– Пора, – сказал Шерлок Холмс, когда Квентин вышел. – Надо побеседовать с нашими пленниками. Предлагаю ограничиться минимумом следователей: только я и, возможно, миссис Нортон.
Я взвилась, услышав это «возможно», хотя мне и не нравилась идея еще одной встречи Ирен с Татьяной – соперницей, способной на такую ненависть и жестокость, какие под силу немногим, живым или мертвым, настоящей Мессалиной нашего времени.
Годфри рядом со мной заерзал, наверняка по той же причине.
– А почему не я? – обиделась Пинк. – Обещаю держать язык за зубами.
– Это должна быть Нелл, – заявила Ирен, удивив всех, включая меня. – Она больше всех пострадала от злодеев, и к тому же может вести записи. Для нашего личного пользования, разумеется.
– Медведя допрашивать не имеет смысла, – сказал Холмс, – хотя у министерства есть подходящие переводчики. Я хотел бы лично допросить Морана, в компании вооруженных мистера Стокера и мистера Нортона. Он свирепый и опытный боец и в состоянии напасть на стадо носорогов, если потребуется. Я не хочу выдавать ему свое лицо, поэтому притворюсь мистером Стенхоупом, переодетым в цыгана.
– Полковник Моран видел Квентина несколько раз, – возразила я. – Они даже дрались насмерть. Неужели вы думаете сбить с толку такого хитрого противника?
– Я знаю, что вам мистер Стенхоуп кажется неподражаемым, мисс Хаксли, – съязвил детектив, – но Министерство иностранных дел содержит множество шпионов, которые переодеваются местными жителями и тайно действуют в далеких странах. Мне нет нужды изображать конкретного человека, я могу быть просто одним из них. И не собираюсь докладывать полковнику Морану, кем именно. Однако вернемся к дамам, – продолжал он, повернувшись к Ирен. – Вы действительно готовы встретиться со своей смертельной соперницей?
– Нелл? – спросила примадонна в свою очередь.
Я кивнула и встала. Пинк, сидевшая напротив, тоже встала и что-то протянула мне.
Я удивленно уставилась на нее.
– Это мой блокнот, – пояснила Пинк. – Он больше и удобнее твоего, ведь уже нет необходимости скрывать запись от Татьяны.
– Верно, – согласился мистер Холмс. – Стенографирование дополнительно разозлит ее, хотя сомневаюсь, что даже калькуттская «черная дыра» способна вывести русскую из себя. Кстати, нам не помешала бы более прочная камера для ее содержания.
– Возвращайтесь скорее! – крикнул нам Брэм Стокер, когда мы выходили из комнаты.
Бедняга. Наверняка он страдал оттого, что последние события этой мрачной истории происходят без его участия.
Мы долго поднимались по нескончаемой лестнице и вошли в крыло замка, где я никогда не была, хотя оно и напоминало те покои, в которых мы с Годфри прожили две недели.
Нам понадобились свечи, чтобы найти дорогу через залы, украшенные побитыми молью коврами и рассохшейся мебелью, у которой, как у измученных артритом стариков, подламывались ножки.
Мрачные мужчины в крестьянской одежде парами стояли на страже у нескольких запертых дверей.
– Мы наслышаны о ваших подвигах, мисс Хаксли, – сказал Холмс, – и потому выбрали комнаты, где окна забраны решетками, а стекла еще не выбило ветром.
Я зарделась от неожиданной похвалы. Представьте себе! Мою идею побега из замка через окно посчитали достаточно смелой, чтобы принять во внимание, запирая других. Пусть мои достижения и не принесут особой пользы человечеству, но было определенно приятно услышать признание мистера Шерлока Холмса, что именно мои действия побудили его к осторожности.
Перед дверью он задержался:
– Я не спросил вас, миссис Нортон, желаете ли вы присутствовать на допросе. Хотя таково и было мое предположение.
– Вы не ошиблись, мистер Холмс. Я предупреждала эту женщину, что не следует связываться со мной и моими друзьями, и вы помните, что она однажды уже проигнорировала мое предупреждение, подбросив мне отравленную безделушку Фаберже.
– Разумеется, – сказал сыщик с безукоризненным лондонским поклоном. – Один из хитрейших трюков убийцы, предотвращенных мною за всю мою карьеру. Однако внутри прошу вас обойтись без имен. Я бы хотел держать свою личность в тайне от этой женщины как можно дольше, а лучше бы навсегда.
– Почему? – спросила Ирен.
– Она принадлежит к той немногочисленной породе людей, которые будто рождены приносить несчастья окружающим. Только смерть прекратит ее козни. Если мадам Татьяна окажется на свободе и снова возьмется за свое, я бы хотел иметь преимущество, преследуя ее.
– Вы хотите сказать, что мы с друзьями находимся в постоянной опасности с ее стороны?
– Да, разумеется. Как и мне угрожает вечная опасность со стороны некоего математика, стоящего за действиями всей организованной преступности в Лондоне. – Сыщик пожал плечами: – Я много раз предостерегал вас насчет вмешательства в криминальные дела. И вот цена, которую вам приходится платить. Вам и вашим знакомым.
Ирен кивнула, не столько соглашаясь, сколько желая ускорить процесс.
– Существуют некоторые факты и теории, которые я желал бы проверить в разговоре с мадам Татьяной, – предупредил напоследок мистер Холмс. – Позвольте мне удовлетворить свой интерес и разузнать о ее планах, после чего можете перейти к личным темам.
– Безусловно, – согласилась Ирен. – Я была слишком занята поисками моих родных и близких, чтобы расследовать тайные схемы, и, честно говоря, полагалась на вас в этом деле.
– Вот как? Всегда к вашим услугам. – Он отвесил ей иронический поклон и кивнул охраннику. Тот отодвинул тяжелый засов, чтобы мы могли войти в комнату.
Мы как будто ступали в клетку льва в зоологическом саду: сперва нужно определить, где лежит зверь, а уж затем любоваться обстановкой.
Комната, достаточно большая, была плотно уставлена такой же дряхлой мебелью, что и моя спальня, и с первого взгляда было затруднительно высмотреть в тени обитательницу помещения.
В первый миг у меня даже возникло тягостное чувство, что побег уже состоялся. Но старинные толстые стекла на окнах поблескивали, никем не тронутые.
Мы остановились у двери, и я испытала двойственные чувства, когда услышала, как за нами закрылся засов. Не заперли ли нас вместе с Татьяной?
Я оглядела тяжелые покрывала, свисающие с кровати, и складки простыней под ними, по собственному опыту зная, где можно спрятать веревку. Мистер Холмс методично исследовал пространство справа налево. Ирен пару секунд размышляла о чем-то, а потом взглянула вверх. Я проследила, куда она смотрит, и ахнула.
Мерзавка находилась под потолком, как паук в углу! Не могу описать, какой шок вызвал у меня вид человеческого существа в столь неестественной позиции. Зрелище было не для слабонервных, и злобное выражение на лице Татьяны только усилило мой испуг.
– Нужно предупредить охранников о ее акробатических достижениях, – тихонько сказал мистер Холмс. – Она забралась с кресла на стенную панель, оттуда на канделябр, а с него на гипсовую лепнину… Мадам! – позвал он. – Не соизволите ли спуститься для беседы?
– У вас определенно неплохой лондонский акцент для немого дурачка-цыгана, – ответила она.
– Немые дурачки часто оказываются себе на уме. Спускайтесь, – сказал Холмс и шагнул вперед, чтобы помочь ей, но в тот же момент она спрыгнула сама.
Я снова ахнула, подумав, что я бы так не сумела.
Спуск потрясал воображение, словно русская была наполовину обезьяной, наполовину кошкой. Она качнулась на канделябре, приземлилась, перевернувшись в воздухе, на спинку высокого кресла, и затем спрыгнула на пол, мгновенно распрямившись.
– Браво, – сказала Ирен. – Похоже, русский балет, среди прочего, учит преодолевать гравитацию.
Татьяна глубоко поклонилась, почти коснувшись лбом потертого ковра, затем снова выпрямилась во весь свой королевский рост.
– Как вам удалось переманить моих цыган? – спросила она, не обращаясь ни к кому конкретно.
– Как и вам, – ответила Ирен, – золотыми монетами. Только у нас их было больше.
– Ах, вам пришлось потратить свои сбережения, вот жалость.
Я заметила, что примадонна намеренно удержалась от ответа, но он и без того был мне известен, как если бы она произнесла его вслух: сокровища Ирен не измерялись деньгами. Однако нельзя было показать, что атаки Татьяны достигают эффекта.
– Как поживает досточтимый Годфри? – поинтересовалась русская.
Тут в разговор вмешался Шерлок Холмс – то ли желая прекратить нападки на нас с Ирен, то ли стремясь поскорее обратиться к деталям преступлений, трудно сказать.
– Я бы желал подтвердить некоторые предположения относительно культа и вашего участия в нем, а также о роли так называемого Медведя.
– Всегда ли вы получаете желаемое, англичанин в цыганской шкуре? Это ведь ты, Кобра?
Сыщик промолчал.
– Давненько я тебя не видела в собственном обличье. Не оттого ли ты продолжаешь носить маску дикаря. Однако глаза тебя выдают.
– Они выдали и Медведя.
– У него потрясающий взгляд, не правда ли? – оскалилась шпионка. – Такому простолюдину достались столь божественные глаза… может быть, поэтому он и решил удариться в религию. Думаю, он обманулся, но кто я такая, чтобы помешать безграмотному гению отдаваться своим естественным наклонностям?
– Итак, вы следовали за ним, мадам, сначала в Лондон, затем в Париж и Прагу. Почему именно туда?
– Потому что туда стекалось его стадо. – Она с удовольствием посмеялась своим словам и повернулась к Ирен: – Думаете, я не читала о вашей статуе Свободы, посланной французами, певцами свободы, равенства и братства, но рабами политического хаоса? И в чем же тогда заслуга Америки?
– Она «дает приют голодным, оскорбленным», как говорится в стихах, – ответила я фразой из стихотворения, которое упоминала Пинк.
Ирен загадочно улыбнулась:
– Спасение для «униженных, бездомных» Европы. – Она произнесла «униженных, бездомных» так, что фраза прозвучала как почетный титул. – Смысл в том, что изгнанники одной страны – это дар другой стране. Государства, как и любое человеческое сообщество, всегда отторгают необычное, оригинальное и независимое.
– Так произошло и с моим обожаемым Медведем.
Я чуть не подавилась, услышав эти слова русской.
– Бедный крестьянин. С ранних лет проявлял необычные способности. Останавливал кровь раненым животным, например. У него было такое взаимопонимание с лошадьми, что он мог успокоить их словами. Инстинктивно чувствовал воров и много раз указывал всей деревне на преступников.
– Это было в Сибири, мадам? – спросил Шерлок Холмс.
– Я думала, Кобра, ты знаешь только жаркие страны, Афганистан и Индию. Что тебе известно о Сибири?
– Мне известно, что тамошние крестьяне хранят самогон в глиняных бутылях, запечатанных воском, и чтобы их открыть, нужно постучать горлышком о дерево или о стену, – точно такие же бутылки были найдены на местах ритуалов в Париже и Праге. И в Лондоне.
Я увидела напряжение на лице Ирен. Она, как и я, впервые слышала, что аналогичные ужасные ритуалы происходили и в Лондоне. Я заметила, как она искоса глянула на Шерлока Холмса: ей явно не терпелось узнать подробности его расследований в Уайтчепеле.
– Как вам удавалось снабжать Медведя и его последователей сибирской водкой в крупных городах Европы и Британии? – продолжал допрос детектив.
– Это было непросто и дорого, но чего не сделаешь, чтобы вдохновить моего Медведя.
– Получается, он ваш протеже? – спросила Ирен.
– Ах! Вы ничегошеньки не понимаете! Протеже шел бы по моим следам. Медведь в русском балете, вышло бы забавно. На самом деле «Медведь» – это кличка, которую я ему дала. Но со временем все узнают его под его настоящим именем: Григорий Ефимович.
– Григорий, сын Ефима, – с готовностью перевела Ирен.
– Значит, вы понимаете по-русски? Но разве он не душка? Ему едва за двадцать, а смотрите, чего он добился. Поставил на колени несколько европейских столиц.
Я с трудом могла смириться с мыслью, что Медведь оказался почти сверстником Пинк.
– А может быть, ему и ровно двадцать, – продолжала Татьяна. – Эти неотесанные крестьяне никогда не знают точно дату своего рождения. Год, когда зима была суровая, – что запомнится, то и остается. Я уже говорила о его талантах – целительство, и даже некоторое ясновидение. Он с первого взгляда чует характер. Некоторые зовут это вторым зрением. Но он еще молодой, а интересных способностей – хоть отбавляй. С пятнадцати лет он пьет как кит, дерется как волк, спаривается как ласка. Или как соболь.
– Раз он такой первобытный, – спокойно сказала Ирен, как будто звериные повадки служат самой обычной темой для дискуссии, – да к тому же иностранец, едва говорящий по-английски, по-французски или по-чешски, то как же он объяснялся с проститутками? Некоторые отмечают, что он грязен, неуклюж и вечно пьян. Даже уличные женщины опасаются таких.
Татьяна рассмеялась и долго не могла остановиться. Смех у нее был высокий и визгливый, какой больше подошел бы ведьме, а не красивой молодой женщине, но у нее он звучал естественно. Она запрокинула свою длинную змеиную шею и целиком предалась смеху, как некоторые предаются пьянству.
– Бедные, глупые, заурядные и слепые бабенки! Вы и ваша напыщенная секретарша. У него есть еще один чудесный дар. Мой Медведь неотразим для женщин.
– Только не для меня, – сказала я. – Мне не составило труда его отвергнуть.
– Не иначе, – бросила русская с обидной насмешкой, будто осмотрела меня с ног до головы, вывернула наизнанку и обнаружила, что я тоже поддалась чарам мерзавца. Я, порядочная женщина!
– Но скажу вам вот что, – продолжала она, неуклонно надвигаясь на меня, будто Сара Бернар, играющая роковую женщину. – Заявляю вам, мисс Хаксли, что стоит Медведю, пусть он пьян, как английский лорд, и полупьян по сравнению с сибирским крестьянином в хорошей форме, приблизиться хоть к королеве, хоть к цыганской гадалке, проститутке или двенадцатилетней девственнице, как они тут же отдадутся ему, упадут прямо в руки, как переспелый плод во время бури. – Она оказалась лицом к лицу со мной, прежде чем кто-либо успел ей помешать.
Но я не собиралась сдаваться:
– Назовите хоть одну.
– Одну – что?
– Королеву, которую он соблазнил.
– Пока ни одной. Но то ли еще будет!
– Если он до этого доживет, – вмешался Шерлок Холмс. – Отойдите назад, мадам, или мне придется вас заставить.
Татьяна развернулась к нему:
– Думаешь, тебе удастся, Кобра? Или это все же не ты? Я не так одарена, как Медведь, чтобы определить характер. Не могу сказать точно. И поэтому повинуюсь. – Она скользнула назад, как балерина на пуантах, издевательским и бесконечно грациозным пируэтом, словно на ярко освещенной сцене.
– Должен вам сказать, – продолжал Шерлок Холмс, – что у меня было слишком мало времени, чтобы разобраться в ваших с Медведем жестоких ритуалах, но кое-что мне известно. Как и все зло на свете, они не новы под луной. По моему опыту, все преступления имеют аналоги. Сперва я заметил сходство ритуалов с обрядами флагеллантов – секты, которая была активна во многих странах, даже столь древних, как Греция. У человечества есть ветвь, которая не может отделить удовольствие от боли либо стремится наказать удовольствие болью. Этой ветви мы обязаны изрядным количеством зверств. Я не слыхал о сибирской разновидности, пока ваш протеже не привлек мое внимание в Париже. В Лондоне вы были осторожнее и посылали находить места для ритуалов полковника Морана. А вот в Париже Медведь распоясался. У меня есть теория…
– Теория?! Перед лицом примитивной природы? – Злодейка торжествующе расхохоталась. – Поэтому-то западные слабаки никогда не справятся с дикой силой Востока. Если ты действительно изучал родину моего дражайшего Медведя, то должен знать, что посредством насилия христианства над язычниками она породила множество жестоких полукровок, сект, которые преследуются Православной церковью. Сектанты прячутся в пещерах или подвалах, подземных часовнях в ледяной земле, жгут костры, веселятся, совокупляются, а оттуда лишь один шаг до коллективного жертвоприношения. В наш век подобные практики все еще сильны, и никогда не затухнет импульс, который не могут объяснить цивилизованные люди и которому не в силах противиться самые порядочные женщины. Дух примитивного человека невозможно отринуть. Пытки. Бичевание. Рабство. Насилие. Кастрация. Убийства. Все это в крови у человека, и кровь требует выхода. Кровь – это жизнь.
Мистер Холмс вычленил из ее зловещей риторики необходимый факт, отвечавший на его вопрос:
– То есть Париж с его катакомбами и подземельями оказался воплощением Сибири. А как насчет религиозных символов? Надписей на стене с упоминанием евреев?
– Евреи! Это была моя идея. Они бегут из России как крысы, и их нигде не любят. На них легко показывать пальцами. А что касается христианской символики – они и есть христиане, эти божественные сибирские дикари. И очень ревностные, хоть и сплелись, как древние оливы, в столь оригинальную извращенную форму религиозной доктрины. Слышал ли ты во время своего «расследования», что один сибирский крестьянин, узнав про перепись населения, принял ее за пришествие антихриста? Он закопал живьем свою мать, жену и детей и призывал односельчан позволить ему позаботиться и об их семьях, что он и проделал, убив двадцать человек, прежде чем покончил с собой. Некоторые пошли по его стопам, рассчитывая, что предводитель под конец перережет им горло из милосердия. Везде, где есть овцы, желающие быть ведомыми, найдутся и лидеры, которые поведут их на заклание. Хлыстам уже более двух веков, от них произошли скопцы: те верят, что ученики Христа были кастратами и что Святой Дух приходит с огнем, а не со святой водой. Это объясняет некоторые мотивы самоистязания и членовредительства, принятые в их ритуалах.
– Разве они не поклонники дьявола? – не удержалась я.
– Вовсе нет. Как и большинство христиан, они считают, что их путь – единственно верный. Они ищут духовного очищения. Но их методы поклонения требуют неумеренных возлияний, чтобы притупить боль. А еще им удается себя убедить – да так, что позавидовал бы любой политик, – будто путь к воздержанию лежит через распущенность. Чтобы стать чистым, надо стать нечистым. И в особенности вседозволенность касается их предводителей. Как говорит мой милый Медведь, «грех грехом вышибают».
Ирен уставилась на нее:
– Для вас, похоже, нет ничего святого, кроме вас самой. Вы кормитесь хаосом. Международным. Политическим. Религиозным. Почему?
– Кровь – это жизнь, – холодно повторила Татьяна. – И те, кто пишет историю, не боятся пролить кровь.
– Тут она права, – заметил Шерлок Холмс, когда мы снова оказались за дверью камеры, где томилась Татьяна. – Хорошо бы власти казнили ее и Медведя как можно скорее.
– Без суда? – Ирен не столько задала вопрос, сколько выразила свое возмущение.
– Думаю, хлысты, с их нелогичной идеей поиска чистоты в грехе, одобрили бы следующее мое наблюдение: иногда справедливость быстрее всего достигается в обход правосудия. Но не стоит волноваться: в здешних местах хватает малоизвестных, но неприступных крепостей, чтобы на десятилетия упрятать хоть Наполеона со всей его армией. Эти двое сгинут в подземельях какого-нибудь замка, и никто о них больше не услышит.
– А вы уверены, что Медведь – этот Григорий – и есть Джек-потрошитель?
– Он самый вероятный кандидат. В Уайтчепеле я обнаружил подвалы, где проводили свои ритуалы последователи культа, и нашел там тот же воск и те же бутылки из-под водки, а также пробки от винных бутылок, которые предпочитали иностранные последователи Медведя. Ваши друзья видели его невероятную способность пить. В таком состоянии человек способен на все.
– Мне сейчас кажется, – вставила я, – что безумец, который напал на меня в парижской панораме, когда меня усыпили хлороформом, был не Джеймс Келли, а Медведь. Он пытался расстегнуть мне блузу, – призналась я со стыдом и отвращением.
– Да уж, Келли сразу полез бы с ножом, – согласилась Ирен. – А кстати, как насчет мебельщика? – спросила она у Холмса.
– Возможно, он совершил одно-два убийства, пытаясь подражать Господину, но не в Лондоне. Его стремительный отъезд после убийства Мэри Джейн Келли, без сомнения, был бесплодной попыткой догнать Татьяну и Медведя, которые пустились в бега. После тогдашнего зверства даже наши русские безумцы должны были понять, что все зашло слишком далеко и больше нельзя рассчитывать на прикрытие уайтчепелских трущоб.
– Тут есть логика, – сказала я, адресуя ремарку Ирен. – Особенно если учесть знак «Хи-Ро», нацарапанный на местах ритуалов, и тот факт, что все известные убийства формируют хризму на картах соответствующих городов.
– «Хи-Ро»? Хризма? – переспросил мистер Холмс. – Это что еще за нонсенс?
– Просто предположение, – сказала Ирен с притворным безразличием. – «Хи-Ро», или хризма, – греческий символ Христа, пересечение креста в форме «Х» и буквы, напоминающей «Р». Мы заметили, что места убийств воспроизводили крайние точки символа на картах Лондона, Парижа и Праги.
– Мне нужны копии этих карт… и желтая тетрадь мадам Татьяны, в которой она писала, когда мы встретились с ней.
– Ах да, тетрадь, – вспомнила Ирен. – Я отдала ее Квентину, потому что он окажется в цивилизованных местах раньше нас.
– Отдали Стенхоупу! Я должен прочитать ее!
– Там все по-русски.
– Мне переведут, – упрямо возразил детектив.
– Я сама собиралась этим заняться. В конце концов, сей документ касается материй, непосредственно связанных со мной и моими близкими.
– Нам вряд ли удастся еще что-нибудь вытянуть из мадам Татьяны, если она не захочет говорить, а Медведь слишком дик, чтобы открыть мне какие-либо тайны, кроме разве что природы собственных заблуждений. Я должен прочесть этот дневник!
– Может быть, я сделаю для вас копию перевода? – невинно предложила Ирен.
Цыганская ярость выглядит устрашающе, даже когда ее изображает раздраженный английский джентльмен.
– Попробуйте только не сделать! И я не уйду без копий карт, упомянутых мисс Хаксли. Ваша теория выглядит притянутой за уши, но я хочу разобраться в ней и выяснить степень ее применимости.
Ирен рассмеялась:
– Вполне равноценный обмен. Ваше профессиональное мнение о спорных символах на картах, которые все равно придется спрятать от историков, – на перевод дневника о религиозной мании Григория. Подозреваю, карты будет гораздо легче прочесть, чем желтую тетрадь. – Ирен взглянула на меня. – А ведь есть еще дневник Нелл. Нужно его скопировать в полноценном размере.
– Будет сделано, – сказала я мрачно.
Из разговора вытекало, что Ирен, я и мистер Холмс вскоре непременно должны встретиться для обмена мнениями и вещественными доказательствами по делу, ужасные обстоятельства которого вызывали желание немедленно их забыть их все до последней мелочи.
Да, как жесток мир: в нем Квентин превратился в загадку, которую я не надеялась не то что разгадать, а даже увидеть вновь, между тем как Шерлок Холмс стал нашим партнером.
И тогда я вспомнила самый яркий момент в водовороте событий, навсегда изменивших мою жизнь. Посреди побоища, которое мне пришлось против желания наблюдать, чистый голос Ирен запел простой старый гимн, сочиненный бывшим грешником: «О, благодать».
Мне оставалось только надеяться, что благодать прольет свой свет и на меня, пока время уводит нас все дальше и дальше от пучин ада, живущего в изломанных умах и сердцах.