого уже созрел план. Втыкая в землю сосновые ветки, чтобы заметить дорогу, он потихоньку выбрался из леса и пришел на пустынный берег. И здесь он нашел свое благополучие и счастье. Случилось так, что как раз в это время к берегу пристала большая лодка: встречный ветер и испорченное управление вынудили ее здесь причалить, и лодочники занимались теперь починкой руля. Сун Цзинь, притворившись растерянным и взволнованным, приблизился к лодке и обратился к лодочникам со следующими словами:

— Я уроженец Шэньси, фамилия моя Цянь. Дядя мой отправился торговать в и взял меня с собой. Когда мы проезжали мимо этого места, на нас напали разбойники, которые ограбили нас и убили моего дядю. Я сказал разбойникам, что был у него мелким служащим, что я давно разбит недугом и стал молить их, чтобы они помилосердствовали и дали мне дожить свой век. Грабители оставили меня у себя и поселили вместе с одним из их шайки в храме Духа земли. На нас лежала обязанность охранять награбленное добро, пока вся шайка отправлялась разбойничать в другие места. С моим товарищем случилось несчастье: вчера он умер от укуса змеи, и теперь я здесь остался один. Прошу вас осчастливить меня и взять с собой.

Лодочники не очень-то поверили рассказу Сун Цзиня.

— В храме стоят восемь больших сундуков, — продолжал Сун Цзинь, — все они полны нашими вещами. Храм этот неподалеку отсюда. Очень бы просил нескольких человек сойти на берег и перенести в лодку мое имущество. Я охотно отдам вам в благодарность один из моих сундуков. Итти надо тотчас же; если чего доброго разбойники вернутся, мы не только не сумеем ничего предпринять, но и навлечем на себя большую беду.

Люди, которые могли в погоне за наживой проехать тысячи ли, услышав о восьми сундуках, полных богатств, с радостью согласились пойти с Сун Цзинем. Шестнадцать человек, которые последовали за ним, разделились на восемь пар, каждая пара носильщиков захватила с собой веревки.

Сун Цзинь привел лодочников в храм, и там они действительно увидели восемь сундуков. Сундуки были очень тяжелые, так что каждый понесли двое, и восемь пар носильщиков было как раз то, что нужно.

Оружие, которое торчало из деревьев, Сун Цзинь подобрал и спрятал в густой траве. Когда все сундуки были погружены в лодку, а руль исправлен, лодочники спросили Сун Цзиня, куда он пожелает направиться.

— Я отправляюсь в Нанкин к родным, — ответил Сун Цзинь.

— Прекрасно! Наша лодка должна итти в , так что это нам как раз по пути и мы сможем вас доставить.

Лодка отчалила и мчалась без остановки больше пятидесяти ли. На отдыхе, надеясь на щедрость богатого торговца из Шэньси, лодочники раскошелились, купили Сун Цзиню вина, мяса и устроили ему угощенье в честь избавления от бед.

На следующий день поднялся попутный западный ветер, лодочники натянули паруса и вскоре прибыли в Гуачжоу. От Гуачжоу по реке было всего только несколько десятков ли до Нанкина. Сун Цзинь нанял у переправы лодку, выбрал семь наиболее тяжелых сундуков и велел перенести их на лодку, а один сундук подарил лодочникам, сдержав, таким образом, свое слово.

О том, как лодочники раскрыли сундук и поделили между собой его содержимое, рассказывать не будем.

Переправившись к заставе Лунцзянгуань, Сун Цзинь нашел гостиницу и остановился в ней. Вызвал слесаря, тот подобрал ему ключи от сундуков, и, когда сундуки были открыты, убедился в том, что они были наполнены золотом, яшмой, жемчугом и прочими драгоценностями. Все эти богатства, вероятно, собирались разбойниками в течение многих лет и, конечно, не могли быть добыты грабежом одной семьи.

Сун Цзинь сначала продал на рынке содержимое одного сундука и выручил за него несколько тысяч золотом. Опасаясь, что такое богатство может вызвать подозрение, Сун Цзинь переселился в город, где нанял себе домашнюю прислугу, разоделся в тонкие шелка и стал питаться редчайшими яствами. Из содержимого остальных шести сундуков, он оставил себе только те ценные вещи, которые могли бы ему пригодиться, все остальное он продал и выручил не меньше нескольких десятков тысяч золотом. Затем в самом Нанкине, у ворот Ифэнмэнь, Сун Цзинь купил себе большой дом, заново отстроил в нем гостиную и садовую беседки и наполнил дом всякой утварью. Все в доме было красиво, во всем был виден порядок. Перед домом Сун Цзинь открыл лавку-ломбард. Кроме того, в нескольких местах он купил землю. В доме у него было множество слуг, из которых десять человек исполняли обязанности главных управляющих. Богач держал при себе также четырех красавцев-отроков, которые всегда и всюду его сопровождали.

В столице все называли Сун Цзиня «Богач Цянь». Из дома он выезжал в богатой колеснице, а дом у него был полон золота и драгоценностей.

С древних времен говорят: «от жилья меняется настроение, от пищи меняется тело». Теперь, когда Сун Цзинь разбогател, изменился и его внешний облик: он пополнел, стал снова цветущим, в глазах появился блеск. Не было уже больше прежнего истощенного болезненного вида, миновали былые горести и нищета.

В самом деле:

Коль счастье повстречаешь на пути, Ты и здоров и силен духом; Так с наступленьем осени луна Блеск обновленный излучает.

Это только первая часть нашего рассказа. А теперь вернемся к Ичунь.

В тот день, когда ее родители приказали Сун Цзиню сойти на берег собирать хворост, Ичунь призадумалась: «Видно отец и мать ни с чем не считаются, если могут такого больного человека посылать за дровами». Она собралась было не пустить своего мужа, но побоялась ослушаться отцовского приказания. Когда Ичунь с беспокойством ожидала возвращения мужа, она вдруг увидела, как ее отец схватил шест и быстрыми движениями стал отталкивать джонку. Джонка отчалила от берега и пошла вперед на развернутых парусах. Ичунь в страшном испуге окликнула отца:

— Как же ты уезжаешь? Ведь на берегу остался мой муж!

— Кто твой муж? Этот больной чорт? И ты еще о нем заботишься? — сказала мать, плюнув в лицо дочери.

— Отец, мать! Что означают ваши слова? — вскрикнула в испуге Ичунь.

— А то, что твой отец решил в конце концов избавиться от этого ходячего чахоточного скелета, — безжалостно бросила старуха дочери. — Все равно болезнь твоего мужа неизлечима, и он только может заразить других.

Ичунь сдавило горло, слезы полились ручьями, она тотчас выбежала из каюты. Собираясь снять паруса и повернуть джонку, она схватила веревки, которыми были привязаны паруса, и стала отвязывать их.

Старуха-мать силком увела свою дочь на корму. Ичунь опустилась на колени и, колотя себя в грудь, стала взывать к небу и земле, чтобы родители вернули ей мужа.

Пока она неистовствовала и кричала, джонка при попутном ветре прошла уже несколько десятков ли.

— Дитя мое, послушай, что я тебе скажу, — стал успокаивать Ичунь подошедший к ней отец. — Когда женщине не повезет в замужестве, ей потом всю жизнь приходится страдать. Твой муж болен чахоткой и рано или поздно должен умереть, так что все равно вам бы пришлось расстаться. Не такая судьба тебе предопределена! А раз так, то лучше своевременно избавиться от него, чтобы не портить себе молодой жизни. Вот увидишь, мы тебе подберем хорошего мужа, и жизнь твоя наладится. Перестань думать о нем!

— То, что вы сделали, — возмутилась Ичунь, — не совместимо с требованиями долга и человечности и нарушает порядок, установленный небом. Ведь вы сами сосватали мне Сун Цзиня и сделали нас мужем и женой. Я с ним вместе жила и должна вместе с ним умереть — имею ли я право сожалеть о своей судьбе? Пусть его болезнь неизлечима, надо было ожидать, пока он спокойно умрет. Разве можно было оставить близкого человека одного на безлюдном берегу? Если теперь он умрет, я буду считать себя в этом виновной и непременно покончу с собой. Если вы меня любите, сейчас же поверните джонку и отправляйтесь на розыски Сун Цзиня, пока его не отправились разыскивать другие.

— Твой чахоточный, — возразил дочери старик, — не нашел на месте джонки и наверняка отправился в какую-нибудь деревню просить милостыню. Как теперь его разыскать? Кроме того, мы плыли сейчас по течению при попутном ветре и отъехали уже на расстояние в сотню ли, так что возвращаться нет смысла. Лучше успокойся.

Видя, что отец не хочет исполнить ее просьбу, Ичунь, навзрыд плача, выбежала на палубу, подбежала к борту джонки и хотела броситься в воду. Хорошо, что старуха Лю была женщиной проворной и успела ее удержать.

Ичунь клялась покончить с собой и не переставала плакать навзрыд.

— Ну что нам поделать с нашей упрямой дочерью! — ворчали старики. Всю ночь они неотлучно следили за Ичунь, а наутро, уступив мольбам дочери, повернули джонку.

Плыть пришлось против течения, к тому же дул сильный встречный ветер, так что за целый день они не проплыли и полпути. Всю следующую ночь Ичунь опять проплакала, не находя себе покоя. Только к вечеру третьего дня они причалили к злополучному месту, Ичунь сама сошла на берег и отправилась на поиски мужа. Когда она увидела валявшиеся на отмели разбросанные связки дров и нашла около них пилу, которую она сразу же опознала, она поняла, что дрова эти связывал ее муж. Сун Цзиня нигде не было, и жене его стало нестерпимо тяжело. Не желая поверить в смерть мужа, Ичунь настаивала на том, чтобы продолжать розыски, и старику ничего не оставалось, как следовать за дочерью по пятам. Долго шли они. Кругом был только темный лес да сплошные горы, нигде не было видно следов человека.

Старик Лю уговорил свою дочь возвратиться на джонку, где она снова проплакала целую ночь. На четвертый день, еще до восхода солнца Ичунь опять умолила отца отправиться с ней на поиски.

И опять кругом были дикие, заброшенные места, и опять им не удалось набрести на след человека. С плачем вернулась Ичунь на джонку.

«В таком заброшенном месте, — рассуждала Ичунь, — как смог бы мой муж добыть себе пищу? Кроме того, от долгой болезни он и двигаться то был не в состоянии. Без сомнения, он бросился в воду, оставив на берегу дрова и пилу».

От таких мыслей она стала громко плакать и бросилась бы в воду, если бы не мать, снова успевшая ее вовремя задержать.

— Мои родители заботятся о моем теле, но не сумели позаботиться о моем сердце, — упрекнула Ичунь стариков. — Раз я все равно решила умереть, то лучше дать мне возможность сделать это. Чем раньше я умру, тем скорее встречусь с мужем.

Старики не в силах были больше выносить страданий дочери и совсем расстроились.

— Дочь наша, — обратилась мать к Ичунь, — твои родители поступили неправильно и все, что сейчас происходит, вызвано их заблуждением. Но дело уже сделано, и раскаиваться сейчас бесполезно. Пожалей нас, стариков. Кроме тебя, у нас никого нет, и вряд ли мы сумеем пережить твою смерть. Прости нас, прояви свое милосердие и подожди, пока твой отец не даст объявлений о розыске, которые будут расклеены во всех прибрежных городах и местечках. Если господин Сун Цзинь не умер, то он сможет вернуться к нам, прочтя наше объявление. Если пройдет три месяца и от него никаких вестей не будет, тогда ты отдашь мужу должные почести в совершении всех положенных траурных обрядов. Твой отец даст тебе для этого денег, и ты сможешь ни в чем себе не отказывать.

Ичунь опустилась на колени и со слезами стала благодарить своих родителей:

— Если вы так решили, то теперь я смогу спокойно умереть.

Старик Лю тотчас же написал объявления о розыске и расклеил их на самых видных местах в прибрежных городах и различных населенных пунктах.

Прошло три месяца, но о Сун Цзине никаких вестей не приходило.

— Нет сомнения в том, что муж мой умер, — сказала как-то Ичунь и сразу же заколола себе вдовью прическу, надела платье из простой конопли, оделась вся в глубокий траур, а на домашнем алтаре , которой поклонялась и приносила жертвы. Кроме того, она пригласила девять буддийских монахов, которые три дня и три ночи молились о благополучии души Сун Цзиня. Ичунь отдала монахам за труды свои головные украшения и драгоценные серьги.

Старики Лю, нежно любившие свою дочь, готовы были ради нее вынести все, что угодно. Они не стали ей ни в чем мешать и дали ей полную волю на некоторое время.

С этих пор Ичунь стала плакать с раннего утра до поздней ночи и с поздней ночи до самого утра. Не было ни одного лодочника-земляка, который бы не сочувствовал Ичунь. Купцы, знакомые с семьей Лю, узнав о случившемся несчастье, сожалели о Сун Цзине и выражали свое сочувствие дочери лодочника. Проплакав шесть месяцев подряд, Ичунь, наконец, успокоилась.

— Наша дочь последние дни не плачет, — сказал однажды старик Лю своей жене, — она понемногу успокаивается. Хорошо бы уговорить ее выйти замуж. А то на кого мы, старики, да еще с дочерью-вдовой, сможем опереться?

— Ты совершенно прав, — ответила матушка Лю, — боюсь только, что Ичунь не согласится. Надо подойти к этому делу очень осторожно.

Прошел еще месяц. Двадцать четвертого декабря старик Лю направил свою джонку в Куньшань, чтобы на родине встретить новый год. Очутившись в родном доме, старик Лю напился, вино придало ему смелости, и он стал уговаривать свою дочь:

— Скоро наступит новый год, сними-ка свой траур.

— Траур по мужу длится всю жизнь, — возразила Ичунь. — Как же я могу его снять?

— Это еще что за вечный траур? — рассердился старик и уставился на дочь. — Если я тебе разрешу носить траур, ты и будешь его носить, а не разрешу — снимешь.

— Ну пусть наша дочь поносит траур еще несколько дней до конца этого года, — сказала матушка Лю, чтобы несколько смягчить грубую речь мужа. — Накануне нового года, когда мы приготовим мясной бульон и вынесем из дома табличку, тогда пусть и снимет траур.

Увидев, что ни мать, ни отец не хотят ей уступить, Ичунь, всхлипывая, сказала:

— Вы сами погубили моего мужа, а теперь не разрешаете мне соблюдать по нему траур, и все это только потому, что вы непременно хотите выдать меня вторично замуж. Но как могу я нарушить свой долг и тем самым провиниться перед покойным мужем? Пусть лучше я умру в трауре, чем останусь жить, сняв траур.

Старик Лю снова хотел было наброситься на дочь, но тут на него с бранью напустилась жена и силком увела мужа в каюту, где тот и заснул.

Опять, как в былые дни, Ичунь проплакала всю ночь.

Подошла новогодняя ночь: Ичунь стояла перед табличкой мужа и плакала. Старухе удалось успокоить дочь, и вся семья собралась за новогодним столом. Когда отец и мать увидели, что Ичунь и слышать не хочет о вине и мясной пище, они, недовольные, обратились к ней:

— Если ты не хочешь снять траур, то что мешает тебе отведать немного мяса? Незачем молодой женщине терять свой прежний вид и здоровье.

— Я еще не умерла, но во мне едва теплится жизнь. Для меня одной чашки постной пищи и то много, как стану я есть мясо? — возразила Ичунь.

— Ну, если ты не хочешь мяса, выпей хотя бы рюмку вина, чтобы развеять тоску, — предложила матушка Лю.

— Разве хоть капля вина попадала когда-нибудь в ? Думая о покойном муже, как могу я пить вино? — с плачем сказала Ичунь, встала из-за стола и пошла спать, так и не дотронувшись до еды.

После этого старики сказали друг другу: «Да, ничего с нашей дочерью не поделаешь, не сломить нам ее воли».

С этих пор они оставили Ичунь в покое.

Люди последующих поколений сложили стихи, восхваляющие добродетель Ичунь. В стихах говорилось:

О женах добродетельных и верных долгу Из века в век писали в книгах. Простого лодочника дочь могла ль, скажите, Хоть что-нибудь прочесть об этом? Дав клятву умереть, осталась мужу верной: Вот воля крепкая, как камень! За добродетель всем в веках известным вдовам Уступит в чем она? Скажите!

На этом наша повесть не кончается. Продолжение ее таково: Сун Цзинь, прожив больше двух лет в Нанкине и еще больше разбогатев, стал размышлять о том, что если его теща и тесть так зло с ним поступили, то из этого совершенно не следует, что надо отказаться от жены, которая его любила и ничего плохого ему не сделала. Поручив доверенным лицам следить за домом, Сун Цзинь захватил с собой три тысячи ланов серебра, нанял лодку и в сопровождении четырех слуг и двух красавцев-отроков отправился в Куньшань навести справки о старике Лю. От соседей он узнал, что лодочник три дня тому назад отправился в .

Сун Цзинь истратил часть своих денег на покупку материи и направился в Ичжэн. Здесь он остановился в известной гостинице и, покончив с выгрузкой товара, на следующий же день отправился в порт разыскивать Лю.

Джонку старика он заметил еще издалека. На корме стояла женщина, одетая в простое пеньковое платье, из чего Сун Цзинь понял, что жена его носит по нем траур и не вышла вторично замуж. Это его очень обрадовало.

Вернувшись, он обратился к хозяину гостиницы:

— Здесь на реке стоит на якоре джонка, на которой я видел женщину, прекрасную собой, но одетую в траур. Я разузнал, что владелец этой джонки — некий Лю Юцай из Куньшани, а женщина эта — его дочь. Я уже три года ношу траур по своей жене и теперь хотел бы просить эту женщину продолжить мой род.

Говоря так, Сун Цзинь вытащил из рукава десять ланов серебра и передал их хозяину:

— Возьмите эту небольшую сумму на вино и не откажитесь быть моим сватом. Если вам удастся устроить это дело, я вас постараюсь щедро отблагодарить. Если старик будет спрашивать о свадебных подарках, скажите, что я не поскуплюсь и на тысячу цзиней.

Хозяин гостиницы с радостью взял деньги, отправился на джонку к Лю и пригласил старика в винную лавку, где посадил его на почетное место и был с ним в высшей степени обходителен и любезен.

— Я простой лодочник, что же заставляет вас оказывать мне столько внимания? — недоумевая, спросил старик у хозяина гостиницы.

— Выпей сначала три рюмки, потом я тебе все расскажу, — ответил тот.

— Если вы не объясните мне в чем дело, я не осмелюсь дольше сидеть здесь с вами, — сказал Лю, еще более удивленный таким ответом.

— В моей гостинице остановился богач по фамилии Цянь, родом из Шэньси. Богатство его исчисляется десятками тысяч золотом. Он уже три года вдовеет, и вот теперь, прельстившись красотой твоей дочери, он хотел бы взять ее в жены. Богач предлагает тебе свадебные подарки в тысячу цзиней и просит меня быть его сватом. Я надеюсь, что с твоей стороны не последует отказа.

— Кто бы не хотел, чтобы дочь простого лодочника стала женой богача! — ответил старик. — Но дочь моя строго соблюдает траур по мужу и, как только речь заходит о вторичном замужестве, грозит покончить с собой. Так что из этого ничего не выйдет, и доброе желание вашего гостя я не сумею удовлетворить.

Старик Лю поднялся и собрался уже уходить, но хозяин гостиницы схватил его за руку.

— Все, что здесь приготовлено, сделано по воле господина Цяня, который просил меня угостить тебя. Раз деньги уже потрачены, зачем им зря пропадать? В том, что мы с тобой не сговорились, никакой беды нет.

Старику Лю пришлось остаться. За вином хозяин гостиницы снова заговорил о предложении Цяня и выразил надежду на то, что Лю, вернувшись на джонку, обсудит это дело в своей семье и сумеет все уладить.

Старик Лю, который уже не раз был напуган намерением своей дочери броситься в реку, в ответ только отрицательно покачал головой. Распив вино, они вышли и распрощались.

Вернувшись домой, хозяин гостиницы рассказал Сун Цзиню о беседе со стариком Лю.

— Ну, не вышло с женитьбой и ладно, — ответил Сун Цзинь, узнавший, таким образом, о непоколебимой воле своей жены. — Я бы хотел нанять джонку Лю и на ней отправиться вверх по реке Янцзы сбыть свои товары. Неужели старик и в этом мне откажет?

— Джонка для того у него и существует, чтобы перевозить купцов. Нечего и думать: он безусловно согласится, — заверил Сун Цзиня хозяин гостиницы и в тот же день передал лодочнику новую просьбу своего постояльца. Старик, конечно, тотчас же согласился.

Сун Цзинь отдал распоряжение слугам прежде всего погрузить в лодку его вещи, а товар решил пока оставить до следующего дня на берегу. Одев новую шапку и новое платье, Сун Цзинь направился к лодке; двое слуг, разодетых в зеленый шелк, с , сопровождали богача.

Старики, принявшие гостя за купца из провинции Шэньси, не узнали в нем Сун Цзиня. Другое дело муж и жена, которые всегда друг друга узнают: Ичунь издали наблюдала за гостем и, хотя не смела сама себе в этом признаться, не сомневалась в том, что купец этот не кто иной, как ее муж.

«Странно, — испуганная и удивленная сказала она про себя, — до чего этот человек похож на моего мужа!».

Как только Сун Цзинь очутился в джонке, он сразу же посмотрел в сторону, где стояла его жена, и произнес:

— Я страшно проголодался, если у вас все холодное, налейте мне немного горячего чая.

Эти слова еще больше удивили Ичунь.

Затем выдававший себя за купца из Шэньси стал кричать на своего слугу:

— Я вас кормлю и одеваю: чем сидеть так без дела, куда полезнее в свободное время сучить веревки и плести канаты.

Это были те самые слова, которые сказал лодочник Сун Цзиню на следующее утро после его появления у них на джонке.

Ичунь еще больше удивилась. Вскоре старик Лю сам принес чай и стал угощать богатого купца.

— У тебя на корме есть старая войлочная шляпа, — сказал купец, обращаясь к лодочнику, — одолжи мне ее.

Глупый старик, не понимая в чем тут дело, велел дочери принести шляпу. Протягивая отцу войлочную шляпу, Ичунь тихонько пропела четверостишье:

Хоть и стара уж войлочная шляпа, Она моей заштопана рукой; А тот, кто получить ее желает, Как не похож теперь он на себя!

Гость расслышал эти слова, смысл которых для других был совсем непонятен. Держа в руках шляпу, Сун Цзинь пропел в ответ:

*Бессмертные всегда меняют облик , Не узнают их больше земляки. Хоть платье я сменил, в парчу оделся, Но все же шляпу старую нашел.

«Как только Сун Цзинь очутился в джонке, он сразу же посмотрел в сторону, где стояла его жена…»

В эту ночь Ичунь сказала своей матери:

— Купец Цянь, что находится у нас на лодке, не кто иной, как Сун Цзинь. Иначе, как мог бы он знать, что у нас есть старая войлочная шляпа? Кроме того, и лицом он очень на него похож. Меня наводят на подозрение и те выражения, которые он употреблял. Расспросите его хорошенько.

— Глупая девочка, — сказал усмехаясь старик Лю. — От твоего чахоточного мужа теперь уже не осталось ни мяса, ни костей. Если даже допустить, что он до сих пор еще жив, то что он может делать, как ни побираться где-нибудь? Где ему достигнуть такого богатства и знатности?

— Прежде ты возмущалась, когда мы с отцом уговаривали тебя снять траур и вторично выйти замуж, — упрекала свою дочь старуха, — ни за что не хотела с нами согласиться и все искала смерти в воде. А теперь, как только ты увидала знатного богача, сразу же признала в нем своего мужа. Не стыдно ли тебе будет, если ты его признаешь, а он тебя нет?

Ичунь от стыда не могла произнести ни слова в ответ.

Между тем, старик отозвал жену в сторонку и сказал ей:

— Зря ты так говорила с дочерью. Разве судьба каждого человека не предопределена заранее? Вчера хозяин гостиницы пригласил меня в винную лавку и рассказал за вином, что этот купец хочет жениться на нашей дочери и предлагает свадебные подарки стоимостью в одну тысячу цзиней. Я знал непреклонную волю нашей дочери и поэтому не дал своего согласия. Теперь, когда Ичунь так трудно чем-либо обрадовать, почему бы не воспользоваться случаем и не разрешить ей выйти замуж за господина Цяня? Да и мы с тобой под старость лет были бы обеспечены.

— Ты прав, — согласилась старуха, — может быть и неспроста господин Цянь нанял именно нашу лодку. Расспроси-ка его завтра обо всем.

— Я и сам уже об этом думал, — ответил Лю.

На следующий день, закончив свой утренний туалет, Сун Цзинь взял старую войлочную шляпу и долго вертел ее в руках.

— Почему господин так внимательно рассматривает старую шляпу? — удивился Лю.

— Мне очень нравится, как она зашита и заштопана, — ответил купец, — по тому, как все это сделано, можно сказать наверняка, что здесь была приложена искусная рука.

— Эту шляпу зашивала моя дочь, — ответил лодочник. — Что вы нашли тут хорошего? Вчера хозяин гостиницы сказал мне о намерениях господина, но я совсем не уверен в том, что он не соврал мне, и я хотел бы вас самого об этом спросить.

— Что же он сказал тебе? — спросил Сун Цзинь, притворяясь, что не знает, о чем идет речь.

— Хозяин гостиницы сказал мне, что три года тому назад вы потеряли жену и до сих пор еще не женились и что теперь вы хотели бы взять себе в жены мою дочь.

— А ты бы согласился на это? — спросил Сун Цзинь лодочника.

— Я бы только этого и желал. Но, к сожалению, дочь моя строжайшим образом соблюдает траур по мужу и поклялась вторично не выходить замуж. Поэтому я и не посмел сразу дать свое согласие.

— При каких обстоятельствах умер твой зять? — поинтересовался купец.

— К великому сожалению, зять мой заболел чахоткой, — ответил лодочник. — Несколько лет тому назад он сошел на берег собрать дрова и не вернулся. Я же об этом ничего не знал и отчалил. После этого я написал объявления о розыске, искал его и расспрашивал о нем повсюду в течение трех месяцев, но от него никаких вестей не было. Вероятно, он бросился в реку и утонул.

— Ваш зять не умер, — ответил купец. — Он встретил святого старца, и тот исцелил его. Больше того, ваш зять приобрел большое богатство. Если вы хотите повидать своего зятя, позовите дочь, и я ей его покажу.

Ичунь, которая все время прислушивалась к разговору, при последних словах купца громко заплакала и, выбежав из каюты, обрушилась на мнимого купца:

— О, несчастный! Три года я носила по тебе траур, страдала и мучилась, а ты до сих пор не пожелал открыться!

— Приди ко мне, моя жена, — сказал Сун Цзинь и тоже заплакал.

Обнимая друг друга, муж и жена горько плакали.

— Теперь я своими глазами убедился, что это не какой-то господин Цянь, — сообщил старик Лю своей жене. — Придется нам с тобой просить у него прощения.

Старики вышли на палубу и начали отбивать низкие поклоны перед зятем.

— К чему эти поклоны! — сказал Сун Цзинь родителям своей жены, — только относитесь ко мне хорошо и, если я когда-нибудь заболею, не бросайте меня.

Старики были страшно пристыжены.

Ичунь сняла траур и выбросила в реку табличку, а Сун Цзинь позвал своих слуг и приказал им поклониться его теще.

Старик Лю зарезал курицу, принес вино и стал угощать дочь и зятя. И снова на джонке принимали гостей и был устроен пир.

Когда празднество было закончено, матушка Лю рассказала Сун Цзиню о том, что ее дочь вот уже больше трех лет не прикасалась к мясной пище и вину. Сун Цзинь был так растроган, что из глаз его потекли слезы. Он сам поднес жене рюмку вина и уговорил ее отведать мяса.

— Вы меня жестоко обманули и хотели меня погубить, теперь у меня по отношению к вам не должно быть больше ни любви, ни чувства долга. Я не должен был бы и знаться с вами, — заявил Сун Цзинь старикам. — Если я сегодня и пью ваше вино, то все это только ради вашей дочери.

— Если бы тебя тогда не обманули, — вмешалась Ичунь, — как смог бы ты стать известным богачом? Кроме того, в свое время мои родители сделали тебе много хорошего. Отныне забудем все плохое и будем помнить только хорошее.

— С почтением выполню желание моей мудрой жены, — сказал Сун Цзинь. — Я уже обосновался в Нанкине, — продолжал он, — там у меня в большом изобилии и земли и сады. Старики могут бросить свой промысел и поехать жить со мной в Нанкин. Им там будет спокойнее и веселее. Разве это не будет прекрасно?

Старики долго благодарили своего зятя. О том, как прошла эта ночь, незачем говорить.

На следующий день хозяин гостиницы, узнав о событиях на джонке, пришел с поздравлениями.

И опять целый день длилось празднество. Сун Цзинь поручил трем своим слугам остаться в гостинице и заняться продажей материи, а сам отправился вместе с семьей в Нанкин.

Пробыв несколько дней в городе, он вместе с женой отправился в Куньшань навестить могилы предков. Совершив обряд жертвоприношения умершим предкам, они не забыли при этом щедро одарить своих родичей.

Фань, бывший начальник уезда Цзяншаньсянь, в свое время так жестоко поступивший с Сун Цзинем, получил отставку и жил теперь у себя на родине в Куньшани. Когда до него дошли слухи о том, что его бывший секретарь стал известным богачом и находится сейчас в Куньшани, он так боялся повстречаться с ним, что скрывался где-то в уезде и больше месяца, пока Сун Цзинь был в Куньшани, не решался показываться в городе.

Покончив со своими делами на родине, Сун Цзинь снова вернулся в Нанкин. О том, как процветала, богатела и жила в полном довольстве вся семья Сун Цзиня, здесь говорить не к чему. Скажем еще только о том, что Ичунь, увидав, что ее муж каждое утро в молельне читает нараспев буддийский канон, спросила у него, зачем он это делает. Сун Цзинь рассказал своей жене о том, как он выздоровел после встречи со старым монахом, подарившим ему «Цзиньган цзин».

Ичунь, тронутая этим рассказом, попросила мужа научить ее читать этот канон, и с тех пор муж и жена до самой старости читали его вместе.

Сун Цзинь и его жена прожили больше девяноста лет, не зная, что такое болезни. Их сыновья и внуки были самыми именитыми из нанкинских богачей, и многие из них достигли ученых степеней и чиновных постов.

Люди позднейших поколений сложили об этой истории следующие стихи:

Лю, лодочник, хоть милость оказал, Но до конца ее он не довел. Сун Цзинь через лишения прошел, Но счастия добился под конец — Помог ему буддийский «Цзиньган цзин» Избавиться от горестей и бед, А вся в заплатах войлочная шляпа Соединила мужа и жену.

 

АЛХИМИКИ, ХВАСТАЮЩИЕСЯ СВОИМ ИСКУССТВОМ, ПОХИЩАЮТ ДЕНЬГИ

Начнем рассказ с того, что в городе жил богач па фамилии Пань, числившийся при . Он был человеком больших знаний и обладал незаурядным красноречием. Единственной его слабостью была алхимия, в которую он слепо верил. Постоянно принимая у себя магов и волшебников, знающих секрет , он истратил немало денег на свои опыты. Не раз был он одурачен своими учителями, но это его нимало не смущало. «Не везет мне, не довелось мне встретить настоящего алхимика», — говорил он сам себе и еще больше укреплялся в своей вере в алхимию. Алхимики толпами приезжали к нему: каждый хвастался своим искусством и думал лишь о том, как бы обмануть Паня.

Как-то осенью богач Пань решил отправиться на прогулку по озеру . Прибыв в , он решил здесь ненадолго остановиться. Не успел он еще хорошенько устроиться, как заметил, что рядом в павильоне расположился чужестранец. Прибыл он сюда с какой-то женщиной, в сопровождении целой свиты слуг, которая несла за ними их багаж. Красивая молодая женщина, приехавшая вместе с чужестранцем, как удалось разузнать Паню, была женой прибывшего. Человек этот каждый день нанимал джонку, на которой катался по озеру со своей красавицей-женой. На джонке устраивались роскошные пиры с музыкой и пением. Супруги сидели при этом за столом, уставленным изящными чарками и винными сосудами, большая часть которых была сделана из золота или серебра. Под вечер они сходили на берег, и в павильоне зажигались яркие свечи. Всех, кто только им ни прислуживал, чужестранец щедро одаривал.

«Не иначе как он той же породы, что или : богач первой руки!», — удивлялся про себя Пань, наблюдая из своего павильона за соседом.

Пань навел справки о соседе, стал с ним встречаться. Как-то они назвались друг другу по фамилиям и выразили желание подружиться.

— Нет человека, который мог бы сравниться с вами в богатстве, — обратился как-то раз Пань к новому другу. — Каждый день вы тратите столько денег, что не иначе как груды серебра и золота в вашем доме достигают созвездия Северной медведицы, а то и вашему богатству пришел бы конец.

— Даже если бы мои богатства достигали Северной медведицы, и то не трудно было бы их истощить — стоит только начать их тратить! Надо знать такое средство, при котором бы деньги не переводились, — возразил чужестранец.

— Как же найти такое средство? Очень прошу вас посвятить меня в это.

— Ну, знаете, мы еще с вами слишком мало знакомы, чтобы говорить об этом: вы можете не понять меня, да и не поверить.

Заметив, что чужестранец пытается замять разговор, Пань стал настойчиво повторять свою просьбу. Чужестранец, удалив слуг, прошептал на ухо собеседнику:

— У меня есть масса «девяти превращений». С ее помощью я могу свинец и ртуть превращать в золото. Стоит лишь мне выплавить массу «дань», как золото и серебро становятся для меня не дороже простых черепков. Что же для меня может быть дорого!

Услышав, что речь идет о философском камне, Пань радостно воскликнул:

— Искусство обращения с философским камнем — это как раз то, чем я занимаюсь! Много раз пытался я постичь тайну этого искусства, но у меня ничего не выходило. Очень вас прошу снизойти ко мне и посвятить меня в тайну вашей магии!

— Не так-то просто передать этот секрет. Если хотите, я могу лишь проделать перед вами небольшой опыт, — сказал алхимик и приказал мальчику-слуге развести под тиглем огонь. Расплавив в нем несколько кусков свинца и ртути, он вытащил затем из своего платья бумажный сверток. В пакетике оказался какой-то порошок, щепотку которого он бросил в тигель. Затем он стал выливать сплав, который превратился в слитки белого, как снег, серебра.

«Вот как легко добывать серебро! — подумал про себя Пань, — А я сколько ни пробовал, ничего, кроме убытка, не получалось. На этот раз мне повезло. Обязательно попрошу его, чтоб он научил меня таким путем добывать золото».

— Как же у вас получается такой порошок? — спросил Пань у алхимика.

— Способ мой называется «мать-серебро рождает сыновей». Прежде всего необходимо иметь серебро в качестве «серебра-матери»; количество серебра для заправки не имеет никакого значения. Серебро надо закалить в горючем порошке: для этого его держат в тигле до тех пор, пока огонь девять раз не охватит металл. Когда на нем образуются желтые росточки, которые постепенно станут превращаться в белоснежные, открыв тигель, вы выгребете из него образовавшийся порошок массы «дань»; причем горсточка порошка величиной с зернышко риса или проса уже достаточна для того, чтобы добывать серебро или золото. Серебро-мать, которое вы положили в качестве заправки, остается совершенно невредимым.

— Сколько же нужно такого серебра-матери?

— Чем больше, тем лучше будет порошок «дань». Если вы при плавлении получите хоть 1/2 такого порошка, то богатства ваши превысят государственную казну.

— Я, правда, не очень богат, но несколько тысяч могу на это дело употребить. Нижайше прошу вас посетить мой дом и там сделать свой опыт. Тогда я буду считать, что мечта моей жизни осуществилась.

— Мое искусство не из таких, которым можно свободно делиться с другими, — ответил на это алхимик, — да и делать свои опыты вместе с другими мне не очень приятно. Однако, раз вы так этого хотите, я уступлю вам, тем более, что наша встреча произошла по воле неба. Если вы назовете мне место вашего жительства, я не замедлю при случае навестить вас.

— Я живу в Сунцзяне. Раз вы согласны удостоить меня своим посещением, прошу вас отправиться ко мне сейчас же. Иначе, если мы теперь с вами расстанемся, кто знает, придется ли нам еще встретиться! К чему упускать такой счастливый случай?!

— Я житель , дома меня ждет старуха-мать. Меня всегда привлекали красоты , и я решил вместе с женой провести здесь некоторое время, черпая средства из моего тигля. Теперь мне пора возвращаться домой. От такого задушевного друга, как вы, я не стану скрывать секрета своего искусства, но мне необходимо сначала проводить домой жену, навестить мать и только после этого я смогу к вам приехать.

— У меня в саду есть уединенный павильон, там можно будет поместить вашу почтенную супругу. Почему бы вам вместе с ней не остановиться у меня на время? Конечно, я не смогу устроить вам должного приема, но все же буду очень вас просить не отказать в моей просьбе. Прошу вас, окажите мне милость, поезжайте ко мне.

— Ну, хорошо, — сказал чужестранец, кивнув головой. — Раз вы так упорно настаиваете, я согласен. Разрешите мне только предупредить жену и собраться в дорогу.

Пань не в силах был превозмочь своей радости. В тот же день он написал своему новому другу приглашение, в котором просил его отправиться вместе на прогулку по озеру. На следующий день Пань катал друга на джонке, угощая его вином и оказывая ему всевозможные знаки внимания. Хозяин без устали хвалил гостя, а тот не переставал хвастаться своим искусством. Целый день провели они вместе, сожалея лишь о том, что им не довелось встретиться раньше, и расстались очень довольные друг другом. Пань не упустил случая в тот же вечер отослать полный стол отборных вин и прекрасных яств молодой жене алхимика.

На другой день алхимик устроил ответный пир. Незачем говорить о роскоши и великолепии, с которыми все было обставлено.

Друзья договорились вместе отправиться в Сунцзян; наняли две большие джонки, перенесли туда свой багаж и отправились в путь. Жена алхимика, которая ехала в соседней джонке, время от времени выглядывала в окошко из-за занавески. Она была так хороша собой, что Пань, украдкой поглядывая на нее, сожалел о том, что не может сейчас же с ней познакомиться.

Вскоре они прибыли в Сунцзян. Джонка остановилась перед самым домом молодого богача, и Пань попросил алхимика спуститься на берег. Когда церемония приема гостей и чаепития была закончена, хозяин обратился к своему спутнику:

— Это мое главное помещение, и здесь слишком многолюдно. Совсем рядом с этим домом расположены мои частные покои. Прошу дорогих гостей расположиться там. Я же буду находиться рядом, в моем павильоне-кабинете. Там нам будет удобнее: место там очень уединенное и тихое. Как ваше высокое мнение?

— Самое главное для наших алхимических опытов, — ответил чужестранец, — это абсолютная тишина: посторонние люди могут помешать нам. Мне кажется самым удобным воспользоваться вашим предложением, так как в этом случае и моя жена сможет быть рядом со мной.

С этими словами алхимик взял Паня за руку, и оба они направились к саду. Дойдя до ворот, алхимик радостно воскликнул:

— Какое прекрасное уединенное место! Оно как-будто специально предназначено для наших опытов. Жене моей здесь будет очень удобно, а мы с вами сможем здесь спокойно работать. Как я посмотрю, вам действительно очень везет!

Пань послал слуг, которые должны были встретить и устроить на новом месте молодую даму. Вскоре в роскошном наряде, грациозно покачиваясь на своих маленьких ножках, жена алхимика в сопровождении двух служанок вышла в сад.

При появлении женщины Пань собрался было уйти.

— Теперь мы с вами близки, как члены одной семьи, — остановил его алхимик и приказал жене поклониться молодому хозяину.

Взглянув пристально на женщину, Пань увидел, что она красавица из тех, при виде которых . Пань словно превратился в снежного льва, которого поставили перед огнем: весь как-то размяк и ослаб. Мысли об алхимии отошли на задний план.

— Здесь у меня много комнат, — обратился Пань к алхимику, — так что ваша почтенная супруга может выбрать помещение по своему вкусу.

Алхимик вместе с женой отправился выбирать помещение, а Пань тем временем поспешил к себе, отобрал пару золотых шпилек и браслет. При первой же встрече со своим гостем Пань протянул ему драгоценности.

— Прошу вас в знак моего глубочайшего уважения к вашей супруге передать ей от меня эти вещицы, надеюсь, что она не откажется их принять.

Увидев, что все подарки золотые, алхимик отказался:

— Очень тронут вашим вниманием. Вещи эти золотые, а для нас добыть золото ничего не стоит. Я не могу допустить, чтобы вы подносили нам такие дорогие подарки.

— Я знаю, что для вас, почтеннейший, это все — только мелочи, — возразил Пань, огорченный отказом алхимика. — Этим подарком я хотел только выразить мое глубочайшее уважение к вашей супруге; надеюсь, что вы примете во внимание мои самые искренние чувства и не откажетесь от этих безделушек.

— Если бы я снова отказал в вашей просьбе — это означало бы пренебрежение таким прекрасным чувством, как ваше. Пусть же мой опыт послужит вам вознаграждением за вашу доброту.

С этими словами алхимик пошел к жене, велел ей выйти и тройным поклоном отблагодарить нового друга. Когда Пань еще раз взглянул на женщину, он убедился в том, что не зря подарил ей столь дорогие украшения.

«Везет же людям! — подумал про себя Пань. — Мало того, что этот человек обладает секретом „дань“, так он еще имеет такую красавицу-жену. Допустим, что счастье обладания этим секретом скоро ожидает и меня, а вот буду ли я счастлив от того, что в моем доме живет такая красавица, это пока что неизвестно. Полностью я смогу считать себя счастливым только тогда, когда мне удастся завлечь эту красавицу. А пока что будем оказывать этой даме почтительное внимание, не забывая при этом об опытах с серебром».

— Если вы не отказались от своих намерений, почтеннейший, то когда мы сможем начать наши опыты? — тут же спросил Пань у гостя.

— Когда вам будет угодно.

— Сколько на первый раз нужно серебра-матери?

— Чем больше, тем лучше. Больше серебра-матери на заправку — больше будет массы «дань» и меньше хлопот для вас в дальнейшем.

— Тогда я дам две тысячи . Сегодня я все подготовлю, а завтра мы сможем перейти в специальное помещение и приняться за дело.

Весь этот вечер Пань провел в садовой беседке, угощая своего друга лучшими винами и яствами. При этом Пань не забыл послать угощение и жене алхимика. Нечего и говорить, что это было сделано с большим тактом и изяществом.

На следующий день Пань собрал монета в монету две тысячи цзиней и отослал их в беседку алхимику. Уже хорошо знакомый с алхимией, Пань проявил необычайную распорядительность, и вскоре были приготовлены специальный тигель, различные инструменты, свинец, ртуть и прочие вещи, необходимые для опыта.

— Я получаю золото не так, как другие, — заметил алхимик, осматривая инструменты. — У меня есть свой, особый секрет превращения.

— Его-то я как раз и хотел бы постичь, — заметил Пань.

— Моя масса называется «массой девяти превращений». Каждое превращение требует девяти дней. Так что через восемьдесят один день, когда мы откроем тигель, магический — камень уже будет готов, а для вас наступит день великого счастья.

— Полностью доверяю вам и жду ваших приказаний.

Алхимик позвал слугу, приказал ему разжечь огонь, аккуратно уложил в тигель все серебро, посыпал его несколькими щепотками порошка, от чего над металлом поднялся пятицветный дым. Затем он тут же, при Пане, закрыл тигель, созвал своих слуг и обратился к ним со следующими словами:

— Я задержусь здесь на три месяца, а вы возвращайтесь домой и передайте моей матушке, что я остался здесь и приеду позже. Здесь я оставлю только одного или двух из вас, которые знакомы с моим искусством. Они должны будут днем и ночью следить за огнем под тиглем.

Алхимик, не открывая тигля, неустанно следил за цветом огня, а хозяин дома то и дело осведомлялся о здоровье молодой красавицы, посылая ей всевозможные подарки. Женщина отвечала на это очень любезно и приветливо, так что и хозяин и его гостья были друг другом очень довольны. Так продолжалось двадцать с лишним дней, как вдруг в поместье богача появился какой-то человек в грубой одежде. Увидев алхимика, человек этот низко ему поклонился и сквозь рыдания проговорил:

— Почтенная ваша матушка скончалась. Скорей возвращайтесь домой для совершения похорон.

Алхимик в отчаянии зарыдал и бросился на землю, а Пань склонился над ним и стал успокаивать его:

— Годы, которые дарует небо смертным, ограничены: убиваться и скорбеть по этому поводу бесполезно. Успокойтесь, возьмите себя в руки!

Тем временем слуга не переставал торопить алхимика:

— Дом остался без хозяина, поскорей отправляйтесь!

— Всеми своими силами я старался закончить наш опыт, чтобы хоть чем-нибудь проявить свою признательность вам, обратился алхимик к Паню. — Кто мог знать, что случится такое несчастье! О горе мне на всю жизнь! При таких обстоятельствах я не могу здесь больше оставаться, а опыт наш не закончен. Сейчас мы еще никаких результатов получить не можем, а оборвать опыт тоже невозможно. Прямо не знаю, что делать. Жена моя хоть и неграмотная женщина, но она знает, что делать, было бы очень хорошо оставить ее здесь следить за тиглем. Однако это не совсем удобно: слишком уж она молода.

— Почтенный друг! Вы же сами сказали, что мы теперь с вами составляем как бы одну семью, почему же вы боитесь оставить здесь свою супругу? — возразил Пань. — При ней будут несколько служанок. В ожидании вашего возвращения я буду жить здесь же, в саду, и следить за тем, чтобы ваша супруга не чувствовала ни в чем недостатка.

— Теперь, когда умерла моя мать, у меня все помутилось в голове. Помнится мне, что в древности тоже были случаи, когда люди доверяли своих жен и дочерей друзьям. Что ж, полагаюсь на вашу дружбу и охотно принимаю ваше предложение. Я оставлю здесь жену смотреть за огнем, а когда вернусь, сам открою тигель. Надеюсь, что все устроится к общему благополучию.

«Ну, если так, то все спасено», — решил Пань, увидев, что алхимик согласен оставить у него свою жену, и лицо его просияло от радости.

Алхимик отправился к жене и объяснил ей, как надо следить за огнем. Оставив жене подробные наставления, он затем приказал ей выйти из своих покоев и поклониться молодому хозяину, строго наказав ей при этом:

— Десять тысяч раз и еще десять тысяч раз приказываю тебе не открывать тигля. Если ты хоть раз не досмотришь за огнем, все пропадет.

— Если вы все же приедете позже положенного срока, как правильнее поступить? — осведомился Пань.

— Чем дольше пролежит сплав в тигле после того, как огонь его охватит девять раз, тем больше вы получите порошка «дань», так что лишние несколько дней ничем не повредят.

Сказав еще по секрету несколько слов жене, алхимик тут же уехал.

Когда молодой человек убедился в том, что красавица осталась в его доме одна и что перед ним открываются большие возможности, он совсем потерял голову и только и думал о том, как к ней подойти. Его беспокойные мысли были прерваны служанкой:

— Моя хозяйка просит господина пройти с ней посмотреть за тиглем.

Пань привел в порядок свой костюм, поправил шапку и пошел навстречу молодой женщине.

— Только что уважаемая госпожа приказала мне притти. Жду ваших распоряжений и готов последовать за вами.

— Прошу вас итти вперед, а я пойду за вами, — промолвила молодая женщина голосом нежным, как щебетанье ласточки или пение иволги.

— Госпожа, вы моя гостья, — возразил Пань, — как посмею я итти впереди вас?

— Но я ведь женщина. Как могу я забывать об этом!

Так каждый уступал дорогу; несмотря на то, что весь этот разговор, при котором собеседники держались на почтительном расстоянии друг от друга, был простой церемонией вежливости, однако они разговаривали, смотря друг другу в лицо, получая от этого большое удовольствие и ощущая взаимное тяготение. После долгих споров женщина в конце концов прошла вперед. Обе ее служанки шли за ней следом. «Действительно, , — думал про себя молодой человек, глядя на следы ножек молодой женщины. — Как человек может оставаться равнодушным при виде такого изящества!».

Когда они дошли до помещения, где стоял тигель, женщина обернулась к служанкам.

— Здесь не должно быть посторонних, — сказала она им, — обождите меня за дверью. Со мной пройдет только господин.

Обрадованный этими словами, юноша поспешил вслед за женщиной. Бросив небрежный взгляд на тигель, Пань стал пожирать взором красавицу. Какое ему сейчас было дело до того, синий, красный, черный или белый огонь под тиглем?! Он сожалел лишь о том, что ему мешает присутствие мальчика, который следит за огнем, и он мог только смотреть на женщину, завести же интимную беседу при слуге он не решался. Уходя, Пань все же отважился обратиться к своей спутнице:

— Я доставляю вам столько хлопот! Теперь, когда ваш муж уехал, вам должно быть очень тоскливо проводить время в уединении.

Молодая женщина ничего на это не ответила, только улыбнулась и потихоньку вышла. Приняв улыбку красавицы за поощрение, Пань безумно обрадовался.

«Жаль, что сегодня мне помешал слуга, который сидит у тигля, — размышлял Пань. — Надо будет завтра от него избавиться, тогда дело пойдет быстрее». Собрав всех своих слуг, Пань отдал распоряжение:

— Завтра устройте пир и пригласите слугу, который следит за огнем под тиглем; пусть он примет в нем участие. Ухаживайте, за ним и напоите его так, чтобы он был мертвецки пьян.

Весь вечер Пань провел в одиночестве за вином, перебирая в уме события этого дня. Охваченный сильным душевным волнением, он стал слагать стихи:

Из роскошного сада цветок драгоценный В доме моем оказался случайно; Но не знает того он, что здесь, за оградой, Ветер весенний служить ему жаждет.

Потом он направился к павильону, в котором жила молодая женщина и, приблизившись к нему так, чтобы его могли услышать, несколько раз подряд проскандировал эти стихи.

— Моя хозяйка опасается, что у господина пересохло в горле, она распорядилась, чтобы я предложила вам чашку чая, — услышал вдруг Пань голос служанки, которая оказалась рядом с ним, держа в руках чашку ароматного чая. Молодой человек просиял от счастья и рассыпался в благодарностях. Не успела еще служанка уйти, как из внутренних покоев донесся нежный голос:.

Брошен цветок здесь своим господином; Гнется, качается в ветре холодном. Как будет счастлив цветок ароматный, Если его пожалеют сердечно!

Пань прослушал стихи, отлично понял их смысл, но не посмел тотчас же предпринять каких-либо решительных шагов. К тому же он услышал, как запираются двери внутренних покоев, так что ему ничего не оставалось, как вернуться к себе и лечь спать.

На следующий день слуги Паня пригласили на пир мальчика, следившего за тиглем. У последнего глаза разгорелись на угощения, и он так наелся и напился, что тут же в саду и заснул. Тем временем Пань попросил жену алхимика отправиться с ним посмотреть за тиглем. Та не заставила себя ждать, и они, как и в прошлый раз — она впереди, он позади, — пошли туда вместе.

Когда они подошли к дому, служанки, сопровождавшие жену алхимика, остались ждать свою хозяйку у входа. Пань вошел в помещение, где стоял тигель, первым, огляделся и убедился, что мальчика, следившего за огнем, здесь не было.

— Почему здесь никого нет? Как вы могли оставить огонь без присмотра? — с притворным испугом воскликнула жена алхимика.

— Я знал, что госпожа придет сейчас сюда, — сказал Пань улыбаясь, — и только поэтому разрешил слуге немного отдохнуть.

— За огнем надо непрерывно следить, — возразила молодая женщина, сделав вид, что не поняла намека.

— Настоящий огонь будет гореть ярким пламенем только тогда, когда сольются два противоположные начала.

— Как могут у вас, человека, знающего алхимию и изучающего , возникнуть такие низкие мысли? — набросилась красавица на него с притворным возмущением.

— Когда ваш муж был здесь, он вместе с вами засыпал и вместе с вами вставал. Я остался здесь продолжать начатое им дело. Почему это должно касаться только наших опытов? Разве я не смогу заменить его и в другом?

Не найдя, что возразить соблазнителю, молодая женщина с упреком промолвила:

— Вы только искривили и запутали все настоящие человеческие отношения.

— Я говорю так потому, что убежден в том, что нам предопределено судьбой принадлежать друг другу.

С этими словами Пань упал к ее ногам, обнимая ее колени.

— Мой муж придерживается в семейной жизни самых строгих правил, — сказала женщина, отталкивая от себя соблазнителя. — Я не могу поступить легкомысленно и нарушить правила благопристойности. Только признательность за ваше внимание ко мне заставляет меня забыть о самой себе. Поэтому я разрешаю вам притти сегодня вечером ко мне и договориться о свидании.

— Умоляю вас, подарите мне сейчас же свою любовь, тогда я охотно поверю в вашу признательность. К чему ждать до вечера?

— Хотя мы здесь с вами совсем одни, но наше свидание может нанести вред массе «дань», а если мы испортим опыт, то потом уже ничем помочь нельзя будет.

Этот день для Паня был самым радостным днем его жизни. Единственное, чего ему оставалось желать, — это чтобы алхимик вообще не возвращался. Вопрос же о том, удастся ли опыт с философским камнем, его мало трогал.

Десять с лишним вечеров провели молодые люди в любовных утехах, и вдруг им доложили, что приехал алхимик. Последний прежде всего прошел к своей жене, долго с ней о чем-то шептался, затем направился к своему ученику.

— Моя жена сказала, — обратился он к Паню, — что огонь под тиглем все время горел, так что порошок «дань» уже должен быть готов. Завтра принесем жертву духам и откроем тигель.

— Целиком подчиняюсь вашим распоряжениям, учитель, — ответил Пань.

В эту ночь Пань больше уже не думал о красавице: все его мечты были связаны с удачным завершением опыта. Утром он распорядился, чтобы для жертвоприношения приготовили . Было решено, что как только обряд жертвоприношения будет закончен, они сразу же примутся за дело.

— Как странно! — воскликнул алхимик, едва переступив порог комнаты. — Почему здесь какой-то удивительный запах. Откроем-ка тигель и посмотрим!

— Все испорчено, все пропало! — в гневе закричал он. — И порошка «дань» нет, и почти все серебро-мать пропало. Не иначе, как здесь занимались развратом. Это и погубило опыт.

Пань стоял молча, с землистым от испуга лицом. Алхимик был в бешенстве. Он позвал мальчика-слугу, следившего за огнем, и спросил у него:

— Кто входил сюда в мое отсутствие?

— Только хозяин дома и ваша жена. Они вдвоем каждый день приходили смотреть за огнем. Кроме них, никто другой и не осмелился бы сюда войти, — ответил слуга.

— Попроси мою жену сейчас же притти, — распорядился алхимик.

— Что ты тут делала, когда приходила смотреть за огнем? Почему все испорчено? — набросился алхимик на молодую женщину.

— Мы каждый день приходили с господином следить за тиглем. Тигель мы не открывали, так что я совершенно не могу понять, почему опыт не удался, — ответила она.

— Никто и не говорит, что опыт испорчен из-за того, что открывали тигель. Тигель здесь не при чем. Виновата в этом только ты сама, — бросил алхимик жене и тут же стал расспрашивать слугу, всегда ли он находился в комнате, когда его жена и господин приходили смотреть за огнем. Слуга признался, что один раз господин и молодая дама приходили сюда в его отсутствие.

— Теперь мне все совершенно ясно! — Это ты, подлая тварь, виновата во всем! — воскликнул алхимик и замахнулся на свою жену плетью. Ускользнув от удара, та промолвила сквозь слезы:

— Что могла я поделать, если молодой господин взял меня силой?!

— Чего же стоят все заверения и обещания, которые ты давал мне перед моим отъездом?! — с гневом обрушился алхимик на Паня, пристально глядя ему в лицо. — Не успел я уехать, как ты совершил такую подлость! И ты, бессовестный, мог еще при этом думать, что тебе удастся опыт с порошком «дань». Я сам виноват в том, что не умею разбираться в людях. Что ж, теперь остается только убить эту тварь! О, позор моей семье!

С этими словами алхимик в бешенстве набросился на жену и стал бить ее плеткой. Молодая женщина в испуге побежала к дому; ее служанки, пытаясь остановить рассвирепевшего алхимика, молили его о пощаде. Им удалось вырвать из рук алхимика плеть, которую они тут же сломали. Но алхимик не успокаивался. Тогда Пань стал перед ним на колени и промолвил:

— Во всем виноват я сам. Все испорчено по моей вине. И все же я надеюсь на ваше милосердие и прошу вашего снисхождения.

— Что ж, ты получил по заслугам. Сам виноват, что остался без магического камня. Я здесь не при чем. Однако ты опозорил мою жену, и теперь мне ничего другого не остается, как убить ее. За это ты еще поплатишься.

— Я бы и сам очень хотел искупить свою вину, — промолвил Пань и приказал слугам принести два слитка , а сам, ползая на коленях, молил о прощении и просил принять деньги.

— Разве об этом я говорил! — сказал алхимик, не глядя на серебро.

Пань еще раз отвесил низкий поклон и прибавил к слиткам еще двести серебра.

— Эти деньги послужат вам для того, чтобы вы могли выбрать себе новую, достойную вас жену. Умоляю вас, ради нашей прежней дружбы пощадите вашу супругу!

— Я возьму деньги для того, чтобы этот материальный ущерб послужил тебе уроком на будущее, — ответил алхимик. — Мне твои деньги не нужны, я раздам их бедным.

Сказав так, алхимик положил все триста монет в сундук, созвал своих людей и приказал перенести поскорей сундуки с платьями и прочий багаж в джонку, на которой он накануне приехал, а сам, не оглядываясь, пошел прямо к берегу, ворча про себя: «Нанести человеку такое оскорбление! Какой позор! Какой стыд!». Через несколько минут алхимик вместе с женой сел в джонку и уехал.

Пань был страшно напуган всем происшедшим. Больше всего боялся он, что алхимик предаст это дело огласке.

«Ведь так все хорошо складывалось, — рассуждал про себя Пань, — алхимику пришлось уехать, жена его оставалась одна; так зачем мне надо было непременно в помещении, предназначенном для опыта, затевать все это дело? Только испортил весь опыт и так и не достиг своей цели. Надо было действовать осторожнее. Не жаль мне пропавшего капитала, жаль только, что, встретив в конце концов настоящего алхимика, не сумел я познать секрета получения „дань“».

Так думал Пань, не ведая того, что он был жертвой обмана, что тот, кто выдавал себя за алхимика, действовал по заранее намеченному плану, который ему удался как нельзя лучше. Сначала он сумел заставить Паня поверить в свое волшебство, затем поехал к нему домой, делая вид, что пробудет у него столько, сколько нужно для опыта. Затем, выдумав историю со смертью матери, он поспешно уехал, захватив с собой две тысячи цзиней, предназначенных для опыта. Женщина, которую он выдавал за свою жену, была умышленно оставлена в доме Паня для того, чтобы соблазнить молодого человека. Вся эта грязная история была разыграна так ловко, что алхимик вышел чистым из воды и не сомневался в том, что Пань не посмеет и рта раскрыть.

«Откроем-ка тигель и посмотрим!»

Как-то раз Паня снова посетил какой-то алхимик; снова зашла речь об алхимии.

Пань, которому новый знакомый очень понравился, пригласил его к себе. Так же, как прежний обманщик, алхимик велел разжечь тигель, бросил немного порошка на сплав ртути и свинца… и, точно, — весь сплав превратился в серебро. Паня уже мало беспокоила его прошлая неудача: сейчас он снова был охвачен желанием узнать секрет получения «дань». Поэтому без малейших колебаний он дал алхимику денег на опыт. Алхимик созвал своих помощников, которые должны были принять участие в опыте. Пань считал, что теперь он действует наверняка. «На сей раз как будто ничто не может помешать мне», — думал он про себя. Мог ли молодой человек предположить, что в этот же вечер обманщики скроются вместе с деньгами, оставив его снова ни с чем. На этот раз у Паня были украдены последние деньги.

От былого его богатства ничего не осталось. Гнев и раскаяние овладели молодым человеком.

«Сколько стараний я приложил к тому, чтобы постичь секрет алхимии, — досадовал Пань, — сколько денег я на это потратил! Что ж, отправлюсь на поиски. Авось мне удастся встретить настоящего алхимика, который в конце концов посвятит меня в тайну получения магического камня».

Собрав небольшой багаж, Пань отправился на поиски. Много мест он объездил и оказался однажды в городе в районе ворот , где лицом к лицу столкнулся с шайкой, которая его в последний раз обокрала. Как только те его увидели, лица их расплылись в улыбку, и, не дав Паню раскрыть рта, они тут же потащили его в винную лавку.

— Прежде мы злоупотребили вашей добротой и вашим доверием, — вкрадчиво сказал один из шайки, — поэтому мы чувствуем себя очень неловко перед вами. Не удивляйтесь нашему поступку. Сейчас у нас есть возможность загладить свою вину. Мы уже договорились с одним богачом из провинции Шаньдун о том, что сварим ему серебро, и сейчас ждем только нашего хозяина, которому богач должен будет передать деньги. Если вы согласитесь представиться богачу под видом нашего хозяина и получить от него серебро, то мы сможем тотчас же вернуть вам наш долг. Это нам так же легко, как перевернуть руку ладонью кверху. Наш хозяин — буддийский монах. Поэтому стоит вам только согласиться остричь по-монашески волосы, и мы окажем вам все почести, как нашему хозяину.

Пань дал остричь себе волосы и стал членом их шайки. И действительно, новые друзья стали относиться к нему с большим вниманием и уважением.

Когда они прибыли в провинцию Шаньдун, один из спутников Паня отправился к богачу и предупредил его о том, что их хозяин приехал. Богач пригласил Паня к себе и долго беседовал с ним об алхимии. Своими обширными познаниями и изящной беседой Пань произвел на богача самое лучшее впечатление, так что к концу дня хозяин уже чувствовал полное доверие к гостю.

В тот же вечер богач вручил Паню две тысячи ланов серебром и договорился с ним завтра же начать опыт. Затем он пригласил Паня выпить вина, угощал его всякими яствами, а когда молодой человек совсем захмелел, помог ему подняться и уложил спать в своем кабинете. На следующий день, как только забрезжил рассвет, Пань приказал своим помощникам розложить под тиглем огонь, бросить туда серебро и следить за огнем. Хозяин дома тем временем всецело был занят своим гостем, угощая его вином и задушевно с ним беседуя. Кто мог предположить, что вся эта шайка ранним утром стащит деньги и скроется?!

Обнаружив обман, богач велел схватить Паня и собирался отправить его в , надеясь таким образом поймать всю шайку.

— Я житель Сунцзяна, моя фамилия Пань. Я ведь ничего общего с этой шайкой не имею, — слезно взмолился молодой человек. — Пользуясь моей страстью к алхимии, эти же бандиты обворовали меня самого. Недавно я снова случайно встретился с ними. Мошенники сказали мне, что они должны здесь провести опыт с превращением серебра и смогут сразу же вернуть мне украденные у меня деньги. Они остригли меня и сделали своим хозяином. Я только хотел получить обратно свои деньги и никак не предполагал, что меня снова обманут.

Тут Пань громко разрыдался. Богач подробно расспросил Паня обо всем, понял, что тот действительно был обманут и, не желая причинять ему дальнейших неприятностей, отпустил его.

Оставшись без гроша, Пань отправился на родину пешком. Всем своим несчастным видом он напоминал нищего монаха. Когда он проходил по набережной города , в глаза ему бросилась большая джонка. Из-за оконных занавесок каюты выглядывала какая-то женщина. Лицо ее показалось Паню знакомым. Он стал припоминать и убедился в том, что она была как две капли воды похожа на ту, которую когда-то привез с собой алхимик и с которой он провел несколько приятных ночей.

«Неужто это она, виновница моих несчастий?», — подумал про себя Пань и поторопился разузнать, чья эта джонка. Оказалось, что джонка принадлежит какому-то , который едет в столицу держать экзамен. При нем известная гетера. Пань долго ходил по берегу, не в силах оторвать взора от красавицы.

— Не житель ли вы Сунцзяна? — услышал вдруг Пань позади себя чей-то голос.

— Вы не ошиблись, — ответил Пань.

— Не Пань ли ваша фамилия? — продолжал расспрашивать незнакомец.

— Да, правильно.

Тогда незнакомец попросил Паня подняться на джонку. Голос из-за занавески произнес:

— Я та самая женщина, которую алхимик выдавал за свою жену. На самом деле я гетера из провинции Хэнань. Когда я жила у вас, я действовала по приказанию негодяя и не смела его ослушаться. Вся эта история — дело его рук. Но все же я чувствую себя виноватой перед вами. А вы, как вы здесь очутились? Да еще в таком неприглядном виде!

Пань с плачем рассказал ей, как его несколько раз обкрадывали и почему он очутился здесь, в Шаньдуне.

— Мне очень жаль вас, — промолвила гетера. — Прошу вас взять от меня деньги на дорожные расходы. Они помогут вам скорей добраться до дому. Если вам когда-нибудь случится встретить алхимиков, никогда не верьте ни одному их слову. Мне с ними приходилось иметь дело, и я очень хорошо знаю им цену. Если вы согласитесь послушаться меня и всегда помнить о том, что я вам только-что сказала, я буду считать, что отблагодарила вас за вашу любовь ко мне.

Сказав так, красавица протянула несчастному Паню три лана серебром. Тот, прежде чем принять деньги, долго благодарил свою благодетельницу. Теперь убедился он в том, как зло обманул его алхимик. Деньги, которые дала ему гетера, помогли ему благополучно добраться домой. Он хорошо запомнил наставления гетеры и не верит больше в секрет «дань». Только волосы его до сих пор еще не отросли, и это приводит его в смущение. История, которая случилась с Панем, стала предметом веселых разговоров среди его родственников, друзей и всех тех, кто слышал о нем.

Пусть же эта история послужит предостережением для тех моих современников, которые увлекаются алхимией.

Очисть прежде душу от мыслей греховных, Потом уж берись превращать массу «дань»: Искусство, доступное только бессмертным, Со скверной мирскою нельзя ж сочетать. О женщине думать, в разврате погрязнуть И тут же мечтать получить серебро, Не все ли равно, что в вонючей канаве Священного гуся пытаться искать.

 

ЛУ НАНЬ, ЛЮБИТЕЛЬ ПОЭЗИИ И ВИНА, НЕ ПОСЧИТАЛСЯ С УЕЗДНЫМ НАЧАЛЬНИКОМ

На берегу восточном *Вэй В горах Фуцю стоит обитель. Там, средь высоких бамбуков, Ученый прячется от мира. Блестящий стиль его поэм Поверг бы *Дуна , *Цзя в смущенье, А слава разве не затмит *Лю Се и *Цао Чжи известность. Осенним днем гуляет он Средь синих гор в уединенье, Весною пишет он стихи — И мчится быстро *кисть из зайца . Иль пьяный, опершись на меч, Вдруг мыслям озорным смеется, Он, словно ветер штормовой, Силен душою непокорной.

Стихи эти принадлежат талантливому поэту минской эпохи, жившему в . Фамилия этого поэта — Лу, имя — Нань; одно его прозвище — Цыпянь, другое — Цзычи. Родина его — Цзюньсянь, что в округе .

Это был человек красивый и изящный, благородный и честный. Вдохновенный поэт, с высокими порывами чувств, он любил витать в облаках фантазии. В восемь лет он уже умел писать сочинения, а в десять — слагал стихи и оды: стоило ему лишь опустить кисть, как слова тотчас одно за другим тысячами ложились на бумагу, мига не проходило — и стихи были готовы. Люди называли поэта то , то «потомком Цао Чжи». Не заботясь о мнении света, не зная ни в чем преград, поэт всю жизнь любил вино и широко открывал двери своего дома гостям. Поистине, слава о нем разнеслась по всей Поднебесной, а талантом своим он превзошел всех своих современников.

Он проводил время со знаменитыми аристократами, влиятельными сановниками, выдающимися людьми и известными богачами той эпохи. В те времена сановники жили не хуже, чем удельные князья. Дом Лу Наня, находившийся за городом, у подножья горы Фуцю, был красив и роскошен. Высокие строения возносились к Млечному пути. В особом помещении за домом жили наложницы Лу Наня — одна красивее и талантливее другой; десять самых красивых и изящных из них каждый день услаждали слух поэта пением и игрой на струнных инструментах и на флейтах. Слуг и домашней челяди было у него столько, что и не сосчитать. Вокруг дома был разбит сад, занимавший по крайней мере два-три . Пруды и каналы, прорытые в разных местах, искусственные горы, сооруженные из каменных глыб, придавали еще большую прелесть его саду, носившему название «Поющий сад».

Известно, что все цветы любят тепло, поэтому самые красивые из них растут только на юге. Большая часть цветов, посаженных здесь, на севере, погибает из-за сурового климата. Вот почему на севере вы почти не увидите красивых цветов, разве что в саду богача встретится вам какой-нибудь кустик. В столице и то трудно найти южные цветы, что уж говорить о таком захолустье, как уездный городок Цзюньсянь. Если здесь в садовых беседках местных богачей вы и увидите цветок-другой, то, право, он не стоит того, чтобы на нем останавливать свой взор.

Лу Нань во что бы то ни стало хотел во всем быть первым. Заботясь о своем саде, поэт разослал во все стороны людей, которые, не считаясь с ценой, раздобыли прекрасные цветы и редкие растения, а для сооружения искусственных гор достали камни причудливой формы. Все это пошло на украшение сада, который действительно получился необыкновенно пышным и прославился на всю округу. Придешь, бывало, в этот сад и видишь:

Высоко подымаются пагоды, башни, Дворы и сады утопают в тени. Здесь сложены горы из камней причудливой формы, Сад в пышном цветенье — повсюду раскрылись бутоны, Сплошною стеною бамбук вкруг речных павильонов, К террасам открытым сосновые тянутся ветви. Озер и прудов необычны изгибы, Подернуты дымкой туманною горы; Хрустально сияние волн, набегающих быстро; Мхи пятнами стелятся яшмой зеленой средь сосен, Пионы растут вкруг беседок роскошных; Павлины-красавцы здесь парами ходят. Решетки беседок все сплошь в георгинах, *Священные птицы танцуют одна пред другою. Дорожек зигзаги по саду кружатся, Листвою деревьев все мостики скрыты. Цветочный узор за прудом повторяет изгибы, Из массы багряных цветов подымаются сосны. Как гордой красавицы черные брови, Недвижны туманные дымки густые; Сверкает листва, словно лаком покрыта, Так локонам блеск придает дождь весенний. Из редкого дерева легкая лодка Плывет между лотосов, в волнах качаясь. Тяжелые доски качелей высоких Сгибают и клонят к земле ветви ивы. В сверкании красок сплелись балюстрады-перила, Бамбуковый занавес с пологом вышитым слился.

Лу Нань целые дни проводил в саду, любуясь цветами и птицами, складывая и . Сад был так красив, что не уступал даже императорским паркам. Когда друзья приходили навестить поэта, он их не отпускал до тех пор, пока все не напивались пьяными. Если же случайно поэт встречал человека, который разделял его вкусы и душевные стремления, они становились друзьями, и Лу Нань на несколько недель оставлял нового друга у себя, ни за что не соглашаясь отпустить его. Бывало случится с кем-нибудь из его друзей несчастье, тотчас же бегут к поэту. Тот всем помогал, никого не отпускал с пустыми руками. Поэтому к Лу Наню непрерывно со всех сторон стекались люди: каждый спешил навестить поэта и высказать ему свое уважение. Действительно, о его доме можно было сказать:

Полно гостей почетных за столом, И чарки не стоят пустыми.

Лу Нань был уверен, что с такими знаниями и талантами, как у него, получить чин и сан с ему будет так же легко, как подобрать с земли иголку или былинку. Как он мог знать, что если не дать взятку экзаминаторам, то каким бы блестящим ни было его сочинение, все равно выдержать невозможно.

Лу Нань несколько раз подряд сдавал экзамены, но так и не сумел получить чин и степень. «Нет на свете действительно знающих людей», — пришел к заключению Лу Нань и перестал думать о звании и почестях. Все свое время он стал проводить с поэтами или фехтовальщиками, даосскими или буддийскими монахами, беседовал о нирване или занимался фехтованием, играл в кости, пил вино или бродил по горам и рекам, любуясь природой. Сам он называл себя «Отшельником с горы Фуцю».

Но не об одном Лу Нане пойдет здесь речь. В то время начальником уезда Цзюньсянь был некий Ван Цэнь, получивший звание и степень еще совсем молодым. Это был человек гордый и заносчивый, непомерно алчный и жестокий. Он питал пристрастие к вину и, добравшись до рюмки, пил, бывало, до самого рассвета. С тех пор как он прибыл на службу в уезд, еще не довелось ему встретить человека, которого он мог бы признать достойным своей дружбы. Ван Цэнь еще раньше, до приезда в эти места, слышал о Лу Нане, о его талантах, о его обширных связях и о том уважении, которым пользовался поэт среди современников. Прибыв в уезд Цзюньсянь, Ван Цэнь узнал еще и о том, что во всей округе ни у кого не было такого роскошного сада и таких беседок, как во владениях поэта, и что никто не умеет так пить, как Лу Нань. Все это возбудило в начальнике уезда желание во что бы то ни стало познакомиться с поэтом и подружиться с ним. К Лу Наню был послан слуга с приглашением. Как можно было предполагать, что Лу Нань совсем не похож на других?! Какой-нибудь другой кандидат на служебный пост, чтобы завязать дружбу с начальником уезда, стал бы «как ветер искать щелку»: начал бы умолять влиятельных людей представить его высокому лицу; стал бы кланяться начальнику уезда до земли, величать его «почтенным учителем», то и дело посылать ему подарки и подношения, надеясь такими знаками внимания заслужить его высокое расположение. Ну, а если начальник уезда сам пожелал бы повидать такого кандидата, тот счел бы это для себя не меньшей честью, чем приглашение ко двору императора, и уж непременно приклеил бы на стене своего дома приглашение начальника уезда, чтобы похвастаться перед своими родственниками и друзьями. Так поступили бы, конечно, далеко не все, — люди достойные никогда себя не будут так вести, — но, во всяком случае, таких, которые отказались бы пойти к начальнику уезда по его приглашению, мы не знаем. Только Лу Нань, которого начальник уезда приглашал раз пять, обратил на эти приглашения не больше внимания, чем на дуновение ветра около его уха, считая вообще ниже своего достоинства ходить в . Вы спросите, почему? Поэт был человеком высоких талантов, другие люди в его глазах стоили немногого; по природе своей он был благородным мечтателем и гордецом; на славу и почести он смотрел как на изношенные башмаки, а богатство и знатность сравнивал с мимолетным облаком. Хоть он и общался с аристократами и знатными вельможами, но сам никогда не ходил к ним на поклон; бывало какой-нибудь сановник хотел познакомиться с поэтом и приглашал его к себе, тот никогда первый не наносил визита. С какой же стати было ему вдруг отвечать на приглашение какого-то начальника уезда. Да, из ряда вон выходящим человеком был этот Лу Нань! Если бы все были такими же гордецами, как он, то действительно, как говорят, «император остался бы без подданных, удельные князья — без друзей».

Лу Нань, этот удивительный человек, даже и не подумал о том, что имеет дело с человеком мелочным и мстительным. Начальник уезда несколько раз приглашал к себе поэта, а тот так и не удостоил его своим визитом. Другой бы прекратил дальнейшие попытки к сближению, а этот во что бы то ни стало хотел добиться своего.

Убедившись в том, что Лу Нань не хочет притти к нему, начальник уезда решил сам нанести ему визит. Чтобы наверняка застать поэта дома, он предварительно послал к нему слугу с запиской, в которой просил Лу Наня назначить ему день встречи. Слуга тотчас же направился к поэту.

— У меня срочное поручение от начальника уезда, проводи меня к твоему хозяину, — обратился слуга к привратнику, протягивая ему записку от начальника уезда. Привратник принял записку и, не смея медлить, впустил слугу в сад и повел к хозяину.

Посыльный огляделся по сторонам. Сверкали воды озер, обрамленные зеленью кустов. Из-за них виднелись синие горы; бамбуки и раскидистые ветви деревьев переплетались друг с другом, то скрывая, то обнаруживая свою прелесть, а пение птиц среди деревьев напоминало музыку. Слуга, никогда еще не видавший такой красоты, чувствовал себя как в раю. Радости его не было предела.

«Неудивительно, что мой господин хочет здесь поразвлечься, — подумал он про себя. — Какое прекрасное место! А мне-то как повезло, что я попал сюда! Кто хоть разок взглянет на такую красоту, сможет смело сказать, что не напрасно прожил свой век».

Слуга шел вслед за привратником по саду и все не мог налюбоваться его красотой. Они шли извилистыми тропинками среди цветов, проходили мимо множества беседок-террас и, наконец, дошли до той части сада, которая была сплошь засажена сливами. Сливы цвели, и белые лепестки чистым снегом покрывали все кругом, наполняя воздух нежным ароматом. Среди цветов возвышалась восьмиугольная беседка с красными занавесами, лазурной черепицей, разрисованными перекладинами и резными перилами. В беседке висела доска, на которой были написаны три большие иероглифа: «Беседка яшмового сияния». Места для гостей занимали несколько человек, которые, любуясь цветами, пили вино.

Красивые разодетые служанки играли на музыкальных инструментах и пели, отбивая такт в . По этому поводу можно здесь привести стихи ученого :

Тем деревьям бессмертия расти бы Лишь в садах *Си Ван-му подобало. Кто же здесь-то, в долине *реки , Насадил их повсюду-повсюду? Там, где горы, как снегом, покрыты Цветом слив, отдыхает отшельник. И, купаясь в сиянии лунном, Меж деревьев красавица бродит. Тень редка в бамбуках, чуть прикрытых Шелестящей от ветра листвою. И весна даже мшистые кочки Ароматом цветов напоила. Нет *Хэ Яня , и нет больше песен, Чтоб воспеть эту прелесть цветенья; И как жаль, что от ветров восточных Начинают цветы осыпаться.

Привратник и слуга остановились у входа в беседку. Когда песнь была закончена, привратник вручил своему хозяину записку начальника уезда, а слуга Ван Цэня обратился к поэту со следующими словами:

— Мой господин велел мне низко поклониться вам и передать, что, раз вы не удостоили его своим визитом, он сам намерен посетить вас. Он только боится, что может не застать вас дома и тогда опять лишится возможности повидать вас. Поэтому мой господин просит, чтобы вы назначили ему день свидания. Кроме того, мой господин слышал о вашем прекрасном саде, и он не прочь воспользоваться случаем, чтобы погулять в нем.

Как тут было отказать! Выходило, что начальник уезда не только не обиделся на поэта за то, что тот так и не посетил его, несмотря на настоятельные просьбы, но, больше того, сам решил притти с визитом. Лу Нань невольно задумался: «Что ж, хоть он и слывет жадным и подлым, но как ни как он занимает должность ; если он сумел сломить свою гордость — это уже хорошо. Откажи я ему и на этот раз, скажут, что я человек мелочный и не умею вежливо обходиться с людьми. С другой стороны, он простой чиновник, и уж, конечно, в литературе ничего не смыслит; что понимает он, например, в глубине стихов . Можно было бы заговорить с ним о канонических книгах, но и в этом вопросе он тоже наверняка окажется невеждой. Ведь он и в глаза не видел. Добился нечестным путем звания и степени, о которой мог бы мечтать лишь во сне, и доволен собою. Откуда ж ему знать что-нибудь о стихах или канонических книгах! Если заговорить с ним о философии, о буддизме, то тут уж он совершенно ничего не поймет. А если обо всем этом нельзя с ним говорить, то тогда какой же вообще интерес с ним разговаривать? Лучше уж его не принимать совсем». Долго еще думал об этом Лу Нань, но так и не мог решить, как ему поступить: и отказать ему было неудобно, и принять не хотелось. Размышления Лу Наня прервал слуга-подросток, поднесший вино. Поэта сразу осенило: «Если он умеет пить, то, пожалуй, не так уж заметно будет его невежество».

— Умеет ли твой господин пить, — спросил Лу Нань у слуги начальника уезда.

— Для моего хозяина в вине — вся жизнь. Как же ему не уметь пить!

— Сколько же он может выпить?

— Если только возьмет рюмку в руки, то пьет всю ночь напролет и не остановится до тех пор, пока не будет мертвецки пьян. Как я могу сказать, сколько он может выпить!

Лу Нань в душе был доволен: «Ну, раз этот невежда умеет пить, воспользуемся хотя бы этим». Поэт велел мальчику-слуге принести и протянул ее посланцу начальника уезда.

— Если твой хозяин хочет притти сюда отвлечься от дел, то теперь самое подходящее время: цветы слив совсем уже распустились. Попроси его завтра же притти, а я здесь приготовлю вино для встречи.

Получив от поэта ответ, посланец распрощался и ушел. Привратник сопровождал его до ворот.

Начальник уезда, узнав о приглашении Лу Наня, очень обрадовался и собрался на следующий день отправиться к поэту любоваться цветением слив. Но случилось так, что поздно вечером ему доложили, что новый областной инспектор по пути к месту службы остановился в уезде Цзюньсянь. Ван Цэню пришлось среди ночи направиться в уездное управление, чтобы засвидетельствовать высокому начальнику свое почтение. К поэту был послан слуга с сообщением о том, что начальник не сможет притти. Ван Цэнь поехал провожать инспектора и вернулся домой только через несколько дней. К этому времени слива почти совсем уже отцвела:

Лепестки в беспорядке с цветов опадали, Ароматным ковром устилая ступени, И одни за другими, подобные яшме, Вкруг узорных перил в легком вихре порхали.

Начальник уезда в душе даже был доволен, что он не сумел, как было решено, притти к поэту: он надеялся, что теперь поэт сам пригласит его к себе. Откуда ему было знать, что Лу Нань, решившийся послать приглашение только после долгих колебаний, теперь, получив отказ, просто махнет на него рукой и уж, конечно, не подумает приглашать его снова.

Незаметно подошла середина весны. Начальник уезда вновь собрался к Лу Наню полюбоваться весенним цветением его сада и послал человека предупредить об этом поэта. Слуга, переступив ворота дома Лу Наня, увидел роскошный сад: зелень деревьев напоминала сотканную парчу, трава зеленым ковром спускалась к воде, слышались крики иволг, щебетание ласточек, повсюду порхали бабочки, трудились пчелы. Куда ни глянешь — красота необычайная. Свернул на тропинку, проложенную меж персиковых деревьев: как клочки разорванной на тысячи кусочков багряной зари, как сотни рядов красной парчи, алели деревья цветами персика. Картина была действительно прекрасная:

Весь лес зеленый заалел — То персиков цветы раскрылись; Сгустились краски, прелесть их Повсюду, сколько взора хватит; Навеяв чувство мне любви, Цветы раскрылися в улыбке. Уж сколько раз цветенье их Мне о рассвете говорило!

Лу Нань с гостями сидел среди цветов. , громко пела и пила вино. Слуга начальника уезда протянул Лу Наню визитную карточку начальника уезда и объяснил цель своего прихода.

Поэт, находясь под хмельком в хорошем настроении, решил принять Ван Цэня.

— Возвращайся и скажи своему хозяину, что если он хочет, пусть тотчас же и приходит, незачем договариваться о другом дне, — сказал он слуге.

— Вот уж не годится! — в один голос запротестовали гости. — У нас сейчас самый разгар веселья. Его приход очень нас стеснит: разве сможем мы при нем исчерпать свою радость? Лучше бы назначить ему другой день.

— Вы правы, пусть тогда приходит завтра, — согласился поэт и отослал слугу с запиской, в которой приглашал начальника уезда притти к нему на следующий день.

Но подумать только, как на этом свете все неудачно складывается! Только было собрался начальник уезда отправиться к поэту, как у его жены, которая была на пятом месяце беременности, произошел выкидыш: она упала без сознания и вся залилась кровью. Ван Цэнь от испуга потерял голову. До вина ли было ему теперь? Пришлось снова послать к поэту слугу с извинением. Жена начальника уезда болела долго и стала поправляться только к концу весны. К этому времени в саду поэта в полном цветении были пионы. Они были так прекрасны, что во всем уезде ни у кого нельзя было найти им равных. Есть стихи о пионах, которые могут служить подтверждением:

Цветы *Лояна с древности глубокой На аромат весны оспаривают право, И листья, и цветы их так богаты, Что вечно хвалятся своим нарядом пышным. С тех самых пор, как красота пиона В *«Мелодиях» Ли Бо чудесно так воспета, До наших дней все люди неизменно Царем цветов пионы называют.

Больше двух недель начальник уезда возился с больной женой. Целыми днями он заливал свое горе вином, забросив служебные дела. Услышав как-то раз о том, что в саду Лу Наня распустились пионы, он захотел пойти полюбоваться ими, но теперь, уже дважды нарушив свое обещание, начальник уезда считал неудобным снова просить поэта назначить ему день встречи. Поэтому он послал поэту в подарок чек на три лана серебра и записку, в которой выражал желание полюбоваться цветами.

Лу Нань назначил Ван Цэню день, денежного подарка брать не хотел, но все же вынужден был его принять после настоятельных просьб.

Был прекрасный день. Ван Цэнь рассчитывал отправиться к поэту сразу же после окончания приема в ямыне. Не успел он: покинуть ямынь, как ему доложили, что некий заведующий чинами по всем провинциям и уездам едет в отпуск домой и будет проезжать мимо. Какой же радивый чиновник не поторопится приветствовать такое важное лицо? Ван Цэнь с подарками поспешил навстречу сановнику, а затем устроил пиршество в его честь. Начальник уезда думал, что высокий гость задержится у него не больше чем день-другой, и он еще успеет посмотреть на пионы Лу Наня. Однако заведующий чинами, оказавшийся большим любителем природы, попросил начальника уезда показать ему все наиболее красивые места этого уезда и пробыл здесь таким образом лишних семь-восемь дней. Когда нежданный гость уехал и начальник уезда снова послал слугу к Лу Наню, чтобы договориться о встрече, пионы уже все отцвели, а сам Лу Нань на несколько дней уехал из дому полюбоваться окрестностями.

Незаметно прошла весна, наступило лето. Не успели, как говорится, щелкнуть пальцами, а уже подкатилась середина шестого месяца. Узнав о том, что Лу Нань уже вернулся домой и прячется от жары в своем саду, начальник уезда послал к нему человека с письмом, в котором просил разрешения притти полюбоваться лотосами. Слуга прямым путем отправился исполнять поручение. Подойдя к воротам, он отдал привратнику письмо от своего хозяина и стал ждать ответа. Не прошло и нескольких минут, как привратник вернулся.

— Мой хозяин хочет тебе что-то сказать и велел провести тебя к нему, — сказал он слуге и повел его за собой.

Вскоре они подошли к пруду, по берегу которого росли лотосы. Сам пруд тянулся больше чем на 10 . Густая листва зеленых акаций и голубоватых ив заслоняла собой солнце; багрянец цветов и зелень листов окрашивали пруд, который славился на весь уезд и был прозван «Прудом колышущейся лазури». Хочу здесь привести стихи, в которых под женской красотой подразумевалась прелесть лотосов:

Красавицы-подруги меж собой Соперничают прелестью нарядов, От них всегда исходит аромат, Тончайшим благовониям подобный. Так почему ж достойный человек Сегодня любит ту, а завтра — эту, Зачем красавиц нежные сердца Изменою жестокою терзает?

Посредине пруда была беседка, которая называлась «Беседка сверкающего снега». Не было никакого мостика, по которому можно было бы пройти к ней, к беседке подплывали на легкой лодке. Здесь Лу Нань спасался от жары.

Привратник и слуга уселись в лодочку, взмахнули разукрашенными веслами и через несколько минут были около беседки. Привязав лодку, они сошли на берег. Слуга начальника уезда не мог оторвать взгляда от беседки: балюстрада и решетка ее были сплошь в инкрустациях и резьбе, окна были занавешены флером и шелком изумрудного цвета. Воздух был напоен ароматом лотосов, дул легкий ветерок. В воде среди водорослей плескались золотые рыбки, ласточки вили гнезда между балками, чайки порхали над водой, наперебой стремясь укрыться от жары под листьями лотосов, утки парами плавали у берега. В самой беседке была только тростниковая постель, цыновка из редкого узорчатого бамбука, каменная кушетка и бамбуковый стол. В вазах стояли огромные букеты лазоревых лотосов. В жаровне курились самые лучшие благовония. Лу Нань с непокрытой головой и босыми ногами полулежал на кушетке. Держа в руках рюмку с вином, он читал лежащую перед ним древнюю книгу. Рядом стоял таз со льдом, в котором были персики, белоснежные корни лотоса, груши, арбузы и дыни. Здесь же были вина разных сортов. Двое слуг стояли рядом с поэтом: один держал в руках сосуд с вином, другой обмахивал поэта веером. Лу Нань наслаждался, читая книгу и запивая каждые несколько строк вином. Посланник Ван Цэня, не осмеливаясь подойти к поэту, стоял в стороне, тихонько вздыхая:

«Лу Нань такой же простой смертный, как и все люди, — рассуждал про себя слуга, — откуда же такая роскошь?! Ведь вот наш начальник уезда — имеет степень , столько лет трудился, но разве когда-нибудь он будет окружен такой роскошью?».

— Ты и есть посланец начальника уезда? — прервал размышления слуги Лу Нань, который, оторвавшись от книги, заметил пришельца.

— Да, — ответил слуга.

— Удивительный человек этот начальник уезда! — рассуждал вслух Лу Нань. — Несколько раз просил назначить день для визита, сам не являлся, а теперь снова просит разрешения притти. Выходит — не человек он своего слова. Как же он тогда ведет дела в уезде? У меня нет свободного времени, чтобы возиться с ним! Если он захочет притти, пусть приходит, нечего зря беспокоить меня и заранее договариваться.

— Мой господин велел мне низко поклониться вам, почтеннейший, — обратился слуга к Лу Наню. — Он просил передать вам, что давно уже наслышан о ваших исключительно высоких, талантах и все время мечтал о встрече с вами. Неотложные дела несколько раз подряд мешали ему осуществить это желание и заставляли нарушить свое слово. Поэтому он снова просит вас, назначить день, о котором я ему сообщу.

Объяснения слуги были так разумны, что Лу Нань поверил.

— Раз так, — сказал он слуге, — пусть приходит послезавтра.

Взяв у Лу Наня письменное приглашение, слуга в сопровождении привратника тем же путем отправился обратно; подъехав к плотине, затененной ивами, слуга сошел на берег, распрощался с привратником и поспешил доложить начальнику о приглашении Лу Наня.

Через день начальник уезда с утра пошел в ямынь, разобрал несколько дел и около полудня отправился к Лу Наню. Нужно заметить, что в это время стояла страшная жара. Солнце так пекло, что с Ван Цэнем уже несколько раз случались солнечные удары. Начальник уезда выехал из ямыня в самый полдень, когда солнце было как раскаленный огненный шар. От жары у Ван Цэня, как говорится, в глазах горело, а изо рта шел дым. Не проехал он и полпути, как все поплыло у него перед глазами, он свалился с паланкина и замертво остался лежать на земле. Напуганные слуги подбежали к Ван Цэню, уложили его в паланкин и повезли домой, где он вскоре очнулся. Придя в себя, начальник уезда тут же послал одного из своих слуг с извинениями к Лу Наню, а другого — за врачом. Не буду подробно останавливаться на его болезни, скажу лишь, что проболел он больше месяца и только после этого принялся за дела в ямыне.

Между тем, Лу Нань как-то раз, сидя у себя в кабинете и перебирая полученные подарки, наткнулся на чек, присланный начальником уезда.

«Так я с ним ни разу и не встретился, — подумал про себя Лу Нань. — Неудобно ведь зря получать подарки. Надо бы его пригласить, чтобы не быть его должником».

В середине восьмого месяца Ван Цэнь получил письмо от Лу Наня, в котором поэт приглашал начальника в свой сад любоваться луной в день . Приглашение поэта как раз совпало с желанием самого Ван Цэня, так что последний очень обрадовался. Он написал ответную карточку и вручил ее посланцу со следующими словами:

— Передай мой низкий поклон твоему хозяину и скажи ему, что в назначенный день я непременно приеду.

Не забывайте, что Ван Цэнь был главой уезда. Разве у него было приглашение от одного только Лу Наня?! Местные богачи и чиновники, хорошо знавшие Ван Цэня, наперебой приглашали его на праздник полнолуния. У начальника уезда, который к тому же был еще большим любителем вина, не было никаких оснований сидеть дома. И, начиная чуть ли не с десятого числа, он только и делал, что ходил по гостям. Четырнадцатого числа Ван Цэнь, отказавшись от всех приглашений, остался дома и вместе с женой пил вино и любовался луной. Луна в эту ночь была необыкновенно красива: еще никогда она не была такой ясной и блестящей. Есть стихи, которые приведу здесь в подтверждение:

Все небо ясно. Лунное сиянье Волною золотой течет, пронзая ночь. Как жаль, что не всегда луна бывает полной И служит нам тогда предвестником дурным. И цепи гор, и реки — всюду осень. Луна совсем одна плывет в ночной тиши, И где-то одиноко льются звуки флейты. Я дома. Захмелел и отдохнуть прилег.

Муж и жена целый вечер пили вино и пошли спать только тогда, когда они оба совсем захмелели. Напомню здесь, что начальник уезда только оправился после болезни и здоровье его еще не было полностью восстановлено; кроме того, он несколько дней подряд пьянствовал и, несомненно, в состоянии опьянения не считался со своим ослабевшим здоровьем. В этот вечер он сидел при росе до глубокой ночи и простудился. Все это послужило причиной того, что он снова заболел и, таким образом, опять нарушил свое обещание посетить Лу Наня. Только через несколько дней начальник уезда поправился. Как-то раз, когда он был свободен от служебных дел, он подумал о том, что теперь цветы коричного дерева в саду Лу Наня наверно уже совсем раскрылись и что хорошо было бы послать поэту какой-нибудь подарок, чтобы получить от него приглашение. Под рукой у начальника уезда оказались два кувшина , присланные ему в подарок одним торговцем с правобережья Янцзы. Один из этих кувшинов он и послал Лу Наню. Последний, увидев прекрасное вино, о котором давно уже мечтал, очень обрадовался. «Какое мне, собственно, дело до его умения управлять уездом и до его литературных способностей, — подумал он. — Судя по подарку, он, безусловно, знает толк в вине». Лу Нань тут же послал со слугой записку, в которой просил начальника уезда притти к нему через день любоваться цветами коричного дерева. В подтверждение прелести этих цветов приведу здесь стихи:

Прохладные тени сплошною завесой Ночную луну отделяют, На небе сверкают миллионы жемчужин, Порывами — ветер весенний. В напевах *«Хуайнаньцзы» зачем призывать нам Спасительной тени отраду? Ведь можно средь пышных коричных деревьев Спокойно укрыться от зноя.

С древних времен говорят: «все предопределено судьбой, без нее и глотка воды не выпьешь». Разве не удивительно, что начальник уезда, который является «отцом и матерью народа», не считаясь со своим высоким положением, сам собирался в гости к простому ученому? Кто ж виноват в том, что человек не всегда может сделать то, что ему хочется? Как раз в тот день, когда начальник уезда собирался отправиться к поэту, он еще спал, как его разбудили стуком колотушки и вошли с донесением о том, что управляющий отделом наказаний провинции Шаньси, господин Чжао едет в столицу и сейчас уже находится неподалеку от этого уезда. Этот Чжао был экзаминатором Ван Цэня, когда тот экзаменовался на степень . Мог ли Ван Цэнь не оказать ему внимания? Получив это известие, он тотчас вскочил с кровати, умылся, причесался, вышел из ямыня, сел в паланкин и поспешил навстречу господину Чжао, распорядившись, чтобы к его возвращению было все приготовлено для торжественной встречи. Вы легко можете себе представить, что учитель и ученик, довольные друг другом, не собирались быстро расстаться. Чжао задержался у своего ученика на несколько дней, а за это время коричные цветы опали:

Цветы опали и тычинки, Мерцая золотом, танцуют в ветре; Ложась повсюду в беспорядке, Всю землю ароматом напоили.

Скажу здесь, что Лу Нань был человеком непреклонным и решительным. Он не заискивал перед людьми, стоящими выше него и не гнушался низшими. Но, убедившись в том, что начальник уезда неоднократно принижал себя в изъявлении своей почтительности к нему и, видимо, уважает и ценит ученых, Лу Нань решил, что таким человеком не стоит пренебрегать.

Стояли последние дни девятого месяца. В саду Лу Наня распустились теперь самые различные хризантемы, из них три сорта были особенно ценными. Что же это были за сорта? Это — «перья аиста», «подстриженный бархат» и . Это все были крупные и необычайно красивые хризантемы, причем в каждом сорте имелись цветы самых разнообразных окрасок и оттенков, поэтому они очень ценились. Есть стихи о хризантемах, которые уместно здесь будет привести:

Они не борются в весеннем ветре За редкий нежный аромат, — В тумане осени, в наряде белом Стоят, гордясь своей красой. Сад окружен сплошной стеной деревьев, Но листья все опали с них. Целы лишь хризантем цветы, и льется Вечерний тонкий аромат.

«Начальник уезда, — подумал про себя поэт, — несколько раз собирался посетить мой сад, но никак не мог до меня добраться. Почему бы сейчас не воспользоваться цветением хризантем и не пригласить его полюбоваться ими? Надо же отблагодарить его за внимание!». Рассудив так, поэт послал к начальнику уезда слугу с приглашением на следующий день притти посмотреть на хризантемы. Когда слуга Лу Наня пришел в уездное управление, Ван Цэнь сидел в ямыне и разбирал дела. Слуга вошел в зал, стал перед начальником уезда на колени и передал ему приглашение, сказав при этом:

— Мой хозяин низко кланяется вам, почтенный господин, и просит передать, что он специально приглашает вас завтра притти посмотреть на хризантемы, которые сейчас в полном цветении.

Ван Цэнь был не прочь полюбоваться хризантемами и давно уже подумывал об этом, но не мог решиться дать об этом знать Лу Наню, так как несколько раз подряд нарушал свое обещание. Теперь, когда он получил от Лу Наня специальное приглашение, он обрадовался так, как может обрадоваться голодный, получив приглашение к обеду. Прочитав приглашение, начальник уезда сказал:

— Поклонись своему господину и передай ему, что завтра утром я нанесу ему визит.

— Господин Ван Цэнь, — доложил слуга поэту, — просил вам низко поклониться и передать, что завтра с самого утра он придет.

Когда начальник уезда сказал, что он завтра утром придет, он просто сказал первое, что пришло ему в голову. А слуга еще неверно передал, прибавив от себя, что начальник уезда придет «с самого утра». Правда, при этом слуга меньше всего думал, что из-за него произойдет такая история, в результате которой начальник уезда смертельно обидится, а Лу Нань лишится всех своих богатств и окажется на краю гибели.

Вот уж поистине можно сказать: «вреду или пользе — твой язык причина, и рот — ворота счастья иль беды».

Сообщение слуги привело Лу Наня в смущенье: «Странный человек этот начальник уезда. С чего ему вздумалось назначить пир с самого утра? Может быть, он хочет притти пораньше, чтобы успеть насладиться прелестью моего сада?».

— Завтра ранним утром к нам пожалует начальник уезда, так что надо пораньше приготовить вино и закуски, — отдал Лу Нань распоряжение повару.

Услышав о том, что завтра с самого утра в их доме будет такой высокий гость, повар всю ночь хлопотал с приготовлениями, стараясь, чтобы к приходу начальника уезда все было готово.

На следующее утро Лу Нань отдал распоряжение привратнику:

— Если сегодня кто-нибудь придет ко мне, отказывай сразу, мне можешь не докладывать.

Затем Лу Нань написал парадную визитную карточку и послал с ней своего слугу навстречу начальнику уезда. Еще до утреннего завтрака все было готово к приему почетного гостя. В садовом павильоне «Ласточкина радость» был накрыт стол на двух человек с винами и угощениями. Все было сделано с такой пышностью и красотой, что поистине можно сказать: «одного пира в доме богача хватило бы бедняку на полгода».

Пока в доме Лу Наня шли приготовления к встрече почетного гостя, начальник уезда сидел в ямыне и вел дела. Он собирался, закончив разбор документов и донесений, тотчас же отправиться к Лу Наню. Среди бумаг, которыми занимался начальник уезда, оказалось донесение полицейского управления данного уезда, с которым были препровождены в его ямынь девять крупных преступников, обвинявшихся в значительных кражах. Об этом деле много говорили и раньше: это были грабители из района ; было известно, что наворованного добра у них очень много, а кому принадлежат награбленные вещи, до сих пор еще не было установлено. Начальник уезда был так возмущен этим делом, что сразу же начал пытать преступников.

Один из преступников, человек очень хитрый, когда его пытали, стал указывать, где и сколько спрятано золота и серебра. Говорил он долго, рассказывал подробно и, судя по его словам, выходило, что всего спрятано не меньше, чем на несколько сотен тысяч ланов. У начальника уезда страсть к наживе оттеснила мысли о вине на задний план. Прекратив пытки, он приказал сознавшемуся преступнику показать места, где хранится серебро, а надежному чиновнику с отрядом скороходов из ямыня велел сопровождать его. Остальных преступников было приказано запереть в тюрьму, предварительно отняв у них все их личные вещи.

Начальник уезда удалился к себе и стал ожидать известий. Так он просидел с утра до трех часов дня; за это время слуги два раза приносили ему вино и еду. Только к трем часам люди, отправившиеся на поиски наворованного добра, вернулись в ямынь.

— Странное дело, — доложили они, — все обшарили, везде обыскали, но не нашли и полмедяшки.

Начальник уезда, рассвирёпев, направился снова в зал, велел привести преступников и снова начал всех их пытать. Надо сказать, что посланные на розыски спрятанного добра стражники сами по дороге рассправились с грабителем, который водил их за нос, и сильно его избили. Как же мог этот человек вытерпеть новые побои и пытки? Как только его опять начали пытать, он сразу же замертво свалился на пол. Увидев, что преступник лежит без движения, начальник уезда испугался, позвал тюремщика и приказал ему привести преступника в чувство. Провозились с ним целый день, но в чувство так и не привели. Тогда у начальника уезда родился план:

— Уберите всех преступников в тюрьму, — распорядился он. — Завтра решим это дело.

Прислужники отлично поняли своего начальника: взяли мертвеца и вместе с остальными заперли в тюрьме. Никто при этом, конечно, не посмел и заикнуться о том, что преступник был мертв. В этот же вечер было заготовлено свидетельство о болезни арестованного с тем, чтобы на следующий день известие о его смерти не вызвало никаких подозрений.

Эти события в ямыне привели начальника уезда в дурное настроение. Но тут он вспомнил о приглашении Лу Наня и тотчас отправился к нему пить вино. Было уже около пяти часов пополудни, когда начальник уезда в сопровождении своей свиты подъехал к саду Лу Наня.

Напомню здесь, что поэт ждал начальника уезда с самого утра. Около одиннадцати часов, не дождавшись его, он послал слугу разузнать в чем дело. Слуга вернулся и доложил, что начальник уезда разбирает дела в ямыне. Лу Нань остался этим очень недоволен.

— Если он обещал притти с самого утра, зачем же до сих пор сидеть в ямыне? — проворчал поэт и снова стал ждать. Ждал он долго, но никаких вестей от начальника уезда не было.

В полдень он написал приглашение и снова послал слугу к начальнику уезда. Теперь поэт уже не на шутку сердился. «Я сам виноват, — думал он про себя. — Незачем мне было приглашать его. Придется терпеть. Недаром пословица говорит: „кто ждет, тот горячится“».

Лу Нань ждал, но не только начальник уезда не появлялся, не возвращался и слуга, посланный с письмом.

— Удивительно! — сказал Лу Нань и послал на разведки другого слугу, вскоре оба они вернулись.

— Начальник уезда все еще в ямыне, он там пытает кого-то, — доложил один из них. — Сторож сказал, что начальник сильно разгневан и его никак нельзя сейчас тревожить. Поэтому он меня не впустил и заставил ждать у двери. Не передав начальнику уезда вашего приглашения, я не осмелился вернуться домой.

Сообщение это рассердило Лу Наня. Когда он расспросил слуг поподробнее и узнал, что начальник уезда пытает грабителей, чтобы выведать, где они спрятали наворованное добро, он возмутился и подумал про себя: «Жадина и дурак! Чего же от него ждать! Хорошо, что я еще не успел принять его и подружиться с ним. Чуть было не ошибся в нем. Теперь-то, к счастью, я уже знаю ему цену».

Придя к такому выводу, Лу Нань приказал убрать со стола лишний прибор, а сам уселся на почетное место, приготовленное для гостя.

— Принесите мне сюда поскорей большую чашу , — приказал поэт, — освежусь немного!

— Как бы сейчас не прибыл почтенный господин, — робко заметили слуги.

— Эй, — закричал Лу Нань, — о каком таком господине выговорите! Стану я пить вино с этим жадиной и невеждой. Притом, он уже раз шесть обманывал меня, так что и сегодня, наверно, тоже не придет.

Когда хозяин злится, разве осмелятся слуги возражать? Поэту принесли вино. Приблизились служанки. Мотивы сменяли друг друга, струнные и духовые инструменты звучали в гармонии. Выпив несколько рюмок, Лу Нань подозвал служанку:

— Сделай-ка мне массаж! Сегодня целый день прождал это ничтожество, сейчас все тело ноет от усталости.

Отдав распоряжение, чтобы закрыли ворота сада, Лу Нань снял с себя головной убор и скинул верхнюю парадную одежду. Одна служанка массировала его, а остальные пели песни. Затем поэт велел принести рог носорога и несколько раз подряд наполнял и осушал его. На душе у него стало легче, он продолжал беззаботно пить вино и незаметно совсем захмелел. Все изысканные блюда и закуски он велел убрать и отдать служанке; себе оставил только простое фруктовое вино, выпил еще несколько рюмок и стал, как говорится, «пьян, как слякоть». Тогда он облокотился на стол и заснул, громко похрапывая. Слуги молча стояли вокруг него, не осмеливаясь тревожить хозяина.

Привратник, ничего не знал о том, что происходило в саду. Он привык, что хозяин его никому не отказывает в приеме и никого у себя насильно не задерживает, и поэтому обычно держал ворота сада всегда открытыми, свободно пропуская бесчисленных гостей в сад и из сада, так что сегодня на приказание хозяина закрыть ворота он не обратил внимания. Кроме того, он слышал о том, что хозяин ждет к себе начальника уезда, так что умышленно, на случай его появления, держал все двери открытыми. К вечеру, когда солнце уже стало садиться за гору, привратник увидел приближающийся поезд начальника уезда и поспешил доложить об этом хозяину. Вбежав в беседку, он увидел, что хозяин мертвецки пьян.

— Начальник уезда уже подъехал к воротам! — в испуге воскликнул привратник. — Как мог наш господин, не дождавшись высокого гостя, так напиться!

Услышав о прибытии начальника уезда, слуги в недоумении смотрели друг на друга, не зная, что им предпринять.

— Вино и угощение еще не тронуты, но ведь хозяина нашего не привести в чувство. Что же делать? — волновались слуги.

— Надо его растормошить, — посоветовал привратник, — пусть хоть пьяный, да встретит гостя. Ведь нельзя же, право, не оказать внимания такому высокому гостю, которого, к тому же, наш хозяин сам пригласил.

Столпившись около Лу Наня, слуги стали громко кричать. Но как они ни драли глотки, разбудить хозяина так и не удалось.

Вскоре в саду послышались голоса; это приближался начальник уезда со своей свитой. Не зная, как поступить, слуги в панике разбежались по саду и попрятались. В павильоне никого, кроме спящего Лу Наня, не осталось. Кто мог предвидеть, что все так случится, что из-за всего этого почтенный гость и хозяин-ученый станут врагами на всю жизнь, а прекрасный сад с редчайшими цветами превратится в весенний сон. Поистине:

Беде иль счастию — сам человек хозяин.

Вернемся теперь к начальнику уезда, который сразу же из ямыня направился к Лу Наню. Подъехав к воротам сада, он был очень удивлен тем, что поэт не только сам не вышел его встречать, но даже не выслал навстречу никого из слуг.

— Есть ли кто у ворот? — стали кричать наперебой сопровождавшие начальника люди. — Доложите поскорей, что приехал начальник уезда.

Никто не отвечал. Решив, что привратник пошел доложить хозяину, начальник уезда проворчал:

— Нечего кричать, войдем сами.

Начальнику уезда бросилась в глаза большая белая доска на воротах. На доске красовалась бирюзовая надпись: «Сад песен». Ван Цэнь вошел в сад, густо обсаженный деревьями. Пошел по извилистой тропинке и увидел арку с надписью: «Отрешение от мира». Пройдя под аркой, он свернул на тропинку, которая проходила меж густых сосен; в конце тропинки высились искусственные горы причудливых форм. Вдали в тумане виднелись башни и пагоды, повсюду росли цветы; густые бамбуки и деревья окружали сад. Восхищенный прелестью и тишиной сада, Ван Цэнь воскликнул: «чувства высокого человека, действительно, так необычны!».

Не слыша людских голосов и нигде не находя Лу Наня, начальник уезда не знал, как ему быть. Подумав немного, он направился наугад вглубь сада.

«Может быть, он пошел меня встречать по другой дорожке, и мы разминулись», — подумал про себя Ван Цэнь.

Люди Ван Цэня тоже бродили по саду, разыскивая поэта. Наконец Ван Цэнь дошел до большого павильона. Его взору предстали сотни хризантем, на цветах, словно мерцающие звезды, блистала роса; тысячи веточек тамариска переплетались между собой, поблескивая в вечернем тумане. Апельсины, теснясь и придавливая друг друга, отливая золотом, свисали с деревьев. Сотни и тысячи розовых и тёмнокрасных лотосов росли в пруду у берега. Различные краски — то яркие и густые, то бледные и светлые, где светлозеленые, где пунцовокрасные — переливались наверху и внизу. Утки самых различных пород плескались в воде.

«Раз он пригласил меня любоваться хризантемами, наверно ждет меня в этом павильоне», — подумал про себя Ван Цэнь и сошел с паланкина.

Подойдя к павильону, начальник уезда заглянул в него: никаких приготовлений к встрече гостя не было видно; за столом, на почетном месте, кто-то сидя спал и громко храпел. Человек этот был бос, голова его была непокрыта. Кроме него, ни одной живой души нигде не было видно. Слуги, сопровождавшие Ван Цэня, бросились будить спящего:

— Начальник уезда здесь. Что же ты не встаешь!

Присмотревшись к спящему, Ван Цэнь заметил, что одежда его не была похожа на одежду простолюдина, кроме того, рядом с незнакомцем лежали шапка и домашнее платье ученого.

— Не кричите! — приказал начальник уезда. — Посмотрите лучше, кто это такой.

Слуга начальника уезда, обычно приходивший в этот сад с записками от своего хозяина, вгляделся в спящего и сразу признал, в нем Лу Наня.

— Это не кто иной, как сам Лу Нань: он напился и свалился здесь, — объяснил слуга.

Начальник уезда побагровел и в страшной злобе воскликнул:

— Поступить так непочтительно, как эта тварь! Пригласить меня для того, чтобы затем так опозорить.

Ван Цэнь хотел было приказать слугам немедленно вытоптать все цветы и обломать кусты, но, поразмыслив немного, решил, что это не выход. Разъяренный, он поспешил сесть в паланкин.

— Домой! — приказал он носильщикам.

Носильщики подняли паланкин и понесли его; когда вся процессия выходила из ворот сада, здесь попрежнему никого не было. Приближался вечер. Впереди паланкина зажгли факелы, освещая дорогу. Слуги, сопровождавшие паланкин, качая головами, шептались друг с другом:

— Где ж это видано, чтобы кандидат на получение чина посмел с таким пренебрежением отнестись к начальнику уезда.

«…за столом, на почетном месте, кто-то сидя спал и громко храпел».

Слова эти донеслись до слуха Ван Цэня и привели его в еще худшее расположение духа.

«Хоть он и высокий талант, — рассуждал про себя начальник уезда, — но все же в какой-то мере он мне подчинен. Сколько раз я просил его притти ко мне, а он отказывался. Тогда я выразил желание сам его навестить и послал ему ценный подарок. Я смело могу сказать о себе, что был к нему весьма снисходителен и проявил должное уважение к его таланту. Как же он посмел поступить так непочтительно, так меня опозорить! Если бы он имел дело не с уездным начальником, а с простым смертным, и то он не должен был бы так поступать».

Нечего говорить о том, что начальник уезда не успокоился и тогда, когда вернулся к себе домой.

Между тем, слуги Лу Наня, попрятавшиеся от начальника уезда, стали теперь со всех сторон сбегаться к павильону, чтобы посмотреть на своего хозяина. Тот продолжал крепко спать. Проснулся он только с наступлением ночи.

— Как только вы заснули, — сообщил ему один из слуг, — приехал начальник уезда. Увидев, что вы спите, он тут же уехал.

— Ну и что ж тут такого? — сказал поэт.

— Ничтожные ваши слуги боятся, что вам трудно будет потом оправдаться перед начальником уезда. Ведь он впервые приехал к вам, а вы не приняли его, — возразил слуга.

— Надо же было, чтобы все так вышло! — досадовал Лу Нань. — Всыпьте привратнику тридцать палок! Как он посмел ослушаться меня и не закрыть ворота? А этот невежа явился-таки; посмотрите, как он мне тут все запакостил. Пусть садовник завтра с утра принесет воды, вычистит, вымоет и приведет в порядок дорожки, по которым он проходил.

Затем Лу Нань приказал отправиться в ямынь, разыскать слугу начальника уезда, приносившего ему записку от Ван Цэня, и вернуть ему для передачи его хозяину подаренный чек и кувшин хойшаньского вина. Нечего говорить о том, что приказ Лу Наня был тотчас выполнен: один из его слуг пошел в ямынь и снес все, что ему было велено.

Вернемся к начальнику уезда.

Заметив, что Ван Цэнь пришел не в духе, жена спросила его:

— Ты ведь вернулся с пира, почему ж ты такой сердитый?

Выслушав рассказ мужа, она обрушилась на него:

— Ты сам во всем виноват, нечего удивляться его поступку. Ты «отец и мать народа», все должны бояться тебя и уважать. А ты, мало того, что тебя несколько раз подряд унижали, так ты еще сам стал напрашиваться на визит к какому-то простолюдину. Пусть он талантливый человек, но тебе-то до этого какое дело! Может быть, это оскорбление послужит тебе хорошим уроком.

Упреки жены подлили масла в огонь. Ван Цэнь уселся в большое кресло и молча, злобно нахмурив брови, просидел в нем целый вечер.

— Нечего злиться, — сказала жена, — с древних времен говорят: «начальник уезда всесилен».

Этих слов было вполне достаточно, чтобы вывести начальника уезда из состояния оцепенения: в одну секунду мысли о сострадании к таланту и об уважении к ученому человеку сменились желанием затеять судебное дело, причинить человеку зло. Правда, в этот день Ван Цэнь ни с кем не поделился своими мыслями, но на сердце у него было неспокойно: все время думал он о том, каким путем навредить Лу Наню. Теперь его могла удовлетворить только смерть поэта. Не буду говорить о том, как начальник уезда провел эту ночь, скажу лишь, что на следующий день, сразу после утреннего приема в ямыне, он решил посоветоваться обо всем со своим ближайшим помощником, секретарем канцелярии Тань Цзунем — большим пройдохой, хитрым и опытным служакой. Человек этот всегда был в курсе дел своего начальника и часто брал для него взятки. Рассказав Тань Цзуню о визите к поэту, начальник уезда признался секретарю, что намерен отомстить своему обидчику.

— У вас, мой господин, есть все основания обвинить поэта, — ответил Тань Цзунь. — Надо только найти какой-нибудь внушительный предлог, приписать ему какое-нибудь значительное преступление, сделать так, чтобы не оставить для него никаких лазеек, — вот тогда вы сможете быть уверены в успехе дела. Боюсь, что сейчас у вас маловато материалов для обвинения; как бы дело, не обернулось против вас самих!

— Почему так? — удивился начальник уезда.

— Лу Нань — мой земляк. Я знаю, что он очень богат и что среди его знакомых и друзей есть много людей, занимающих высокие посты. Поэт нередко позволяет себе много вольностей, но все отдают дань его таланту, никто не считает его проказы особым нарушением закона и не придает серьезного значения его выходкам. Допустим, что мы его арестуем: у такого человека, как он, всегда, конечно, найдется сильная рука. Дело дойдет до высших властей — его оправдают, а если и нет, то уж во всяком случае не вынесут ему смертного приговора. Тогда, затаив против вас злобу, разве не сумеет он обернуть дело против вас самого?!

— Ты, конечно, прав. Но я не думаю, чтобы за таким легкомысленным человеком, как Лу Нань, не было каких-нибудь значительных проступков. Поди-ка все хорошенько разнюхай. А я тогда уж найду выход.

Тань Цзунь, во всем послушный своему начальнику, пошел выполнять его поручение. Не успел он уйти, как начальнику уезда принесли его чек и вино, возвращенные Лу Нанем. При виде всего этого к начальнику уезда вернулось его прежнее дурное настроение.

— Какое ты имел право принимать от него обратно эти вещи? Сейчас прикажу, чтобы тебе дали двадцать палок! — не зная, на ком выместить свою злобу, обрушился он на слугу, но тут же отпустил его и дал ему денег на вино.

Действительно, «когда б друг другу не вредили, не знали б ненависти люди!».

Выполняя приказ начальника, Тань Цзунь повсюду разузнавал и расспрашивал о Лу Нане, ища нельзя ли к чему-нибудь придраться. Проходили дни и месяцы, наступила зима, а старания Тань Цзуня пока ни к чему не привели. Начальник уезда не переставал торопить своего секретаря, но затевать дело пока не решался.

Как-то днем, когда начальник уезда сидел у себя дома и с тоской думал о том, что, вероятно, так и не удастся придраться к поэту, он увидел через окно, что к ямыню бежит какая-то женщина. Когда она подбежала ближе, он разглядел, что это была Цзинь — жена Ню Чэна, младшего брата его слуги Ню Вэня. Женщине было лет тридцать, и она была очень недурна собой.

— Десять тысяч лет счастья, — произнесла женщина обычное приветствие, подойдя к ямыню и увидев Тань Цзуня. — Как хорошо, что я вас застала! Господин секретарь, не скажете ли, где наш старший брат?

— Ню Вэнь у главных ворот ямыня. Для чего он тебе понадобился?

— С вашего разрешения, уважаемый секретарь, я сейчас все расскажу. Дело в том, что когда-то мой муж одолжил у Лу Цая, слуги господина Лу Наня, два лана серебром. Два года подряд мой муж выплачивал ему проценты. В этом году мой муж батрачил у господина Лу Наня, а там принято выплачивать батракам половину годового заработка в конце года. В тот день, когда Ню Чэн получал жалованье, хозяин угостил его вином, и муж был очень доволен. Не успел он выйти от хозяина, как его остановил Лу Цай, потребовавший от него возвращения долга. Ню Чэн сказал ему, что мы рассчитывали на полученное жалованье купить все, что полагается для празднования нового года, так что сейчас отдать ему деньги он не может. Лу Цай настаивал на своем. Спор перешел в драку. Мой муж и был за это избит братьями Лу Цая. Муж обиделся и, сдерживая злобу, отправился домой. После хозяйского угощения он был разгорячен; когда он дрался, грудь у него была открыта, и он простудился. В ту же ночь у мужа начался жар. Сегодня уже восьмой день, как он болеет. Даже капли воды не может проглотить. Врач сказал, что болезнь очень тяжелая и что вряд ли он поправится. Теперь остается только ждать его смерти. Об этом я и пришла рассказать нашему старшему брату.

Слушая рассказ женщины, Тань Цзунь еле сдерживал свою радость.

— Ах, вот в чем дело! — сказал он. — Если все обойдется, так ладно. А вот если муж умрет, сейчас же прибеги мне сказать. Можешь на меня положиться. Я замолвлю за тебя словечко перед начальником уезда, и мы ! Так что проживешь в довольстве до конца своих дней.

— Если господин секретарь согласился мне помочь, что я могу желать лучшего! — радостно воскликнула женщина.

Во время их разговора подошел Ню Вэнь. Цзинь рассказала ему все, и они вместе направились домой. Когда они выходили из ворот ямыня, Тань Цзунь прокричал им вдогонку:

— Если что-нибудь стрясется, сразу же сообщите мне!

Не прошло и часа, как Цзинь и Ню Вэнь были дома. В комнате царила абсолютная тишина: дыхания больного не было слышно. Подойдя к кровати, они ужаснулись: больной лежал, неподвижно вытянувшись на кровати. Когда он умер, не известно. Цзинь заплакала во весь голос. Действительно:

Супруги при жизни, скажу вам по правде, Не больше, чем птицы из рощи одной: *«Великому сроку» предел наступает, И каждый своею дорогой летит.

На плач вдовы со всех сторон сбежались соседи.

— Подумать только, — причитали они. — Ведь он же был здоров и силен, как тигр! Как мог он так скоро умереть! Бедный, бедный!

— Хватит плакать! — сказал Ню Вэнь вдове. — Прежде всего надо сообщить о его смерти моему хозяину, а потом уж позаботимся об остальном.

Цзинь попросила соседей присмотреть за домом и покорно пошла за Ню Вэнем.

«Наверно они пошли жаловаться в ямынь, — решили соседи. — Раз с нашим соседом случилось такое несчастье, надо бы и нам пойти в ямынь дать показания, а то как бы нас не запутали в это дело».

Рассудив так, соседи Ню Чэна тотчас отправились в ямынь.

Тем временем известие о смерти Ню Чэна обошло ближние и дальние селения. Доложили об этом и Лу Наню. Надо сказать, что до Лу Наня уже давно доходили слухи о том, что Лу Цай во всю занимается ростовщичеством, сдирая три шкуры с должников. Когда слуги рассказали Лу Наню о том, что Лу Цай избил его батрака, и объяснили, из-за чего возникла драка, Лу Нань пришел в ярость и в тот же день прогнал Лу Цая, приказав предварительно дать ему тридцать палок и отобрать долговую расписку Ню Чэна. Эту расписку поэт собирался вернуть батраку, когда тот придет жаловаться на Лу Цая. Теперь, узнав о том, что Ню Чэн умер, поэт приказал слугам найти Лу Цая и отвести его в ямынь. Кто мог знать, что Лу Цай, тоже прослышав о смерти Ню Чэна и понимая, что придется за это отвечать, уже давно скрылся неизвестно куда.

Между тем, Ню Вэнь и Цзинь, запыхавшись, прибежали в ямынь и доложили о случившемся Тань Цзуню. Последний, очень обрадовавшись, побежал сообщать об этом начальнику уезда. Затем он вышел к ожидавшим его родственникам умершего, научил их, что нужно говорить, а сам тотчас настрочил донос, в котором обвинял Лу Наня в том, что он отравил Ню Чэна за то, что жена батрака отказалась сожительствовать с поэтом. Состряпав донос, он , случившемся в их семье. Ню Вэнь, подчиняясь его распоряжению, приказал жене брата делать то же, что будет делать он сам, и оба они, , схватили палки и стали изо всех сил бить ими по барабану, в один голос громко крича о своей обиде и прося помощи закона. Слуги ямыня, предупрежденные Тань Цзунем, не стали им мешать. Услышав барабанный бой, начальник уезда поспешил выйти в присутствие и распорядился, чтобы к нему привели пострадавших. В то время, когда начальник уезда просматривал жалобу, явились со своими показаниями соседи покойного. Начальник уезда не пожелал их выслушать: все его внимание было устремлено на донос, составленный Тань Цзунем. Лишь прочитав донос, Ван Цэнь для проформы задал собравшимся несколько вопросов, а затем, не написав даже ордера на арест, вручил Тань Цзуню и приказал служителям немедленно отправиться за Лу Нанем, чтобы привести его в ямынь.

Людей, отправляющихся к Лу Наню, Тань Цзунь напутствовал следующими словами:

— Начальник уезда считает это дело очень важным. Поэтому, когда вы войдете в дом Лу Наня, хватайте всех, кто попадется, кроме женщин и детей, и тащите в ямынь.

Служители ямыня знали, конечно, о злобе, которую питал начальник уезда к Лу Наню. Но в то же самое время они слыхали, что Лу Нань — человек богатый, что у него много слуг, и понимали, что они не смогут проникнуть в дом поэта, если их пойдет всего несколько человек. Поэтому они собрали всех, кто был в ямыне; набралось человек пятьдесят, и вся эта толпа, как разъяренные тигры, бросилась за Лу Нанем.

Стояла середина зимы. Дни были короткие. Время приближалось к вечеру. Красные облака находили друг на друга, северный ветер пронизывал до костей, было очень холодно. Тань Цзунь, желая выслужиться перед начальником уезда, дал людям денег на вино, так что служители ямыня по дороге к Лу Наню подогревали себя вином.

Вся ватага во главе с факельщиками подбежала к воротам, выломала их и с криками ворвалась в сад. Они хватали всех, кто им попадался на пути. Слуги Лу Наня, не понимая, что происходит, шарахались в сторону и падали, сбиваемые с ног ворвавшейся толпой. Дети плакали, женщины кричали, не зная, куда спрятаться.

В это время жена Лу Наня вместе со своими служанками грелась у печки. Услышав страшный шум в саду, она решила, что начался пожар, и приказала служанкам пойти посмотреть, в чем дело. Не успели служанки еще сойти с места, как в комнату вбежал слуга:

— Хозяйка! Несчастье! В сад ворвалась целая толпа каких-то людей с факелами!

Жена Лу Наня решила, что в дом ворвались грабители, и так испугалась, что от страха у нее зуб на зуб не попадал.

— Скорей заприте дверь! — приказала она служанкам.

Не успела она договорить, как в комнату ворвался свет факелов. Служанки, не зная, куда спрятаться, метались по комнате и кричали:

— Спасите нас, помогите нам небесные силы!

— Что вы там мелете ерунду! — прикрикнули на них вбежавшие. — Мы служители из ямыня: пришли сюда, чтобы арестовать Лу Наня. Чего же голосить и звать на помощь!

Жена Лу Наня сразу поняла, что все это дело рук начальника уезда, который, вероятно, решил отомстить поэту за нанесенное оскорбление и затеять против него дело. Пытаясь запугать ворвавшихся, она стала кричать на них:

— Раз вы не грабители, а служители ямыня, то должны знать, как себя вести! Я уверена, что ничего страшного не произошло. Наверно какая-нибудь чепуха, вроде земельных дел, подворных налогов или регистрации брака. Почему же вместо того, чтобы притти днем, вы являетесь среди ночи, ведя за собой целую толпу с факелами и палками, и, как разбойники, врываетесь в дом? Вот я завтра пойду в ямынь и расскажу там обо всем. Посмотрим, что вы тогда запоете?!

— Нам только нужно, чтобы вы сказали, где Лу Нань, а там можете жаловаться, — нагло заявил один из служителей ямыня и подал знак, по которому люди бросились обыскивать комнату. Набив карманы безделушками и драгоценностями, они перешли в помещение, предназначенное для наложниц. Женщины, при виде ворвавшихся в комнату людей, от страха попрятались под кровати. Обыскав все и не найдя Лу Наня и здесь, посланцы из ямыня, рассчитывая, что хозяин должен быть в садовом павильоне, толпой повалили в сад.

Они не ошиблись: Лу Нань с гостями сидел в своем павильоне и пил вино. По бокам стояли служанки и пели. Слуга, посланный на розыски Лу Цая, докладывал в это время хозяину о том, что Лу Цай исчез. Вдруг с криком к павильону подбежали двое слуг:

— Хозяин, беда пришла!

— Что случилось? — спросил поэт пьяным голосом.

— Ничего не знаем, только целая толпа ворвалась в наш дом. Люди грабят, хватают всех, кто попадается под руку. Сейчас они ворвались в ваши покои.

Гости Лу Наня испугались, опьянение быстро прошло.

— Что ж это такое? — возмутились они и поднялись со своих мест, собравшись пойти посмотреть, в чем дело.

Лу Нань и не подумал встать с места. Через несколько минут перед павильоном замелькали огни, и целая толпа с громкими криками «Быстрей поднимайтесь!» ворвалась в павильон. Служанки, не находя места, где можно было бы спрятаться, в испуге стали метаться по павильону.

— Кто вы такие? — закричал разъяренный поэт. — Как вы смеете так врываться в мой дом! Я сейчас же позову людей и прикажу вас арестовать!

— Начальник уезда приказывает вам явиться для объяснений, — ответил старший из служителей ямыня. — Так что не вам бы говорить об арестах! Живее поворачивайтесь, живей! — кричали они, набрасывая веревку на шею Лу Наня.

— В чем я провинился? — негодовал поэт. — Раз так, никуда не пойду, что вы тогда со мной сделаете?!

— Если вы хотите знать, я объясню вам, в чем дело. Начальник уезда уже не раз приглашал вас к себе, а вы не приходили и думали, что все это вам так сойдет, а вот сегодня наш господин приказал во что бы то ни стало арестовать вас и привести к нему.

Поэт сопротивлялся. Служители затянули веревку и потащили его за собой. Вместе с Лу Нанем было арестовано человек пятнадцать из его слуг. Посланцы из ямыня собирались арестовать даже гостей Лу Наня, но, признав в них известных ученых и местных богачей, испугались и оставили их в покое. Протискиваясь сквозь толпу, служители ямыня вышли из сада и с шумом и криками направились прямо в ямынь. Еще не оправившиеся от волнения гости Лу Наня шли следом, чтобы разузнать, что произошло. Попрятавшиеся было слуги стали вылезать из своих укрытий. Жена Лу Наня приказала слугам пойти в ямынь, узнать, что случилось, и дала им для этого денег.

Тем временем начальник уезда сидел в ямыне и ожидал возвращения своих людей. Перед ямынем стояли служители с факелами в руках. Вокруг было светло, как днем, и совершенно тихо. Но вот привели Лу Наня и его слуг; арестованные были доставлены прямо к главному входу и введены в зал. Когда поэт поднял голову и взглянул на начальника уезда, он увидел на лице Ван Цэня столько ненависти и злобы, что ему показалось, — будто перед ним стоит сам повелитель ада, а служители ямыня, выстроившиеся в два ряда по обеим сторонам от своего начальника, ничем не отличались от злых духов — служителей ада. Люди Лу Наня при виде всей этой страшной картины задрожали и в испуге попадали на колени.

— Лу Нань и другие арестованные приведены в ямынь, — доложили служители, став на колени перед своим начальником. Здесь же коленопреклоненно стояли Ню Вэнь и Цзинь. Один Лу Нань продолжал стоять, выпрямившись во весь рост. Начальник уезда, заметив, что поэт не становится на колени, бросил на него пристальный взгляд и с презрительной улыбкой промолвил:

— Этакий невежа! Если ты смеешь так держать себя перед начальником уезда, неудивительно, что ты не знаешь никаких преград в тех бесчинствах, которые творишь у себя дома. Я и говорить с тобой не стану, просто посажу тебя в тюрьму и дело с концом!

Лу Нань на несколько шагов вышел вперед и, попрежнему не опускаясь на колени, сказал:

— Могу и в тюрьме посидеть. Только прежде вы должны объяснить, в чем я так провинился, что ваши люди врываются ко мне ночью и грабят мой дом.

— Ты убил честного человека по имени Ню Чэн из-за того, что его жена отказалась вступить с тобой в сожительство, — ответил начальник уезда. — По-моему, это достаточно большое преступление.

— Я-то думал, действительно, какое-нибудь страшное преступление, — ответил с презрительной улыбкой Лу Нань. — Оказывается, речь идет о Ню Чэне. Если вы судите меня за него, то вам следует только взыскать с меня штраф. К чему же устраивать из этого целое дело? Этот самый Ню Чэн работал у меня батраком; его избил мой слуга и от этого Ню Чэн умер. Все это так, но ко мне-то это не имеет ни малейшего отношения. Даже если бы я сам убил своего батрака, и то вы не могли бы приговорить меня к смерти. Вы хотите свалить вину на меня и обвинить меня в преступлении, которого я не совершал, чтобы отомстить мне таким образом за обиду, которую я нанес вам лично. Конечно, под пытками вы можете заставить меня признаться в чем угодно; боюсь только, что вся эта история вызовет всеобщее возмущение вами.

— Ты убил свободного человека, — закричал Ван Цэнь, — а перед ложно утверждаешь, что человек этот был твоим батраком. Ты проявляешь неуважение к должностному лицу, не желая стать перед ним на колени. Если ты здесь, в зале присутствия, позволяешь себе так безобразно вести себя, то нетрудно себе представить, какие беззакония ты творишь вообще! Убил ты кого-нибудь или не убил, безразлично! Достаточно и того, что ты сейчас бунтуешь против «отца и матери народа»! Дать ему палок!

Служители ямыня, все как один, бросились выполнять приказание начальника: подбежали к Лу Наню и стали вязать ему руки.

— Человека можно убить, но нельзя его подвергать бесчестию! — закричал Лу Нань. — Я не баба, чтобы пугать меня разговорами о смерти. Ты лучше поскорей разберись в этом деле; если я заслуживаю смерти — убей меня, если меня надо резать на куски — режь, но бесчестия я не потерплю.

Служители, для которых слова Лу Наня ничего не значили, повалили поэта на пол и нанесли ему тридцать ударов палками.

— Хватит! — распорядился начальник уезда и приказал Лу Наня и его слуг заключить в тюрьму.

Хозяин квартала, в котором жил Ню Чэн, получил приказание купить для покойного гроб, совершить похоронный обряд, а затем доставить гроб с телом Ню Чэна в ямынь для освидетельствования.

Брат и жена покойного вместе со свидетелями ждали, пока приступят к разбору дела.

Когда Лу Нань, весь окровавленный, поддерживаемый двумя слугами, выходил из главных ворот ямыня, он громко смеялся.

Друзья поэта, давно уже поджидавшие его у выхода, подошли к нему и спросили:

— За что вас так избили?

— Начальник уезда, видите ли, мстит мне за обиду, только и всего. Надо же ему было предъявить мне какое-нибудь обвинение, вот он и воспользовался тем, что мой слуга Лу Цай якобы убил человека, и взвалил это преступление на меня.

— Какая несправедливость! — возмутились друзья Лу Наня. Мы уже договорились о том, что завтра самые почтенные и влиятельные жители уезда пойдут в ямынь и по душам побеседуют с начальником уезда. Нет сомнения в том, что он, опасаясь пересудов, освободит вас.

— Это дело не стоит того, чтобы вы себя затрудняли, ответил Лу Нань, — пусть делает, что хочет! У меня к вам есть другое дело. Не откажите в любезности зайти ко мне домой и передать, что я велел прислать в тюрьму побольше вина.

— После того, что с вами случилось сегодня, вам следовало бы поменьше пить, — возразили друзья Лу Наня.

— Самое драгоценное в человеческой жизни — это делать то, что тебе хочется, — ответил на это с улыбкой поэт. — Бедность или богатство, слава или позор — все это вещи, которые от нас не зависят, что ж мне о них думать! Неужели из-за того, что начальник уезда собирается причинить мне неприятности, я не должен пить вина?

Едва успел поэт кончить фразу, как появился тюремщик, который стал толкать его в спину, приговаривая:

— Иди-ка скорей в тюрьму, в другой раз поговоришь!

Надо сказать, что тюремщик этот, некий Цай Сянь, был человеком, всячески угождавшим начальнику уезда, и последний на него очень полагался.

— Ах ты гадина! — набросился на него поэт с вытаращенными от злобы глазами. — Какое тебе дело до того, что я разговариваю!

— А как же! — закричал тюремщик, тоже вспылив. — Ты теперь просто преступник, так что оставь-ка лучше свои барские замашки!

— Какой я преступник! — рассвирепел Лу Нань. — Вот возьму и не пойду в тюрьму, что ты мне тогда сделаешь?

Цай Сянь собирался еще что-то ответить поэту, но несколько благоразумных свидетелей этой сцены оттолкнули тюремщика и после долгих настояний убедили Лу Наня войти в тюрьму. Друзья Лу Наня разошлись по домам. Нечего говорить о том, что слуги Лу Наня, возвратившись домой, подробно рассказали обо всем случившемся жене своего хозяина.

Напомню здесь и о том, что Тань Цзунь, неотступно шпионивший за Лу Нанем, вышел вслед за ним из ямыня и подслушал весь его разговор с друзьями, который слово в слово передал начальнику уезда. На следующий день начальник уезда, притворившись больным, не выходил в зал суда и не разбирал никаких дел, так что, когда к нему пришла делегация местных чиновников, присланная друзьями Лу Наня, слуги, дежурившие у ворот, даже не приняли у пришедших визитных листков. После их ухода начальник уезда вошел в присутствие, приказал ввести всех преступников и вызвать Цзинь и других свидетелей по этому делу. Из тюрьмы были приведены Лу Нань и его слуги. Затем был внесен и освидетельствован труп Ню Чэна. Несмотря на то, что на трупе были всего лишь царапины, свидетели по этому делу, предупрежденные о намерениях начальника уезда, показали, что покойного тяжело избили. Местные жители, до которых дошли слухи о том, что Лу Нань является личным врагом начальника уезда, в один голос заявили, что Лу Нань — убийца Ню Чэна.

Начальник уезда велел Лу Наню подойти, достал договор Лу Наня с батраком Ню Чэном и, заявив Лу Наню, что этот договор фальшивый, разорвал его на мелкие куски. Подвергнув Лу Наня жестоким пыткам, начальник уезда тут же приговорил его к смертной казни. Кроме того, он приказал дать Лу Наню двадцать тяжелых ударов палками, на руки и на шею надеть длинную кангу и заключить в камеру для смертников. Все слуги Лу Наня, получив по тридцать палочных ударов, были приговорены к трем годам каторжных работ. В зал были призваны поручители, которым было приказано зорко следить за преступниками впредь до следующих распоряжений. Жена и брат покойного Ню Чэна, свидетели и все привлеченные по этому делу разошлись по домам.

Приказав секретарям проверить все документы, связанные с этим делом, начальник уезда принялся писать пространное объяснение, не забыв при этом во всех подробностях доложить о неповиновении Лу Наня и о пренебрежении, с которым поэт относится к должностным лицам. Состряпав такой документ, Ван Цэнь послал его выше по начальству, не обращая никакого внимания на увещевания влиятельных лиц своего уезда. Стихи могут служить этому подтверждением:

Начальник уезда мог с древних времен Любую семью разорить. И даже *Ечжан , не виновный ни в чем, И то испугался б его. Высокий ученый вчера еще жил В довольстве, не зная беды. Сегодня в саду знаменитом его Цветы без присмотра растут.

Лу Нань — человек из знатной семьи. Бывало вскочит у него на теле какой-нибудь прыщ или нарыв, тут же зовут врача, чтобы оказать ему помощь. Нет ничего удивительного в том, что после таких побоев он долго лежал без сознания. К счастью, люди, сидевшие вместе с ним, знали, что Лу Нань — богатый человек, позаботились о нем и тотчас достали целебную мазь. Кроме того, жена Лу Наня попросила врача оказать ему помощь; так что не прошло и месяца, как благодаря общим усилиям Лу Нань поправился.

Друзья Лу Наня не забывали о нем и постоянно приходили в тюрьму навещать его. Тюремщики получали от посетителей деньги, были очень довольны этим и беспрепятственно пропускали к поэту всех, кто приходил. Цай Сянь был единственным тюремщиком, который старался во всем угождать начальнику уезда и каждый раз бежал ему докладывать о посетителях Лу Наня.

Как-то раз, предупрежденный Цай Сянем, начальник уезда отправился в тюрьму, где он, действительно, застал приятелей Лу Наня. Так как все это были люди влиятельные и известные, Ван Цэнь ничего не посмел им сделать и разрешил привратникам пропустить их к поэту. Однако тут же он приказал дать Лу Наню двадцать палок, а тюремщиков жестоко избить. Тюремщики отлично понимали, что все это дело рук Цай Сяня, но им ничего не оставалось, как молчать, стиснув зубы. Что могли они сделать против Цай Сяня, который для начальника уезда был своим человеком.

Лу Нань привык общаться с талантливыми и знатными людьми, носить парчевые одежды, есть отменные блюда. Глаза его любовались деревьями и бамбуками, цветами и травами; слух его услаждали звуки свирелей и флейт. С наступлением вечера к нему приходили красавицы-наложницы, и он то прижимал к себе одну в красном одеянии, то ласкал другую в лазоревых шелках. Он жил беззаботно, как небожитель. Теперь же, в тюрьме, он жил за непроницаемыми стенами, в камере, где не поместилась бы и половина его тахты; перед его глазами были теперь постоянно одни лишь смертники, которые своими свирепыми лицами, руганью, спорами и криками напоминали Лу Наню сборище бесов. В ушах его непрерывно стоял звон цепей и шум колодок и наручников. С наступлением вечера звучали окрики ночной тюремной стражи, сопровождаемые ударами в колотушку и в гонг, — все это походило на бесовские песни, разрывало тоскою душу поэта. Лу Нань был человеком выносливым, но, очутившись в такой обстановке, он не мог не страдать.

Лу Нань сожалел о том, что у него не могут тут же вырасти крылья, которые помогли бы ему вылететь из тюрьмы, что у него нет топора, которым он мог бы прорубить стену и освободить себя и всех преступников. Каждый раз при воспоминании о том, какому позору его подвергли, у Лу Наня волосы на голове вставали дыбом.

«Я всю свою жизнь был честным человеком и вдруг ни за что ни про что попался в руки этому разбойнику, — рассуждал про себя Лу Нань. — Как смогу я теперь увидеть белый свет и вырваться из этой тюрьмы? А если мне и удастся отсюда вырваться, как стану я смотреть людям в глаза? Зачем нужна такая жизнь! Не лучше ли покончить с собой и сохранить свою честь?! Нет, так нельзя, нельзя, — тут же одумался поэт. — В древности просветленный князь был заключен в в Юли, и подверглись позору кастрирования. Если такие мудрые люди могли снести позор, то имею ли я право думать о самоубийстве? У меня знакомых — полна Поднебесная, продолжал рассуждать Лу Нань, — среди них немало знатных сановников. Неужели теперь, когда я нахожусь в таком тяжелом положении, они будут сидеть сложа руки и ждать моей гибели? Или, может быть, они не знают о тех оскорблениях, которым я подвергаюсь? Надо будет подробно написать им обо всем, что здесь происходит, чтобы они походатайствовали перед высшими властями о моем освобождении».

Лу Нань тут же написал несколько писем и через своих слуг разослал их во все концы. Среди друзей, к которым обратился поэт, были и состоящие в настоящее время в должности, были и чиновники, находящиеся теперь в отставке. Получив письма Лу Наня, все они забили тревогу. Одни из них направились прямо к начальнику уезда, требуя, чтобы тот помиловал поэта, другие послали в разные ведомства письма с просьбой освободить Лу Наня. Высшие ведомственные чиновники, основываясь прежде всего на том, что Лу Нань был одним из талантливейших людей века, написали по этому поводу обстоятельные протесты в уезд.

Вскоре Лу Нань получил письмо от одного сановника, в котором тот намекал поэту, что было бы хорошо, если бы родственники Лу Наня прислали от его имени жалобу, а также разослали по различным ямыням прошения об освобождении поэта. Получив это письмо, Лу Нань очень обрадовался и сразу велел своим домашним разослать во все ямыни жалобы на несправедливые действия Ван Цэня. Каждый ямынь, действительно, послал протесты в областное управление наказаниями с просьбой о пересмотре дела Лу Наня. Поэтому большая часть писем, исходящая в эти дни из областного управления, приходилась именно на тот уезд, где начальником был Ван Цэнь. В течение нескольких дней Ван Цэнь получил десятки писем, настоятельно требовавших освобождения поэта. Начальник уезда находился в полнейшей растерянности, а тут еще ему внезапно возвратили его собственное донесение, которое было признано недействительным. Через несколько дней из областного управления по судебным делам пришло правительственное распоряжение: Лу Наня вместе с материалами дела доставить в область. Начальник уезда понял, что дело это будут рассматривать в области, где Лу Наня, конечно, освободят, и не на шутку перепугался.

«Действительно, об этом негодяе можно сказать, что дух его проникает повсюду, — возмущался начальник уезда. — Как это он, находясь здесь, в тюрьме, сумел связаться с различными учреждениями и все подготовить. Если его освободят, то мне потом от него не поздоровится. Как же мне избежать ответа за все это? Ладно, раз начал дело, надо его доводить до конца! Если не вырвать траву с корнем, то потом беды не оберешься!».

В тот же вечер Ван Цэнь велел Тань Цзуню отправиться в тюрьму и приказать тюремщику Цай Сяню немедленно заготовить свидетельство о болезни Лу Наня, а ночью вывести поэта в уединенное место и покончить с ним.

Как жаль, что такой талантливый человек, как Лу Нань, должен ни за что погибнуть в этой страшной тюрьме!

Рассказ мой делится на две части. Сейчас расскажу вам о том, что в уезде Цзюньсянь помощником уездного инспектора по уголовным делам был некий Дун Шэнь, из чиновной семьи. Дела он вел энергично, служил со всем усердием, действовал всегда по закону, справедливо и милостиво. Дун Шэнь никак не мог согласиться с несправедливым решением начальника уезда по делу Лу Наня. Но так как он был всего лишь мелким чиновником, то не посмел вмешаться. Каждый раз, когда Дун Шэнь приходил по делам своей службы в тюрьму, он непременно заходил к Лу Наню побеседовать, так что вскоре заключенный и чиновник стали большими друзьями.

Случилось так, что как раз в тот вечер, когда Лу Наня по приказу начальника уезда вывели из тюрьмы, чтобы потихоньку убить, Дун Шэнь пришел в тюрьму с обходом. Не найдя поэта на месте, он потребовал объяснений у тюремщиков, но те не хотели ему ничего сказать. Только когда Дун Шэнь в негодовании прикрикнул на них, один робко заметил:

— Господин начальник прислал сюда секретаря Таня с приказанием покончить с Лу Нанем. Его уже увели отсюда.

— Уездный начальник ведь считается «отцом и матерью народа», как мог он пойти на такое дело?! — в гневе закричал помощник инспектора. — Не иначе, как это вы, мошенники, хотели нажиться на Лу Нане, но, увидев, что он не дает взяток, решили убить его. Скорее ведите меня к нему!

Тюремщики, не смея ослушаться, провели Дун Шэня в маленький темный переулок за тюрьмой, где они сразу же наткнулись на Тань Цзуня и Цай Сяня.

— Прекратить! — не своим голосом закричал помощник инспектора.

Перед ним на земле лежал Лу Нань. Все его тело, исполосованное ударами плетей, стало фиолетово-черным. Он был связан по рукам и ногам, а на лице лежал тяжелый мешок с землей. Дун Шэнь приказал снять мешок и стал звать на помощь. Судьбою не предназначено было Лу Наню умереть: поэт постепенно стал приходить в себя; его развязали, помогли ему дойти до тюрьмы, напоили горячим супом, и только тогда Лу Нань обрел дар речи и смог рассказать о том, как в тюрьму пришел Тань Цзунь и приказал Цай Сяню выполнить злодейский замысел.

Немного успокоившись, помощник инспектора приказал людям приглядеть за Лу Нанем, пока тот будет спать, а сам повел Тань Цзуня и Цай Сяня в комнату для дознаний.

Помощник инспектора отлично знал, что оба преступника действовали по распоряжению начальника уезда, но в то же самое время он понимал, что если сейчас вывести все это дело на чистую воду, начальник уезда ни в чем не признается. Он хотел было начать пытать Тань Цзуня, чтобы заставить его сознаться. Однако последний являлся правой рукой начальника уезда, и Ван Цэнь мог обвинить Дун Шэня в том, что он самовольно наказал его первого помощника, и тогда ему не поздоровится. Тогда Дун Шэнь позвал к себе одного Цай Сяня, решив заставить его признаться, что они вместе с Тань Цзунем задумали убить Лу Наня за то, что тот отказался дать им денег.

Вначале Цай Сянь только твердил о том, что он поступал по приказу начальника, и никак не хотел признаться в своей вине.

— Пытать его! — закричал в гневе Дун Шэнь.

Напомню здесь, что совсем недавно Цай Сянь донес на тюремщиков, что они пропускают к Лу Наню гостей. После этого начальник уезда сам осмотрел тюрьму и приказал всех их высечь. Теперь тюремщики не хотели упустить удобного случая, чтобы отомстить своему врагу: они подобрали парочку таких коротких и таких крепких тисок, что как только началась пытка, Цай Сянь тотчас стал неистово кричать и несколько раз подряд признал свою вину. Добившись цели, помощник инспектора приказал прекратить пытку. Тюремщики, злые на Цай Сяня за его предательство, притворились, что не слышат приказа, и еще сильнее подвинчивали тиски. Они так сжимали пальцы Цай Сяня, что тот от нестерпимой боли стал звать на помощь отца и мать и перебрал всех своих предков, дойдя до восемнадцатого колена. Дун Шэнь был вынужден несколько раз подряд прикрикнуть на тюремщиков, прежде чем те прекратили пытку. Помощник инспектора вынул бумагу и кисть и приказал Цай Сяню написать свои показания. Тому ничего не оставалось, как написать все под диктовку помощника инспектора.

— Пока что не выпускайте обоих из тюрьмы, — распорядился Дун Шэнь, пряча в рукав признание Цай Сяня. — Я должен сначала повидать начальника уезда, тогда можно будет их и арестовать.

С этими словами Дун Шэнь вышел из тюрьмы и вернулся в ямынь, где целую ночь напролет писал донесение по этому делу.

На следующий день, когда начальник уезда готовился к утреннему приему в ямыне, помощник инспектора направился к нему со своим донесением.

Начальник уезда и без того был взволнован длительным отсутствием Тань Цзуня. Донесение помощника инспектора совсем его обескуражило, хотя он и не подал виду. Ван Цэнь негодовал на Дун Шэня за то, что тот помешал ему осуществить задуманный план, но сделать ничего не мог.

— Сомневаюсь, чтобы все было так, как вы пишете, — ответил начальник уезда, просмотрев донесение.

— Ночью я был в тюрьме и собственными глазами все видел. Как же можно говорить, что этого не было. Если почтенный начальник мне не верит, позовите виновных и допросите их в моем присутствии. Мне кажется, что Тань Цзунь еще, может быть, заслуживает снисхождения, но этот Цай Сянь совершенно не знает норм поведения. Он дошел до того, что даже нашего высокого начальника смешал с грязью. Надо его как следует проучить, чтобы это послужило уроком для других!

Начальник уезда, слушая Дун Шэня, краснел. Боясь, что дело это может выйти за пределы ямыня и покрыть его имя позором, он был вынужден арестовать Цай Сяня и сослать его на каторжные работы.

С этих пор Ван Цэнь затаил злобу против помощника инспектора Дуна и, придравшись к какому-то его легкомысленному поступку, доложил об этом высшим властям. Дун Шэнь был отстранен от должности и покинул уезд. Так что здесь мы с ним и расстанемся.

Вернемся к начальнику уезда. Раздосадованный тем, что ему так и не удалось осуществить до конца своего тайного плана, Ван Цэнь разослал во все вышестоящие инстанции донесения. Кроме того, он специально послал в столицу людей, которым было приказано лично передать донесения влиятельным лицам. Суть этих донесений была такова: «Лу Нань, полагаясь на свое богатство и высокие связи, чинит насилия над местными жителями, убивает простых людей, бунтует против начальника уезда и после этого смеет еще писать всякие ходатайства в надежде избежать наказания». Обстоятельства дела во всех этих донесениях были изложены в весьма сгущенных красках и порочили поэта во всех отношениях. Начальник уезда думал, что таким путем он сможет придать этому делу огласку и сделать так, чтобы никто не посмел выступить в защиту поэта. Затем Ван Цэнь приказал Тань Цзуню достать от Цзинь жалобу на Лу Наня, якобы убившего ее мужа, переписать эту жалобу в нескольких экземплярах и . Когда все было подготовлено, Вань Цэнь приказал отправить Лу Наня вместе с документами по его делу в областное управление по судебным делам. К прочим документам была приложена жалоба Цзинь и личное донесение начальника уезда.

Чиновник областного управления по судебным делам, которому надлежало разобраться в этом деле, был человеком жестоким и трусливым; получив донесение начальника уезда, к которому прилагалась жалоба Цзинь, он побоялся сам освободить Лу Наня и, как водилось в этих случаях, донес об этом выше по начальству.

Обычно, когда уездная тюрьма получает распоряжение из областного управления о пересмотре дела, то другие ведомства уже не имеют права вмешиваться в это дело. Поэтому Лу Нань был уверен в том, что на этот раз его выпустят на свободу. Кто мог предположить, что все выйдет иначе? Что его снова признают заслуживающим смертной казни и опять отправят в уездную тюрьму? Поэт даже надеялся, что начальник уезда будет отстранен от должности и мечтал о мщении. Как мог он знать, что начальник уезда Ван Цэнь даже прославится благодаря тому, что не побоялся затеять дело со знаменитым богачом. В столице о начальнике уезда Цзюньсянь стали говорить как о смелом и решительном человеке. Он был вскоре вызван в столицу и получил повышение в должности. И хотя начальник уезда в свое время сказал, что дух Лу Наня достигает неба и прорезывает всю землю, сейчас уже не находилось никого, кто осмелился бы выступить против такого влиятельного лица, как Ван Цэнь. Правда, один цензор-ревизор, некий Фань, сжалившись над несправедливо осужденным поэтом, распорядился, чтобы Лу Нань был освобожден. Как только слухи об освобождении Лу Наня дошли до Ван Цэня, тот сразу же попросил своего приятеля по службе написать донос на цензора Фаня. В этом доносе сообщалось, что Фань за взятку выпустил на свободу важного преступника. Фань был отстранен от должности, а в уездное управление было послано распоряжение, чтобы Лу Наня снова посадили в тюрьму. Поэтому хоть высшие власти и знали о всей этой несправедливости, но больше уже никто не выступал в защиту поэта: каждый боялся лишиться собственного места.

Время мчалось быстро, прошло три года, а Лу Нань все еще сидел в тюрьме. За это время успели смениться два начальника уезда. Ню Вэнь и Цзинь умерли. Ван Цэнь снова получил повышение. Теперь он занимал пост высокого сановника и приобрел большое влияние и силу в столице. У Лу Наня уже не было больше никаких надежд на освобождение, и он не верил больше в спасительную звезду. Но вот в уезд Цзюньсянь был опять назначен новый начальник. Можно сказать, что когда приехал новый начальник уезда:

В тот день густую темноту Прорезал первый бледный свет, В то утро чудная роса Не стала инеем сплошным.

Новым начальником уезда Цзюньсянь стал некий Лу Гаоцзу, родом из Пинху, что находится в ведении округа Цзясин в провинции Чжэцзян. Это был человек, о котором можно сказать, что душа его полна тончайшей парчи, внутри у него сплошной жемчуг, а таланты его простираются до неба и опоясывают всю землю. Человек этот обладал искусством управлять и держать народ в мире.

Когда Лу Гаоцзу собирался покинуть столицу, Ван Цэнь посетил его и рассказал о деле Лу Наня. У Лу Гаоцзу сразу же возникли подозрения: «Все это было так давно, почему же это дело до сих пор так волнует Ван Цэня? Не зря, должно быть, он так подробно мне обо всем рассказывал».

Вступив в новую должность, Лу Гаоцзу расспросил о деле Лу Наня местных влиятельных лиц, которые охотно объяснили новому начальнику истинную причину ареста Лу Наня. Лу Гаоцзу побоялся этому поверить: «Все-таки Лу Нань был известным богачом, и люди эти могли в корыстных целях защищать его интересы». Тогда начальник уезда начал уже закулисными путями наводить справки по этому делу и снова получил такие же сведения. «Как же мог правитель народа из-за личной вражды впутать в дело невинного человека и приговорить его к смертной казни?!», — недоумевал про себя Лу Гаоцзу и собрался было написать донесение высшим властям, требуя освобождения ни в чем не повинного поэта. Но, поразмыслив хорошенько, он решил, что если он сначала отправит донесение, то надлежащие учреждения прежде всего снова начнут разбирать все доносы и жалобы, так что опять ничего из этого дела не выйдет.

«Лучше сначала освободить Лу Наня, а потом уже написать куда следует», — рассудил начальник уезда. Приняв такое решение, он вынул свиток с бумагами, относящимися к делу поэта, и внимательно просмотрел все документы: все было так хорошо сфабриковано, что прямо-таки не к чему было придраться. Снова и снова просматривал Лу Гаоцзу все документы и, наконец, сообразил: «Как же можно было решать это дело, не поймав Лу Цая?!». Назначив награду в пятьсот ланов тому, кто поймает Лу Цая, он послал служителей и велел им в кратчайший срок арестовать мошенника. Не прошло и месяца, как того поймали и привели в ямынь. Застигнутый врасплох, Лу Цай сразу признался во всем, даже и пытать его не пришлось.

Тогда начальник уезда написал следующее донесение: «Дознанием установлено, что в тот день, когда Ню Чэн получил от Лу Наня расчет, Лу Цай потребовал от него возвращения долга. Между ними из-за этого завязалась драка. То, что Ню Чэн являлся батраком Лу Наня, доказано и вполне очевидно. Если батрак умирает, то хозяин не несет за него материальной ответственности. Деньги в долг дал Лу Цай, он же потребовал деньги обратно, он же избил Ню Чэна. И все же . Где же тут справедливость? Лу Цай скрылся, его не смогли допросить в ямыне, из-за него в дело впутали его господина. За такое преступление для Лу Цая и смертной казни мало. Из-за давно допущенной несправедливости Лу Нань до сих пор еще сидит в тюрьме. Ввиду этого считаю своим долгом освободить его».

В тот же день Лу Наня вывели из тюрьмы, привели в ямынь, сняли с него кангу и отпустили домой. Не было ни одного человека в ямыне, который не был бы поражен таким поворотом событий. Сам Лу Нань, который перестал верить в свое освобождение, был удивлен не меньше остальных.

Между тем начальник уезда собрал все документы, связанные с делом Лу Наня, и написал донесение, в котором подробно изложил причину раздора между Ван Цэнем и Лу Нанем и рассказал далее о том, как несправедливо поступили с поэтом. Захватив с собой все бумаги и свое донесение, Лу Гаоцзу лично направился в область на прием к начальнику провинции. Последний принял Лу Гаоцзу, прочел его донесение и подумал: «Видно неспроста он на свой страх и риск решился освободить Лу Наня. Не иначе, что он преследовал этим свои собственные интересы».

— Я слышал, что Лу Нань, освобожденный вами из тюрьмы, — человек очень богатый, — обратился начальник провинции к посетителю. — Не подумали бы, что вы выпустили его за взятку.

— Начальник уезда думает только о том, чтобы был соблюден закон и не интересуется тем, вызовут ли его действия подозрения окружающих, — возразил на это Лу Гаоцзу. — Его интересует только, справедливо или несправедливо поступили с человеком, и не интересует, богат этот человек или нет. Если человек осужден справедливо, то будь он хоть , у меня не будет оснований оставить его в живых, если же человек осужден несправедливо, то будь он хоть самим , я никогда не приговорю его к смерти. Начальник провинции, увидев, что имеет дело с честным и справедливым человеком, не стал больше ни о чем расспрашивать Лу Гаоцзу и только сказал ему на прощанье:

— В древности, когда заведовал Уголовной палатой, в тюрьмах не было несправедливо осужденных людей. Вы, почтеннейший, очень мне его напоминаете. Так что не смею вам указывать.

Незачем тут говорить о том, что Лу Гаоцзу ушел от начальника провинции с чувством глубокой благодарности.

Скажу лишь, что, когда Лу Нань вернулся домой, все вокруг были счастливы. Родственники и друзья непрерывно приходили к нему с поздравлениями. Через несколько дней после своего освобождения Лу Нань послал слугу узнать, вернулся ли из области начальник уезда. Получив утвердительный ответ, он собрался нанести ему визит и поблагодарить его.

Жена, увидев, что Лу Нань собирается к начальнику уезда с пустыми руками и в скромной одежде, возмутилась:

— Начальник уезда Лу Гаоцзу оказал тебе такую милость! Надо приготовить подарки и отнести ему их в знак благодарности.

— Почтенный Лу Гаоцзу своим поступком доказал, что он смелый, благородный и талантливый человек, он не чета всем грязным, алчным и подлым чиновникам. Мои подарки могут показаться ему оскорбительными.

— Почему же вдруг оскорбительными? — удивилась жена.

— Я терпел несправедливость больше десяти лет. Сколько уездных начальников сменилось здесь за это время, но ни один из них не пожелал вникнуть в суть дела. Каждый боялся попасть в опалу к сильным мира сего. Только достопочтенный Лу Гаоцзу не успел приехать в наш уезд, как сразу же понял, что на меня была возведена напраслина, и тотчас же освободил меня. Если бы это не был человек исключительных талантов и необычайной смелости, разве он смог бы так поступить? Если бы я сейчас захотел одарить его за все, что он для меня сделал, об этом можно было бы сказать словами мудреца Конфуция: «Древние люди поняли меня, я же не понимаю древних людей». Как же я могу так поступить?!

Так он и отправился с пустыми руками. Но почтенный Лу Гаоцзу, зная, что Лу Нань — человек талантов необычайных, не только на это не обиделся, но пригласил поэта в свои внутренние покои. Увидев начальника уезда, Лу Нань не стал перед ним на колени, а только низко поклонился ему, и, хотя начальнику уезда поведение гостя показалось странным, все же он ответил ему поклоном. По приказу хозяина слуги поставили стул для Лу Наня сбоку от кресла начальника уезда.

Читатель! Ну подумай, не странно ли: Лу Нань, которого давно все считали преступником, был освобожден из тюрьмы только благодаря Лу Гаоцзу, тот, можно сказать, вторую жизнь ему подарил; да за такую милость не только кланяться до земли надо, а и голову о землю разбить — и то не жалко!

Если бы Лу Нань посмел только поклониться и не стать на колени перед другим каким-нибудь правителем уезда, то такое нарушение приличий уж наверняка вызвало бы недовольство начальника. А вот начальник уезда Лу Гаоцзу не только не придал этому никакого значения, но, напротив, предложил гостю сесть рядом с ним: все это свидетельствовало о его безграничном великодушии и безмерной любви к ученым. Можно ли было предположить, что Лу Нань, посаженный рядом с хозяином, еще останется недовольным и скажет:

— «Отец и мать нашего народа» видит во мне только приговоренного к смерти преступника, а не просто Лу Наня.

Услышав этот , начальник уезда поднялся со своего места и снова стал приветствовать поэта; отдав столько поклонов, сколько следовало по отношению к почетному гостю, Лу Гаоцзу промолвил: «Это моя вина», и сразу же уступил поэту почетное место.

Гость и хозяин, восхищаясь обществом друг друга, беседовали на различные возвышенные темы и жалели лишь о том, что им не довелось встретиться раньше. Вскоре начальник уезда и поэт стали большими друзьями.

Как в древности дивились все *Фэн И , Стоявшему у дерева безмолвно, Так ныне поражает нас Лу Нань, Лу Гаоцзу посмевший прекословить. Несчастного, что утром был в канге, Уж вечером принять, дать место гостя — Так может поступить лишь человек С широким, словно небо, благородством.

Рассказ на этом не кончается. Расскажу здесь еще о том, что Ван Цэнь, бывший начальник уезда Цзюньсянь, прослышав о том, что Лу Гаоцзу освободил Лу Наня, возмутился и попросил своего друга, одного из доверенных лиц начальника провинции, устроить так, чтобы начальник провинции послал императору протест против освобождения Лу Наня. Начальник провинции, взявшись за это дело, внимательно изучил все документы, относящиеся к тому периоду, когда Ван Цэнь был начальником уезда. Убедившись в том, что Ван Цэнь из-за личной обиды осудил ни в чем не повинного человека, начальник провинции написал об этом донесение императору. Вскоре пришел императорский указ, по которому Ван Цэнь был отстранен от должности и получил отставку. Начальник провинции попрежнему остался в своей должности, а Лу Гаоцзу это дело даже и не коснулось.

В период, когда происходили все эти события, Тань Цзунь уже не служил. Он жил у себя на родине и занимался тем, что составлял просителям разные жалобы. При этом он брал бумаги только у тех, кто ему давал большие деньги и отказывал тем, кто давал поменьше. Когда начальник уезда Лу Гаоцзу узнал, какими грязными делами занимается в его уезде Тань Цзунь, он сообщил об этом в область. Тань Цзунь был заключен в тюрьму, а затем выслан на дальние границы Китая.

Лу Нань говорил, что только теперь он по-настоящему ожил. Поэт уже окончательно бросил всякие мысли о служебной карьере, целиком предался вину и стихам. Хозяйство его мало-помалу приходило в запустенье, но это его ничуть не тревожило.

Скажу еще, что Лу Гаоцзу, занимая пост начальника уезда, служил бескорыстно, ни от кого не брал ни гроша, любил народ, как своих детей, умел отличать, что выгодно для народа, что плохо. Он раскрывал все преступные дела, так что воры и мошенники в страхе трепетали перед ним, и вскоре от грабежей и разбоев в уезде не осталось и следа. В уезде о Лу Гаоцзу говорили как о святом, и слава о нем донеслась до столицы. Вскоре Лу Гаоцзу получил назначение в Нанкин, и только потому, что он не прислуживался и не унижался перед влиятельными людьми, он получил в столице сравнительно небольшую должность помощника управляющего Палатой обрядов.

Когда Лу Гаоцзу покидал уезд, жители уезда, не желая отпускать своего начальника, как говорится, висли на оглоблях и ложились поперек дороги, а плач стоял по всему пути. Жители провожали своего начальника больше, чем за сотню ли, а Лу Нань проводил его за пятьсот с чем-то ли.

Начальник уезда и поэт долго не могли распрощаться друг с другом, но в конце концов, всхлипывая и вздыхая, расстались.

Впоследствии Лу Гаоцзу получил повышение по службе и стал занимать пост управляющего Палатой чинов в Нанкине. Лу Нань к этому времени совсем разорился и переехал в Нанкин, где надеялся получить приют у Лу Гаоцзу. Последний принял поэта как дорогого гостя. Каждый день поэт получал от своего друга тысячу монет на вино и мог свободно бродить по окрестностям Нанкина, любуясь природой. Всюду, где он только ни бывал, он оставлял на память о себе стихи. Стихи эти доходили до столицы, и их читали друг другу наизусть.

Как-то раз, гуляя в районе , у , он встретил какого-то путника. Странник был бос и ступал по земле легкой походкой бессмертного. Лу Нань предложил страннику вместе выпить. Тогда незнакомец вытащил свою и налил из нее вино бессмертных.

— Откуда у вас оно? — спросил Лу Нань, отведав изумительного вина.

— Я сам его приготовляю. Бедный странник построил свою лачугу в горах у Пика пяти старцев. Если бы вы согласились отправиться со мной, то могли бы вдоволь им насладиться.

— Раз речь идет о прекрасном вине, что может мне помешать пойти с вами, — ответил Лу Нань. Выцарапав на стене храма стихи, в которых он благодарил Лу Гаоцзу, Лу Нань так, как был, без всяких вещей, отправился за босоногим странником.

Лу Гаоцзу, узнав о стихах на храме, вздохнул и сказал:

— Ничего для него не значит притти, ничего не значит уйти. Земля наша для него — это просто гостиница, а сам он на ней вечный странник. Вот уж поистине одержимый!

Не раз посылал Лу Гаоцзу своих людей в горы Лушань к Пику пяти старцев разузнать о поэте, но те возвращались ни с чем.

Через десять лет, когда Лу Гаоцзу был уже в отставке и жил у себя на родине, к нему как-то прибыл посол из столицы: император благодарил сановника за верную службу. Лу Гаоцзу сам не поехал в столицу отблагодарить императора за оказанную честь, а послал туда своего второго сына. Когда молодого человека увидели в столице, его стали расспрашивать о Лу Нане. В столице ходили слухи о том, что Лу Нань встретил бессмертного и стал небожителем.

Потомки сложили стихи, в которых восхваляли Лу Наня:

Лу Наню с широкой душой нелегко было жить: Не мог он в стремленьях своих быть свободен. Поэтому так пристрастился к вину и к стихам, К сановникам знатным был полон презренья. Какой-нибудь нитки, и той не висело на нем, Когда от людей он ушел беззаботно. Среди современников славу себе он снискал, Бессмертным в веках будет имя поэта.

Были сложены о Лу Нане и другие стихи, которые порицают поэта, учат людей не следовать его примеру, чтобы не поплатиться за гордость и пренебрежение к людям.

В стихах говорится:

Пристрастие к вину, к стихам, Гордыня — вот черты, присущие Лу Наню, Но тот, кто над толпой стоит, Обычно в людях только зависть вызывает. Старайтесь убедить других, Пускай они идут дорогою иною, Пусть помнят, что во всех делах Нужны еще уступчивость и скромность.

 

ЦЗИНЬ ЮЙНУ ИЗБИВАЕТ СВОЕГО НЕВЕРНОГО МУЖА

Оторвавшись от ветки зеленой, За ограду цветок улетел. Не успел и земли он коснуться, Ветер сразу его подхватил. Если ветка цветы потеряет, То она ведь опять зацветет. А цветок — оторвался от ветки И не сможет к ней вновь прирасти.

Строфы эти взяты из древней элегии «Покинутая жена». Они говорят о том, что жена неотделима от мужа, как цветок от ветки. Если на ветке нет цветов, то они появляются с наступлением весны. Когда же цветок оторвется от ветки, он уже не сможет вновь прирасти к ней. Мораль этих стихов в том, что жена должна всегда верно служить мужу и делить с ним все радости и лишения, что она не должна бояться бедности и гнаться за богатством. Если жена не будет тверда в исполнении своего супружеского долга и начнет действовать против воли мужа, то потом она сама в этом раскается.

Расскажу вам об одном знаменитом сановнике времен династии . Человек этот в молодости был еще совсем неизвестен миру. Его жена оказалась женщиной весьма недальновидной, и хоть у нее и были глаза, она, как говорится, и покинула своего мужа. Правда, потом она раскаялась в своем поступке, но было уже поздно.

Вы спросите, о каком это знаменитом сановнике идет речь, как его фамилия и имя, откуда он родом. Фамилия этого человека Чжу, имя его Майчэнь, прозвище «Старик-мудрец», родом он из . Человек этот был крайне беден и вместе со своей женой ютился в жалкой лачуге в каком-то узком переулке. Жили они на те гроши, которые Майчэнь выручал в городе от продажи хвороста, ежедневно собираемого им в горах. Майчэнь стремился к знаниям и никогда не выпускал из рук книги. С вязанкой за плечами шел он по дороге, держа в руках книгу и читая ее вслух. Горожане уже привыкли к этому и по голосу узнавали о приближении торговца. Питая к Майчэню как к ученому человеку сострадание, люди охотно покупали у него хворост, тем более что Майчэнь никогда не заламывал цену и довольствовался тем, что ему давали. Естественно, что ему было значительно легче распродать свой товар, чем другим. Часто ватага взрослых бездельников и детишек, завидев Майчэня с хворостом за спиной и с книгой в руках, окружала его, смеясь и издеваясь над ним. Майчэнь не обращал на это никакого внимания.

Как-то раз жена Майчэня, выйдя за водой, увидела своего мужа в окружении ребятишек, которые хлопали в ладоши и издевались над ним. Ей стало стыдно за мужа, и, когда тот возвратился из города, она напустилась на него:

— Если тебе уж так нужно читать книги, то нечего продавать хворост, а если ты продаешь хворост, то нечего читать книги! Ты ведь не мальчишка и, кажется, не дурак и не сумасшедший. Разве тебе не стыдно итти по дороге в окружении толпы ребят, которые смеются над тобой?

— Я продаю хворост, чтобы кое-как свести концы с концами, — ответил Майчэнь, — а книги читаю, чтобы стать богатым и знатным. Одно не мешает другому. Пусть себе смеются, если им нравится.

— Если бы тебе суждено было стать богатым и знатным, ты не продавал бы сейчас хворост, — засмеялась жена, — с самой древности никогда еще не случалось, чтобы продавец хвороста смог стать чиновником. Нечего говорить ерунду!

— Всему свое время: и богатству, и нищете. Один гадатель предсказал мне, что в пятьдесят лет я непременно прославлюсь. Часто говорят: «воды в море не измеришь», так и ты не можешь знать, что станет со мной в будущем.

— Твой гадатель видел, что имеет дело с дураком, и все это просто выдумал, чтобы посмеяться над тобой. Нечего ему верить! В пятьдесят лет ты уже и хвороста носить не сможешь, не то что стать чиновником. К этому времени ты, вернее всего, помрешь с голоду и вот, может быть, тогда властитель подземного царства призовет тебя на службу, если в его дворце не хватит какого-либо судьи, чтобы судить грешников.

— Разве ты не знаешь, что было восемьдесят лет, и он все еще удил рыбу в реке Вэй, когда князь Вэньван, увидев его, посадил в свою колесницу, привез во дворец и просил стать первым советником. А главный советник нынешней династии в пятьдесят девять лет еще пас свиней в Дунхае и только в шестьдесят лет получил высокую должность и был пожалован княжеским титулом. Если я в пятьдесят лет стану известен, то хоть и уступлю по возрасту , но все же прославлюсь более молодым, чем те двое. Так что тебе остается лишь терпеливо ждать.

— Нечего сравнивать себя с ними. Те оба: и рыбак, и свинопас, по природе своей были людьми талантливыми. А ты с твоими никому не нужными книгами хоть до ста лет доживи, все равно останешься таким же простофилей. Какая тебе польза от книг? Как я жалею, что вышла за тебя замуж! Когда я вижу, как мальчишки поднимают тебя на смех, мне и то становится не по себе, а тебя это вовсе не трогает. Если ты не послушаешься меня и не бросишь своих книг, я не стану больше жить с тобой. Пусть каждый из нас ищет свою дорогу, незачем быть друг другу помехой.

— Мне теперь сорок три года, через семь лет будет пятьдесят. Позади осталось больше, чем впереди: не долго осталось ждать. Если ты поддашься своему легкомыслию, бросишь меня и уйдешь, позже ты непременно в этом раскаешься.

— В чем мне раскаиваться? Мало что ли на свете разносчиков хвороста! Если я буду еще семь лет ждать, то сама помру где-нибудь от голода. Отпусти меня и дай мне возможность спокойно дожить оставшиеся мне годы.

— Ну что ж, ладно! — сказал со вздохом Майчэнь, видя, что жена твердо решила его покинуть и что он не сможет ее удержать. — Желаю лишь, чтоб твой новый муж был лучше меня!

— Получше тебя найти нетрудно! — бросила она на прощание, отвесила мужу два низких поклона и очень довольная покинула его дом, ни разу не оглянувшись.

Майчэнь долго грустил и написал по этому поводу на стене стихи. В стихах говорилось:

Когда бы муж твой был собакой злой, Твой долг за ним итти повсюду; Когда б избрала мужем петуха, Его покинуть не имела б права. И все же бросила меня жена, Не я свою жену покинул.

Майчэню исполнилось пятьдесят лет как раз в то время, когда ханьский император издал указ, в котором призывал ко двору всех ученых и мудрых людей. Майчэнь поехал в столицу, где подал прошение на имя императора. Земляки Майчэня, служившие в канцелярии, куда было подано прошение, помогли ему, засвидетельствовав императору его талант и порекомендовав его на должность. Узнав, что Майчэнь родом из Хойцзи и, следовательно, сумеет понять запросы и нужды местного населения, император назначил его начальником этой области.

Получив приказ, Майчэнь тотчас отправился в дорогу. Прежний правитель области, прослышав о готовящемся приезде нового начальника, послал людей чинить дорогу. Среди рабочих, занимавшихся починкой пути, был и тот, кто стал мужем жены Майчэня. Жена его, босиком, с взлохмаченными волосами, стояла рядом и подавала ему еду. Когда пышный поезд нового начальника поравнялся с тем местом, где работали каменщики, она украдкой взглянула на человека, сидящего в экипаже, и сразу узнала в нем своего бывшего мужа, Майчэня. Майчэнь, выглянув из экипажа и заметив свою бывшую жену, приказал слуге позвать ее и посадить в последний экипаж своего поезда. Когда они прибыли в управление, пристыженная до предела женщина с низко опущенной головой стала просить у мужа прощения. Майчэнь попросил привести ее нового мужа.

Тот очень скоро явился, стал отбивать земные поклоны, не смея поднять голову и взглянуть на своего правителя.

— Не похоже что-то, чтобы этот человек был лучше меня! — громко рассмеявшись, сказал Майчэнь.

Женщина снова стала низко кланяться и молить о прощении. Она говорила, что ненавидит себя за то, что у нее раньше не было глаз, и обещала всю жизнь служить Майчэню.

Тогда Майчэнь приказал принести ведро воды и, выплеснув воду на ступеньки, сказал:

— Если воду, которая здесь разлита, можно было бы вновь собрать, то и ты могла бы стать моей женой. Но я не забыл о твоих добрых супружеских чувствах ко мне в дни нашей молодости. За это даю тебе и твоему мужу кусок земли на задворках моей усадьбы. Будете обрабатывать эту землю — она вас прокормит.

Когда жена Майчэня вместе со своим новым мужем выходила из здания управления, все указывали на нее пальцем:

— Это бывшая жена нашего нового правителя!

Сгорая от стыда, она пробралась к реке и бросилась в воду.

Есть стихи, которые можно привести в подтверждение этой истории:

*Простая прачка много ль понимает, Но не дала ученому погибнуть. А вот жена Майчэня так жестока, Что бросила достойного супруга. Известно уж давно, что воедино Собрать нельзя расплесканную воду. Пускай бы прежде мужу не мешала, Чем каяться потом в своем поступке!

И еще есть стихи, в которых говорится о том, что всегда люди стремились к богатству и бежали от бедности, так что не с одной женой Майчэня случалась такая история.

Напрасно говорить о том, Кто подл, а кто достоинств полон. Скажите, кто в сплошной грязи *Дракона распознать сумеет ? Не странно, что его жена Судьбы предвидеть не сумела, Немало в Поднебесной жен, Что узы брака порывали.

Рассказав историю о том, как жена покинула своего мужа, я предложу вашему вниманию еще одну историю, повествующую о муже, покинувшем свою жену. Человек, о котором пойдет речь, так же как жена Майчэня, хотел избежать бедности и в погоне за богатством пренебрег своим моральным долгом, забыл о милости, которую ему оказали и в конце концов дошел до того, что заслужил кличку «неверного мужа».

История эта переносит нас во времена династии в в округ . Хотя Линьань в то время был многонаселенным столичным округом, но в нем все-таки было немало нищих. Их главари назывались . Все нищие подчинялись своему главарю и давали ему определенную часть ежедневного дохода. «Туаньтоу» был обязан кормить всю компанию в ненастные дни, когда нельзя было просить милостыню. Он же заботился и об одежде нищих. Поэтому нищие, как рабы, во всем безропотно подчинялись своему главарю и, боясь навлечь на себя беду, никогда не смели спорить с ним. «Туаньтоу», которые, ничего не делая, всегда имели определенный доход, раздавали свои деньги нищим в долг под проценты, извлекая из этого немалую выгоду. Обычно таким путем «туаньтоу» вскоре становились зажиточными людьми. Жили они в полном достатке и не собирались менять своей профессии. Единственно, что всегда смущало таких людей — это сама обидная кличка «туаньтоу». Даже если такой человек приобретал поля и земли и скапливал состояние, которого хватало на несколько поколений его потомков, все равно он оставался «туаньтоу» и не шел в сравнение даже с любым простолюдином. Кроме нищих, никто не уважал его, и ему оставалось лишь быть великим в своем доме при закрытых дверях.

В городе одним из таких «туаньтоу» был некто по фамилии Цзинь, по имени Лаода. Десять поколений предков этого человека были такими же «туаньтоу», как и он сам, и сумели составить на этом целое состояние: жили в хорошем доме, имели поля и сады, полный достаток в еде и одежде, полные амбары зерна, лишние деньги в кошельке. В доме было полно слуг и служанок, и хоть нельзя было назвать эту семью самой богатой, но, во всяком случае, она была одной из зажиточных семей в городе Ханчжоу.

Лаода, о котором пойдет речь, был человек умный и предприимчивый. Обязанности «туаньтоу» он целиком передал своему родственнику Лайцзы, а сам жил на скопленные средства, так что в общем уже никакого отношения к нищим не имел. И все-таки за ним попрежнему оставалась кличка «туаньтоу».

Цзинь Лаода было больше пятидесяти лет, сыновей у него не было, жена его умерла, и единственным утешением его была дочь Юйну. Девушка выросла красавицей и, чтобы вы могли иметь представление об ее красоте, опишу ее в стихах:

Пред красотой ее, подобной чистой яшме, Цветы стыдятся за свою невзрачность; Ей нехватает лишь дворцового наряда, А так точь-в-точь, как *Чжан , она прекрасна.

Для Цзинь Лаода не было ничего дороже его дочери. Когда Юйну была еще ребенком, он стал обучать ее чтению и письму, так что лет в пятнадцать она умела уже слагать стихи: возьмется бывало за кисть, проведет рукой — и стихи готовы. Юйну, кроме того, была весьма искусна в рукоделии, умела играть на флейте и на гуслях; за что бы она ни взялась, все делала умело и хорошо.

Полагаясь на красоту и таланты своей дочери, Лаода лелеял в душе мечту о том, чтобы выдать ее замуж за человека с . Однако это было делом нелегким: несмотря на то, что таких женщин, как она, редко можно было найти даже в богатых и знатных семьях, никто не хотел брать Юйну в жены, памятуя, что она родилась в семье «туаньтоу». Разрешить же дочери выйти замуж за человека без всякого будущего старик не хотел. Поэтому со сватовством ничего не выходило, и Юйну в восемнадцать лет еще не была замужем.

Как-то раз к Лаода зашел сосед и рассказал, что у моста Тайпинцяо живет некий Мо Цзи, двадцати двух лет от роду, по всему видно, человек ученый и весьма талантливый; оставшись круглым сиротой без всякого состояния, он в свое время не смог взять себе жену. Теперь молодой человек собирается держать экзамены на чиновную степень и хотел бы жениться и жить в семье жены.

— Это как раз такой человек, о котором вы думали, — заметил сосед, — почему бы не предложить ему стать вашим зятем?

— А если бы я попросил вас похлопотать об этом деле? — спросил Лаода.

Сосед взялся все устроить. Направился к мосту Тайпинцяо, разыскал молодого человека и объяснил ему причину своего прихода.

— Не буду скрывать от вас правды, — сказал он юноше, — предки этой семьи были «туаньтоу», но Цзинь Лаода сам уже давно этим делом не занимается. Вас должна интересовать лишь его красавица-дочь. Да и семья эта довольно богатая. Если мое предложение не покажется вам оскорбительным, я согласен взять на себя устройство вашей свадьбы.

«Что ж, — подумал про себя Мо Цзи, — теперь, когда я не могу сам себя обеспечить, взять к себе в дом жену я не в состоянии. Почему бы мне не переехать в дом тестя и не получить сразу и жену и деньги? А что надо мной будут смеяться, так это мне безразлично».

— То, что вы, почтенный, мне предложили, — ответил сюцай, — конечно, очень заманчиво. Но я бедный человек и не смогу приобрести свадебных подарков. Как же быть?

— От вас мне нужно получить только согласие, все остальное — это уж мое дело, вам ни о чем не придется заботиться.

Итак, обе стороны пришли к соглашению. Был выбран ; Цзинь Лаода послал своему зятю новое платье. Сюцай переехал в дом старика, и они породнились.

Когда студент Мо увидел, как красива и талантлива, была Юйну, радости его не было предела: не потратив ни гроша, совсем даром, он получил красавицу-жену, приобрел богатое платье и был всегда сыт, — словом, все вышло так, как он хотел. Друзья Мо Цзи, зная, как он беден, отнеслись к нему очень снисходительно, и никто над его женитьбой не смеялся.

. Цзинь Лаода решил устроить по этому поводу пирушку и предложил зятю попросить его друзей осчастливить их дом своим посещением.

Вся компания пировала дней шесть подряд, и у старика Лаода не было, конечно, времени подумать о своем родственнике Цзинь Лайцзы. А Цзинь Лайцзы тоже по-своему был прав, рассуждая так: «Ты „туаньтоу“ и я „туаньтоу“, и разница между нами лишь та, что семья твоя дольше занималась этим делом, поэтому в руках у тебя оказалось больше денег. Ну а что до нашей родословной, между нами никакой разницы нет. Когда твоя дочь выходила замуж, тебе следовало пригласить меня на свадьбу, но ты этого не сделал. Теперь у тебя на празднике полно людей, пир длится уже седьмой день, а мне ты и не подумал прислать приглашение. Твой зять — сюцай, это так, но не стал же он первым советником при государе! Даже если б я и не был твоим родственником, разве я не могу посидеть с тобой за одним столом? Как это можно человека ни во что не ставить? Ладно, сейчас я всем вам задам! Пожалеете, что так со мной обошлись!».

Рассудив так, Лайцзы созвал пятьдесят-шестьдесят нищих, и вскоре вся эта ватага во главе с ним самим подошла к дому Цзинь Лаода. Что это была за страшная картина!

Шляпы без дна — макушки наружу, Узлами затянуто рваное платье; Куски обветшалой цыновки, одеяла в лохмотьях и дырах; Бамбуковые палки, разбитые миски; «Подайте, отец!», «девушка, сжальтесь!», «господин, осчастливьте!» — Кричат перед домом, горланят. Играют со змеями, водят собак, с лисицами возятся шумно — Каждый искусство свое выставляет, орет, как умеет; Голосом страшным тянут развратные песни, В такт ударяют в *пайбань , оглушая прохожих. Кирпич истолкли в порошок и напудрились им: Страшно смотреть на их рожи. Орава разнузданных бесов, *Чжун Куй бы не справился с ними!

Заслышав у дома шум, Цзинь Лаода пошел открывать ворота, и целая орава нищих во главе с Лайцзы с криком и шумом ворвалась в его дом. Лайцзы прямым путем устремился к столу и, не обращая на окружающих никакого внимания, принялся уплетать лучшие блюда и пить лучшие вина.

— Вели твоему зятю и твоей дочери приветствовать поклоном родственника! — крикнул он Лаода.

Напуганные гости, не желая дольше оставаться у своего приятеля, все как один, покинули дом Лаода. Вместе со своими друзьями убежал из дому и Мо Цзи.

Цзинь Лаода ничего не оставалось, как начать извиняться перед своим родственником.

— Сегодня гостей приглашал мой зять, я в этом не принимал участия. Другой раз я специально устрою угощение для вас и приглашу вас к себе побеседовать.

С этими словами Лаода вытащил деньги и роздал их нищим, затем принес два кувшина лучшего вина, живых кур, гусей и приказал нищим все это отнести в дом Лайцзы, чтобы искупить свою вину. Долго шумели непрошенные гости и разошлись только темной ночью. Юйну, расстроенная, сидела у себя в комнате и горько плакала.

Эту ночь Мо Цзи провел у своих друзей и вернулся в дом тестя только на следующее утро. Лаода стыдно было смотреть ему в глаза. Мо Цзи в душе был очень недоволен случившимся, но ни зять, ни тесть ничего друг другу не сказали.

Вот уж, поистине:

Когда немой изведает полыни вкус, О горечи ее сказать не может людям.

Следует заметить, что Юйну, тяготившаяся дурной славой своей семьи и старавшаяся выбиться в люди, уговаривала мужа целиком посвятить себя науке и, совершенно не считаясь с затратами, покупала для него и современные, и древние книги. Не жалела она денег и на то, чтобы принимать в доме людей талантливых и образованных. Мо Цзи на средства жены завязывал знакомства с теми, кто мог принести ему известность. Усилия Юйну не замедлили сказаться: занятия Мо Цзи с каждым днем шли все успешнее, слава его росла, и к тридцати трем годам он успел уже благополучно .

После празднества в Академии Мо Цзи в черной шапке и парадно