Похоже, я в аду.

Другого логического объяснения я не находил. Меня раздели и связали. Невыносимая боль. Руки и ноги сплошь изрезаны. На теле не осталось ни одного живого места. Мне что-то заталкивали в глотку, а я давился и корчился от боли. В уретру и анус воткнули острые предметы. Меня рвали на куски. Пот лился градом. А потом я наконец понял: все те убийцы, насильники и растлители, которых я в свое время упек за решетку, теперь обратили свою ненависть против меня. Жертвой стал я сам, и спасения не было.

Я знал, как они действуют; я видел их работу много раз. Они жаждут абсолютной власти. Стремятся подчинить своей воле и тело, и разум жертвы. Хотят единолично решать, жить ей или умереть, а если умереть — то как. Смерть не будет легкой: снова и снова приводя меня в чувство, они заставят меня балансировать на грани жизни и смерти, причиняя максимум боли и страданий. Самые опытные мучители способны продолжать пытки много дней подряд.

Они хотели показать мне, что я полностью и безоговорочно в их власти. Чем больше я кричал, чем больше молил о пощаде, тем сильнее разжигал их мрачную фантазию. Взывай к милосердию, зови мамочку или папочку, — душегубы лишь пуще распалятся.

Вот что я заслужил за шесть лет охоты на худших представителей человечества.

Сердце бешено стучало, я был словно в бреду. Они протолкнули острие еще глубже в уретру, и невыносимая боль обжигающей волной прокатилась по всему телу. Я забился в конвульсиях и агонии.

«Боже милостивый, если я все еще жив, позволь мне умереть быстро. А если я уже мертв, избавь меня от пыток и спаси из этого ада», — стучало в голове.

А затем темноту прорезал яркий свет, который, говорят, появляется в момент смерти. Я ждал Христа, ангелов или демонов — об этом я тоже был наслышан. Но, кроме света, ничего не видел.

Но зато я слышал голос: он утешал, наполнял надеждой. Самый умиротворяющий голос на свете: «Джон, все хорошо. Мы стараемся тебе помочь», — и это было последнее, что я запомнил.

— Джон, ты меня слышишь? Все хорошо. Тише. Ты в больнице. Ты тяжело болен, но мы стараемся тебе помочь. — Как оказалось, это говорила медсестра. Она не знала, слышу ли я ее, но повторяла и повторяла эти слова, и они бальзамом проливались на мое истерзанное сознание.

Хотя тогда я этого и не понимал, но от комы я очнулся в палате интенсивной терапии больницы Суидиш в Сиэтле, подключенный к аппарату искусственного дыхания. Ноги и руки пристегнули к койке. Тут и там из тела торчали трубки, шланги, капельницы и катетеры. Никто не верил, что я выкарабкаюсь. На дворе стояло начало декабря 1983 года. Мне было тридцать восемь.

А началось все тремя неделями ранее на другом конце страны. Я выступал в Нью-Йорке с лекцией на тему профайлинга в криминалистике перед аудиторией из трехсот пятидесяти человек, среди которых были сотрудники местного полицейского управления, транспортной полиции, представители правоохранительных органов Нассау, Суффолка и Лонг-Айленда. Эту лекцию я читал уже столько раз, что знал ее наизусть.

И вдруг мне стало худо. На лбу выступил холодный пот. Я отдавал себе отчет в том, что продолжаю говорить, но мысленно обращался к самому себе: «Как, черт возьми, раскрыть все эти дела?» Я едва расправился со случаем детоубийцы Уэйна Уильямса в Атланте и с серийным убийцей на почве расовой ненависти в Буффало, получившим прозвище «22-й калибр», как меня пригласили расследовать дело «убийцы из чащи» в Сан-Франциско. Одновременно я консультировал Скотленд-Ярд по делу «йоркширского потрошителя» в Англии и постоянно мотался на Аляску, стараясь накрыть Роберта Хансена — анкориджского пекаря, который похищал проституток, вывозил подальше в лес и устраивал там сафари с их участием. Еще на мне висел серийный поджигатель синагог в Хартфорде, штат Коннектикут, а через две недели нужно было лететь в Сиэтл, чтобы проконсультировать оперативников в Грин-Ривер по делу, грозившему стать самой масштабной серией убийств в истории США: между Сиэтлом и Такомой завелся некий убийца, выслеживавший проституток и бродяжек.

Вот уже шесть лет я разрабатывал новый метод криминального анализа и при этом оставался единственным в поведенческом отделе, кто параллельно на полной ставке занимался нераскрытыми делами. Все остальные по большей части работали инструкторами. На тот момент я вел около ста пятидесяти расследований, и никто мне не помогал. Из своего рабочего кабинета в Академии ФБР, расположенной в Куантико, штат Вирджиния, я отправлялся в командировки 125 раз за год. Местные копы давили на меня со всех сторон, а на них, в свою очередь, давили общественность и семьи жертв, которым я всегда искренне сочувствовал. Преступников надо было найти. Я тщетно пытался грамотно расставить служебные приоритеты, но день за днем меня заваливали тоннами новых запросов. Коллеги по академии в шутку называли меня шлюхой, ведь я никогда не отказывал клиентам.

На той лекции в Нью-Йорке я по инерции продолжал говорить о различных типах личностей преступников, но мыслями снова и снова возвращался в Сиэтл. Я знал, что далеко не все оперативники рады меня видеть, и привык к такому отношению. И еще я знал, что должен завоевать их доверие, как бывало в любом другом крупном расследовании, куда меня приглашали, поскольку большинство рядовых копов и даже высоких чинов в ФБР все еще считали, что мое ремесло недалеко ушло от колдовства. Мне нужно быть убедительным, но не слишком самоуверенным, и тем более не выпендриваться. Мне предстояло, с одной стороны, дать детективам понять, что я не сомневаюсь в их профессионализме, а с другой — продемонстрировать, что ФБР действительно способно им помочь. Но, наверное, самое сложное, что в моей работе были задействованы не «только факты, мэм», как у большинства агентов ФБР, а мнения. Меня ни на минуту не покидала мысль, что любая моя ошибка способна направить расследование серийных убийств по ложному следу, и тогда не миновать новых жертв. Мало того: каждый промах забивает гвоздь в крышку гроба новой программы оценки и анализа психологического портрета преступника, над которой я корпел столько лет.

А впереди меня ждал долгий перелет. Мне уже приходилось несколько раз бывать на Аляске: я пересекал четыре часовых пояса, вцепившись в сиденье так, что белели костяшки пальцев, летел над самой водой и приземлялся уже затемно. А сразу по завершении встречи с местной полицией мне предстояло снова трястись в самолете на пути обратно в Сиэтл.

Паническая атака длилась, быть может, не более минуты. Я твердил себе: «А ну-ка, Дуглас, соберись. Возьми себя в руки». И мне это удалось. Вряд ли хоть один слушатель в том зале заподозрил неладное. Но чего я не сумел, так это избавиться от навязчивого ощущения, что со мной вот-вот произойдет нечто ужасное.

Не в силах справиться с дурным предчувствием, по возвращению в Куантико я прямиком отправился в отдел кадров и оформил дополнительное страхование жизни и доходов на случай собственной инвалидности. Не знаю точно, что послужило причиной, кроме неявного, но неотвязного страха. Я выгорел; я слишком много работал и, пожалуй, пил больше, чем нужно, чтобы справляться со стрессом. Я страдал от бессонницы, а едва удавалось провалиться в сон, меня вскоре будил чей-нибудь звонок: срочно требовалась моя помощь в очередном деле. Пытаясь снова заснуть, я заставлял себя думать о делах в надежде, что меня вдруг осенит. Теперь, оглядываясь назад, совсем нетрудно догадаться, к чему рано или поздно приведет такой образ жизни, но тогда у меня просто не было выбора.

Перед отъездом в аэропорт я вдруг решил заскочить в начальную школу, где моя жена Пэм обучала чтению детей с отставанием в развитии, и рассказать ей о новой страховке.

— Зачем это? — спросила она с тревогой в голосе.

Меня мучила страшная мигрень с правой стороны головы, а еще, как отметила жена, глаза у меня налились кровью, да и вообще выглядел я неважно.

— Просто хотел предупредить перед отъездом, чтобы ты была в курсе, — ответил я.

Тогда мы уже воспитывали двух дочерей: Эрике исполнилось восемь, а Лорен — три.

В Сиэтл я прихватил с собой двух новых спецагентов, Блейна Макилуэйна и Рона Уокера, намереваясь привлечь их к делу. Мы прибыли ночью и заселились в отель «Хилтон», расположенный в центре города. Разбирая чемодан, я обнаружил, что в нем только одна черная туфля. Либо я попросту забыл взять вторую, либо каким-то образом потерял ее по дороге. Утром мне предстояло выступить с презентацией в полиции округа Кинг, и без строгих черных туфель тут не обойтись. Я всегда уделял большое внимание собственному внешнему виду, а в силу накопившейся усталости и стресса доходил буквально до мании. Я не мог и помыслить, что к костюму у меня не будет пары черных туфель. Я выскочил на улицу в поисках открытого обувного магазина и, когда мне наконец удалось его отыскать, вернулся в отель совершенно вымотанный, но с подходящей парой обуви.

Утром в среду я выступил с презентацией перед полицией и целой командой специалистов, среди которых были представители порта Сиэтла и пара местных психологов, приглашенных для участия в расследовании. Всех интересовал мой профайл убийцы: возможно ли участие нескольких преступников, каковы особенности их личности. Я пытался донести до аудитории, что в деле такого типа психологический портрет не имеет особого значения. У меня не было никаких сомнений в том, что за человека мы ищем, — как и в том, что под мое описание подойдет множество людей.

В случае нынешней серии убийств гораздо важнее, как я считал, действовать упреждающе, то есть использовать совместные усилия полиции и средств массовой информации, чтобы заманить душегуба в ловушку. Например, я предложил организовать среди местных жителей обсуждения этих преступлений. У меня были основания полагать, что убийца рано или поздно объявится на одном из таких диспутов. Кроме того, возможно, удастся выяснить, имеем мы дело с одним или несколькими преступниками. Я придумал еще один трюк: объявить в новостях, будто полиция нашла свидетелей похищений. Предчувствие подсказывало мне, что мы вынудим убийцу к собственным «упреждающим действиям»: он постарается убедить остальных, что оказался поблизости совершенно случайно. Но уверен я был только в одном: кто бы ни стоял за этими зверствами, он, в отличие от меня, не знал усталости.

Затем я дал несколько советов по поводу допроса подозреваемых — как тех, кого копы вычислят самостоятельно, так и несчастных безумцев, которые неизбежно подойдут под описание крайне распространенного психотипа. Остаток дня мы с Макилуэйном и Уокером посвятили осмотру мест, где обнаружили трупы, и к моменту возвращения в отель я был выжат как лимон.

За бокалом горячительного в баре отеля, где мы с Блейном и Роном пытались развеяться, я признался коллегам, что чувствую себя неважно. Голова по-прежнему адски трещала, я опасался, что подхватил грипп, и попросил ребят подменить меня на завтрашней встрече с полицией. Надеясь, что денек в постели поставит меня на ноги, я пообещал вернуться в строй в пятницу. Пожелав своим помощникам спокойной ночи, я отправился к себе в номер и повесил на дверь табличку «не беспокоить».

Все, что я помню, это как уселся на кровать и начал раздеваться. Мне было очень плохо. В четверг мои коллеги-агенты отправились в здание суда округа Кинг и продолжили развивать идеи, обрисованные мной накануне. Как я и просил, меня не трогали, позволив отоспаться и подавить болезнь в зародыше.

Тревогу забили в пятницу утром, когда я не спустился к завтраку. Ребята позвонили в номер, но никто не снял трубку. Тогда они поднялись ко мне и стали колотить в дверь. Все тщетно.

Не на шутку встревоженные, агенты обратились к управляющему и потребовали ключ от моего номера. Но когда они отперли замок, путь преградила дверная цепочка. И тут из глубины комнаты донесся приглушенный стон.

Выбив дверь, парни ворвались внутрь. По их словам, я валялся на полу «в позе лягушки», полураздетый, и, похоже, пытался дотянуться до телефона. Левая половина тела тряслась в конвульсиях, а еще, как позже уверял Блейн, я «весь пылал».

Из отеля немедленно позвонили в больницу Суидиш, откуда за мной выехала скорая. Блейн и Рон тем временем оставались на телефоне с диспетчерской, то и дело сообщая текущие данные: температура перевалила за 41 градус по Цельсию, пульс — 220. Левую сторону напрочь парализовало, припадки продолжались и в карете скорой. В медицинском заключении отметили «симптом кукольных глаз»: взгляд расфокусирован и привязан к одной точке.

Едва мы оказались в больнице, меня тут же обложили льдом и накачали слоновьей дозой фенобарбитала внутривенно в попытке унять конвульсии. Доктор потом признался Блейну и Рону, что такой дозой можно было бы усыпить чуть ли не весь Сиэтл.

Он также сообщил, что, несмотря на все усилия врачей, шансов у меня мало. Томография показала обширное кровоизлияние в правом полушарии головного мозга, спровоцированное сильным жаром.

— Проще говоря, — пояснил доктор, — мозг спекся до корочки.

Было 2 декабря 1982 года. Моя новая страховка вступила в силу днем ранее.

Начальник моего отдела Роджер Депью отправился в школу к Пэм, чтобы лично ей обо всем рассказать. Потом Пэм и мой отец Джек вылетели ко мне в Сиэтл. Девочек оставили на попечение Долорес, моей матери. В аэропорту родных встретили двое агентов из регионального отделения ФБР в Сиэтле, Рик Мейтерс и Джон Байнер, и сразу же повезли в больницу. Только там они узнали, насколько все плохо. Доктора старались морально подготовить Пэм к моей смерти: мол, даже если я выживу, то ослепну и стану овощем. Будучи католичкой, жена пригласила священника, чтобы меня соборовали, но тот отказался, узнав, что я пресвитерианец. Тогда Блейн и Рон выставили его за дверь и отыскали другого священника, без предрассудков, умоляя его помолиться за меня.

Целую неделю я был в коме, болтаясь между жизнью и смертью. По правилам отделения интенсивной терапии навещать меня могли только родные, так что мои коллеги из Куантико, Рик Мейтерс и другие ребята из местного отделения ФБР срочно заделались моими близкими родичами. «Большая у вас семейка», — с иронией заметила в разговоре с Пэм одна из медсестер.

Вообще-то, в шутке про «большую семью» была и доля правды: в Куантико несколько моих коллег под предводительством Билла Хагмайера из отдела поведенческого анализа и Тома Коламбелла из Национальной академии организовали сбор средств, чтобы Пэм с отцом могли спокойно побыть со мной в Сиэтле. Не успели мы оглянуться, как полицейские со всех концов страны стали присылать пожертвования. Одновременно были сделаны необходимые приготовления, чтобы отправить мое тело обратно в Вирджинию, где мне предстояло быть похороненным на военном кладбище Куантико.

Ближе к концу недели Пэм, отец, агенты ФБР и священник собрались вокруг моей постели, взяли меня за руки и стали молиться. Той же ночью я вышел из комы.

Я помню, как удивился присутствию Пэм и отца, да и всей обстановке в целом. Поначалу разговаривать я не мог; левая половина лица обмякла, ведь мощный паралич затронул всю левую сторону тела. Постепенно дар речи стал возвращаться, но первое время звуки выходили совсем бессвязными. Еще через некоторое время я научился сначала понемногу, а потом все увереннее шевелить ногой. Глотка ужасно болела из-за трубки искусственного питания. От припадков теперь мне давали не фенобарбитал, а дилантин. После кучи анализов, компьютерных томографий и поясничных пункций мне наконец поставили окончательный диагноз: вирусный энцефалит, усугубленный стрессом и общим ослабленным состоянием. Мне еще повезло, что я выжил.

Восстановление было невыносимо мучительным. Мне пришлось заново учиться ходить. Начались проблемы с памятью. Чтобы я поскорее запомнил фамилию лечащего врача — Сигал, — жена принесла мне фигурку чайки из морских ракушек, сидящую на пробковой подставке. Когда доктор вновь пришел проверить, как восстанавливаются мои когнитивные способности, и спросил, помню ли я его имя, я пробормотал:

— Конечно, доктор Чайка.

Несмотря на терпение близких и всестороннюю поддержку, которую мне оказывали, реабилитация совсем меня доконала. Я слишком привык все время чем-то заниматься, куда-то бежать. Когда мне позвонил директор ФБР Уильям Уэбстер и попытался приободрить, я пожаловался, что вряд ли снова смогу стрелять.

— Насчет этого не беспокойся, Джон, — заверил он, — нам нужна твоя голова.

Я не стал его расстраивать, но и от нее мало что осталось.

Домой из больницы меня выписали за два дня до Рождества. Перед отъездом я от всей души поблагодарил врачей скорой и сотрудников отделения интенсивной терапии за спасение моей жизни и подарил им памятные значки.

Роджер Депью подобрал нас в аэропорту Даллеса и отвез домой, во Фредериксберг, где меня встречали флагом США и плакатом с надписью: «С возвращением, Джон!» Я похудел килограммов на пятнадцать. Увидев меня осунувшимся, в инвалидном кресле, мои дочки Эрика и Лорен так расстроились, что еще долгие годы спустя не хотели опускать меня в очередную командировку.

Рождество выдалось невеселым. Я почти не виделся с друзьями и общался только с Роном Уокером, Блейном Макилуэйном, Биллом Хагмайером и еще одним агентом из Куантико, Джимом Хорном. Я уже мог обойтись без коляски, но передвигался по-прежнему с трудом. Беседы отнимали у меня много сил. Глаза постоянно были на мокром месте, а память то и дело отказывала. Когда Пэм или отец катали меня по Фредериксбергу и мы натыкались на какое-нибудь здание, я не мог с точностью вспомнить, новое оно или старое. Я превратился в классическую жертву инсульта и мог только гадать, сумею ли вернуться к работе.

В том, через что мне пришлось пройти, я винил только Бюро. Еще в феврале прошлого года я разговаривал с заместителем директора Джимом Маккензи. Я предупредил, что не смогу и дальше функционировать в таком режиме, и попросил выделить помощников.

Маккензи от души мне сочувствовал, но был реалистом.

— Ты ведь знаешь, как тут все устроено, — пожал он плечами. — Надо уработаться насмерть, прежде чем тебе соберутся помочь.

Мне постоянно казалось, что мое рвение не только не поддерживают, но и не ценят. Однако меня ценили, да еще как. В прошлом году, когда я надрывался над делом детоубийцы из Атланты, Бюро объявило мне официальный выговор в связи с интервью, опубликованным в газете сразу после задержания Уэйна Уильямса. На вопрос журналиста о том, подходит ли этот подозреваемый на роль преступника, я ответил, что он «неплохо вписывается», а если постараться, то подойдет и по меньшей мере к нескольким другим делам.

И хотя ФБР само просило меня дать интервью, я же потом оказался крайним: мол, неподобающим образом комментирую еще не закрытые дела. Якобы меня предупреждали об этом еще пару месяцев назад, когда я давал интервью журналу «Пипл». Как типично для правительственных бюрократов! В штабе Бюро в Вашингтоне меня благополучно отчитали в отделе персональной ответственности, а спустя шесть месяцев бюрократической суеты официально вручили письмо о взыскании. Позже за то же дело я получил похвальную грамоту, но поначалу выволочка служила единственной благодарностью Бюро за помощь в раскрытии «преступления века», как его окрестила пресса.

Почти ни с кем, даже с женой, нельзя поделиться тем, что составляет работу сотрудника правоохранительных органов. Не очень-то хочется тащить в дом истории о том, как днями напролет рассматриваешь изуродованные трупы, среди которых попадаются и дети. За ужином не принято говорить: «Сегодня попалось интересненькое убийство на почве сексуального садизма. Сейчас расскажу». Вот почему копов нередко тянет к медсестрам и наоборот: в каком-то плане ремесло у них похожее, и они могут понять друг друга.

И даже прогуливаясь по парку или лесу, скажем, со своими девочками, я примечаю похожие детали и думаю: «Прямо точь-в-точь как там, где мы нашли ту восьмилетку». И сколько бы я ни дрожал за безопасность дочерей, навидавшись в жизни всяких ужасов, порой мне бывает трудно воспринимать всерьез незначительные, хоть и крайне важные шишки и ссадины, неизбежные в детстве. Иной раз я возвращаюсь домой, и Пэм рассказывает, что одна из девочек свалилась с велосипеда и теперь рану придется зашивать, а в памяти у меня вспыхивает образ другой девочки, сверстницы моей дочери, и все те швы, которые пришлось наложить патологоанатому, чтобы подготовить тело к похоронам.

У Пэм был свой круг друзей, местных активистов, но меня они мало интересовали. Кроме того, из-за моих постоянных командировок львиная доля домашних хлопот — воспитание детей, счета, уборка — лежала на плечах жены. И это лишь малая часть проблем, раздиравших тогда нашу семью. Не сомневаюсь, что по меньшей мере старшая дочь, Эрика, чувствовала повисшее в доме напряжение.

Меня никак не отпускала обида на Бюро и его порядки за то, что со мной случилось. Месяц спустя после возвращения домой я сидел на заднем дворе и сжигал опавшие листья. Повинуясь импульсу, я зашел в дом, собрал все копии психологических портретов и написанные мной статьи, вынес их наружу и швырнул в огонь. Избавившись от целой кипы макулатуры, я получил хорошую эмоциональную разрядку.

Еще несколько недель спустя, когда я снова смог водить машину, я решил отправиться на Национальное кладбище Куантико, чтобы посмотреть, где мне предстояло быть похороненным. Могилы там расположены по датам смерти, так что, умри я первого или второго декабря, мне досталось бы самое неприятное место: моей соседкой стала бы совсем юная девушка, которую зарезали по пути домой неподалеку нас. Я как раз занимался ее делом, и виновного до сих пор не нашли. Предаваясь размышлениям на ее могиле, я вспомнил, сколько раз сам советовал полиции установить наблюдение за кладбищами, не сомневаясь, что убийца захочет навестить свою жертву. Забавно, если по подозрению в том преступлении схватят и меня.

С момента инсульта, настигшего меня в Сиэтле, прошло уже четыре месяца, но я по-прежнему сидел на больничном. Состояние усугубилось тромбами, образовавшимися в ногах и легких из-за продолжительного постельного режима, и каждый день жизни давался мне с огромным трудом. Я по-прежнему не знал, смогу ли вообще работать, а если смогу, сохраню ли уверенность в себе. А тем временем Рой Хейзелвуд из числа инструкторов отдела поведенческого анализа по совместительству взвалил на себя все мои незакрытые дела.

В Куантико я наведался только в апреле 1984 года, выступив с лекцией перед пятьюдесятью действующими профайлерами региональных отделений ФБР. Ноги у меня все еще отекали из-за тромбов, и в аудитории я появился в домашних тапочках. Агенты из разных уголков страны встретили меня стоячей овацией. Спонтанность порыва подтверждала их искреннее восхищение: эти люди лучше всех понимали, чем я занимался и какие методы всеми силами старался внедрить в Бюро. Впервые за много месяцев меня оценили и одобрили. И я почувствовал себя как дома.

Через месяц я вернулся на службу.