В ожидании Романа

Душа Глафира

ЛЮБОВЬ БЕЗ ПРАВИЛ

 

 

Жила-была обыкновенная женщина Даша. Дарья Васильевна. Муж, двое сыновей. Работала корректором в известном издательстве. Но хотя издательство и известное, а зарплата все равно небольшая. Она, правда, немецкий язык неплохо знала – спецшколу окончила. Поэтому иной раз переводы брала на дом, подрабатывала. Все равно, конечно, копейки. Вроде бы и занята целыми днями, вроде бы при деле, а финансы, несмотря на все усилия, как говорят, поют романсы.

Вышла замуж Даша рано. Можно сказать, выскочила. Со школьной скамьи – и в жены. А случилось все так.

Ей было шестнадцать, когда она впервые Степана увидела. Тому уже исполнилось двадцать, он учился на третьем курсе в университете, куда родители ее заставляли поступать. Именно заставляли, поскольку учиться на филологическом факультете ей совсем даже не хотелось. Ну, что это за учеба – одни девчонки кругом, да и перспектив почти никаких. Кем работать потом? Учителем литературы? Однако папа ее – Сергей Павлович – настаивал, поскольку сам он занимал высокий пост в министерстве культуры, курировал как раз издательства и полиграфию и считал себя способным пристроить дочь в любой приличный журнал, хоть в «Юность», хоть в «Новый мир», а то и в «Иностранную литературу». В то время он действительно мог.

Это потом ситуация изменилась, началась перестройка, ему пришлось уйти из министерства... Но это все будет потом. А тогда перед Дашей стоял выбор – либо журналистика, либо филфак. То, что именно МГУ, было однозначно решено и никогда никем из членов семьи не оспаривалось, а вот факультет Даша могла выбрать сама. Ее не привлекал ни тот, ни другой, но если учеба на филологическом представлялась скучной и однообразной, то журналистика пугала творческим конкурсом. Никаких особых талантов, в том числе в области литературы, у Даши не наблюдалось. И хотя жизнь журфака манила, Даша понимала, что она не потянет. По-честному, перед самой собой признавалась – не сможет. Ни сочинять, ни творить. К сожалению. Поэтому, глубоко вздыхая, продолжая для проформы сопротивляться отцу, внутренне она смирилась с необходимостью подчиниться и в один из дней отправилась на Воробьевы горы, на филфак, узнавать условия записи на подготовительные курсы.

Пришла, встала перед стендом с объявлениями и принялась записывать в тетрадку расписание консультаций, занятий, сроки оплаты и прочую информацию. К ее немалому удивлению, возле стенда крутились несколько молодых людей, которые, как и она, что-то фиксировали в тетрадях.

«Ну и ладно! – подумала она про себя. – Даже если не здесь, то на других факультетах полно ребят. Университет бурлит, и при желании общаться и встречаться можно не только со своими.

Дашу всегда интересовали компании. Что в школе, что в летних лагерях она была заводилой. Ни одно мероприятие, будь то спортивное соревнование, КВН или конкурс на лучшую комсомольскую речевку, не обходилось без нее. Более того, она была настолько ориентирована на победу, что практически всегда выигрывала. Либо сама, либо ее команда. Поэтому «тухнуть» в женском болоте, каким ей представлялся филфак, она не собиралась.

После стенда подготовительного отделения она подошла к другому. На нем яркими буквами было выведено «Наша спортивная жизнь». Он пестрел фотографиями, под которыми помещались смешные подписи. Здесь же вывешены результаты сыгранных матчей и расписание предстоящих игр. То и дело к стенду подходили студенты, рассматривали фото, улыбались, уточняли расписание.

Даша хотела было уже двинуться дальше. Впереди ярким заголовком манила стенгазета «Культура филфака». Она подозревала, что там есть объявления об отборочных играх КВН, анонсы новых кинофильмов, афиша театров... Ой, как же это все было ей интересно! Надо подойти посмотреть! Но в этот момент к спортивному стенду подошли трое ребят, и Даша будто приклеилась к полу. Она спиной почувствовала то ли озноб, то ли дрожь, то ли жар. Она не успела понять свои ощущения... Только и двигаться куда-то уже не имело смысла.

Ребята за ее спиной оказались шумными, веселыми, заводными. Они так и сыпали шутками, показывая то на одно, то на другое фото, вспоминая всякие смешные моменты, и даже не стеснялись продолжать подписи под снимками. Прямо вписывали ручкой фразы, не опасаясь, что кто-то сделает им замечание или заругает.

Даша понимала, надо бы отодвинуться, а еще лучше отойти совсем, однако она продолжала стоять, и единственная мысль крутилась в ее голове: «Неужели все они с филфака? Если так, то это фантастика!» В тот же момент один из ребят обратился к ней с вопросом:

–?Девушка, мы вам не мешаем?

–?Нет, нет, что вы?! Наоборот, собиралась уходить, а вы появились, и я отойти не могу.

–?Что так?

–?Удивляюсь.

–?Чему, если не секрет?

Парень, который разговаривал с ней, был светловолос, сероглаз и улыбчив.

–?Даже стесняюсь сказать... – Даша действительно стушевалась.

–?Да бросьте вы! Как вас зовут?

–?Даша.

–?А меня Степан. Давай рассказывай, не стесняйся!

–?Неужели вы с филфака?

–?А что в этом удивительного?

–?Ну... мне казалось, тут одни девчонки учатся.

–?Девчонок много. Это точно. Но и ребят хватает.

–?Теперь вижу.

–?А ты поступать, что ли, к нам собралась?

–?Да сомневаюсь пока. Расписание подготовительного отделения списала, а уверенности еще нет.

–?Даша, не сомневайся! Факультет отличный! Жизнь интересная. Поступай, не пожалеешь! Хочешь, запиши мой телефон. Может, какие вопросы возникнут, звони, не стесняйся! – И ребята направились в глубь здания.

Эта незамысловатая встреча на фоне «спортивной жизни» решила практически всю Дашину дальнейшую судьбу. Она уже больше ни в чем не сомневалась, с рвением ходила заниматься на курсы. Кроме того, настояла на репетиторах по профилирующим предметам, чему папа был искренне рад, поскольку прежде не замечал в дочери столь ярко выраженного желания к поступлению.

Даше понравился Степан. Худой, стройный, с чуть насмешливым выражением лица и очень приятной улыбкой. Очень хотелось позвонить ему. Но решиться на это Даша никак не могла. Она мучалась почти месяц, то хватаясь за телефонную трубку, то бросая ее в сердцах... Пока наконец не встретила его на факультете.

Он узнал ее, обрадовался, поздравил с началом занятий на курсах. Сам он, оказывается, учился уже на четвертом и много давал Даше советов по существу. Они стали встречаться. Сначала изредка и совсем невинно. Потом чаще и держась за ручку.

На семнадцатилетие Степан вручил Даше огромного медведя и семнадцать роз! Как же она была счастлива! Если бы существовал такой прибор, или счетчик, или градусник, определяющий состояние человеческого счастья, то в тот момент он, этот прибор, зафиксировал бы самый высокий градус счастья в Дашиной жизни. Никогда потом: ни в день свадьбы, ни в моменты рождения сыновей – она не была так удовлетворена, так внутренне созвучна самой себе, так гармонично сонастроена с окружающим пространством, как в тот день.

Это было начало октября. Солнечный, красивый день, желтая листва, ярко-синее небо... Легкая прохлада... Уходящее бабье лето...

Они со Степаном стояли на смотровой площадке. Впереди – Москва с яркими всполохами разноцветной листвы, позади – величественный Университет: мощный, благородно-торжественный, и беспредельно-голубое небо над ними! И Даша с огромным медведем и цветами!

Степан попросил какого-то парня сфотографировать их. Лучше этой фотографии нет в Дашином семейном альбоме. Она – худенькая девчонка с красивыми тонкими ногами, длиннющими, аж дух захватывает. Юбка короткая, каблуки! Лицо, утопающее в розах... И неимоверного очарования улыбка... И рядом Степан, наклонившийся к ней, прильнувший, такой взрослый на фоне ее беззаботной веселости...

В последнее время Даша все чаще и чаще ищет этот снимок в альбоме и подолгу рассматривает его.

Тогда, в день ее семнадцатилетия, договорились они со Степаном встретиться на этом же месте через пятнадцать, нет, ровно через двадцать лет! Даша расхохоталась:

–?Через двадцать лет? Да ты подумай, сколько мне исполнится!

–?Всего-то тридцать семь.

–?С ума сойти! Ты представляешь меня в тридцать семь лет?! Тетка с кошелками.

–?Ты никогда не будешь такой!

–?Почему?

–?Ты очень красивая! Ты очень стройная! Ты всегда будешь молодой, веселой, очаровательной!

–?И ты думаешь, это реально?

–?Что именно?

–?Встретиться здесь же? Ведь уже новый век наступит!

–?Ну, да! Две тысячи шестой год!

–?Даже не могу себе такого представить...

–?Так что? Договариваемся?

–?Давай!

–?Повторяй за мной! Я, Степан Разгуляев...

–?Я, Степан Разгуляев... – повторила Даша и расхохоталась.

–?Да нет же! Ты говоришь: я, Дарья Проскурина...

–?Ну, хорошо, хорошо!

–?Обещаю прийти на это же место...

–?Обещаю прийти на это же место...

–?Четвертого октября две тысячи шестого года.

Она опять прыснула.

–?Что, как в старом фильме, в шесть часов вечера после войны?

Степан оставался серьезным:

–?Да, правильно. В шесть часов вечера. А еще лучше – с шести до девяти часов вечера.

–?С шести до девяти часов вечера, – послушно повторила Даша. А потом, будто очнувшись: – Подожди! Так это же будет очередной день моего рождения!

–?Ну и что?

–?Как это «что»? Отмечать же принято!

–?Вот здесь и отметим! Давай дальше, не отвлекайся! Где бы я ни был... как бы себя ни чувствовал... я приложу все усилия к тому, чтобы прийти на это место для встречи с самым прекрасным человеком...

Даша уже более серьезно повторила за Степаном странную полуклятву-полуобещание... Она продолжала светиться счастьем. Ей казалось, что если сейчас она взмахнет руками, то как на крыльях полетит над этим замечательным городом, и дух захватит от высоты, от сказочности полета, от того состояния небывалой внутренней гармонии, которое царило в ней.

Потом они пошли в кафе, и Даша выпила первый в своей жизни бокал вина. Она смотрела на Степана, и он угадывал в ее глазах одновременно и восторг, и благодарность, и умиротворение, и влюбленность...

А после они шли, обнявшись. Он в одной руке нес медведя, другой – прижимал к себе Дашу за талию. Она держала розы, дышала их ароматом и заплетающимся языком то и дело спрашивала:

–?Скажи, я ровно иду?

–?Дашка, не балуйся! – притворно сердился Степан. – Почему у тебя ноги-то заплетаются?

–?Длинные, вот и заплетаются...

–?Красивые, Дашка, у тебя ноги! Обалденно красивые!

Они то и дело останавливались, чтобы посмотреть в глаза друг другу, дотронуться губами до желанных губ, обняться покрепче, шепнуть на ушко: «Какой же ты замечательный!» или «Дашка! Я с ума схожу!» – и опять по новому кругу:

–?Степа, а скажи, я ровно иду?

Когда пришли к Даше домой, их ждали красиво накрытый стол, нарядные родители, подарки, разложенные на диване, и столь искренние поздравления близких, что Даша где-то глубоко-глубоко внутри себя даже не произнесла, а ощутила мысль, которая легкой бабочкой пролетела и скрылась в дальних тайниках подсознания: «Наверное, это самый счастливый день в моей жизни! Самый-самый счастливый!»

Спустя год, ровно год, Степан сделал Даше предложение.

Она поступила на первый курс, справила восемнадцатилетие. Степан перешел на пятый. Ему уже исполнилось двадцать два. Даша, не задумываясь, заверещала:

–?Да, да, да!

Однако родители не разделили радости дочери.

Отец, хоть и был удовлетворен поступлением дочери в Университет, считал вступление в брак наиважнейшим шагом в жизни любого человека и предлагал не торопиться.

Мать, понятное дело, волновалась за дочкино здоровье: а вдруг беременность? Роды? Кормление? А как же учеба? Зачем тогда столько усилий прикладывали? Столько денег потратили на подготовку? Столько связей подняли? Нельзя ли подождать?

–?Надеюсь, ты не беременная? – с тревогой вглядывалась мать в глаза дочери.

–?Нет, мам! Честно, нет!

–?Ну вы с ним... уже... как это... были близки?

–?Ой, мам! Ну что за вопросы?

–?Нормальные вопросы, Даша! Очень даже нормальные! Я ведь должна, наверное, как-то проконсультировать тебя.

–?По поводу?..

–?По поводу предохранения.

–?Ой, мам!

Дашу раздражали эти попытки вмешательства в ее внутренний мир. Да и что мама может знать из того, чего не знает она, Даша!

Однако мать настояла на визите дочери к гинекологу. Врач порекомендовал предохраняться гормональными таблетками, и это Дашу устроило. Она, конечно, сознавала, что забеременеть на первом курсе было бы неумно, тем более когда со свадьбой еще ничего не решено.

Предложение прозвучало, а четкого согласия родителей Даша пока не услышала. И хотя она не сомневалась в своем решении выйти замуж за Степана, все же к мнению родителей прислушивалась. А они почему-то молчали. Нет, нельзя сказать, что Степан их не устраивал. Очень даже устраивал. И внешне приятен. И характер вроде бы неплохой. И по учебе перспективное направление выбрал – историю зарубежной литературы. Значит, и работа наверняка найдется, что немаловажно для будущей семьи. Но... было одно «но».

Отец Степана – Николай Степанович – разрешил сыну поступать в МГУ с одним условием. А именно: по окончании отслужить в армии. Николай Степанович – потомственный военный – никак не мог простить сыну его увлечения литературой. Он настаивал то на Суворовском, то на мореходке... Однако Степан сумел отстоять свое мнение. Пусть ценой охлаждения отношений с отцом, но сумел.

Теперь, по окончании МГУ, ему предстояло отправиться на службу. Никаких других вариантов быть не могло. Пусть офицером, поскольку военная кафедра в МГУ была. Пусть женатым, если уж так невтерпеж... Пусть даже отцом, если к этому времени успеет кто-то родиться. Не важно! Для Николая Степановича было принципиальным сохранение военных традиций. Когда-то он давал клятву отцу – Степану Николаевичу, а тот – своему отцу Николаю Степановичу, что все мальчики, а правильнее сказать, мужчины рода Разгуляевых будут нести военную службу на благо Отечества. Пафосно, конечно, звучит, но... насколько это актуально было в восьмидесятые годы прошлого века? Тем более для филолога с университетским образованием? Однако Николай Степанович никаких возражений слушать не желал. Он считал себя и без того виноватым из-за неспособности выполнить данную отцу клятву. И надеялся только, что служба в войсках советской (или уже российской к тому времени) армии реабилитирует его перед памятью предков. Вот так – ни больше ни меньше!

В этой связи вполне понятны были сомнения Дашиных родителей, не желающих обрекать свою молодую дочь на двухлетнее ожидание мужа. Что ж это она лучшие годы должна просидеть не вдовой – не замужней женой? И зачем это? Вернется Степан из армии – тогда и видно будет. Сохранятся чувства – хорошо! Захотят пожениться – пожалуйста! А сейчас-то зачем? Но Даша никаких доводов не слушала. Она слушала только собственное сердце. А сердце весело и радостно стучало: «Хочу замуж! Люблю! Хочу замуж! Люблю!» Ей грезилось пышное белое платье, шляпа с вуалью, обмен кольцами и новый статус «жена», который представлялся ей таким притягательным, серьезным и желанным.

Короче, пока думали и спорили, настал новый 1988 год. Даша устала от постоянных баталий, от бесконечных споров с родителями и сказала Степе:

–?Значит, так! Я решила. Идем в загс и расписываемся!

–?Против воли родителей? – изумился Степан.

–?Почему против? Они совсем не против! Просто хотят, чтобы мы ждали. А я не хочу ждать.

–?И что ты предлагаешь?

–?Распишемся, да и все!

–?А свадьба?

–?Бог с ней, со свадьбой. Поедем отдыхать на Домбай! Или ты передумал? – с легкой тревогой спросила она.

–?Никогда!

–?Значит, решено?

–?Решено!

Они расписались в районном загсе в начале марта. На невесте был светло-серый костюм: короткая юбка и длинный пиджак, высокие сапоги и белый цветок в прическе. Жених казался гордым и взволнованным одновременно. Новый костюм сидел на нем несколько мешковато и казался великоватым, как будто его купили на вырост.

Двое свидетелей и четверо приглашенных гостей. Такой компанией и пошли в кафе. Только вот перед родителями было неудобно. Позвонили им. Родители Степана сначала возмутились, но быстро смирились и приехали уже через полтора часа с цветами и пухлым конвертом в качестве подарка.

С Дашиными домочадцами дело обстояло не так просто. Даша срывающимся голосом сообщила маме:

–?Мам, мы поженились... Сегодня!

Молчание.

–?Мам, алло! Ты меня слышишь?

–?Слышу.

–?Почему ты молчишь?

–?А что я должна говорить?

–?Ну... мам! Мамочка! Приезжайте с папой! Сейчас! Мы вас ждем...

И она, чтобы не дать матери времени на возражения и на высказывание обид, стала диктовать адрес. Однако та не спешила принимать приглашение и сухо сказала:

–?Поговори с папой!

Трубку взял отец, и к этому моменту Даша чуть не плакала. Ничего себе день свадьбы получается! Обман, тайная роспись, уговоры, слезы.

–?Слушаю тебя, Дарья! – Голос отца не предвещал ничего хорошего.

–?Пап! Простите меня! Мы тайно... ну... в тайне... ну, в общем, мы расписались.

–?Поздравляю с законным браком! – Голос по-прежнему был сух, бесцветен и безрадостен.

–?Папа! – Даша вложила в это обращение всю теплоту и душевность, на какую была способна. – Пап! Приезжайте, а? Степины родители уже в дороге. Мне неловко будет без вас. Я ж не сирота! Рядом с ним будут сидеть родители, а со мной...

Отец взревел на том конце проводе:

–?Ах, ты не сирота! О родителях вспомнила! Молодец!

И хотя отец кричал, Даша с облегчением вздохнула. Пусть, пусть выкричится... Это гораздо лучше, чем холодное молчание или безликое «поздравляю». В конце концов, он все же выслушал адрес и пообещал:

–?Ладно, сейчас приедем!

Когда они вошли в зал, все гости облегченно вздохнули и искренне их приветствовали. Лица вошедших были напряжены, движения порывисты и резки. Однако букет молодым они вручили огромный, а про подарок умолчали. Тосты родителей и с той и с другой стороны были произнесены с некоторой обидой. Правда, после трех-четырех рюмок они расслабились, заулыбались и высказали на повышенных тонах молодым все, что думают по поводу их тайной регистрации. Потом успокоились, расцеловались, пустили слезу... Короче, все как положено на обычных свадьбах.

Во время пикировок и пререканий молодого поколения со старшим выяснилось, что отец Даши Сергей Павлович собирался подарить на свадьбу автомобиль. Встал на очередь в профсоюзной организации. Но поскольку ждать надо полтора, а то и два года, то, видимо, как раз к возвращению Степана из армии машина у молодых будет.

Степан был ошарашен потенциальным подарком, крепко пожал руку тестю. Все более-менее примирились со сложившейся ситуацией и пошли танцевать.

Жить молодые решили отдельно.

–?Будем снимать квартиру.

–?Пожалуй, это правильно! – поддержали с обеих сторон. – Мы лучше деньгами поможем.

На том и порешили.

Студенты сняли квартиру. Всего-то на полгода. Потому что в сентябре Степан отправился служить.

–?Степ, а вдруг в Афган?

–?Да нет! Это исключено!

–?Почему?

–?Слышала? Мы выводим войска оттуда. Уже принято решение на уровне правительства.

–?И что?

–?А то. Раз выводим, зачем новые силы посылать?

–?Твоими бы устами да мед пить!

Даша скрыла от мужа, что имела разговор с его отцом. Сразу после защиты диплома, за несколько дней до распределения, она приехала к родителям Степана и попросила Николая Степановича уделить ей время для важного разговора. Свекровь понимающе удалилась на кухню, а Даша с мольбой обратилась к свекру:

–?Николай Степанович, вы в курсе, что Степа блестяще защитил диплом?

–?Конечно!

–?А знаете ли вы, что ему предложили место в аспирантуре? Причем по его желанию: хоть на очном отделении, хоть на заочном?

–?Ну и отлично!

–?И, кроме этого, у нас есть возможность устроить его на перспективное место в хороший журнал...

Николай Степанович не дал Даше договорить:

–?Так! И что? Я рад за него. – Голос стал наливаться тяжестью.

–?А если он пойдет служить сейчас, то неизвестно, как изменится ситуация за два года... – ответила Даша с вызовом.

–?Это Степан тебя послал? – зловеще прошипел свекор.

–?Нет, нет! Что вы? Он ничего не знает! Я сама решила поговорить с вами...

–?Так вот что я тебе скажу, девочка!

Он сжал кулаки, устремил взгляд в пространство и по-военному четко и немногословно отчеканил:

–?Первое: никогда не лезь в мужские дела! Запомни: никогда! Второе: у нас с ним был договор. Он дал мне слово. А в нашей семье мужчины слов на ветер не бросают. И третье: не надо прикрываться учебой, работой, семьей... С созданием семьи могли бы и подождать. Не было никакого смысла торопиться. Но это уже лирическое отступление. А понятий «честь», «достоинство», «родина» никто не отменял. И мой сын пойдет служить, нравится это его жене или нет.

Даша заплакала. Николай Степанович вышел из комнаты. Через пару минут вернулся и тем же командным тоном произнес:

–?Бегом в ванную умываться! А потом к столу. И чтобы ни вздохом, ни взглядом! Поняла? И улыбку надень на лицо!

Ничего Даша не рассказала мужу о своем визите. А он вообще казался более чем спокойным.

–?Дашк! Да не волнуйся ты! – убеждал ее Степа. – Во-первых, я уже взрослый. Во-вторых, офицер! А в-третьих, в Афган не попаду!

Но он попал.

Когда Даша увидела своего мужа через два года, то в первые несколько мгновений ничего не поняла. Перед ней стоял мужчина, отдаленно напоминающий Степана двухгодичной давности. Но, пожалуй, лишь отдаленно. Единственное, что осталось прежним, так это, пожалуй, рост и размер обуви. Все остальное, по крайней мере, на первый взгляд, было чужое. Вместо белобрысой стрижки средней длины – короткий седой ежик. Вместо улыбчивых глаз – серый холодный блеск. Вместо свежей кожи лица – прожженные солнцем, темно-коричневые впалые щеки... Он стал не просто худым. Высохшим, жилистым, изможденным.

Он не улыбался. Смотрел на Дашу прямо, долго и цепко. Она не могла понять, чем провинилась перед ним. Почему такой жесткий взгляд?

Бросилась обнимать. Он прижал ее крепко и сильно. Так сильно, что ей стало больно дышать. Именно в этот момент она вспомнила слова мамы. Может, действительно не надо было жениться до армии, лучше бы подождать. Почему-то именно в тот момент.

Этого человека она не знала. Они еще не сказали друг другу ни слова, но она почувствовала такую страшную пропасть между ним и собой, такую страшную, что не перешагнуть ее, не перепрыгнуть...

Когда он заговорил, голос тоже показался ей изменившимся – сухим, что ли. Фразы – отрывистыми, безжизненными, лишенными эмоций. Она вроде и кинулась встретить как положено: стол накрыть, бутылку вина, постель расстелить... Но... как-то... отвыкли они, видимо, друг от друга. И не соскучились будто бы, а привыкли уже один без другого.

Даша совсем иначе представляла себе их встречу. Как в кино: вот бегут они навстречу друг другу, и не бегут даже, а парят, летят, едва касаясь земли. У нее развеваются волосы и юбка, у него распахнуты руки для объятия. И вот сливаются они в сладостном поцелуе, и берет он ее на руки и кружит в стремительном танце любви...

Да... В действительности совсем не так получилось...

Жили поначалу на съемных квартирах. Даша продолжала учиться. Степан, если и пытался устроиться по специальности, то неудачно. Все его попытки заканчивались одинаково: пару-тройку месяцев он держался, а потом уходил. Или его просили уйти. Но это принципиального значения не имело: он ли, его ли... Имело значение то, что жить на стипендию Даши было немыслимо. Квартиру оплачивали родители Степана, а обещанную машину, полученную в подарок буквально через неделю после возвращения из армии, требовалось заправлять бензином. На это тоже нужны деньги.

Степан про службу не рассказывал. На все вопросы отвечал односложно:

–?Да что рассказывать-то? Война – она и есть война.

Как будто Даша знала, как будто она когда-то была на войне.

Ни об аспирантуре, ни о работе в престижном издательстве речь уже не шла. В стране началась перестройка, а вместе с ней и неразбериха первых метаморфоз в экономике. Поэтому куда приложить свои знания, что с ними делать и как жить дальше, было неясно для сотен тысяч людей... А уж тем более для Степана, который ушел из одной страны, а вернулся в совершенно другую... Который был одним человеком, а стал абсолютно другим... И он метался с одного места на другое, нигде не находя ни интереса, ни самого себя...

Первые бандитские бригады, которые начали сколачиваться к тому времени, не привлекли его. Там была совершенно не та дисциплина, которая, по его понятиям, должна быть в организации подобного типа. А потом он так устал от войны, от драк, от угроз, жестокости и насилия, что окунуться вновь в эту среду, да еще добровольно, уже не мог.

Он устроился охранником. Понятное дело, такая работа не могла его удовлетворить. Тем более – сутки через трое. Эти трое свободных суток надо было занять себя чем-то. А чем? Только извозом на новой машине. Как ни противилась Даша, как ни жалела новое, чистое авто, а вынуждена была согласиться. Цены росли неумолимо, жизнь дорожала с каждым днем, а тут еще выяснилось, что она беременна... Даша махнула рукой: что ж, если не можешь заработать иначе, работай водилой...

С беременностью как будто не вовремя получилось. Рожать ей предстояло летом, перед пятым курсом. А диплом? Как она справится? То ли «академку» брать, то ли бабушек просить сидеть с малышом. Однако, похоже, бабушки вовсе не собирались нянчиться с внуками. Мама Даши даже и не думала о пенсии. Она была еще довольно молодой женщиной и мысли не допускала, чтобы посвятить себя внукам. Свекровь же, которая никогда в жизни не работала, а делила с мужем его нелегкую военную судьбу с переездами и прочими «прелестями» кочевой жизни, решила обрести если не специальность, то хотя бы занятие. Она пошла учиться на курсы бухгалтеров и активно подыскивала работу в ООО или ЗАО, или ИЧП, или бог его знает где, лишь бы занять себя чем-то, да еще за неплохие деньги.

Короче, перспектива рождения ребенка Дашу не обрадовала. Няни в ту пору не были популярны. Оставался либо академический отпуск, либо поочередное сидение с малышом: то она, то Степан. В общем, Даша расстроилась. Собрали семейный совет.

Но и на нем толком ничего не решили.

–?Вот родишь, тогда и посмотрим. А что раньше времени загадывать? – высказался Николай Степанович.

–?Может, тетю Катю привезти из Киева? – робко предложила Дашина мама.

Тетя Катя была родной маминой сестрой, сама имела троих детей, уже, слава Богу, взрослых, но при воспоминании о ней Дашу почему-то затошнило, и она выбежала в туалет. Тетя Катя была необразованна, не очень аккуратна, безалаберна и громогласна. Единственным ее достоинством, по мнению Даши, являлась веселость нрава, да еще, пожалуй, неспособность поссориться. Она была поистине миролюбива, дружелюбна и проста в общении. Но воспоминание о грязном халате, немытых ногах и облизывании общей ложки из салатника вызвали у беременной Даши самый настоящий спазм.

–?А как мы детей растили? Никто нам не помогал! Не на кого было рассчитывать! – Это вмешалась свекровь.

–?Да, но вы и не учились в университете, – парировал Дашин отец.

Тут разговор перешел сначала на личности, потом на воспоминания молодости, затем на современные проблемы. Закончилось все банальным застольем, и к концу вечера уже и не вспомнить было, зачем собрались.

Из всего этого Даша поняла одно: придется выкручиваться самостоятельно.

За три месяца до родов стало ясно: двойня. Эта новость сразила будущих родителей наповал. Они и с одним-то ребенком не очень представляли свою жизнь, а уж с двумя – и подавно. Степан устроился еще на одну работу плюс батрачил на машине. Она, слава тебе, Господи, не подводила пока, денег на ремонт не требовала. Поэтому удавалось кое-что откладывать. Родители с обеих сторон, надо отдать им должное, помогали материально, но все равно молодой семье приходилось расходовать деньги более чем экономно. В съемной квартире мебели не было. Пришлось купить в комиссионке диван, шкаф и стол. А в пункте проката взять холодильник и телевизор.

Наступило лето. Жаркое, сухое, безветренное. Даша носила свой живот с такой тяжестью, что смотреть на нее было больно. Пешком почти не ходила. Всюду ее возил Степан, но даже и по квартире она передвигалась со вздохами, то и дело хватаясь то за поясницу, то за живот. Дети крутились внутри. Давили на внутренние органы, передвигались. Вели они себя очень активно. Ей иногда казалось, что они в футбол играют у нее в животе.

Вечерами она ложилась на бок на диван и, тяжело дыша, просила:

–?Степ! Помнишь, ты мне когда-то стихи читал?

–?Ну...

–?Почитай еще...

–?Ой, Даш! Ну, что, ты ей-богу! Я уж все позабыл, – отмахивался он.

–?А тот... мой любимый... Северянина.

–?Про королеву и пажа?

–?Да, Степ, пожалуйста...

Он садился рядом, прикрывал глаза и, чуть понизив голос, с легким вздохом начинал:

Это было у моря, где ажурная пена, Где встречается редко городской экипаж... Королева играла – в башне замка – Шопена, И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Даша умиротворенно затихала. Дети под сердцем переставали толкаться. Казалось, они тоже слушают голос отца. И хотя стихи звучали совсем не детские, они, наверное, засыпали под мерное перекатывание фраз...

В эти минуты Даше казалось, что Степа, ее Степа, вернулся. Милый, улыбчивый, ласковый Степа. Но нет... Проходило несколько мгновений, муж замыкался, взгляд теперь уже привычно-жестких глаз вновь обретал холодный блеск, и он уходил в свою скорлупу, внутрь себя... Уходил так глубоко, что, казалось, и сам пропадал в этой глубине.

Часто Даша обращалась к нему:

–?Степочка, дружочек, ну, давай поговорим! Расскажи, что тебя мучает...

Он всегда мрачно произносил только одно слово:

–?Война!

Даша пыталась расшевелить, растормошить, разговорить его. Пусть взорвется, заорет, заплачет! Пусть выплеснет свою боль, свои тяжелые воспоминания! Пускай на нее, на Дашу... Но ведь ему станет легче! Ведь наверняка станет! Но он не шел на контакт. В такие минуты он, наоборот, резко прекращал разговор. И как Даша ни стучалась в душу мужа, он не открывал... Даже делал вид, что не слышит никакого стука...

Степан по возвращении из Афгана не смог восстановить отношений с бывшими друзьями. Все они казались ему несерьезными, поверхностными, отравленными погоней за деньгами, карьерой, успехом. Ему казалось, что он знает о жизни нечто большее, чем они. И это знание делало его недосягаемым для дружбы с ровесниками. Да разве только о жизни понимал он больше? Он же заглянул по ту ее сторону. Он прикоснулся к ее противоположности. И даже не прикоснулся, а прикасался неоднократно, приближался практически вплотную... Подходил так близко, что серая дрожь пульсировала в животе и предательский страх, рождающийся где-то в горле, стремительно распространялся по всему телу, лишая воли, силы и даже физиологических инстинктов. Мозг не желал подчиняться: отказывали руки, ноги. Они просто не хотели двигаться. Деревенел язык. Мысли умирали, не успев родиться... Страх, сродни ужасу, заполонял тотально, без остатка... Он знал цвет смерти. Серый. Не черный, не белый, не красный! Серый! Без оттенков, без проблесков, без изъянов. Идеально серый цвет.

Разве, зная такое, можно дружить с теми, кто озабочен мелкоэгоистическими устремлениями? Смешно даже! Степан поддерживал отношения с бывшими сослуживцами. Но и это было непросто. Многие жили вдали от Москвы. И кроме редких телефонных звонков, другого общения не получалось.

Многие ребята погибли. Степан не забывал звонить их матерям. Поздравлял с праздниками, изредка встречался... А к матери одного парня – Саньки Синельникова – ездил исправно. Два раза в год. В день рождения Саньки и в день смерти.

Буквально накануне родов, когда Даше казалось, что силы покидают ее, когда уже ни вдохнуть воздух как следует не получалось, ни нагнуться, ни повернуться, и когда пластом лежала и считала уже не дни, а часы, оставшиеся до предполагаемого срока родов, спросила она у мужа:

–?Степ! Степа! А вот скажи... Ты никогда не говорил мне, ничего не рассказывал о службе, о войне этой дурацкой...

–?И что?

–?Степ! Подскажи мне, посоветуй! Чем ты спасался?

–?От чего?

–?От страха. Степочка, я так боюсь. Мне страшно рожать. Мне кажется, я умру... Как представлю себе белый кафель, яркий свет ламп, боль эту неимоверную...

Степан не слушал. Он подошел к окну, смотрел вдаль, ничего не отвечал. Даша говорила сама с собой. Что он мог ответить ей? Что единственное средство от страха, которое он знает, это смерть? Что побороть страх невозможно? Что мысль о смерти может быть мечтой? Единственным выходом? Счастьем? Разве мыслимо такое сказать женщине накануне родов?

И он ответил:

–?Все будет хорошо, Даш! Просто повторяй про себя: «Я сильная. Я справлюсь. Все пройдет».

Он отвез ее в роддом ночью. У нее отошли воды и начались схватки. Сначала слабые. Она даже не поняла, думала, может, желудок заболел или расстройство какое... А когда поняла, началось, – такими глазами посмотрела на мужа, что тот, не говоря ни слова, подхватил ее на руки и чуть ли не бегом устремился к машине.

–?Что ты? Что ты? Я сама пойду, Степа!

Но он не слушал, не слышал ее. Нес, как пушинку, не ощущая ни тяжести, ни неудобства.

Степан, невзирая на худощавость, был на редкость сильным. Каждодневная гимнастика его состояла всего из нескольких упражнений. Зато каких! Отжимание на кулаках – тридцать раз. Отжимание на пальцах – тридцать раз. Отжимание на правой руке – двенадцать. На левой – пятнадцать, потому что она слабее. Пресс – пятьдесят подъемов. Гантели – по сорок раз каждой рукой. У него были не мышцы – камни. И не жилы, а самые настоящие канаты. Спина – железобетонная плита, а живот казался непробиваемым.

Даша была длинноногой, высокой, худенькой. Беременность сделала ее похожей на воздушный шарик. Огромный живот, отекшие ноги, расплывшееся лицо и печать неимоверной тяжести на всем облике. Поэтому, когда одного за другим с разницей в полчаса из нее вынули орущих пацанов, каждого по два восемьсот весом, она заплакала от счастья. И не оттого, что стала матерью, что дала жизнь двум новым гражданам Земли... Не оттого, что выполнила наиважнейшую миссию женщины, назначенную ей природой, а оттого, что отмучилась, избавилась...

Акушерка держала над ней второго пацана, улыбалась и спрашивала:

–?Кто?

Даша отвернула голову и затряслась в плаче.

–?Кто? – настойчиво повторила акушерка.

Им, оказывается, обязательно надо услышать от роженицы ответ на этот вопрос. Так проверяется и вменяемость ее, и адекватность реакции, психологическое состояние. Акушерка сама видит, кто. Ей нужно услышать ответ матери.

А Даша прижимала руки к лицу и только трясла головой.

Акушерка повысила голос. Даша всхлипнула и еле слышно шепнула:

–?Сын.

–?Ну, то-то же! – удовлетворенно улыбнулась акушерка. – Молодчина! Двух богатырей на свет произвела!

И ушла принимать очередные роды.

Степан, едва узнав о сыновьях-близнецах, первым делом обзвонил родителей и отправился в «Детский мир». Сколько всего нужно купить: коляску, причем на двоих. Кроватку. Нет, пожалуй, две. Или все же одну? Один малыш может спать в коляске. «Ладно, – решил он, – куплю пока все в одном экземпляре. Там видно будет».

В какой-то момент его сознание пронзило воспоминание о Саньке. Вот кто никогда не станет отцом. Вот кто никогда никем не станет! И что это за судьба такая – умереть в двадцать лет? Зачем? Кому это нужно? Какому богу? Какой высший смысл заключен в этой нелепой, ужасной, бессмысленной смерти?

Он стоял в отделе детской мебели, смотрел на всю эту прелесть, а видел перед собой белое небо Афгана, выжженную землю и убогий сарай, в который их с Санькой бросили, словно дрова.

Степан так до сих пор и не понял, как они попали в плен. То ли оглушило его, то ли слегка контузило, но очнулся он в этом сарае. Голова гудела. Губы пересохли, хотелось пить. Еще сильнее хотелось по малой нужде. Но встать он не мог. Рядом стонал Санек. Руки у обоих были связаны, и, главное, Степан не помнил, что произошло.

Когда он как-то умудрился сесть, – а это со связанными руками оказалось крайне сложно, – то разглядел наконец Саню. Тот перекатывался с боку на бок, скрипел зубами и закатывал от боли глаза.

–?Санек! Ты чего?

–?Голова! Сейчас лопнет. Не могу больше терпеть!

–?Слышь, Сань... давай, это... помоги мне руки... А то как мы со связанными?..

Саня кое-как на спине дотянулся до друга и стал зубами трепать веревку. Она не поддавалась. Узел был крепкий, веревка грязная, волосатая и вонючая. Он быстро выдохся.

–?Давай я попробую, – предложил Степан.

Он нагнулся к связанным Санькиным рукам. Узел поддался. Потом уже Саня развязал руки Степана. Они ощупали себя. Понятное дело, ни оружия, ни фляг с водой, ни сигарет при них не осталось. Не было также ремней и головных уборов.

–?Степ! Ты помнишь, как мы сюда попали? Что случилось?

–?Чего-то не очень... Танк наш подожгли, помню. Мы с тобой успели вылезти. Там еще Олег с Толяном... Не видел я их. Потом что-то громыхнуло совсем рядом и я как в воронку провалился... Знаешь, будто летел, но не вверх, а вниз... Плавно так, долго летел, аж дух захватило... А потом жуткая головная боль и... ты рядом.

Что было с ними после, мозг Степана вспоминать отказывался. Есть такое понятие в психологии – вытеснение. Это защитный механизм психики, когда память «не помнит» то, что помнить невыносимо больно.

Почему-то здесь, среди детских распашонок и погремушек, вспомнилось то, о чем Степан запретил себе вспоминать. Ни подробностей, слава Богу, ни деталей память не воспроизводила. Помнил одно: Саньку пытали. Причем на глазах у Степана. Самого Степана не трогали, оставили на потом. А бедного Саньку превратили в кровавый мешок. Похоже, они – душманы – получали наслаждение от процесса. Ни о чем не спрашивали, никаких данных не выведывали. Просто развлекались, резвились...

Потом устали, видно. Ушли отдыхать. Перед тем как уйти, сказали:

–?Крюк принести. Повесить, как свинья. Горлом. – Один из них выразительно показал на кадык. – Чтоб висеть, пока сдохнет. – И заржал. То ли обкуренный был, то ли обезумевший от собственной жестокости.

Они ушли. Санька уже и не стонал даже. Сил смотреть на него у Степана не хватало. Что было делать? Что вообще можно сделать в такой ситуации? Единственное, снять свою гимнастерку и положить дружбану под голову.

–?Слышь, Степ! – Санька еле шевелил губами. – Я прошу... Убей меня ты.

Степан молчал.

Санька собрался с силами, чтобы произнести следующую фразу:

–?Сейчас... А то вдруг они передумают... Степа, будь другом... Я прошу...

–?Здесь нет ничего... – Степан беспомощно оглядел сарай. – Нечем...

–?Найди... Может, они нож бросили... или гвоздь какой... Если сильно в сердце... то получится.

Санька еле говорил. С трудом дышал. Видно было, что каждое слово дается ему с трудом и болью.

Степан еще раз обвел глазами сарай. Палки, куски навоза, солома, мусор, консервная банка...

–?Вот... банка только... – «Тушенка свиная», – прочел про себя Степан. Большей издевки судьбы ожидать было трудно.

–?Давай...

–?Что? Как? Саня-я-я!

–?Тихо, тихо, тихо... – Саня еле шептал. – Вены... на обеих руках... и на ногах... Давай! И горло... горло тоже...

Духи не вернулись. Что-то произошло там, за стенами сарая... Что-то изменилось. В деревню вошли наши. Освободили Степана. Радоваться он не мог. Молча вышел, пошел с ребятами. Потом остановился, резко повернулся и побежал за Санькой. Взял на руки и понес.

–?Да брось, Степан! Не донести! Брось!

Ребята уговаривали его, а сами помогали, подставляя кто плечо, кто локоть...

Вокруг стреляли, бомбили, а они кое-как, спотыкаясь, то припадая на колено, а то и падая, донесли-таки его до своего лагеря.

Цинковый гроб, сопроводительные документы, «черный тюльпан». Хоть это. Хоть что-то.

Степан не разговаривал после случившегося месяц. Команды отдавать – отдавал. Но и все. Команды и приказы – ведь не разговор. Раньше по вечерам, когда ребятам удавалось кое-как примириться с жарой, духотой и знойным воздухом, когда перед сном наступали короткие мгновенья обманчивого покоя, кто-то просил:

–?Степ! Почитай что-нибудь! Рвани душу!

И он не ломался, читал своего любимого Бальмонта:

Я был в России, грачи кричали, Весна дышала в мое лицо. Зачем так много в тебе печали? Нас обвенчали. Храни кольцо. Я был повсюду. Опять в России. Опять тоскую. И снова нем. Поля седые, поля родные. Я к вам вернулся. Зачем? Зачем? Кто хочет жертвы? Ее несу я. Кто хочет крови? Мою пролей! Но дай мне счастья и поцелуя. Хоть на мгновенье. Лишь с ней. С моей.

Бывало, кто-то всхлипывал в середине стиха, кто-то шумно вздыхал...

Теперь же, когда Степан не разговаривал, вечерами травили анекдоты, вспоминали байки из прошлой жизни. В основном, конечно, про любовные похождения, про доступных девчат, про силу свою мужскую и неотразимое обаяние. Особенно преуспевал в этом Гиви. Каждый раз им предлагалась вниманию слушателей новая история с головокружительными подробностями и пикантными деталями.

Ребята посмеивались, шутили, беззлобно переругивались, подначивая друг друга и провоцируя Гиви на очередной рассказ о любовном приключении.

–?Молодой человек, вам подсказать? Помочь выбрать? – Продавщица смотрела на Степана с некоторым раздражением и с интересом одновременно. Как замер над кроваткой, так и стоит столбом вот уже минут двадцать.

–?А? Что? Помочь? Зачем? – Он очнулся от своих воспоминаний и не сразу сообразил, где находится...

И тут же:

–?А, да! Подскажите. У меня двойня!

–?Поздравляю!

–?Мне бы кроватку... И коляску... И ванночку. И... что там еще нужно?

Девушка кинулась предлагать ему на выбор детские принадлежности. И хотя выбор в ту пору был невелик, все же пришлось решаться – синюю, зеленую или белую коляску. Одеяло шерстяное или фланелевое? Нужны ли подушки новорожденным или их приобретают позже?

Он что-то перебирал в руках, что-то доверял выбрать девушке, долго копался в пеленках-распашонках, пока его не пронзила страшная мысль, от которой он с остервенением сжал погремушку и, не заметив, раздавил своими натренированными пальцами. Девушка с недоумением смотрела на странного покупателя. Что это с ним? Но вместо глаз увидела два бездонных колодца, в которых плескалась такая боль, какой ни в одних других она до сих пор не встречала.

«Я – убийца! – кричал сам себе Степан. – За что мне такое счастье – быть живым? Стать отцом? Жить? Любить? За что это мне, убийце? Ведь он мог жить. Он – Санька – мог отлежаться, оклематься. А я его убил!» Другой голос не соглашался, твердил: «Да он же страдал! Он же сам просил тебя! Он все равно бы умер. Только в муках! А ты помог. Ты, можно сказать, спас его от лишних мучений!» Степан горько усмехался, не соглашаясь с этими сомнительными доводами, и все твердил: «Он же мог жить! Его могли спасти! А я убил! Я – трус! Я – мразь! Я – подонок! Я испугался, что меня будут мучить на глазах у Саньки. И я не выдержу... Я буду просить их остановиться... Буду умолять о пощаде или о смерти! Не важно, о чем! Важно, что я унижусь, я не вынесу такого!»

Он не замечал, как из порезанной ладони кровь капала на белые пеленки... Не замечала этого и продавщица. Она смотрела в глаза мужчины, не в силах оторваться, и беззвучно плакала...

Первые годы брака Даша вспоминала с ужасом. Если бы ей кто-то раньше сказал, что семейная жизнь выглядит вот так, она бы не вышла замуж никогда. Орущие пацаны, бесконечные пеленки, бессонные ночи, сумасшедшие дни, сцеживание, кормление, боль в груди, болезни детей, крики, набухшие десны, температура, молочная кухня, районная поликлиника, запоры, поносы, недостаток витамина Д, безденежье, снижение либидо, отсутствие оргазма, тоска, вынужденное сидение дома, очереди везде и всюду, ветрянка, кашель, прививки, купание, первые шаги, сплошные синяки, слезы, ссадины, бутылочки, соски, пустышки, смеси, энурез, насморк, заикание, логопед, детский сад, ранний подъем, черные круги под глазами и полное отсутствие желаний, кроме одного: спать! Спать всегда! Спать везде! В любое время суток! При любой погоде! В любой ситуации! В любом месте!

Боже мой! Почему ей не попалась в молодости книга: «Замуж? Никогда!» Почему она так жестоко ошиблась в жизни? Вот Зойка, соседка!

Двадцать пять лет, живет припеваючи. Сама себе хозяйка! Театры, кино, вернисажи, поездки! Не живет – порхает! А посмотреть на Дашу? Изможденная, измученная, страшная! Вместо стрижки – жуткий хвост! Вместо нормальной одежды – старый спортивный костюм. На руки смотреть невыносимо. А ведь ей всего-то двадцать четыре! Господи! Да она уже старуха! Мама и то лучше выглядит, чем она. Ну, если не моложе, то уж счастливее – точно! А Даша превратилась в комок нервов.

–?Пашка, стой! Яшка, туда нельзя! Остановитесь! Замолчите! Гады! Сволочи-и-и!

Учебу пришлось оставить. Три года уже как. Теперь хоть детей в сад определила, и то хорошо. Можно было бы в Университете восстановиться. Можно-то можно, только ни сил, ни желания, ни внутренних ресурсов – ничего не осталось у Даши.

Когда она вспоминала эти годы, ей казалось, что с мужем они даже и не разговаривали. Он работал то в двух, то в трех местах. Машина, что было вполне логично, стала ломаться и требовала к себе все большего внимания. Как материального, так и физического. Приходил Степан домой злой, усталый, неудовлетворенный. Дома его встречала жена – злая, усталая, неудовлетворенная.

Только дети были веселы, беспечны, беззаботны, гармоничны в общении друг с другом и совершенно не замечали, насколько они напрягают родителей.

Университет Даша с горем пополам все же окончила. Но к тому времени все изменилось в жизни. Отец ее давно не работал в министерстве. Хорошо, хоть старый приятель взял его к себе в фирму в отдел рекламы. Для папы это были и «плюс» и «минус» одновременно. Плюс – потому что наличие работы. Да еще хорошо оплачиваемой! Да еще в его предпенсионном возрасте! А минус – потому что как же это так: он – в недавнем прошлом солидный чиновник, руководивший серьезным отделом, принимавший решения государственной важности – подчиняется какой-то девчонке-пигалице, выпускнице журфака?! Скорее уж он должен возглавлять этот рекламный отдел фирмы! Он – с его опытом, связями, авторитетом! А не быть пешкой или мальчиком на побегушках у сопливой девчонки! Однако его друг – руководитель фирмы – считал иначе. Девочка – умница, знает законы бизнеса, и, хотя они еще только формировались в нашей стране в то время, она была вполне обучаема, восприимчива к новому, управляема, инициативна и оригинальна в своих творческих решениях. Сергей же Павлович – Дашин папа – пока только бравировал связями, возможностями и перспективами. На деле же получалось не очень. Все его «связи» и «возможности» поменяли место работы, ушли в коммерческие структуры, бросились, как и он, на зарабатывание денег. Поэтому эффекта от его работы особенно не наблюдалось. Приятель зарплату платил исправно, но все участники этой затеи начинали понимать: вряд ли что хорошее получится. Хозяину нужен результат, а не амбиции. Сергею Павловичу нужны и деньги, и признание, и высокая должность... Короче, речь о том, чтобы помочь дочери устроиться на работу, уже не шла. Самому бы удержаться, дотянуть до пенсии.

А Даша? Что Даша? Молодая, энергичная! Сама пробьет себе дорогу! Вон им с супругой никто не помогал. Сами всего достигли! Сами всего добились! Вот и вы, молодые, давайте сами!

Даше ничего не оставалось, как устроиться корректором в издательство «Художественной литературы». И хотя это было чудовищно несправедливо – с университетским образованием в корректоры – ничего другого она пока найти не могла. По крайней мере там была возможность карьерного роста, там ей грезилось место редактора. Пусть пока не главного, а одного из редакторов. Но хоть что-то. Кроме этого, оказалось, что домой можно уходить пораньше, не высиживая до конца рабочего дня, как в большинстве учреждений, и это вполне ее устроило. Забирать пацанов из сада, кроме нее, было некому.

Короче, кое-как дотянули до школы. А с началом учебы начались новые проблемы. К тому времени, правда, родители с двух сторон совместными усилиями, сочетая родственные обмены с доплатами, сумели обеспечить молодой семье двухкомнатную квартиру на окраине Москвы, в спальном районе. Но это было не важно – где! Главное – свое! Большая кухня, удобная лоджия, раздельный санузел, приличная прихожая и две изолированные комнаты. Вот оно – счастье! И за съемное жилье платить не нужно, и школа рядом – в соседнем дворе! Метро пока нет. Ну и ладно! Не все сразу! Даша даже похорошела, переехав в новое жилье. Заботы об устройстве собственного жилища поглотили ее целиком, отодвинув на задний план неудовлетворенность работой, дискомфорт во взаимоотношениях с мужем и напряжение, связанное с воспитанием сыновей.

Когда она первый раз поймала себя на мысли, что ей не очень приятно находиться рядом с мужем, то даже расплакалась. Почему ей плохо-то? Чего ей не хватает? Ну, денег – это понятно. Их вообще мало кому хватает. Речь же идет не о материальной стороне вопроса, а о душевной, эмоциональной, интимной! А здесь нет ей комфорта. Как вернулся с этой проклятой войны чужой, так чужим и остался. Чужим, надломленным, истерзанным, закрытым, погасшим, напряженным, раздраженным, беспокойным, недовольным! Как пришел таким восемь лет назад, так и не смог преодолеть в себе ни один из этих изъянов. А ведь нуждался он в нежности, в ласке. Ведь жаждал любви, спокойствия, гармонии! Она понимала это, чувствовала... Но... не доверялся он никому, даже ей. Не открывался... Никогда не обнимет с нежностью, не приласкает. В постели – только напор, жесткость, чуть ли не агрессия. Совсем как в известной песне: «Я на тебе как на войне». Сколько раз говорила ему:

–?Ну, можно понежней, поаккуратней?

–?Даш, не морочь мне голову!

Вот и весь разговор.

Бывали, конечно, моменты некоего расслабления. Но так редки и недолги бывали они, что почти и не считается. Это случалось, как правило, когда Степан смотрел фильмы своего детства или мультфильмы. Сядет с пацанами у телевизора, если старое кино или сказку показывают, и замрет. И какой-то румянец на щеках появляется, тело чуть утрачивает вечно наряженный тонус, глаза увлажняются...

Даша старалась больше таких фильмов покупать на кассетах, чаще их ставила – якобы самой посмотреть захотелось. В эти моменты мечтала, чтобы и муж приобщался к просмотру. Иногда это удавалось, но не всегда. Все-таки он предпочитал смотреть в одиночестве, то ли понимая, что может не сдержаться и каким-то образом выказать свои эмоции, то ли не желая растравлять себя...

Словом, душевного общения не получалось. А ведь каким он был раньше: улыбчивым, нежным, внимательным. Она ловила себя на мысли, что не хочет его сегодняшнего. Если бы вернуть те несколько медовых месяцев, которые они прожили до армии! Если бы вновь окунуться в тот упоительный роман! Ей казалось, молодость проходит мимо нее. Да что там молодость? Жизнь проносится мимо! Что она видела в свои годы? Быт, который ее уже скоро с ума сведет! Работа за гроши! Без просвета, без интереса. Без конца и края! Бесконечный, выматывающий контроль за пацанами! И холодные глаза мужа. Вот это жизнь? Вот это счастье? И ведь не денешься никуда. Все! Повязаны они навечно – и детьми своими суматошными, и квартирой этой, и полунищенским существованием... Ну, может, не совсем так. Не такие уж и бедные они. Просто постоянная гонка на выживание, экономия, выкраивание, выгадывание, стягивание концов с концами – все это так опустошало Дашино сердце, что она подчас в растерянности думала: куда же девался поэтический экстаз? Где тот возвышенный полет, когда они могли поочередно читать стихи, признаваясь таким образом в любви друг к другу. Он, помнится, начинал с Северянина:

Ты совсем не похожа на женщин других: У тебя в меру длинные платья, У тебя выразительный, сдержанный смех И выскальзыванье из объятья. А в глазах оздоравливающих твоих — Ветер с моря и поле ржаное, Ты совсем не похожа на женщин других, Почему мне и стала женою.

Она вторила ему Блоком:

Мой любимый, мой князь, мой жених, Ты печален в цветистом лугу. Повиликой средь нив золотых Завилась я на том берегу. Над тобой – как свеча – я тиха, Пред тобой – как цветок – я нежна. Жду тебя, моего жениха, Все невеста – и вечно жена.

Он отвечал Брюсовым:

Я люблю тебя и небо, только небо и тебя, Я живу двойной любовью, жизнью я дышу, любя. В светлом небе – бесконечность: бесконечность милых глаз. В светлом взоре – беспредельность: небо, явленное в нас.

Она переходила на женскую поэзию и цитировала Цветаеву:

Имя твое – птица в руке, Имя твое – льдинка на языке, Одно-единственное движенье губ, Имя твое – шесть букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту, Камень, брошенный в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут.

Он вновь возвращался к своему любимому Северянину:

Моя жена всех женщин мне дороже Величественною своей душой. Всю мощь, всю власть изведать ей дай, Боже, Моей любви воистину большой!

Ну, и где она теперь, эта любовь? Или, может, так глубоко в нем, что уже и утонула?

Даша почему-то надеялась, что постепенно Степан должен оттаять, забыть страшные события, возвратиться к мирной жизни, к ней – своей жене, к детям. Но надежды не оправдывались. Он как будто застрял там, заблудился в том времени, остался там надолго, и она опасалась – не навсегда ли. По-прежнему дважды в год Степан неукоснительно ездил к Санькиной матери. Была ли для этого финансовая возможность в семье, нет ли – не имело значения. Занимал, зарабатывал на дополнительных работах, откладывал заранее... Но ездил. И если билет до Саратова был вполне доступен и никогда не вызывал материального напряжения, то денежная помощь матери, подарки, средства на поддержание в порядке могилы и памятника в приличном состоянии требовались значительные.

Даша всегда недоумевала по поводу этих поездок, но никогда не возражала. Однажды, правда, в сердцах спросила:

–?Ну, сколько можно туда ездить? Девятый год пошел, а ты все катаешься!

Но осеклась, увидев его взгляд. Он даже ничего не ответил, только посмотрел, и она замолчала.

Толком он ей так ничего и не рассказывал. Единственное, о чем она знала, это что Саня погиб на руках Степана и что Степа вынес уже погибшего товарища под обстрелом и смог отправить тело на родину. Но... ведь не один товарищ погиб у него там. А ездит почему-то он только к Саниной матери...

Но за долгие годы жизни со Степаном Даша поняла: вопросов лучше не задавать. Ответа все равно не услышишь. Секретов своих Степан не раскроет, и пропасть между ними никак не уменьшается.

Из Саратова Степан всегда возвращался почерневшим. Щеки западали еще больше, губы сжимались в тонкую полоску. Глаза страдали. Первые недели после поездок лучше было вообще с ним не разговаривать. Он срывался по поводу и без. Ладно бы только на нее, но и на сыновей тоже.

На любой детский вопрос звучал один и тот же жесткий ответ:

–?Отжиматься!

Сыновья обижались сначала. Ну, при чем тут отжимание, если они спрашивают о прогулке или про поход в кино? Но со временем привыкли. И подходили к нему, заранее отжавшись. У них даже свой язык выработался по этому поводу. Например, нужно было им по 100 или по 200 рублей на что-то... Да не важно на что: на подарок школьному товарищу, или на новый мяч, или на фломастеры... Подходят к отцу:

–?Пап, двадцать раз. Левая – восемь. Дай, пожалуйста, сто рублей.

–?Почему так мало?

Это отец не про деньги. Это про «левую». Это значило, что всего сын отжался двадцать раз, из них одной правой – двенадцать, а на левой – восемь. Уже к десяти годам они владели разными спортивными приемами, в том числе и отжиманием на одной руке.

–?Не получается больше пока.

–?Дойдешь до десяти, тогда подойдешь!

–?Ну, пап... – начинал клянчить кто-то из сыновей.

–?Хватит ныть! Не хочешь десять? Тогда двенадцать! Не меньше!

Они к своим десяти годам уже поняли, что спорить бесполезно, обманывать бессмысленно, обращаться к матери запрещено внутренними правилами семьи. Нет, с разговорами, за советами, за помощью с уроками – это пожалуйста. А вот просьбы – те только к отцу! Это уже не обсуждалось, не подвергалось ни сомнению, ни изменению, а выполнялось со всей строгостью.

Пацаны, как и их родители, тяготели к гуманитарным предметам. Невзирая на хулиганские наклонности, дерзость и уверенность в своих физических возможностях, а заодно и в чувстве превосходства над ровесниками, и Пашка и Яшка отлично писали сочинения, блистали по литературе и вполне сносно запоминали правила орфографии. География и история вопросов не вызывали, а вот начавшиеся в шестом-седьмом классе физика, химия, тригонометрия и прочая «фигня», как они называли эти предметы, были им не очень-то доступны.

Отец, кроме привычного «отжиматься», ничего придумать не мог. Даша была более конструктивна и предложила взять репетитора. Аттестат ребятам нужен приличный, даже если технические знания не очень-то и пригодятся для дальнейшей учебы.

Пацаны в тот момент уже мучились в восьмом классе. Вопрос о поступлении в вуз периодически возникал, но каждый раз возникал и диспут между родителями.

–?Какой толк, что мы с тобой закончили МГУ? – начинал кипятиться в таких случаях Степан.

–?Как это «какой толк»? – не понимала Даша.

–?Ну, и ты и я имеем диплом университета, что из того? Я – охранник плюс разнорабочий. Ты – корректор. Ни денег нам это не принесло, ни карьеры, ни удовлетворения.

–?Стоп! Стоп! – Тут уже Даша начинала повышать голос. – Если бы не твой отец, который загнал тебя в армию, ты мог бы стать крупным филологом.

–?Ерунда!

–?А ты забыл, да? Забыл, что тебя в аспирантуру приглашали? Что тебя распределяли в очень даже приличные места? Может, ты забыл свою блестящую дипломную работу? Свои наброски статей? А стихи? Новеллы? Эссе? Где это? Ты сам, своими руками похоронил в себе все возможности. Ну, да... извини... не совсем сам, а с помощью своего папы...

–?Ладно, успокойся! – Степан не хотел соглашаться с высказываниями жены и в то же время сознавал правоту ее доводов.

–?Да что «успокойся»? – Даша заводилась не на шутку. – Если бы не эта война, ты был бы уже кандидатом наук. Писал бы докторскую, стал бы профессором. Вся жизнь по-другому пошла бы. А я? Чем я виновата, что у нас двойня родилась? Может, с одним ребенком мы бы справились и не пришлось бы учебу бросать. Да ладно! Что тут говорить!

Она замолкала ненадолго. Потом опять:

–?Ты и детям хочешь жизнь поломать? Себе поломал, и им тоже надо?

–?Почему ломать-то?

–?А потому, что пусть поступают, пусть учатся, получают высшее образование. Я настаиваю!

На этом месте разговор, как правило, затухал, чтобы после следующей фразы Степана вспыхнуть с новой силой:

–?А в армию?

–?Что-о-о?

–?Ничего! Пойдут служить как миленькие!

Даша начинала всхлипывать, Степан замолкал.

–?Пусть сначала отучатся. Потом пойдут, – искала компромисс Даша.

–?Посмотрим... – уклончиво отвечал Степан. – Но служить будут. Это не обсуждается! Настоящими мужиками только армия их сделает.

–?Значит, ты себя настоящим мужиком считаешь? Значит, вот то, как мы живем, – это лучшее, что может предложить мужчина?! – Даша уже кричала, не контролируя себя и не пытаясь сдержаться. – А разве настоящий мужчина не должен любить жену? Разве он только свою физическую силу должен развивать? А выразить ласку? А приятные слова сказать? А удовольствие доставить женщине? Это кто должен?! Я по наивности своей думала, что именно настоящий мужчина способен на это. Может, мы отдыхали когда-то? Может, мой настоящий мужчина мне хоть один приличный подарок сделал за пятнадцать лет брака?

Степан отворачивался и норовил выйти из кухни, где происходил разговор. Но не тут-то было. Жена не отпускала его, кричала прямо в лицо:

–?Машина – родители! Квартира – родители! А что ж настоящий мужик-то мой сделал?

Она буквально билась в истерике. Гремела сковородками, с остервенением отбивала мясо и усугубляла свои слезы едким луком, которого резала уже третью головку.

Степану нечего было ответить на эту тираду. Его стальная жизненная философия разбивалась о хрупкие женские доводы.

Он не считал себя неудачником. Он сильный, здоровый. Он работает без устали, у него в квартире все доведено до нужного состояния – лоджии, подсобки, антресоли. Везде сделан ремонт, везде порядок. Машину смог поменять. Правда, не бог весть на какую хорошую. Но бегает. Гараж есть.

Оправдываясь так, он понимал все же, что нет, не преуспел он в жизни, что мог, вполне мог жить иначе, интереснее, насыщеннее. И можно говорить о войне, о том, как непросто ее пережить... Но не всех же она сломала. Прошли через нее многие, а сломались так, как он, далеко не все. Некоторые ребята ведь поднялись. Кто клуб спортивный организовал, кто бизнес какой-то открыл. Кто-то, правда, в бандиты подался. Есть и такие. Валерка Рыжий хоть и инвалидом вернулся, а фонд ветеранов возглавляет. Захар из Питера смог производство небольшое организовать. Серега автосервис открыл. А Леха вообще в политику подался. Так что есть и другие пути, другие дороги, а не только как у него: то вахта, то извоз. Да уж! Преуспеть что-то не удается!

«Бои без правил» проходили в полуподвальном помещении спортивного клуба. Степан попал на это зрелище лишь однажды, но был по-настоящему шокирован, даже потрясен.

Во-первых, выяснилось, что деньги там крутятся немереные. Что ребята-бойцы за драку зарабатывают от тысячи до пяти тысяч зеленых. Во-вторых, попасть в число бойцов совсем не сложно. Никаких справок никто не требует, никаких паспортов. Заранее заяви о себе, тебя поставят в график, и – вперед!

В-третьих, то, что он увидел, являлось далеко не самым страшным вариантом такого рода мероприятий. Как он понял, это было нечто среднее между «черным тотализатором» и шоу-программами.

На «черном тотализаторе» творился откровенный беспредел. «Без правил» означало «совсем без правил». Там не было ни судей, ни врачей, ни этических норм. Зато сплошь и рядом случались выдавленные глаза, откусанные уши, разбитые мошонки. Зато не редкостью были летальные исходы, покалеченные тела, изуродованные лица. Правда, и расценки – неимоверно высокие.

Шоу-программы представляли собой легально разрешенное зрелище. Ну, может, полулегальное... Тем не менее там все происходило по договоренности. Мощные парни якобы били друг друга, применяли, казалось, безжалостные приемы, выкрикивали ругательства и явно работали на публику. Участников можно было назвать скорее, артистами, чем бойцами. Даже их внешний вид говорил о явном наличии имиджмейкера – красивые стрижки, яркие татуировки, стильные майки и фактурная внешность.

То, что увидел Степан, носило характер честной игры. Да, без правил. Да, жестко. Да, за деньги. Но был кто-то типа судьи. Там он видел фельдшера. И бойцы выглядели человечно, реально, натурально: побитые жизнью мужики, нуждающиеся в деньгах. Как правило, бывшие вояки, несостоявшиеся спортсмены, полукриминальные элементы, не примкнувшие по каким-то причинам ни к одной из группировок. Одиночки, неудачники, бедолаги.

Как только Степан принял для себя решение, что попробует поучаствовать в поединке, распорядок его дня стал несколько иным. Утреннюю зарядку он оставил без изменения, увеличил только количество выполняемых упражнений в два раза. Но таким образом тренируют силу и только силу. А быстроту реакции? А морально-волевые качества? А выносливость? Поэтому в течение дня на работе он умудрялся тоже проделывать ряд упражнений на статическое напряжение. Вечером добавлял отжимание с хлопками плюс пятьдесят приседаний и обязательные прыжки по лестнице то на одной, то на другой ноге поочередно. На пятый этаж ежедневно.

Его предупредили: первый раз трудно заработать много денег. Тем более есть так называемая плата за вход, то есть или плати сразу и начинай работать за деньги, или первый гонорар отдай хозяину. Ну, что тут спорить? Денег на «входной билет» у него нет. Значит, будем биться в долг.

Противники друг друга не знают, не видят, встречаются только на ринге. Организаторы стараются, конечно, подобрать пару примерно в одной весовой категории, но строго за этим никто не следит. А Степану соответствовать довольно сложно: худой, высокий. Не скажешь, что борец.

Первый бой, как ни странно, дался ему сравнительно легко. Удары достигали цели, и скоро у соперника заплыла вся левая сторона лица и стали заметны сбои в координации движений... Однако он бил очень сильно по ногам, чего Степан, честно говоря, совсем не ожидал. Ноги гудели, горели и немного дрожали от напряжения, волнения и непривычности ситуации. Степан тоже пропускал удары, но напирал на соперника со всей дерзостью и свойственной ему агрессией.

...Из первой своей так называемой зарплаты он принес домой пятьсот долларов. Остальные три тысячи отдал, как было оговорено заранее.

Дома ничего не стал рассказывать. Положил деньги перед Дашей, сказал, премия. Ноги лечил втихаря. Сначала отлежался в соленой ванне. Потом мазал синяки и ушибы мазью, а ссадины – зеленкой. Даша заметила, что муж прихрамывает, но он отговорился случайным падением с лестницы.

Второй его бой случился два-три месяца спустя. Ноги зажили, мышцы налились от усиленных тренировок, в глазах появился азарт, интерес, уверенность. Но... видимо, прав был тот мудрец, изречение которого когда-то давно прочел Степан, не помнил где, не помнил по какому поводу, но сам афоризм запомнил, поскольку уж очень сомнительным показалось ему изречение. Всего-то одна фраза: «Нет ничего страшнее первого успеха».

В этот раз его избили так, что он буквально залил кровью весь ринг. Кровь капала из носа, сочилась из брови. Кровоточили ссадины на руках. Он еле-еле успевал уворачиваться от ударов. И хотя его сильные кулаки тоже достигали цели, бой он явно проигрывал. Устал чертовски. Не хватало дыхания, пересохло горло, перед глазами плясали звездочки... Степан понимал, что сегодня – не его день. Публика ревела. Многие помнили прошлый выигрыш Степана и поставили на него. Новичок всегда привлекает внимание, тем более если новичок – победитель. А тут на тебе – проигрывает. Судья уже пару раз пытался остановить игру, поскольку правый глаз Степана заплывал, превращаясь буквально за считаные минуты в темно-сизый фингал, кровь капала, не переставая... Из носа, из разбитой губы...

Да... просчитался Степан. Не придал должного значения противнику. А противник-то оказался достойным. И скорее всего владеющим специальными приемами. Потому что в какой-то момент – Степан даже не понял, как это произошло – очутился он на полу. Противник грамотно перекинул его через бедро и проводил удушающий прием. То, что помимо удушающего, прием был еще и болевым, говорить не приходилось.

Степан сопротивлялся отчаянно. Хрипел, сопел, напрягал мышцы шеи. Тот продолжал давить... Степан почувствовал: еще чуть-чуть, и у него закружится голова. От нехватки воздуха, от боли, от отсутствия сил... Он сделал обманное движение – как будто силы кончились, как будто повисла голова, как будто безвольно опустились руки...

Противник, вероятно, тоже устал. Он тяжело дышал, пот струями стекал с шеи, с груди, капал на лицо Степана, лежащего в полуобморочном состоянии. Хватка его несколько ослабла. Противник, видимо, решил, что это окончание поединка. Зрители орали, свистели...

Степан, почувствовав ослабление хватки, неожиданно и с такой силой плюнул в лицо соперника, что тот чуть не захлебнулся чужой кровью и чужой слюной и сделал инстинктивное движение: утереться бы... Этого мгновенья хватило Степану: казалось, он собрал в свой удар все оставшиеся силы. Противник восседал над Степаном, лишая возможности передвинуться, перевернуться, встать... Однако нижняя часть тела оставалась относительно свободной. Степан согнул ногу в колене и с такой силой ударил мужика по спине, что тот от боли и неожиданности буквально рухнул. Застонал и рухнул... Степан продолжал долбить коленями по его спине. Потом сумел встать и в остервенении ударил ногой стонущего мужика. Удар пришелся в живот. Тот согнулся в болевом приступе. Захрипел, застонал.

А Степан как с цепи сорвался. Он продолжал наносить удар за ударом, буквально молотил ногами противника, который уже был не в состоянии ни сопротивляться, ни защищаться.

Зрители вскочили с мест. Кричали все. Шум стоял неимоверный. Судья еле оттащил Степана в угол ринга. Он был признан победителем, что явилось для него неожиданным. К его противнику подошел фельдшер, но тот уже более-менее пришел в себя. А вот кому требовалась помощь, так это Степану. Глаз заплыл, бровь кровоточила, губы разнесло в пол-лица. Руки дрожали, в груди клокотало. Фельдшер дал ему легкое успокоительное, оказал первую помощь. Но все это мало помогло.

Когда Степан вошел в квартиру, Даша в ужасе прижала руки ко рту и округлившимися глазами безмолвно смотрела на мужа. Тот молча положил деньги на стол. Пачка была внушительная.

–?Степа, что с тобой?! – со слезами в голосе спросила Даша.

–?Даш, дай поесть, а?

–?Да, да, конечно!

Степан жевал медленно, двигался медленно, говорил медленно. Да он и не говорил почти. Так, короткие фразы, типа: «дай соль» или «налей еще чаю». Казалось, каждое движение причиняет ему боль и буквально каждый жест дается с трудом. Даша тоже молчала: знала, что спрашивать бесполезно, что если сам не захочет рассказать, то никакими расспросами ничего из него не вытянешь.

Единственное, чем она поинтересовалась, так это деньгами. Просто кивнула в сторону пачки:

–?Ты что, отнял у кого-то?

–?Заработал.

–?Где?

Опять молчание.

–?Ну... я в смысле... не криминал? Не преступление?

–?Нет. Все по-честному.

И через минуту:

–?Даш, набери ванну. С солью.

Он знал еще с юности, что именно соленая вода хорошо снимает мышечные боли и помогает полностью расслабиться. Причем совершенно не важно, какая соль: морская, ароматизированная или обычная пищевая. Главное, чтобы вода была соленая.

...Было уже три часа ночи, когда они улеглись. После ужина, ванны, примочек Степан более-менее расслабился. Он даже позволил Даше намазать ему больные места мазью, хотя обычно ухаживал за собой сам. Казалось, он вообще не любил, когда к нему прикасаются. Может, поэтому и неласков был. Даже в те минуты, когда ласка необходима.

...Наутро лицо разнесло так, что идти на работу в таком виде оказалось немыслимо. Больничный тоже вряд ли дали бы. Если только, как говорится, зафиксировать побои. А это также не представлялось возможным, поскольку влекло за собой обращение в милицию. Степан позвонил сменщику, попросил отдежурить за него взамен на два дополнительных выходных. Тот согласился. У Степана появилась возможность хоть немного отлежаться.

Ребята вернулись из школы и не узнали родного отца. Не лицо – сплошной синяк.

–?Ой, пап! Чего это?

–?Да так... Упал с лестницы...

–?Часто ты падать стал.

–?Это что еще за разговоры? – Степан повысил голос. – И что это за сарказм в голосе? Ты, Яша, с отцом разговариваешь, между прочим.

–?Пап, да я чего? Я же так просто... узнать...

–?Сначала отожмись, а потом интересуйся!

Спорить было бесполезно. Яков пошел отжиматься. Степан встал над ним.

–?Все, пап! Тридцать!

Яша с трудом поднялся с пола. Дыхание было прерывистым, пот выступил на лбу.

–?Нет, не все! Теперь по десять на кулаках и на пальцах!

Яшка с огромным усилием подчинился. Каждое новое движение давалось ему с трудом. Он скрипел зубами, кряхтел, шумно выдыхал воздух. Руки дрожали, пот уже капал на пол тяжелыми каплями...

–?Ну что, выдохся? Кончился? Сдох? – издевался отец.

Сын молчал. Сидел на полу, обняв колени и облизывая пересохшие губы.

–?А слабо еще по пять раз на каждой руке?

Смотреть в лицо отцу было невозможно, спорить бесполезно. Яшка прошипел куда-то в бок:

–?Не знаю!

–?А ну, пробуй!

Пашка стоял тут же и серьезно смотрел на брата. Все было привычно, обычно, знакомо. Сейчас закончат с Яшкой, примутся за него. Яшка готовился к отжиманию на одной руке. Тут главное два нюанса соблюсти: широко расставить ноги и опорную руку расположить строго по центру. Тогда можно и десять, и пятнадцать раз отжаться. Ну, если тренироваться, конечно. Яшка смог. Но и на этом отец не остановился. Обычно останавливался. Но сегодня вошел в какой-то незнакомый ребятам кураж.

–?А слабо сыграть в супер-игру?

–?Ты о чем, пап?

Яшка уже собирался расслабиться и уступить место брату. Но, видимо, рано.

–?Присядешь в низком приседе пятьдесят раз подряд без передышки?

–?Пап... я устал!

–?Устал? – с издевкой произнес Степан. – Устал? А такую рожу, как у меня сейчас, хочешь? Хочешь, я тебя спрашиваю?

Вместо ответа Яшка принялся приседать. И не пятьдесят, как сказал отец, а семьдесят три раза сумел. После этого упал и лежал с закрытыми глазами, глотая воздух открытым ртом...

Ничего не сказал отец. Молча пошел в спальню. Молча вернулся с деньгами. Молча протянул сыну триста долларов.

Тот сначала ничего не понял. Потом с недоверием взял:

–?Ой, пап... Это мне? Спасибо!

Пацаны у Даши и Степана росли не избалованные деньгами. Да и как можно было избаловаться при такой скромной жизни? Одевать их родители, правда, старались по моде, но без излишеств. А уж чтобы заикнуться о чем-то дорогостоящем – нет! У ребят язык не поворачивался. Конечно, хотелось многого: и компьютер, и приставку к телевизору, и мобильники, и плееры... Да мало ли чего хочется пацанам? Однако не просили. Видели, как мать за копейки угробляется в своем издательстве, да еще вечерами над переводами сидит. Отец вон тоже – с одной работы на другую бегает, да толку мало: еле-еле концы с концами сводят. А тут еще и репетиторов надумали... Где ж столько денег заработать?

Но сегодня в отце как будто что-то изменилось. После воспитательной беседы на тему «Морально-волевые качества, сила и целеустремленность как основа жизнедеятельности мужчины» Степан сказал:

–?Ребята, набросайте список... ну... что бы вы хотели иметь...

–?Пап, ты сейчас о чем? – недоуменно переглянулись братья.

–?Ну... как о чем? Какие-то есть у вас желания?

–?Материальные, ты имеешь в виду?

–?Да.

–?Есть, конечно!

–?Вот и напишите!

Через пятнадцать минут перед отцом лежал список. Большой, всеобъемлющий, но... вполне реальный. Там не было ни мотоциклов, ни яхт, ни вилл в Испании. Зато, как и предполагал Степан, ребята мечтали о компьютере. Сначала было написано «2 штуки», потом, правда, цифра «2» исправилась на единицу. Мобильные телефоны – ну, тут уж, понятное дело, по штуке на каждого. Потом кроссовки, джинсы, куртки. И в конце робко так, карандашиком приписано: велосипеды гоночные – желательно два.

Степан спокойно прочел. Сказал:

–?Ну, что ж! Будет сделано! Хотел, правда, машину поменять. А потом подумал: нет, сначала решу проблемы сыновей. И матери что-нибудь купим. Не возражаете?

–?Нет, пап, конечно!

–?А там и до машины дело дойдет.

Ребята поняли, что у отца появились деньги, но как много, каким образом, откуда – эти вопросы они задавать не решались.

Вечером пришла Даша. Пристально посмотрела на лицо мужа и безапелляционно заявила:

–?Пойдем в травмопункт. Я тебя провожу.

–?Да брось ты, Даш! Мне уже лучше.

Но он кривил душой. Глаз болел, бровь кровоточила, отек лица не становился меньше.

В травмопункте зашили рану. Оказалось, что бровь пострадала достаточно сильно. Назначили специальные капли для лечения глаза. Кроме того, болевые приемы не прошли бесследно. Переломов и трещин не было, а вот вывихи, ушибы присутствовали. Все это надо лечить специфическими средствами и даже физиотерапевтическими процедурами. Врач выписал Степану направление ко всем специалистам. А за отдельную плату – больничный лист, в котором указал: несчастный случай (падение на улице и удар об асфальт) по дороге на работу.

–?Ну вот, хоть дома отлежишься, отдохнешь, подлечишься. – Даша с болью смотрела на мужа. – Слушай, можешь ты мне все-таки объяснить, что случилось?!

–?Даш, лучше не спрашивай!

–?А почему? – не унималась она. – Мы же самые близкие люди, Степа! Если ты таким страшным образом зарабатываешь деньги, то лучше не надо!

–?Я по-другому не умею.

Вот и весь разговор.

Зато дома он показал жене список, составленный сыновьями.

–?И что? Ты им все это купишь? – усомнилась Даша.

–?Запросто! Причем на этой неделе и куплю. Лицо немного придет в норму – и никаких вопросов.

–?А ты разбираешься, какой именно компьютер? Телефоны какой фирмы?

–?Да вместе с пацанами поедем. Пусть сами выберут.

–?Ну и отлично!

–?Даш, а ведь это еще не все!

–?Ты о чем?

–?А о том: где твой список?

–?Список чего?

–?Твоих желаний!

–?Моих? Ты что, серьезно?!

–?Более чем! Пиши! Многого не обещаю, но кое-какие мечты постараюсь исполнить.

Даша задумалась. Взяла бумагу, ручку и решила писать все подряд. Смешной получился список. Смешной и очень грустный одновременно. В него попали: набор кастрюль, новая посуда, комплекты постельного белья – три штуки, сумка дамская – три штуки: белая, черная, коричневая. Кроме этого сапоги зимние, сапоги осенние, туфли, косметика декоративная, крем для лица, микроволновая печь, плащ, трусы, колготки – пар десять про запас, горшки под цветы – все одинаковые – пятнадцать штук, новые шторы хотя бы на кухню, набор махровых полотенец, меховой жакет. Последнее было зачеркнуто, исправлено на «короткую дубленку». Потом и это зачеркнуто, исправлено на «пуховик».

Степан прочитал, рассмеялся, сказал:

–?Значит, так! Все, что ты написала, покупаем. Плюс к тому и меховой жакет, и дубленку, и пуховик! Ты посчитай, сколько денег-то! На все хватит!

–?Ой, Степа! Неужели?

–?Думаю, останется даже.

–?Степ, а себе? Что ты себе купишь?

–?Знаешь, у меня немного желаний. Пожалуй, три всего. Машину новую взять. Я думаю, это несложно. Нашу продадим, добавим и возьмем новую.

–?Степ, только этих денег на машину уже не хватит.

–?Так я еще заработаю!

–?А другие какие желания?

–?Памятник надо бы Саньке обновить. Давно собирался, но не получалось. Теперь, надеюсь, получится.

–?А третье?

–?А третье... – Он загадочно замолчал.

–?Ну!

–?Отправиться с тобой отдыхать!

Даша от неожиданности ойкнула и широко раскрыла глаза. Конечно же, она мечтала об этом. Но даже забыла написать о своей мечте! И вдруг он! А ведь если вспомнить, то за все годы совместной жизни, максимум что они могли себе позволить – это дача родителей или профсоюзный дом отдыха от Дашиного издательства.

–?Причем, – продолжал Степан, – не куда-нибудь, а за границу! Так что делай всем загранпаспорта! Видишь, жизнь налаживается!

«Да, – подумала про себя Даша, – наличие денег облегчает существование. Но какой ценой?..»

Степан лечился долго. Шов заживал с трудом. Видимо, в рану попала грязь. Глаз тоже не сразу поддался лечению. Сосуд лопнул, кровью был залит белок, глаз болел, слезился и никак не хотел восстанавливаться. О возобновлении тренировок не могло быть и речи. Руки болели, колени ныли. Он позволил себе расслабиться, хотя понимал: нельзя! Любая поблажка – это шаг назад! Любое попустительство – это плюс сопернику! Расслабление хорошо в меру. А мера – день-два – не больше. И он начинал заново наращивать темп и объем тренировок. Если болят руки, если ноют ноги, то можно заняться прессом. И он истязал себя упражнениями на укрепление мышц живота. Ребята приходили из школы, и он заставлял их бить себя:

–?Давай! Бей! Под дых! В живот!

Ребята сначала били осторожно, с опаской, не в полную силу, а потом входили в раж. Сами они уже были очень даже тренированные. Семнадцатилетние, высокие – в отца, атлетического сложения, они представляли собой довольно существенную силу, особенно вдвоем.

–?Пашка! Теперь ты! Сильней! Сильней, говорю! А теперь ногой! Бей, я сказал!

Главной задачей для Степана в этих спаррингах было не пропустить удар в солнечное сплетение. Потому что это место натренировать невозможно. Его можно только защитить. За пресс он не волновался. Он довел его до состояния непробиваемого. Значит, остаются только два места на теле, которые нужно защищать: половые органы и солнечное сплетение. Вот он и тренировался.

Ребята, получив от отца обещанные подарки, ходили счастливые.

Даша, постепенно покупая себе вещи по списку, боялась поверить в такую удачу. Всю жизнь выкраивать, экономить, выгадывать... и вдруг – покупай все, что нравится, все, что нужно, все, о чем мечталось.

Степан продолжал жить двойной жизнью. Вернее, жизнь-то у него была более-менее прозрачная и понятная для членов семьи, за исключением его тайного участия в боях без правил. И в этой тайной жизни случалось много чего. И хорошего, и плохого. Плохого, честно говоря, больше.

Однажды принесли его полумертвого и бросили под дверью. Позвонили и ушли. Была уже глубокая ночь. Даша открыла дверь и остолбенела. Степан лежал на кафельном полу лицом вниз, раскинув руки. Она разбудила ребят. Втроем они втащили его в квартиру. Особых повреждений на теле не было. На горле – огромный синяк и дышал он с трудом. Денег – сто долларов. Потом выяснилось, что сломаны четыре ребра... Что он перенес удар по почкам и удушающий прием. Заплатили, как обычно платят за участие, даже если проиграл, пятьсот баксов. Он по двести обещал мужикам, которые его до дома доставят.

Невзирая на подобные травмы, бои он не бросал. Иной раз приносил хорошие деньги. Иногда, в случае проигрыша, всего пятьсот. Проигрывал, правда, реже. Поэтому смог и машину сменить, и памятник обновить боевому товарищу.

Оставалось организовать всей семье отдых. Но тут случилось непредвиденное.

Степан выходил на ринг в тот вечер в третьей паре. Обычно по три-четыре пары бились за вечер. Ни разу он не попадал с прошлыми соперниками. Почему-то не было принято. Организаторы следили за этим четко. И также четко выполнялся принцип: до ринга соперники не знают, с кем будут бороться. Делалось это, видимо, специально, чтобы никто ни с кем не мог договориться.

Поскольку публика уже была разогрета двумя предыдущими боями, то рев на трибунах стоял неимоверный. Степан всегда удивлялся этому явлению: вроде бы и зал небольшой, а такой всегда шум, крик, что уши закладывает.

И еще его поражало: откуда люди знают о такого рода развлечениях? Ведь ни рекламы никакой, ни информации...

Короче, выходит он на ринг, подпрыгивает, разминается, чтобы мышцы не остыли... Судья дал сигнал к началу поединка. Степан поднял глаза, сделал привычное движение вперед – и резко остановился... Перед ним стоял Витька. Боже мой, Витек! Сердце запрыгало, заскакало и упало вниз живота. Степан опустил руки. Ударить Витьку он не мог ни при каких обстоятельствах.

...Зрители орали как сумасшедшие. Среди них были очень активные болельщики, тем более что они делали ставки. Многие ставили на Степана, помня и его победы, и редкие поражения.

Степан стоял, Витька наступал. В его глазах не было сомнения. Степан понял: если Витька его ударит – все, ему конец! Во-первых, тот и по молодости был здоровый, мощный. Ему даже кликуху дали: Глыба. А во-вторых, по глазам Витьки Степан понял: тому все равно, кто перед ним! Он не просто ударил бы любого, он убил бы любого. Почему? Степан не знал наверняка. Мог только догадываться. Но времени на догадки не было. Ни на что у него не было времени. Только одна секунда на принятие единственно правильного решения. Только одна! И он его принял. Он схватился за сердце и медленно стал оседать на пол, пока не упал на ринг...

Зал неистовствовал. Витька – Степан следил за ним сквозь полуприкрытые веки – с остервенением матерился. Судья махнул рукой фельдшеру, и через минуту тот склонился над Степаном.

Фельдшер – подвижной мужчина средних лет – работал здесь давно. Считай, чуть ли не с самого открытия клуба. Его ценили за хорошие руки, оперативность. Помимо высокого профессионализма, он обладал неплохими связями в соседней больнице, куда при необходимости доставляли травмированных, покалеченных или переломанных бойцов. Такое случалось редко, но все же случалось. Там не заявляли в милицию: клуб проплачивал молчание, а пострадавшие – лечение. Фельдшер был свой, проверенный, высокооплачиваемый.

Степан успел шепнуть:

–?Скажи, что с сердцем плохо. Я заплачу!

Фельдшер спокойно слушал сердце лежащего, щупал пульс... Казалось, его не смущал ни рев толпы, ни нервозность судьи, ни возбуждение организаторов. Таких форс-мажорных обстоятельств никто из них не помнил. Поэтому нервничали все. Кроме фельдшера.

–?Сколько? – спросил он одними губами.

–?Полторы, – еле слышно ответил Степан.

–?Две! Сегодня! – шепотом проговорил медик.

–?Добро!

Фельдшер подошел к судье и что-то шепнул ему на ухо. Тот недоверчиво покосился на лежащего Степана и пошел докладывать хозяину клуба: мол, так и так – сердечный приступ. Хозяин скривился: да, неприятно... Хотя, видимо, не поверил. Почему-то не поверил. Ну, да и ладно. Всегда было кем заменить. Одного бойца, как правило, держали в запасе. Он и вышел драться с Витьком.

Дома у Степана все спали, когда они с фельдшером тихонько прикрыли входную дверь и прошли на кухню. Степан, сказав короткое «я сейчас», исчез в спальне. Там он кинулся к комоду. Открыл ящик, в котором было принято хранить деньги. В темноте не нашел. Включил торшер. Увидел конверт. На конверте Дашиной рукой было написано: «Репетиторы». Там лежало шестьсот долларов. Под конвертом – шесть тысяч рублей. Всё.

Пришлось будить жену:

–?Даш, а Даш!

–?Ой, Степа! Вернулся? Слава Богу!

–?Даш, а где деньги?

–?Какие, Степ?

–?Ну, денег же много было. Вчера еще. Я брал на продукты, видел целую пачку.

–?Так я жакет купила. Как раз сегодня. Ты же сам сказал: покупай!

–?Где он?

–?Кто?

–?Жакет!

–?Вон, посмотри! В шкафу.

Степан бросился искать. Жакет был белоснежный! Даже при тусклом освещении мех переливался, манил. Его хотелось трогать, гладить, прижать к лицу. Он казался таким нежным, невесомым, что Даша даже спросонок вновь залюбовалась им. Серебристые застежки, красивая подкладка: все в этой вещи говорило о хорошем вкусе, дорогой цене.

Степан схватил жакет и быстро вышел из спальни. Вдогонку ему неслось:

–?Ты куда?

На кухне он бросил мех на стол. Ночной гость никак не отреагировал.

–?Вот! Возьми!

–?Что это? Зачем?

–?Ну, пока хотя бы...

–?Что-о-о-о? Ты чего мне здесь тряпьем трясешь? Ты мне деньги должен, и нечего изворачиваться!

–?Слышь, братан! Ты пойми! Были деньги, с утра еще... Я сам видел... А жена... видишь... потратила. Возьми! Хорошая вещь! Она дороже стоит!

Фельдшер смотрел на него как на полоумного:

–?Ты что, правда не понимаешь?! Я своим местом рисковал! Я тебя, считай, от гибели спас! Ну, если не от гибели, то от позора уж точно! И заметь, не спрашивал: зачем тебе это? В душу не лез. Ты попросил помочь, я помог!

–?Ну, так все! Так! Только нет ничего другого сегодня. Шестьсот баксов и шуба!

–?Значит, давай вот как: пятьсот баксов беру и это... тряпье твое! В залог. Понял? Принесешь полторы штуки, мех отдам.

На том и порешили.

Степан закрыл за гостем дверь и задумался: а как же он теперь? Где он достанет такие деньги? Биться в ближайшее время нельзя. Да и вообще теперь непонятно, как быть с клубом... Он же подвел людей. Вряд ли ему теперь позволят выступать. Есть, правда, в Москве и другие клубы... Однако там, прежде чем говорить о гонорарах, надо входной билет оплачивать. Если только срочно продать автомобиль. А что? Это выход. Дешево, правда, получится, если срочно. Но другого выхода он пока не видел. За несколько дней можно справиться с этой задачей. И долг отдаст. И жакет Дашкин вернет. Правда, на репетиторов снова надо будет зарабатывать. И машина нужна. Ну, что за жизнь! Только все более-менее начало налаживаться! Только деньги стали появляться! И на тебе! Опять облом! Неужели он на самом деле неудачник?!

С Витькой они вместе служили в Афгане. Пересеклись ненадолго. На полгода, наверное. Невзирая на принятую политику вывода войск из страны, ротация шла до последнего. Людей меняли, переставляли, обновляли. Так что состав менялся, появлялись новые лица. Степану оставалось служить полгода, когда появился Витек. Тот тоже был из офицеров. Добродушный, огромный парень с недюженной силой и веселыми глазами. И если у Степана была кликуха Филолог, то к Витьку сразу приклеилась Глыба, ну, и еще Хохмач. Потому что анекдотов он знал море. Умел их рассказывать. Умел незлобно пошутить над пацанами. С юмором у него все было в порядке. А в условиях войны это не просто плюс. Это одна из составляющих счастья. Когда в окружении есть человек, снимающий напряжение одним веселым рассказом! Когда твою агрессию безболезненно гасят, пусть даже посредством черного юмора! Когда есть возможность переключиться с собственных переживаний на что-то другое! Это счастье! Ведь там, кроме гитары, никаких средств расслабления не было. Ни траву, ни водку, ни курево Степан не признавал. Да, несомненно, все эти средства снимали спазм, иногда выводили из стресса, но... временно, на короткий срок, не решая проблему, а просто заставляя забыться в болезненном и страшном самообмане. И это никак не могло являться спасением! А то искусство, которым владел Хохмач, было и действенным, и абсолютно безвредным.

Витьку стукнуло уже двадцать пять. Почти как и Степану. И, как Степана, его на гражданке ждала жена. Жену Виктора звали Люся. Она не просто ждала возвращения мужа. Она готовилась стать матерью. И соответственно готовилась сделать Витьку отцом. Он переживал, конечно, но особенно этого не показывал. Ждал писем. А письма приходили с опозданием чуть ли не на месяц-полтора. Никаких телефонов, никаких телеграмм. Да и какие телеграммы на линии огня? Сплошная битва. Единственная доступная связь – рация. Но разговор с Москвой по личным вопросам практически невозможен.

Последнее письмо Витя получил от своей Люси больше месяца назад. Она и фотографию свою прислала. Простоволосая девчонка с милой улыбкой, обнимающая округлившийся животик. В глазах, несмотря на улыбку, легкая грусть.

Витька перечитывал то письмо бесконечно. Он, наверное, выучил его наизусть. Мог уже и не читать, а воспроизводить по памяти. Но читал при каждой возможности. Ночами вздыхал, ворочался. Иногда просил:

–?Слышь, Филолог?

–?Да.

–?Как там? Забыл название... Прочти... Мое любимое.

–?Брюсова? Благословение?

–?Во-во!

–?А знаешь, какой эпиграф к этому стихотворению подобрал автор?

–?Не-а.

–?«Да будут благословенны твои руки, потому что они порочны».

–?Вот это да! А кто сказал такое?

–?Не помню точно. Француз какой-то. Кажется, Гурмон. Ну, ладно, слушай.

И Степан полушепотом, под обманчиво молчаливый аккомпанемент ночи, читал Витьку стихи, написанные почти сто лет назад. Витька, казалось, переставал дышать. Он брал фотографию своей Люськи и даже не смотрел на нее, а клал себе на грудь, туда, где сердце, и прикрывал могучей ладонью.

Огонь любви твоей благословляю! Я радостно упал в его костер. Весь мрак души твоей благословляю! Он надо мной свое крыло простер. За все, за все тебя благословляю! За скорбь, за боль, за ужас долгих дней, За то, что влекся за тобою к Раю, За то, что стыну у его дверей!

Нет, не мог Степан ударить Витьку!

Время шло. Но шло по-разному. Там, в Афгане, они подчас теряли счет дням, неделям, месяцам. Всегда все одинаково: пыльный ветер, жара, белое небо, тушенка, опасность, боль, кровь, тоска, страх. Ничего не менялось. Каждый день как последний. Каждый день – сплошная война. Непрерывная, опасная, подлая, без правил. Потому что какие могут быть правила на войне? Да еще в этой дикой стране?

Странно, но, вспоминая те горькие два года своей жизни, Степан осознавал: он был там по-своему счастлив. Звучит чудовищно, но он был вынужден признаться себе, что это так. Теперь только, по истечении семнадцати или скольких там лет, он вдруг понял: в той страшной, почти нечеловеческой обстановке были такие мощные жизнеутверждающие мотивы, что не признавать их силу и значимость явилось бы самообманом. Видимо, когда смерть близко, жизнь гораздо ярче, чем обычно, демонстрирует свои преимущества.

Вот, например, разве можно не брать во внимание молодость? Он же был молод тогда. А молодость сама по себе – счастье! Разве нет? Одни из самых лучших лет его молодой жизни прошли там. Он был горяч, энергичен, мечтателен и даже романтичен. Недолго, правда, но был. Что еще? Еще необъяснимая, глубоко скрытая, тайная радость. Радость, в которой невозможно признаться даже самому себе. Радость, передаваемая всего тремя короткими словами: не со мной! Да, жалко ребят: солдат, офицеров. Да, да, да! Ужасно! Несправедливо! Неправильно! Но не со мной! Ранение, плен, смерть: не со мной! Наверное, это говорил внутренний голос самосохранения. Наверное, чисто психологически это можно объяснить страхом смерти и жаждой жизни. Но тем не менее признаться себе в подобной тайной радости было одновременно и сладостно, и стыдно.

Находясь на службе, Степан всегда помнил, что у него есть Даша. Его длинноногая, стремительная, непосредственная Дашка. И не какая-то девушка, которая непонятно еще, дождется или нет, а самая настоящая жена. И так его грело это слово «жена», так он ласково перебирал это коротенькое словцо по слогам, по буковкам... Куда только ласка делась потом?

И еще... Вспоминал Степан суровые пейзажи Афгана и... скучал по ним. Природа ведь ни в чем не виновата. А она такая красивая там! Строгая, недоступная, иссушающе-жаркая, но неповторимая... Он иногда перебирал фотографии. Правда, надолго его не хватало. Ком в горле появлялся уже на пятом-шестом снимке. И больше десяти кадров Степан никогда не смотрел за один присест. Если только с Санькиной матерью. Еще и поэтому с таким трудом ему давались поездки в Саратов. Поэтому и возвращался оттуда чернее тучи. Поэтому и не мог прийти в себя потом чуть ли не неделю.

Так вот. Про Витьку. Про время. Время на войне идет по своим законам. В обычной жизни – по своим. И, по мирным правилам, по нормальным законам течения времени, срок родов Витькиной Люськи приближался неумолимо. Витька все высчитывал дни, когда Люське положено рожать. В том письме она ставила ориентировочную дату. Но ведь она – эта дата – наверняка уточнилась. А писем больше не было. Витька считал, что со дня на день должны будут случиться роды. Он призывал Степана на помощь:

–?Слышь, Филолог! Вот смотри: если она забеременела в мае, то девять месяцев – это как раз февраль. Правильно?

–?Вить, ну что ты меня мучаешь? Во-первых, я филолог, а не математик. А во-вторых, во всей этой женской кухне ничего не понимаю. Они там как-то неделями, по-моему, считают... Не знаю...

–?Ну, хорошо, хорошо. Давай посчитаем грубо. Если зачатие, как она считает, произошло в мае, то в феврале уж точно должна! Ну, пусть в начале марта. Так?

–?Наверное...

–?Вот и она писала в письме: конец февраля – начало марта.

–?Ну, что ты волнуешься? Сегодня какое число? – Степан заглянул в истрепанный карманный календарь. – Видишь, еще пара недель впереди.

–?Слушай, а что ж писем-то нет? С ума сойти можно!

–?Да не волнуйся ты так! Через пару недель, если почты не будет, попросим радиста. Будем до Москвы дозваниваться.

Письмо пришло дней через десять. В нем Люська описывала свое состояние. Писала, что чувствует себя хорошо, что малыш толкается в животе, ведет себя активно, что она очень скучает по Витьке, очень его ждет, очень любит. Очень-очень! И фотографию опять прислала. В смешном джинсовом комбинезоне, словно Карлсон. Лицо чуть опухшее, глаза грустные. Улыбка грустная тоже. Грустная улыбка и смешной живот. С этой фотографией Витька не расставался. Положил в левый карман гимнастерки. У самого сердца! Шутить перестал. Совсем. Степан не узнавал его. Пытался разговорить вечерами, но тот закрылся, ушел в себя. Как-то раз попросил, правда:

–?Степ, друг! Почитай про любовь, а?

Потом кончился февраль и наступила весна. Ни писем, ни телеграмм больше не было. Восьмого марта решили дозваниваться до Москвы. На родине выходной, поэтому линия должна быть более-менее свободной.

Витька волновался так, что минуты не мог усидеть на месте. Он ходил по радиорубке туда-сюда, вздыхал, матерился, молился, злился, и, глядя на него, Петро-радист нервничал. Тот был с Украины и кричал сквозь границы с неистребимым говорком:

–?Ну шо там? Гвоздика! Гвоздика! Я Зверобой! Ответь! Не слышат, чи шо? Гвоздика, ну, ответь уже! – И, обращаясь к Витьке: – Витек! Послухай сам! Одни помехи! – И он прикладывал рацию к Витькиному уху. Оттуда шел только треск, и никакого ответа.

К вечеру удалось поймать волну. Петро кричал телефонистке:

–?Девонька, милая! Мы с Афгана! Ждем вестей с роддома! Девонька, соедини! Шо? Шо? Не слыхать! Повтори!

И через плечо Виктору:

–?Сказала ждать у аппарата.

Когда через тысячи километров, через полпланеты почти, в трубке зазвучал тревожный голос Витькиной тещи, все ребята вышли из палатки, оставив друга одного.

Он говорил долго. А когда вышел, на него было страшно смотреть. Ничего не говоря, прошел мимо ребят, потом как-то странно качнулся и сел. Прямо на землю.

–?Ну, что там? Как? – осторожно спросил кто-то.

–?Вить, не молчи! – проговорил второй.

–?Родила? – поинтересовался третий.

Ребята наперебой задавали вопросы. Но вид Виктора внушал такое беспокойство, что у всех родилось сомнение, насколько радостные новости услышал их друг. Витька молчал. Смотрел куда-то вдаль мутными глазами, в которых плескалось горе...

–?Родила, – сказал тихо.

–?Ну?! – в один голос заорали ребята.

Никому почему-то не пришло в голову сказать в тот момент «поздравляю», хотя это было бы вполне логично.

–?Родила девочку, три шестьсот, пятьдесят два сантиметра. – Голос молодого отца был тусклым, если не сказать бесцветным.

–?Ну? – уже осторожней и тише спросил кто-то.

–?Первого марта родила. В первый день весны.

Он замолчал. Молчали и ребята. Что-то страшное, казалось, должно было сейчас прозвучать. Никак, ну, никак не вязалась эта радостная весть о рождении дочери с обликом Глыбы.

Прошло несколько мгновений. Ребята смотрели на Витьку, ничего не понимая. А тот сидел, обхватив колени, устремив взгляд вдаль, но явно не видя там ничего. Потом монотонно так, серо проговорил:

–?А Люська умерла.

–?Что?..

–?Как?..

–?Как это?..

Ребята заволновались. Присели рядом. Недоумевали. Витька продолжал говорить. В голосе появилась сначала горечь, потом отчаяние, затем крик.

–?У них уже, оказывается, такое было в роду. Умирали женщины при родах... Дети выживают, а матери – нет...

Глаза покраснели. Он заморгал. Потом встал, схватился за голову и заорал:

–?Нет, я не пойму эту жизнь! Не пойму эту смерть! Я здесь, на войне, – живой, здоровый! Ни царапины, ничего! А она там – в мирной жизни, в Москве, – умерла!

Он говорил как будто даже с удивлением, как будто сам поражаясь своей мысли.

И потом заорал, не сдерживая слез. Зло, отчаянно, с болью:

–?Я больше не увижу ее! Господи, Люська! Люська-а-а-а! Я даже не хоронил ее! Они сообщали, а ничего не дошло! Уйдите все! Уйдите!

И он ушел куда-то за палатки, ближе к горам, и выл там. Как раненый зверь... Выл, кричал, плакал...

–?Слышь, ребят?! – обратился Степан к товарищам. – Водка? Спирт? Что там у нас есть? Ему выпить надо, а то сорвется мужик.

Только Степана и подпустил к себе Витька. Сидели вдвоем, пили, молчали, изредка перекидываясь отрывистыми фразами. Виктору надо было бы выговориться, а только что он скажет? Что ему больно? Это понятно. Что он войну проклинает? А война-то здесь как раз и ни при чем! Это же в мирной жизни случилось, в больнице, под присмотром врачей. Что он судьбу свою проклинает? Такого не скажешь даже в бреду. Жизнь-то продолжается. Хочешь – не хочешь, а надо идти по ней дальше. Что тут скажешь?

–?Степ! Споем, а? Степа!..

И они запели... Это даже и не пение было, а сплошное рыдание:

Черный ворон, что ты вьешься Над моею головой?

Ребята услышали. Поняли: можно подойти. Сели в круг, молча выпили по сто грамм за упокой души бедной Люськи и затянули на всю округу:

Степь да степь кругом, Путь далек лежит...

Где-то вдалеке в ответ прозвучали длинные автоматные очереди...

... Нет, не мог Степан ударить Витьку. Ни при каких обстоятельствах не мог.

Через товарищей своих боевых удалось Степану разыскать телефон Виктора. Созвонились, договорились встретиться в пивном ресторанчике. Виктор вошел, когда Степан уже сидел. Смотрел пустыми глазами в меню. Ничего не видел. Ждал дружбана.

Виктор стоял – могучий, здоровый, без улыбки. Ну, Глыба, он Глыба и есть.

Молча обнялись и застыли. Просто стояли посреди ресторана два мужика. В немом объятии. Но столько в нем было всего, в этом дружеском единении: и боль, и память, и грусть, и печаль, и радость встречи, и горечь, и дружеская любовь, и благодарность судьбе! Они не виделись лет пятнадцать.

Тогда, после Афгана, встречались пару раз, потом потерялись как-то...

–?А я, знаешь, Степа... Я бы не только ударить... Я сейчас любого убить могу.

–?Что так?

–?Ты помнишь, как Люська умерла?

Ему непросто далась эта фраза. Желваки заходили, кадык обострился.

–?Конечно.

–?Так вот. Дочка же у меня. Маша. Машенька... Ну... Замуж вышла. Не успела школу окончить, в восемнадцать лет выскочила. Парень неплохой. Постарше ее, посерьезней. Но я не о том...

Он помолчал, отхлебнул пива.

–?Рожать ей через месяц. Я всех врачей на ноги поднял, в лучшие клиники устраивал ее на обследования. Говорят, все нормально, никакой патологии.

–?Ну и хорошо!

–?Да пойми ты! И Люське так говорили. А потом кровотечение в родах. И все! А самое страшное: не первый это случай в их роду. С какой-то прабабкой такое же случилось, и с теткой Люськиной тоже.

–?И что делать?

–?Я договорился в хорошем центре... Чтобы роды профессор принимал, чтоб все по высшему разряду.

–?Молодец!

–?Молодец-то молодец! Только деньги бешеные. Мало того что сам контракт оплачиваешь официально. Плюс врачу. Короче, мне десятка нужна. Так что я, Степа, не обижайся, за бабки и удавлю, и завалю... У меня она одна-единственная. Нет никого больше. Если, Боже сохрани, ее потеряю, то все... Не представляю, как смогу жить...

Он опять помолчал. Потом с трудом, с болью признался:

–?Однолюбом я оказался, Степа... Не могу Люську свою забыть... Баба есть у меня, это понятно. Живем уже много лет... А сердце... сердце до сих пор по Люське тоскует...

Степан решил сменить тягостную тему:

–?Слышь, Вить... а тогда, после того, как я в обморок грохнулся на ринге... ты дрался с кем-то?

–?Да! Я тогда пятерку взял. Мне бы еще столько же.

–?Да заработаешь! Еще месяц впереди!

–?Надеюсь... Вот только рука немного заживет... Потянул, видно...

Помолчали.

–?Ну, а сам-то как живешь, Степ?

–?Да не очень... Если честно, совсем даже не очень...

–?Вот и я так же... А знаешь, почему?

–?Почему?

–?Да потому, что мы с тобой так и остались... на той войне. Мы ж к мирной жизни не приспособлены. Вспомни: ты уже до армии вполне зрелым человеком был. Не сопливым же пацаном пошел служить.

–?Нет, конечно! У меня уже и высшее образование было, и семья.

–?Ну, вот! И я так же! Институт окончил, работу интересную предлагали. А меня, видите ли, на романтику потянуло...

–?Ничего себе романтика...

–?Ты подумай, кем бы мы с тобой могли стать, если бы не война эта? А? Не знаешь! Вот и я не знаю. Но уверен: жили бы мы совсем по-другому. А сейчас: ни денег нормальным трудом заработать не можем, ни жить счастливо! Ничего не можем!

–?Выходит, лишние мы здесь, что ли?

–?Ну уж... лишние, или ненужные, или еще какие... как хочешь назови. Только никакого комфорта в душе, никакого удовлетворения. Люди живут и радуются. А мы живем и мучаемся!

После этого разговора долго не мог прийти в себя Степан. Все вспоминал слова Виктора, перебирал их про себя, прислушивался к ним. И выходило, что прав Виктор. Ох, как прав!

Вот даже сейчас: казалось бы, пусть таким непростым способом, но смог заработать. Пусть так, однако решил кое-какие проблемы семьи. И что же? Дашку без шубы оставил. Машину вынужден продавать. Должен еще остался. Клуб вряд ли примет вновь. А если и примет, то с большими штрафными санкциями, после его обморока театрального... Ну, что это за жизнь? И уже новое решение исподволь зрело в нем. Уже новые мысли зарождались где-то глубоко-глубоко... Он еще и сам не догадывался ни о чем, но то, что принято называть роком, предопределением, судьбой, уже готовилось войти в его жизнь...

В клуб пустили. Степан договорился с устроителями:

–?Если выиграю, заберу только треть выигрыша, остальное – вам. Компенсация за мой прошлый неудачный выход.

–?А если проиграешь, Степа?

–?Если проиграю... Не знаю... Буду должен.

–?Ладно! Выходи вечером! Только без фокусов.

Он выиграл. С трудом. С натугой... Опять глаз ему повредили, по почкам удар нанесли. И как это он так нелепо спиной повернулся к противнику? Но выиграл...

Выкупил у фельдшера Дашкин жакет. Бросил к ее ногам. А она посмотрела на него зло, перешагнула через белоснежный мех и молча ушла в спальню. Он сам обработал себе глаз, использовал прошлые капли, которые помогли ему тогда. Заварил почечный чай. Выпил болеутоляющее. Сидел, ждал, пока чай заварится. Потом долго пил его... Ни о чем не думал... Просто отдыхал.

А когда вошел в спальню, наткнулся на колючие глаза жены:

–?Сколько можно?

–?Ты о чем?

–?О тебе! Обо мне! О нас! Сколько можно меня мучить?

–?Как же я тебя мучаю?

–?А ты не видишь? А ты не понимаешь? А ты считаешь, что мы счастливая семейная пара?

–?Даш, ну чего ты завелась? Давай спать... Такой тяжелый день был.

–?А у меня, Степа, каждый день тяжелый. Понимаешь, каждый божий день... И никакого просвета!

–?Даш, ну что не так-то?

–?Да все не так!

Она помолчала, будто бы собиралась с мыслями, будто бы раздумывала, стоит ли говорить с ним дальше или плюнуть на все. А с другой стороны, сколько можно носить это в себе? Сколько можно молчать, подавляя себя, загоняя вглубь и слезы, и неудовлетворенность, и злость. Пусть хоть когда-то это выплеснется наружу, хоть один раз.

И она продолжала, невзирая на поздний час, на усталость, на жалкий вид измученного мужа:

–?Я смирилась с тем, что мы живем, мягко говоря, небогато. Ты видишь, я пытаюсь и сама заработать: повысили меня наконец-то, переводы на дом беру. Понятно, что все это копейки, но тем не менее. Ты тоже стараешься, я вижу. В конце концов, Бог с ними, с деньгами. Не бедствуем, и то хорошо!

–?Ну, а что же не так?

–?Степа! Степа-а-а!

Она таким долгим, таким жалобным взглядом посмотрела на мужа, что у него защемило сердце.

–?У нас с тобой не жизнь, а гонка на выживание.

–?Да ладно тебе, Даш! Почти все так живут!

–?А меня не интересуют все! Меня интересуем мы, я сама себя интересую! И как живут другие, мне наплевать. Я хочу видеть любящие глаза... Я хочу чувствовать тепло близкого человека. Я хочу, в конце концов, элементарно ощущать себя женщиной, а не спортивным снарядом!

–?А при чем здесь... снаряд? – искренне удивился Степан.

–?Да ты посмотри, как ты занимаешься любовью! Ты хоть раз проанализируй, понаблюдай за собой! Ты спортом занимаешься, а не любовью. Понимаешь? Спортом!

Он непонимающе посмотрел на нее. Она в сердцах продолжала:

–?Тебя никогда не волнует мое настроение, мое состояние. Ты не ласкаешь меня! Ты не позволяешь ласкать себя! Не замечал? Неужели ты никогда не замечал этого? До тебя дотронуться невозможно. Ты как струна натянут...

Я забыла, когда ты меня просто обнимал, гладил. Иногда мне кажется, что ты вообще меня не замечаешь... Взгляд вглубь себя, и все: ты не здесь, тебя нет.

Степан молча слушал.

–?Хорошо еще, что меня не заставляешь отжиматься. А то вся семья была бы как экипаж машины боевой!

–?Да что ты понимаешь!

–?Можешь считать меня дурой! Можешь считать глупой! Мне уже все равно. Я выходила замуж за милого, веселого парня. Я влюбилась в теплого, открытого, сердечного мужчину, который меня любил, понимал... А сейчас передо мной другой человек. Чужой, незнакомый, грубый, закрытый...

–?Да что ты понимаешь! – с досадой повторил он. – Ты не была на войне. Ты не знаешь, как она ломает людей.

–?А вот про это – не со мной! Про это – со своим отцом! Ему спасибо и скажи за жизнь свою поломанную, за душу свою искалеченную и за мои мучения заодно! Своему отцу выскажи!

–?Не смей! Не смей ничего плохого говорить про мою родню! – повысил он голос.

–?Степа! Хватит затыкать мне рот! Мы девятнадцать лет живем вместе! И я ни разу не позволяла себе высказаться... У меня внутри уже, мне кажется, ни сердца, ни души нет... Одна выжженная пустыня... И знойный ветер гуляет беспрепятственно... Так что я посмею: и иметь свое мнение, и высказать его.

–?Ты чего хочешь, Даш? – устало спросил Степан. – Я не пойму тебя.

–?Правильно, не поймешь! Потому что то, чего я хочу, ты мне дать не можешь. Элементарного разговора по душам... Простой человеческой ласки... Дружеского взгляда... Я уж не говорю о нежности, о любви, о желаниях, праздниках, порывах... Нет. Я о совсем простых вещах говорю. Но и их ты мне дать не можешь.

Она как будто высказала все. Отвернулась от мужа, закрыла глаза. Он погасил ночник, но так и остался сидеть на постели. Молчал долго-долго, потом сказал, даже не задумываясь, слышит ли его жена, спит ли:

–?Я уеду, Даш. Я решил.

–?Куда?

Она не спала, оказывается.

–?На войну. По контракту. Я узнавал. Можно и через министерство обороны оформиться, и через военкомат.

–?Ты сумасшедший. – Ее голос был бесцветен и вял.

–?Там платят прилично. Правда, меньше, чем на полгода, нельзя.

–?Езжай куда хочешь. Мне все равно. Я не люблю тебя больше.

–?Даш, ты что, даже не проводишь меня?

Степан пытался собрать какие-то вещи, но настроения не было. Он ничего не находил. А то, что находил, было ему не нужно.

Даша молчала. Смотрела телевизор, демонстративно не обращая внимая на его сборы.

–?Ну, хоть собраться помоги, что ли!

Она медленно встала, подошла к шкафу. Тут же нашла все его спортивные костюмы, теплые брюки, свитера, футболки. Все это побросала на кровать и опять вернулась к телевизору.

Он со вздохом перебирал вещи, не очень представляя себе, что брать. Военной формой там обеспечат. Нужна ли вообще гражданская одежда? И все же решил взять побольше белья. Кто его знает, как там с водой, со стиркой, с баней...

–?Даш, а пацанам что скажем?

–?Что хочешь, то и говори! Ты у нас великий воспитатель. И не забудь заставить их отжиматься перед разговором.

Она ерничала, демонстрируя протест против его решения. А с другой стороны, если уж быть совсем честной перед самой собой, то, может, оно и к лучшему, что уезжает. Спокойней без него...

–?Даш, давай хоть чаю попьем! Поговорим напоследок. Все же на полгода уезжаю...

–?А мне не привыкать. Я тебя и два года ждала. Только теперь ждать не обещаю.

–?Ты что?.. Ты что говоришь-то? Даш, ты в своем уме? Ты же мужа на войну провожаешь! Разве можно такие вещи?..

–?Не нравится тебе, да? Не вписывается мое настроение в твои правила? А у нас все не по правилам! Ни жизнь семейная! Ни любовь! Как твои бои – без правил!

–?А откуда ты... про бои? Я же никому... Я же никогда... не говорил тебе...

–?Степ, я, может, и дура в твоем понимании, но не настолько...

–?Нет, правда... выходит, ты знала?

–?Что толку переливать из пустого в порожнее? Знала – не знала. Кто как умеет, тот так и зарабатывает. Что теперь об этом? Мне, честно говоря, Степа, совсем тебя не жалко. Мне жалко себя! Жизнь свою неинтересную! Душу свою нераскрытую! Любовь мою неправильную!

–?Да почему неправильную-то? Почему?

Он сорвался на крик.

А Даша была абсолютно спокойна. Равнодушна даже, скорее.

–?Я объясняла тебе уже. Сколько можно одно и то же? Ладно, давай чай пить. Сделать тебе гренки?

–?Да, пожалуй.

–?Сладкие? Соленые?

–?Давай сладкие.

Ночь перед отъездом была не похожа на ночь перед расставанием. Хотя... разве есть правила, каким должно быть расставание? Как правильно прощаться? Какие слова говорить? Какие жесты и телодвижения производить?

Лежали они молча рядом и смотрели в потолок. Ему, конечно, хотелось напоследок реализовать свои мужские желания. Но не решался он почему-то ни обнять жену, ни придвинуться ближе. Таким равнодушием, безучастием, бессердечием веяло от нее, что он даже удивился: неужели она правда его больше не любит? Да этого не может быть! Да нет же, глупость какая! И он попросил в совершенно не свойственной ему манере, робко и несмело:

–?Даш, обними меня!

Она не шелохнулась и не ответила.

–?Даш, ну, пожалуйста, обними! Кто знает, когда теперь свидимся?

–?Слушай! – Голос звучал жестко и лишал его всякой надежды. – Не надо обманывать себя! Не надо прикрываться и оправдываться высокими идеями типа: я зарабатываю деньги для семьи! Я еду воевать ради вашего благополучия! Не надо! Ты уходишь, потому что не можешь найти себя здесь! Ты уходишь, потому что только и умеешь воевать и драться! Ты уходишь, потому что тебе легче знать, что у тебя есть семья, чем ежедневно жить в семье! Ты уходишь, потому что у тебя нет внутреннего тепла и тебе нечем поделиться с нами! А когда человеку нечего отдать, он и взять ничего не может. Вот и ты: ты не нуждаешься ни в нашем участии, ни в нашем сочувствии. Ты сам по себе! Не обманывайся, Степа! И не делай никого виноватым в своей судьбе. Уж я-то точно не считаю себя виноватой...

Он выслушал ее, ничего не возразив, ни разу не перебив. Наверное, он соглашался с ней внутренне... Вряд ли смог бы признать это вслух, а про себя... вполне возможно.

...Конечно, она обняла его. Конечно, она разделила с ним его мужское желание. Именно его. Своего уже давно у нее не было. Неоднократно говорила ему:

–?Степа, если кошку не гладить, у нее высыхает спинной мозг! У меня все давно уже высохло внутри...

Да что толку?

Наутро спросил за завтраком:

–?Поезд в пять. Не проводишь?

–?Нет, Степа! Не буду я с работы отпрашиваться. Да и к чему? Попрощались уже.

Холодно поцеловала его в щеку и ушла.

Он ходил, как неприкаянный, по квартире, не зная, чем занять себя, куда деть эти несколько свободных часов.

Потом взял себя в руки, сосредоточился. Решил кое-что купить в дорогу: воду минеральную, газеты, салфетки... Спустился в магазин, купил. Думал, что сыновья часам к трем вернутся. Попрощаются. Поговорят... Но нет. Не дождался. В начале четвертого отправился на вокзал.

Ехали одной партией, все в одном вагоне, организованно. В основном зрелые мужики. Хотя он, пожалуй, постарше остальных. Познакомились. Многих провожали.

Степан закинул сумку в вагон. Вышел прогуляться по перрону. Солнечный день. Весна. Конец апреля. Жить бы да радоваться! А его все на сомнительные подвиги тянет.

Объявили отправление:

–?Внимание! Поезд до Минеральных Вод отправляется с третьего пути. Отправление поезда через пять минут. Просим пассажиров занять свои места. Провожающих – выйти из вагонов!

Кого провожали, обнимались на перроне, говорили последние, дежурные, подчас ничего не значащие слова... Степан сел на свое место и с тоской смотрел на перрон... В какой-то момент он склонил голову к стеклу и глянул в сторону здания вокзала. Взгляд ухватил большие часы, носильщиков в синих комбинезонах, уходящие фигуры провожающих и... стремительно приближающуюся женщину... Длинные ноги, развевающиеся волосы... Даша! Он дернулся, вскочил: Даша!

Она бежала, заглядывая в окна, пытаясь найти его. Наверняка не запомнила номер вагона. А может, он и не говорил ей.

Степан схватился за окно, дернул вниз. Окно не поддавалось. Наверно, было задраено.

–?Ты что, братан? – спросил кто-то. – Своих увидел?

–?Слышь, в соседнем купе окно открыто! – подсказал другой.

–?Мужики, пропустите!

Степан рванул в соседнее купе.

Все с пониманием расступились. Поезд тронулся...

Он высунул голову. Даша была рядом. Увидела его. Подбежала, протянула руку. Он успел поймать, потянулся губами... Она уже бежала. Как быстро, оказывается, поезд набирает скорость!

–?Даша! Даша-а-а!

Она бежала по перрону. Сначала медленно, потом быстрее. Бежала долго. Вагон, увозивший Степана, уже ушел далеко вперед. Из проходящих вагонов ей махали, кричали что-то веселое...

А она не успела ничего сказать ему...

Степан так и ехал, высунув голову в окно, долго-долго держа взглядом ее одинокую фигуру на самом краю перрона, и не мог справиться с подступившими слезами. Когда Саньку мертвого нес – не плакал. Когда Санькиной матери о смерти сына рассказывал – не плакал. Когда его мордовали на ринге – не плакал. Да никогда он не плакал. А тут не выдержал.

–?Красивая баба! – сказал кто-то из мужиков.

–?Подружка? – спросил другой.

–?Жена, – сквозь слезы ответил Степан.

Он проснулся не от грохота снарядов. Нет. К этому привыкаешь. Там, наоборот, тишина пугает. Вот если тихо, жди подвоха. Причем непонятно с какой стороны. А когда стреляют, значит, ситуация проявлена... Он проснулся от чего-то другого. Что-то будто толкнуло его изнутри, взбудоражило. Ах, да! Он вспомнил: дата ему приснилась. Бывает же такое. Перед ним огромными буквами сияло: четвертое октября! Что бы это значило? Дашкин день рождения. А сегодня какое? Господи, какое сегодня число? Вроде двадцать пятое сентября. Ну? Степан вздохнул, перевернулся на другой бок и... вскочил! Да, он вспомнил! Четвертое октября две тысячи шестого года. Они когда-то давно, двадцать лет назад, договаривались с Дашкой... Даже клятву давали... Встретиться день в день на Воробьевых горах. Ну, да, правильно. Еще смеялись: «В шесть часов вечера после войны». Ничего смешного, оказывается. Десять дней осталось. А ему до конца контракта – месяц. Эх, отпроситься бы на недельку! Только ни то ни се. Да и как отпросишься? Если бы самолетом, то можно было бы за пару дней обернуться, а поездом – точно неделя нужна. Считай, два дня туда, два дня обратно. Ну, пусть не неделя – пять дней, все равно много.

Утром решился на разговор. Мол, так и так, в Москву надо бы срочно... на денек. Как быть?

Командир роты посмотрел на него как на ненормального.

–?Тебе месяц остался. Дослужи и возвращайся совсем. Что за фокусы?

–?Да поймите! Надо! Вот странно: на похороны отпускают. А к живому человеку – никак!

–?Так похороны – это же последний путь. Понимаешь, последний! Другого не будет. Все! А с живым – ну не сегодня, так завтра встретишься. Что ж тут непонятного?

–?А непонятно то, что мертвому уже все равно, увидит его кто или нет. А живому совсем даже не безразлично.

–?Так, хватит философствовать! Какие у тебя предложения?

–?Предложения такие. Первое: я уезжаю на пять дней. Даже на четыре. Во вторник сажусь на поезд. В среду там. В четверг сажусь, в пятницу здесь. И второе: отблагодарю, не обижу!

–?Ладно! Кого вместо себя оставишь?

–?Можно Ивана. Он парень толковый. Подрывник с опытом. К тому же мы с ним в паре и так работаем...

–?Что еще? – Командир задумался. – А, вот: напиши-ка ты мне бумагу... ну... типа... рапорт, по какой причине отпрашиваешься. Мало ли какая проверка. Я его никому показывать не собираюсь, если только в крайнем случае.

–?Хорошо!

–?Давай, не расслабляйся! И никому! Понял? Молча уехал, молча вернулся. Кто что спросит: спецзадание.

–?Добро! Спасибо!

Даша жила последние несколько месяцев в тихом умиротворении. Домой после работы не спешила, позволяла себе и в кино пойти, и по магазинам спокойно прогуляться. Пусть даже и без покупок, но посещение торговых центров ее странным образом успокаивало. Она могла бродить от прилавка к прилавку, от витрины к витрине, пропитываясь духом богатой жизни... Ей нравилось такое времяпрепровождение. Если уж что-то особенно привлекало интерес, то примеряла, приценялась. Изредка покупала. Фигура у нее сохранилась на редкость стройная. Ей шли молодежные вещи, и рядом со своими взрослыми сыновьями она смотрелась скорее старшей сестрой, чем матерью.

На кухне особо не задерживалась. Сыновьям, конечно, готовила. Но они росли неприхотливыми. Ни в еде, ни в быту. К одежде относились более привередливо: то модно, это устарело. А к еде спокойно. Сосиски? Не вопрос. Пельмени? Запросто. А уж если мать макароны приготовит, да обжарит их до золотистой корочки, да еще с тертым сыром и острым кетчупом! Это вообще праздник. Так что никаких бытовых проблем у Даши с сыновьями не было. А что касается их учебы, то тут она имела свое принципиальное мнение.

–?Я бы очень вам рекомендовала, – назидательно внушала она ребятам, – поднапрячься и поступить в этом году. Хоть и не получилось пока репетиторов нанять, думаю, сумеем мы с отцом выйти из этой ситуации. За несколько месяцев до поступления обязательно найдем вам учителей, чтобы как следует подготовились. Отец с деньгами вернется, оплатит. А пока учитесь на курсах. Они тоже много дают.

–?Да все понятно, ма! – отмахивались сыновья.

–?Не перебивайте мать! Дослушайте! Вы видите, как отца армия покалечила? А он, между прочим, зрелым человеком туда пошел. А вы, если не поступите, через год отправитесь служить. Хотите?

–?Мам, у папы так вопрос не стоит: хотите – не хотите! Пойдете! И все! И дедушка ему вторит.

–?Пойти можно сейчас, а можно через пять лет. Есть разница?

–?Ну, есть, конечно!

–?А потом, кто знает, сколько воды за это время утечет. Может, поменяется что. Короче, дело за вами. Как сейчас себя организуете, как станете заниматься, таков и результат будет. Я лично – только за учебу. И вообще против армии.

–?Мам, ладно, успокойся! Мы всё понимаем! Мы учимся.

–?Давайте, ребята! Выпускной класс остался. Поднажмите.

Ребята и правда взялись за ум, занимались, вечера проводили в основном дома, за редким исключением, мать не волновали.

Отец звонил периодически. Мобильный взял с собой, но звонками семью не баловал. Раз в семь-десять дней позвонит: все нормально, служу без особых проблем, жив-здоров, скучаю... Последнее слово обычно комкал, то шептал, то проглатывал... Ему всегда слова любви трудно давались. Он и не произносил их почти. Разве что лет двадцать назад...

Ого! Неужели двадцать лет прошло, как они вместе? Вот это да! Даша порылась в памяти...

Многое стерлось за эти годы... Но тот день, когда они договаривались встретиться на Воробьевых горах... тот день она помнила отлично. Так-так-так... А сегодня какое число? Начало октября. Значит, буквально через несколько дней назначена их встреча... Надо же, двадцать лет! Когда-то эта цифра казалась немыслимой. А они вот – уже пролетели!

Понятное дело, муж не приедет. Она, наверное, пойдет. За них обоих. Как и договаривались, с шести до девяти вечера. И хотя темнеет уже рано, ничего страшного. Освещение там есть. Лавочек полно. Посидит, повспоминает свои счастливые времена. Немного у нее счастья было в жизни. Немного... А самый счастливый день – семнадцатилетие... Она опять достала ту незабвенную фотографию, долго смотрела на нее. Потом подумала: а почему бы не оформить ее в рамку и не поставить перед глазами? Пусть всегда радует душу. Пусть энергетика счастья лучится из нее, пусть она постоянно напоминает о том, что такое прекрасное состояние – не иллюзия, не утопия, не пустая мечта. Что такое бывает. Да что там бывает?! Такое было в ее собственной жизни!

День выдался по-осеннему прохладный, ветреный. Хорошо хоть без дождя... Даша прошлась по смотровой площадке, посмотрела на город, готовый укутаться в сумерки... Красивый город Москва! Любимый город! Лучший город на свете! Хотя можно подумать, она другие видела. Не очень-то случалось ей путешествовать в жизни, немногие места она успела посмотреть. Но все равно ей казалось, что, сколько бы она ни ездила по миру, Москва осталась бы самым любимым местом на земле. Это как... как любовь к собственному ребенку. У него могут быть неровные зубки или ушки лопушком... Может быть далеко не ангельский характер... Возможно, он заикается или картавит... Но любимей этого человечка нет на всем белом свете! Вот так и Москва для Даши: да, пробки, да, огромное количество людей, да, не очень хорошие дороги, но... Какой же прекрасный город! Любимый город! Несмотря ни на что! До мурашек, до слез, до внезапного резкого сердцебиения!

Даша нашла свободную лавочку, чуть поодаль, в аллее. Здесь и людей поменьше, и ветер потише. Присела, закуталась в шаль... Позвонила домой, сказала, что чуть задержится... Посидела с полчасика, повспоминала свою жизнь. Как будто книгу пролистала: том первый, глава первая. Первое посещение университета. Знакомство со Степаном. Глава вторая. Начало романа. Глава третья. Поступление. Ну, и так далее. Сначала вспоминать было приятно. Улыбчивый Степан. Она сама – молодая, задорная, порхающая. Все вокруг, казалось, дышало счастьем и беззаботностью... А потом началось! Дальше вспоминать не хотелось. И она пропускала целые главы и даже тома своего жизненного романа.

Сидела так и сама не заметила, как задремала. Вечер по-хозяйски занимал окружающее пространство: становилось темнее, прохладнее. Но Даша как-то пригрелась, закрыла глаза и провалилась в дрему. То ли от усталости, то ли от воздуха, то ли от того и от другого вместе... И приснился ей сон. Спокойный вроде бы, безликий, неподвижный как будто. И ничего страшного в нем не было, ничего пугающего. Но как только открыла Даша глаза, так сразу и поняла: сон плохой. А приснился ей новый деревянный дом. Только-только построенный. Без отделки внутри, без мебели. Голые деревянные стены. И стул посреди пустого дома. А на стуле сидит Степан. В хорошем костюме, аккуратный такой, красивый. И короткие свои волосы седые тонкой расческой причесывает. Там и причесывать-то нечего: короткий «ежик». А он все старается, чтоб волосок к волоску. И никого рядом с ним. Тихий, спокойный сон.

Даша почувствовала: к смерти! Тьфу-тьфу-тьфу. Господи! Это же не ночью приснилось. Это не считается. Достала телефон. Набрала номер мужа. «Абонент временно недоступен». Позвонила сыновьям, спросила, нет ли новостей от отца. Пашка как-то замялся:

–?Да нет вроде, мам!

–?Паша, сынок! – взмолилась Даша. – Если что-то знаешь, скажи!

–?Мам, я не могу.

–?Чего не можешь?

–?Ну... не могу сказать...

–?Почему? Ты что-то знаешь? Есть новости? Звонил отец? Когда?

–?Мам, да все нормально. Не волнуйся ты так. Сама-то где? Приезжай скорей!

–?Паша, я уже еду. Сейчас машину поймаю и минут через двадцать—тридцать буду.

–?Вот и хорошо! Мы тебя ждем. Стол накрыли. Надо же твой день рождения отметить!

–?Паш... я сон нехороший видела. Скажи мне, звонил отец?

Сын тяжело вздохнул, сожалея, что ему приходится выдавать чужой секрет, но, чувствуя напряжение в голосе матери, все же признался:

–?Да звонил он, звонил!

–?Когда?

–?Утром еще...

–?Что говорил?

–?Все нормально. Как обычно.

–?Ну, тогда хорошо... Только все равно тревожно почему-то...

–?Знаешь, – Паша замялся, – он говорил, что сюрприз тебе какой-то хочет сделать. И просил ничего не говорить. Я обещал, а ты меня заставляешь нарушить обещание.

–?Ой, сынок! Уж и не знаю, какой там у него сюрприз, только неспокойно мне. Ты вот что... Пока я буду до дома добираться, постарайся поговорить с ним. Или... может, еще чьи-то телефоны у нас записаны... Ну, из тех мужиков, что вместе с ним...

–?Ладно, мам! Попробую. Ты сама давай побыстрей возвращайся. Мы ждем тебя!

–?Хорошо, хорошо! Уже еду.

И Даша быстрым шагом направилась в сторону шоссе ловить попутку.

Дома Даше удалось выведать у сына подробности утреннего разговора с отцом. Оказывается, тот звонил из поезда, по дороге в Москву.

–?Как в Москву? У него же контракт до конца октября.

–?Ну, я ж говорю: сюрприз он какой-то готовил. Говорил, дата у вас важная.

–?Неужели помнит?

Даша так лучезарно заулыбалась, что сыновья невольно залюбовались ею. Она будто помолодела в одну секунду чуть ли не на десять лет.

–?Мам, – теперь уже заволновался Яша, – а по времени он уже должен быть здесь.

–?Да? Что? Почему ты так думаешь?

–?Ну, он говорил, что к вечеру... А уже десятый час.

–?Давай позвоним, уточним. Где справочник? Какой вокзал? Ах, да, я же сама его провожала.

Руки не слушались. Даша несколько раз набирала номер. То неправильно, то занято, то не отвечают...

–?Яша! Попробуй ты, сынок! И что это я так волнуюсь?..

Когда Яша дозвонился и поинтересовался прибытием поезда из Минеральных Вод, то почему-то очень долго ждал ответа. Потом ему что-то отвечали, а он молчал, не переспрашивая и не задавая никаких вопросов. А когда положил трубку, кое-как смог выдавить из себя:

–?Ничего не понял!

–?Что, Яша? Что тебе ответили?

Глядя на его резко побледневшее лицо, Даша закричала:

–?Поезд пришел? Или опаздывает?

Яша, игнорируя последний вопрос, бросился к телевизору. Шли последние новости.

«Теракт на железной дороге. В результате взрыва несколько вагонов поезда „Минеральные Воды – Москва“ сошли с рельсов. Количество жертв уточняется. Имеются раненые. Родственников просят обращаться по телефону...»

Телефон они записать не успели. Сидели перед телевизором обалдевшие и молчали. Давно уже кончились новости, прошел блок рекламы, информация о погоде, а они – все трое – сидели, не в силах двинуться с места или заговорить.

Потом Паша поднялся, пошел в кухню, покопался в аптечке, нашел какое-то успокоительное, налил в чашку воды и принес матери... Она безмолвно выпила, даже не поинтересовавшись, что это. Отдала сыну пустую чашку и обреченно произнесла:

–?Вот и все!

–?Мам, да погоди ты! Ничего еще не ясно!

–?Да я не об отце. Вернее, не только о нем. Он сильный. Я хочу верить, что с ним все в порядке. Я о любви.

–?О какой любви, мам?!

–?О любви нашей неправильной! Ведь смотрите, что получается: всё против нас! Он же хотел как лучше. Сюрприз! Свидание неожиданное! Выбил себе увольнение. И что?! Что?! – Она начала повышать голос.

–?Мам, да ладно тебе! Тут такое... А она о любви о какой-то! – Яша с осуждением посмотрел на мать.

–?Вот и все! – повторила Даша безнадежно. – Хотите я вам любимое папино стихотворение прочитаю?

И, не дожидаясь ответа, не видя недоуменных глаз детей, с завыванием, с зарождающейся истерической нотой, начала:

Я был в России, грачи кричали.

Весна дышала в твое лицо.

Зачем так много в тебе печали?

Нас обвенчали. Храни кольцо.

Но сорвалась на полуслове, зарыдала, заголосила: «Степочка, дорогой мой! Неужели я тебя никогда больше не увижу?»

Ребята вызвали «скорую». Даше сделали укол, посоветовали приобрести успокоительные препараты... Сыновья договорились спать по очереди. Один спит, другой дежурит около матери и одновременно дозванивается до «горячей линии». К утру все стало ясно. Но сказать страшную новость матери не решался ни тот, ни другой. Страдали каждый внутри себя. Плакали в ванной, но молчали...

Утром Даша увидела написанный на бумажке номер телефона, дозвонилась сама, все узнала... Заплакать не смогла: укол сделал ее вялой и безразличной. Сказала только:

–?Неудачно жил, неправильно любил, нелепо умер! А мне-то за что все это? Я-то в чем провинилась?

Пацаны расплакались, не в силах сдерживать себя больше, а Даша сидела с гудящей трубкой в руке, раскачивалась из стороны в сторону и без конца повторяла одно и то же: «Мне-то за что? Я-то в чем виновата?»