В ожидании Романа

Душа Глафира

РАССКАЗЫ

 

 

КОРОТКАЯ ЛИНИЯ

 

У меня в молодости подруга была, Жанка. Мы с ней вместе восемь классов окончили, в один техникум поступили. У нас городок небольшой, до областного центра на электричке минут сорок ехать. Развлечений никаких, с учебными заведениями тоже не густо. Вот и выбирали из двух имеющихся техникумов – либо электромеханический, либо химико-технологический. Мы с ней решили в электромеханики податься. А что еще оставалось? Десять классов неизвестно как закончим, поступим ли в институт. А вузы только в областном центре. На электричке не наездишься каждый день. В общежитии жить, наверное, было бы интересно, но его не предоставляли тем, кто из области, только иногородним. Так что техникум, да еще и около дома – это было то, что надо.

Молодость наша пришлась на семидесятые годы прошлого века. Самыми «крутыми» считались те, кто имел транзистор или проигрыватель. И соответственно пластинки. У меня пластинок было много. Я их собирала, привозила отовсюду, где бывала. А бывала я, несмотря на свои молодые годы, много где. У меня и в Москве и в Ленинграде сестры двоюродные жили. Да еще в Прибалтике тетка обитала. Поэтому я каталась несколько раз в год – на каникулы, на праздники – то в один город, то в другой, то в третий. И обязательно привозила музыкальные новинки. Из распахнутых все лето окон нашего дома звучали хиты тех лет: «Королева красоты», «Льет ли теплый дождь», «Эти глаза напротив».

Почти всегда собирались у меня: я, Жанка, еще две-три девчонки из класса. Слушали музыку, читали стихи Евтушенко, в сотый раз перебирали фотографии артистов. В то время было очень популярным: черно-белое фото с именем внизу, а на обратной стороне – перечень фильмов с указанием года выхода на экран.

Еще у всех девчонок были «песенники». Это такая толстая тетрадь с текстами песен, с картинками из журналов, с пожеланиями подруг. У меня, кстати, до сих пор где-то на антресолях хранится такой «песенник» в золотистой обложке, распухший от исписанных страниц, с замусоленными краями и пожелтевшими фотографиями одноклассниц.

Вот и Жанкина фотка, где она с короткой стрижкой, смеется, сверкает зубами и щурит глаза в длинных ресницах. А под фотографией пожелание

«Моей любимой подруге Верке» (это мне, значит):

Вера – роза, Вера – мак, Вера – одуванчик. Вера, я тебя люблю, Жаль, что я не мальчик.

И еще одно, написанное поперек листа и буквально усыпанное разноцветными розами и сердцами:

Сколько в море-океане Есть на дне песку, Столько счастья я желаю На твоем веку.

У Жанки тоже был альбом, и я тоже ей что-то писала, конечно. Сейчас уже и не вспомнить. Наверное, нечто вроде такого послания:

Пусть жизнь твоя течет рекою Среди скалистых берегов, И пусть тебя сопровождают Надежда, вера и любовь.

Как-то в очередной раз я приехала из поездки... по-моему, из Питера... да, скорее всего, оттуда... И привезла конспект статьи про хиромантию. Мне сестра моя ленинградская дала почитать. Называлась статья то ли «Погадаем по руке», то ли «Рука глазами хироманта». Дело не в названии. Дело в том, что в те времена подобного рода литература была не просто редкостью, она была практически недоступна. Никаких сонников, никаких трактатов о гаданиях, о прочих вещах, интересующих умы молодых девушек, не издавалось. И вдруг – исследование о линиях на руке в каком-то довольно-таки интеллигентном журнале – то ли «Знание – сила», то ли «Наука и религия».

Конечно, сестра не отдала мне оригинал, а позволила лишь законспектировать его. Я, целыми днями бродившая по городу и музеям, вечерами садилась за работу и старательно переписывала слово в слово интересующую меня информацию все в тот же «песенник».

Там еще и рисунки были. Я обводила свою ладонь, прорисовывала на ней линии и подписывала их, то и дело сверяясь с первоисточником – линия жизни, линия сердца, линия ума. Оказалось, кроме этих, основных, есть на руке еще линии и судьбы, и здоровья, и брака.

Так что пусть вкратце, но о каждой из них мною была получена информация. И не просто получена, а переписана и привезена домой, чтобы тут же стать достоянием всех моих подруг.

Да, забыла сказать (хотя мне в этом и неприятно сознаваться), что я немного завидовала Жанке. Она и внешне была симпатичная – смуглая матовая кожа, сочные губы, яркий румянец, по-мальчишески стриженная голова и чуть робкая, но очень милая улыбка.

Однако главное не это. Главное то, что за Жанкой ухаживал Валера – парень с соседней улицы. Он учился в химико-технологическом техникуме на последнем курсе, был соответственно постарше нас и казался мне воплощением девичьей мечты. К Жанке он относился скорее уважительно, чем влюбленно. Но именно в его серьезности и почтительности чувствовалась глубина. Он обнимал ее за плечи, провожая домой, и, когда я видела их двоих, идущих рядом, доверительно касающихся телами друг друга, тихо разговаривающих, мне казалось, что я мечтаю только об одном: вот так же идти с кем-то вечерней порой, ощущать надежность мужской силы, свою привлекательность и то щемящее чувство первой влюбленности, к которому мы все так стремились.

Меня мучила эта дурацкая зависть. Жанна была моей лучшей подругой, и любила я ее по-настоящему... Но у нее был мальчик, а у меня – нет. И мне бы особенно не любопытствовать, не интересоваться подробностями их отношений, чтобы не бередить душу, не дразнить себя... Так нет, я все выспрашивала: а целовались ли они, если целовались, то как долго и сколько раз, и как они друг другу говорят про любовь, и нравится ли ей обнимать его, и что она чувствует, когда он обнимает ее... Жанка без стеснения, просто и не ломаясь, отвечала на все мои вопросы, а у меня сбивалось дыхание и сладко ныло в низу живота...

Так... что ж я хотела рассказать? Ах, да! Про хиромантию. Ну, вот. Сидели мы с девчонками целыми вечерами и подробнейшим образом свои руки рассматривали.

–?А у меня здесь решетка. Это что значит? – спрашивала одна из подруг, и я в двадцатый раз заглядывала в тетрадь, сверяясь то с записями, то с рисунком.

–?А у меня две линии пересекаются...

–?Ой, смотрите, а на моей руке совсем этого нет...

И Жанкино удивление:

–?А у меня линия жизни такая короткая! Будто и нет ее вовсе...

И мы, любопытствуя и ужасаясь одновременно: «Где? Покажи!», заглядывали в ее ладонь и, наблюдая действительно совсем небольшую линию, фальшиво успокаивали Жанку:

–?Да ладно тебе. Нормальная линия...

Помню, учились мы уже на третьем курсе, думали о распределении, и исполнилось нам по семнадцать лет, когда весь наш городок буквально за полдня облетела страшная весть: в автобусную остановку врезался грузовик... Пьяный водитель, не справившись с управлением, и само сооружение снес, и людей покалечил. Четверо погибло, многие ранены... Среди жертв – Жанка.

Это было мое первое большое горе. Взрослое, настоящее горе. Трагедия. Хоронили погибших всем городом. Тогда еще было принято фотографировать похороны. По-моему, сейчас это встречается все реже и реже, а тогда чуть ли не в каждой семье, чуть ли не в каждом альбоме можно было встретить снимки той трагедии. У меня они тоже сохранились, и я, вглядываясь в Жанкины молодые черты, каждый раз ужасаюсь: «Неужели и вправду вся наша жизнь отражена на руке? Неужели действительно можно прочитать по ней и прошлое, и будущее?»

Прошло с тех пор много-много лет. Я уже бабушка. Жизнь моя несется вскачь, бурлит, переливается всеми возможными красками: интерес – равнодушие, радость – печаль, сомнение – уверенность, горе – счастье. Как у всех, наверное...

Часто бываю на кладбище. Могилок наших много. У нас семья очень большая – тетушки, дядюшки, бабушки, дедушки – все в одном месте похоронены. Идешь чью-то могилку прибрать и другие навещаешь. Всегда и к Жанниной подхожу.

Тут недавно была у нее. Смахнула с памятника мусор. Посидела на скамеечке, погрустила. И уже было домой собралась, как подходит ко мне женщина незнакомая:

–?Вы извините, что я к вам обращаюсь...

–?Пожалуйста.

–?Я помню эту девушку.

–?Помните?

–?Да. Мы тогда вместе на остановке были. Лет тридцать уж, пожалуй, прошло.

–?Тридцать три, – уточнила я.

–?Мы рядом стояли, автобуса ждали, когда грузовик этот... Как я успела отскочить, не знаю... А ее, бедную, зацепило...

Я молчала, вновь с горечью переживая те давние трагические события.

–?Знаете, – продолжала она, – я беременная была тогда. Уже большой срок. Шесть месяцев, седьмой. Выкидыш у меня случился... Много-много лет потом детей не было. Только в сорок ребенка родила...

Теперь молчали мы обе. Долго молчали.

–?А вам она кто? – прервала женщина затянувшуюся паузу.

–?Подруга.

–?Вы извините, что побеспокоила. Но это такая трагедия. До сих пор просыпаюсь по ночам от ужаса. Снится часто мне этот кошмар.

И она побрела, низко склонив совсем седую голову.

Я закрыла калиточку, кинула прощальный взгляд на озорную Жанкину фотографию. Белозубая улыбка, ямочки на щеках, казалось бы, счастливая семнадцатилетняя девчонка. Вспомнила ее удивленно-печальные слова: «А у меня линия жизни такая короткая! Будто и нет ее вовсе...»

 

МАРОДЕР

 

Предупреждение об урагане Сергей получил по компьютеру. Билет заказал, вещи собрал. Вылет завтра. Типичная ситуация. Привычная работа. Опасная, конечно. Но он к опасностям привык и только в режиме экстрима и мог существовать.

Началось это в детстве.

Семья у Сереги была очень даже благополучной. По крайней мере, он так считал лет до двенадцати, наверное. До тех пор пока не услышал однажды разговор матери с подругой по телефону. Был поздний вечер. Серега хоть и лег, как положено по режиму, в половине десятого, но уснуть почему-то не мог. То ворочался в поисках удобной позы, то начинал повторять стихотворение, заданное по литературе на завтра, то вспоминал Ленку из параллельного седьмого «Б», которой он такую классную подножку вчера поставил... Она упала, разревелась, колготки порвала, коленку ушибла...

А они стояли с пацанами, хохотали, глядя на нее... Только почему-то ему совсем не хотелось смеяться. Почему-то закололо где-то в районе солнечного сплетения. Почему-то возник порыв помочь подняться, утешить, попросить прощения. Но ничего этого он не сделал, а смеялся со всеми, пальцем на нее показывал... Вот дурак! И чего девчонку обидел? Может, подойти завтра, извиниться, шоколадку подарить. Не возьмет, наверное... А вдруг возьмет? Или положить ей на парту и записку написать? Или в портфель подбросить? Ой, ну как же лучше? Надо маме рассказать. И он потихоньку подошел к двери своей комнаты, прислушался. В гостиной тихо работал телевизор, а мама разговаривала по телефону со своей подругой тетей Галей. Он сначала не понял, о ком она говорит, а когда понял, то поскорее вернулся в кровать и зарылся с головой под одеяло, чтобы не слышать, не слушать, не знать.

Мама говорила об отце. Грубо и в то же время с болью и со слезами в голосе:

–?Мой-то козел опять наверняка у своей крали... Время одиннадцать, а его все нет.

Реплику тети Гали Серега, естественно, не слышал, но следующие мамины слова ошеломили его окончательно:

–?А что делать? Живем ради сына. Создаем видимость здоровой семьи, а на самом деле...

Так вот оно как! Он-то жил себе и жил, не задумываясь. Ну, есть отец, есть мать. Они любят друг друга. Любят его. Он любит их. Это нормально. А оказывается, они не любят друг друга. Значит, врут. Значит, и его не любят. А зачем врут? Для чего? Сразу вспомнились одинокие их с мамой вечера, мамины слезы, частое раздражение отца... Ссоры, которые родители хотели скрыть, но по их недовольным лицам можно было судить, насколько часто они выясняют отношения...

Тогда ему казалось, они говорят полушепотом, чтобы он не слышал. А сейчас ему представлялось, будто они шипели, чтобы сдерживать яростные крики и не наброситься друг на друга.

Так это он, Сергей, их сын, виноват в том, что родители терпят друг друга! Вот в чем весь ужас! Это же из-за него они вместе. Мама ведь так и сказала тете Гале: «Живем ради сына». Да они не живут, а мучаются. Обманывая друг друга, обманывая самих себя... Из-за него!.. А ведь они, наверное, могли быть счастливы поодиночке, а из-за него несчастны. Он – причина несчастья семьи! Он один виноват во всем...

На маму с утра не мог смотреть. Отец, слава Богу, еще спал, когда Серега собирался в школу. Он попросил у мамы десять рублей. Не подняв на нее глаз и пробурчав «спасибо», спрятал деньги в карман и без завтрака выбежал из дома.

Нет, теперь он понял, что врать ему не хочется. Неприятно ему врать. Он купил шоколадку. Попросил у одноклассницы красивый листочек из дорогого альбома. На нем голубые мишки нарисованы, они держали разноцветные шарики... Рисунок выглядел как будто размытым, поэтому на листке можно было писать. И запись хорошо видна, и рисунок запросто угадывается. Такой вот волшебный блокнот!

Сергей написал несколько слов: «Лена! Извини за подножку и за глупый смех. Я себя дураком не считаю, но вел себя глупо». Потом зачеркнул слово «глупо», сверху написал «неправильно» и добавил: «Не обижайся! Сергей».

Записку вложил в обертку шоколадки, незаметно сунул Лене в портфель. Судя по ее мягкому взгляду, брошенному в его сторону на большой перемене, Серега понял, что прощен...

Вопрос был закрыт. Уже тогда, на заре отрочества, он считал для себя крайне важным завершать все начатые дела. Это совсем не детское качество, казалось, было заложено в нем от рождения. Если он занимался с конструктором, то по окончании оставлял на столе только собранную фигуру, а все ненужные детали прятал в ящик. Если обедал один, без мамы, то всю посуду убирал за собой в раковину, хлеб клал на место, а стол протирал. Пусть неумело, по-детски, но порядок он поддерживал. Если задумал заниматься в спортивной секции, то шел и занимался, а не готовился, как другие, месяцами, придумывая поводы отложить первое занятие или пропустить последующие тренировки. Случалось, ему не нравилось. Тогда по прошествии нескольких занятий он подходил к тренеру и спокойно признавался:

–?Мне не очень нравится этот вид спорта. Я, наверное, ходить больше не буду.

На что, как правило, получал ответ:

–?Ну что ж? Сделай перерыв, подумай, попробуй себя в каком-нибудь другом виде. А захочешь вернуться, приходи!

Так он пробовал себя в футболе, спортивной гимнастике, борьбе, плавании. Это его не очень заинтересовало. Зато прыжки в воду понравились. Уже тогда его привлекали сложные виды спорта, связанные с преодолением... То высоты, то страха, то боли. Преодолевать, бороться... Но в одиночку. Не в команде. Нет. Одному!

Очень еще нравился альпинизм. Просто дух захватывало, когда читал про восхождения, про горы, про силу воли и мужество, про отвагу и смелость альпинистов. Но в ту секцию брали только с пятнадцати лет. Ему еще три года надо было ждать. Правда, тренер, к которому Серега все же решил обратиться, посоветовал не отвергать ни спортивную гимнастику, ни легкую атлетику. Оказывается, все это понадобится в альпинизме: сильные руки и ноги, гибкое тело, способность к мгновенной мобилизации и к длительным изнуряющим нагрузкам.

Так что отжимания, лазание по канату, подтягивание, прыжки в длину и в высоту были для Сереги не самоцелью, а лишь подготовкой к более важному и интересному занятию – скалолазанию.

Отношения с родителями изменились. Причем резко и совершенно неосознанно. Да и как ребенок мог осознать что-то? Просто чувствовал свою вину, и чем дальше, тем больше... Стараясь хоть как-то заглушить, подавить в себе разъедающее угрызение совести, часто уходил из дома, чтобы не видеть слез матери, досады отца и не разделять с ними эту удручающую обстановку, тягостное ощущение от которой становилось для Сергея все больнее и больнее.

...Сереге исполнилось четырнадцать, когда он впервые ступил на путь, по которому шел до сих пор. Он возвращался домой с тренировки. Вроде и не поздно. Было шесть, начало седьмого, но в ноябре темнеет рано... Недалеко от его дома на лавочке лежал пьяный. Спал. Причем не бомж какой-нибудь, Серега сразу понял. Бомжи грязные, вонючие, в обносках... Этот был, видно, из работяг. Зарплату, наверное, получил. Вот и выпил на радостях. На нем была куртка более-менее приличная и даже перчатки. Он спал, похрапывая, подложив под голову какой-то сверток или пакет, Серега не разглядел. Зато увидел торчащие из кармана купюры.

Повинуясь то ли любопытству, то ли желанию убедиться, что это действительно деньги, он протянул руку к карману спящего и вынул пачку денег.

Не считая, не оглядываясь, не задерживаясь более ни секунды, Сергей продолжил свой путь домой. В подъезде пересчитал. Денег было много. Наверное, и вправду зарплата.

Сердце колотилось. Руки горели. Он ощутил такой мощный прилив радости, такой колоссальный восторг, что ему хотелось обнять весь мир! Вот она – удача! Жизнь дала ему шанс – подкинула пьяного на дороге, а он этот шанс не упустил! Ура! Как оказалось просто – никто не погнался за ним, никто его не искал. Это его удача! Это его заработок! То, что такое действо является воровством, возможно, и пришло ему в голову, но никоим образом не изменило настроения. Что значит воровство? Он ничего не взламывал, не вторгался ни на чью территорию. Он просто взял то, что само просилось в руки. Глупо было бы не взять.

Денег хватило, чтобы купить себе специальные шипованные альпинистские ботинки. Родителям сказал, что это ему ребята из секции отдали. Кому-то оказались малы, вот ему и перепало. Но, честно говоря, родители к тому моменту им не очень интересовались, поскольку находились в процессе развода и постоянно выясняли, кто виноват и что делать дальше.

Кроме того, они вечно спорили, кому что достанется: дача, машина, квартира, мебель, посуда...

Серега был далек от этих проблем. Его интересовали высота, риск, покупка обмундирования. Тренер обещал взять его в секцию уже летом, хотя пятнадцать ему только через год. В виде исключения, учитывая столь явное стремление и серьезную физическую подготовку. Летом можно попробовать выехать с группой в горы. Пока на правах наблюдателя, в качестве легкой тренировки. Пока никаких восхождений. Но это было здорово! Предчувствие опасного путешествия заводило его, заставляя напрягаться все тело, держа его в постоянном тонусе.

Трюк с пьяным ему настолько понравился, что он стал сознательно приглядываться, примериваться к подобным ситуациям. Ему удавалось то с лотка на рынке незаметно стянуть платок, то в метро у задремавшей рядом тетки вытащить из сумки коробку конфет и беспрепятственно выйти из вагона. Все проходило для него на редкость удачно и безнаказанно. Это не просто грело. Это давало чувство превосходства. Мало того что он сильный, ловкий, смелый. Он еще и удачливый! В этом скрывался для Сереги какой-то высший смысл. Ему казалось, что он избран свыше для выполнения какой-то особой миссии. Какой именно, он еще не мог осознать. Но ведь не просто же так все удается, все получается...

С пацанами не делился, не рассказывал ничего. Да и чего с пацанами связываться! У них на уме пиво, да сигареты, да гитара. А у Сереги – здоровый образ жизни, спорт. Ему не до глупостей.

Родители кое-как договорились друг с другом, развелись, разъехались. Маме с Серегой осталась квартира. Отцу – дача и машина. Отношения разладились окончательно. Мать вечно жаловалась Сереге на отца и на свою загубленную жизнь. Отец звонил крайне редко, и с сыном они практически не виделись...

Сергей жил своей жизнью – мечтами об альпинизме, удовлетворением, которое приносили удачные похищения, и воспоминаниями о Леночке из параллельного класса. За столько лет он так и не открыл ей своих чувств. Хотя мог бы... Тем более что часто они встречались глазами, и в ее взоре он видел вопрос. Не равнодушие, а именно вопрос и еще – готовность к разговору. Так ему казалось... Но не решался.

Когда первый раз попал в горы, то «заболел» ими серьезно. «Заболел» – в смысле был покорен, восхищен... Но самое главное – чувство опасности, в котором он находился постоянно. Всегда внутренне в боевой схватке, всегда готовый к борьбе, к капризам погоды, к сюрпризам природы. Это настолько его организовывало, дисциплинировало и держало в напряжении, что покой и расслабление были лишь подготовкой к новому усилию над собой. И лишь в таком приподнятом состоянии боевой готовности он испытывал удовлетворение и кураж.

Что интересного в размеренности, в каждодневном, известном заранее расписании, в жизни по режиму? Что интересного в безопасности? В комфорте? Это расслабляет, дезорганизует, лишает острых ощущений. А без острых ощущений – разве жизнь?! Так, жалкое существование!

Однажды он все же решился подойти к Леночке. Они учились уже в выпускном классе и готовились к последнему звонку. Кто-то организовывал праздничную линейку, кто-то отвечал за поздравления учителям, родительский комитет собирал деньги на цветы, а Серега взялся пригласить ребят-альпинистов с гитарами, чтобы они устроили концерт, спели известные бардовские песни, что-то из Высоцкого.

Все волновались, носились по актовому залу, украшали сцену, передвигали стулья, репетировали речи и стихи. За кулисами Сергей и Лена случайно столкнулись, и оказалось, что они одни в этой комнате за сценой. Как они оказались рядом, никто из них не понял. Память Лены потом какими-то урывками возвращала ей некоторые мгновения того внезапного уединения. Вот она стоит, прижавшись к стене, а Серега – почти вплотную к ней. Вот у нее подкашиваются колени, и она начинает медленно сползать. Он подхватывает ее, прижимает к себе, держит крепко и смотрит в глаза. Вот он, одной рукой продолжая обнимать ее, другой запирает дверь гримерки на ключ и начинает ее целовать. Дальше она не помнит совсем. Потом вспоминает, как стучат в дверь, зовут их, ищут. Они не откликаются... Потом тишина актового зала, синяя темнота раннего весеннего вечера, Серегино могучее, сильное, трепетное тело и свои обессиленные руки, запрокинутая голова и небывалое чувство блаженства...

...Ну, вот. Вылетает их несколько человек. Все, как и он, мародеры. Так они себя, естественно, не называют. Работа. Ну, не стандартная, прямо скажем, однако, работа. В своем кругу они не очень-то озадачиваются определениями. У всех четкая специализация. Кто чем занимается... Из Москвы, как правило, летят группой, а там, на месте, рассредоточиваются. Работы в местах стихийного бедствия всегда много. Но это для одних бедствие, а для других... Есть же поговорка: «Кому война, а кому мать родна». Так это про них. Кто по магазинам, кто по квартирам. У одних экстремальные съемки, у других – фото и репортажи. Серега специализировался на золоте, деньгах и пластиковых картах. Его интересовали квартиры. Именно там – в полуразрушенных домах, в разоренных стихией городах, в покинутых жилищах – он обретал кайф. То есть для него – и в этом он признался себе уже давно – были важны даже не деньги, не само воровство как способ заработка, не удовлетворение каких-то нереализованных притязаний, а именно выброс адреналина, именно напряжение нервов до состояния звенящей струны, именно дрожь под коленками, которая неизбежно возникала и которую непременно надо было преодолеть...

Он работал один. Заходил в квартиру, цепко охватывал ее взглядом, почти безошибочно угадывая места хранения денег и драгоценностей. Брал не глядя, не считая, не перебирая. Пластиковые карты очень любил. Ему нравилось в них все – и тайна суммы, и миниатюрные размеры, и безболезненность провоза через таможню...

А дома, в Москве, вопросы использования этих карт у него были решены. В ближайшем крупном супермаркете одна из девушек-кассирш всегда принимала у него любые известные кредитки, не спрашивая паспорта и не сверяя подписи. Он, естественно, оплачивал ее услуги. И в паре больших универмагов он также смог наладить подобные отношения. Всех все устраивало. Карт у него за это время скопилось колоссальное количество: он часто работал за границей, а там очень в ходу безналичные расчеты. Радовало и то, что на многих из них деньги не кончались. Какие-то карты быстро закрывались. Значит, хозяева, вернувшись в свои дома и обнаружив пропажу, блокировали финансовые операции. Такие он выбрасывал. А про другие хозяева либо забывали, либо их уже не было в живых. А он пользовался. Так что карточки Серега любил и подумывал, не перейти ли ему на охоту только за ними. Однако пока продолжал брать и другие материальные ценности. Как правило, ребята-ювелиры – так он их называл – ждали его в аэропорту в день возвращения. Сев в машину, они бегло оценивали добычу, сразу платили наличными и исчезали. Крупные камни Серега отдавал неохотно, пытаясь оставлять у себя бриллианты. Но в последнее время само по себе золото ценилось все меньше и именно камни интересовали ювелиров. Поэтому или отдавать все, или вообще этим не заниматься. Серега, как правило, отдавал. Хотя оставлял у себя иной раз часы дорогие и серьезные украшения. Но ни носить, ни дарить их не мог. Всегда чувствовал какую-то неприятную волну, какой-то негатив, тяжесть... Ну, казалось бы, подумаешь, часы. Какая разница, кто носит? А вот надевал и ощущал такой дискомфорт, такой разлад во всем теле, что избавление приходило только тогда, когда снимал. Выходит, какой смысл оставлять? Все равно не носит, не дарит, не использует. Пробовал сам продавать. Но тогда ведь ж надо по ломбардам, по скупкам, по комиссионкам таскаться, что совсем не по его части. Это ему никакого адреналина не добавляет. Значит, и незачем. Так и лежало все непроданное богатство никчемным грузом...

После школы Серега, не долго думая, пошел в армию. Решение это было для него совершенно логичным и органичным. Себя проверить, силу свою физическую приумножить, повысить мощь боевого духа. Он и в армии держался особняком. Очень был избирателен в приятелях, в основном весь в себе, не очень-то разговорчив, не очень открыт. Как правило, серьезен, задумчив и внутренне сосредоточен.

Его уважали за отвагу, смелость и бесстрашие. Причем он не бравировал этими качествами, не выставлял их напоказ, не кичился. Просто он таким был. Просто казался намного старше и опытнее своих сверстников. Его считали зрелым мужчиной уже в двадцать лет.

А после армии – горы, скалолазание. Никакой учебы, никаких институтов. Работать устроился промышленным альпинистом. Это работа на высоте. Рекламу установить на крышах домов, окна помыть на верхних этажах офисов или пентхаусов. Правда, поначалу-то и понятий таких не было – «офис», «пентхаус». Понятий-то, может, и не было, а высотных домов без балконов – сколько угодно. И труд таких специалистов всегда ценился и высоко оплачивался.

Работа радовала. Наверное, это была единственно возможная работа для него. Ну, где еще можно так прекрасно совместить все необходимые условия? Разве только устроиться пожарником! Тоже, кстати, вариант. Но там все-таки работа командой в основном. А мыть окна на высоте можно и одному. Ну, в крайнем случае, с напарником. Благодать!

...В этот раз вылетали далеко. Надолго Серега уезжать не любил.

Пары дней вполне достаточно. Тем более что там, куда летели, почти все население готовилось к эвакуации и ходить по квартирам можно будет беспрепятственно. Он и за день столько наработает! Увезти бы только... Ребята, наверное, подольше останутся. У них свои задачи. Им надо фильм снимать. Это занимает больше времени. Хотя... как знать? Фильмы-то у них нестандартные. Может, быстрее справятся.

Серега не разделял некоторых пристрастий своих сотоварищей. Они снимали такие вещи, которые Серега при всей его тяге к экстриму, смотреть не мог. Сцены страданий людей, их беспомощность, слезы... Некоторые специализировались на насилии. То есть на реальном насилии. Под заказ. Или просто как жуткий документальный фильм. На продажу. Даже Сереге это казалось верхом цинизма. В городах, терпящих бедствие, издеваться над беспомощными людьми, нуждающимися в помощи... Нет, он не дружил с такими и не общался. Только по необходимости.

Перелет предстоял долгий. Сергей невольно задумался о себе, о своей жизни. Со стороны как бы попытался посмотреть на себя. И что? Сам себя он вполне устраивал. Более того. Серега пришел к выводу, что он человек честный и даже счастливый. Ведь если посмотреть отвлеченно, то он себе никогда не изменял. Никогда! Не считая того случая в школе, когда, дурак, смеялся над Леночкой... Да, не считая того единственного раза. А так, всю жизнь он занимается любимым делом. У него отличная работа. У него классное хобби. Ну, а как еще назвать эти вылазки? Он по-прежнему не считал это преступлением. В чем преступление? Ни у кого ничего не отнимает. Двери не взламывает. Разбои не устраивает. Берет то, что само просится в руки. Муки совести? Нет, такого не было. А как насчет того, что нехорошо брать чужое? Ха-ха-ха! Это вообще детский сад! Может, у нас общество очень честное? Может, у нас налоги платят реальные? Может, кругом все святые и безгрешные? Еще раз: ха-ха-ха! Так что не надо ни о морали, ни о нравственности!

Словом, живет он очень даже гармонично, поддерживая свой организм в постоянном тонусе, а свой внутренний мир – в состоянии вечного трепета и неуспокоенности.

Личная жизнь, правда, несколько сложна. Ну, это и понятно! Как ему с такими потребностями построить длительные отношения с женщиной? Возможно ли ему создать семью? Да и зачем? Чтобы заскучать через пару месяцев? Чтобы насиловать себя, заставляя жить с человеком без искры, без запала? Поэтому женщин менял часто, не привязывая к себе и не привязываясь к ним. По молодости еще надеялся на постоянно новые ощущения, на остроту восприятия, восторг, полет... Но со временем понял: нет, не найдет! Первая встреча, вторая, третья... И все. Пресно, скучно, неинтересно.

Правда, он изобретал, экспериментировал, искал. Часто предлагал женщинам что-нибудь неординарное. То места для любовных свиданий необычные выбирал – например, пустыри или крыши домов. То придумывал маскарад с переодеванием: он – женщина, она – мужчина. То внезапно мог овладеть дамой в совершенно, казалось бы, не предназначенном для этого месте: на лестничной клетке, в лифте или даже в примерочной кабине магазина.

Но ведь невозможно постоянно жить в таком режиме. Нет, для него-то, наверное, возможно. Но для женщины... Каждой хотелось тепла, уюта, объятий, теплого одеяла на двоих и мерного посапывания по ночам. Можно, конечно, иной раз и нечто этакое изобразить, однако, скорее, в виде исключения, но как правило!.. Для него, наоборот, объятия под одеялом – исключение. Вот и найди себе вторую половину при подобных противоречиях.

Так и жил он холостяком. Последние полгода, правда, женщина одна – Полина – поселилась у него. Он сначала даже не понял, как это произошло. Однажды осталась ночевать. Потом еще... Потом вещи потихоньку перевезла. Разговаривали они мало, вместе нигде не бывали. Почему ее это устраивало? Он не понимал.

Полина вкусно готовила, и дома всегда была отменная еда. Он, неизбалованный разносолами, с удовольствием уплетал за обе щеки ее ужины: креветки в сливках, мясо в красном вине, ванильные запеканки и борщи с пампушками. Даже удивительно: подумаешь, еда! Ан нет. Он поймал себя на том, что торопится домой после работы, что ждет этих ужинов на двоих... Он привык, что по утрам его всегда ждут большая чашка кофе со сливками, горячие бутерброды и трогательное яблоко. Яблоко – это с собой. Поначалу смеялся, оставлял на столе. А потом обнаружил у себя в кармане куртки. С удовольствием хрустел им по дороге на работу. С тех пор всегда брал с собой то яблоко, то грушу, то персик, то мандарин.

Полина не лезла в душу, понимая всю сложность Серегиного характера и тем самым сохраняя хрупкий мир в их непростых отношениях. Интимная близость случалась не часто, но почему-то Полину и это устраивало. Жила ведь, не уходила, претензий не предъявляла.

Улетая, он говорил ей, что у него командировка. Тогда она собирала ему теплые вещи, всегда клала книгу, чтобы в дороге не скучал. Иной раз, читая, он наталкивался на какие-то ее пометки, подчеркивания... Как правило, про любовь, про сильные чувства. Поначалу Серега старался пробежать эти навязанные ему места побыстрее или вообще пропустить... А потом, со временем, заметил, что скучает по ее карандашным заметкам, ищет их в тексте, и если находит, то вдумчиво перечитывает...

Мысль о создании семьи его не посещала. Какая семья при таком образе жизни? Каждый день – на волоске! Каждый шаг – на грани! Вон в прошлый раз – еле-еле ушли от полиции. Они с Лехой – тоже московский парень – оказались тогда рядом с полицейским патрулем. А тем задачу поставили: борьба с мародерами! И полномочия дали небывалые, чуть ли не до самых-самых... Поговаривали даже, что они имеют право стрелять на поражение. До этого тогда не дошло, но в драку пришлось ввязаться. Ох, и накостыляли же им тогда! У Лехи оказались два ребра поломаны, не считая ушибов по всему телу. А у Сереги вообще не лицо было, а сплошной синяк. Они потом неделю отсиживались по квартирам, ждали, пока отеки с лиц спадут. Иначе через границу – никак. Потом какого-то врача нашли из наших, из русских. Чисто случайно увидели машину «скорой помощи», которая подъехала к тому дому, где они скрывались. То ли жил он там, то ли собирался знакомых навестить. Короче, Серега заговорил с ним. Тот и мазь хорошую дал, и справку написал, что, мол, попали под обломки дома. На таможне с трудом, но пропустили.

Дома Полина только тихо ойкнула, потом стала делать какие-то примочки, и через три-четыре дня лицо зажило.

На вопрос:

–?Что случилось?

Ответил:

–?Работа такая.

Больше она не спрашивала.

Теперешнюю поездку хотелось завершить поскорее. Он стал замечать, что длительные вылазки ему неинтересны. На второй-третий день он уже привыкал. И обстановка, ради которой летел, становилась вроде обычной. Поэтому: день прилета – он же рабочий день – и день отлета. Вот в этой ситуации все срабатывало, как положено: кураж, чувство опасности, волнение, преодоление внутренней дрожи, выброс адреналина... И удача! Удача, как правило, была на его стороне!

Как-то Полина заговорила с ним о ребенке. Он даже слушать не стал. Жестко отрезал: «Нет!» Тогда она впервые заплакала. Они не поссорились, но замкнулись еще больше. Хотя по большому счету на их отношения это не повлияло. А поскольку вопрос предохранения Сергей всегда контролировал самостоятельно, то раз «нет», значит, «нет». Дети ему не нужны, и разговаривать на эту тему он не намерен.

Однажды случился пожар в соседнем доме. Дело было в воскресенье, и Сергей пошел посмотреть. Зрелище оказалось яркое, жуткое и захватывающее. Он не мог оторваться. Уже и пожарные уехали, уже и все зеваки разошлись, а он все смотрел и думал. И принял решение.

Зачем куда-то далеко летать, тратиться на билет, ждать стихийного бедствия, когда вот оно – все рядом. Пожары случаются каждый день. Надо только знать где. А это совсем не трудно.

Он подъехал в одну пожарную часть, во вторую... Познакомился с диспетчерами, представился внештатным сотрудником журнала, какое-то удостоверение даже показал, договорился о выплате премиальных за своевременную информацию... Вот, собственно, и все. А потом купил спецодежду, обработанную специальным составом, каску и... вперед!

Теперь острых ощущений прибавилось. И стали они возникать намного чаще, потому что на пожары выезжал он как минимум раз в неделю.

Однажды Полина сказала ему:

–?Звонила Лена, вы учились вместе. Сказала, что скоро будет вечер выпускников. Отмечают двадцатилетие окончания школы. Спрашивала, пойдешь ли ты?

–?Где? Когда?

–?Я записала ее телефон. Ты позвони, уточни.

–?Спасибо.

Он не позвонил. Не успел. Думал завтра поговорить, но не получилось. Еще целый день собирался с духом. А потом... потом был пожар высокой категории сложности. Он поехал. Горело уже пол-этажа. Он думал успеть пройтись по одной из квартир, где стена только начинала тлеть... Но она – стена эта – неожиданно обрушилась, отрезав ему дорогу к выходу. Оставался балкон.

«Да нет проблем, уйду по балконам», – успел подумать он, но именно в это мгновенье вспыхнул хлам, хранившийся на лоджии, и Серега оказался в горящей ловушке.

Он успел намочить скатерть, которую сдернул со стола и, спрятав в ней кисти рук, начал прорываться к выходу...

В ожоговом центре его состояние признали крайне тяжелым. Третьи сутки он находился в реанимации, и хотя пребывал в сознании, никакой надежды на его выздоровление у врачей не было. Обожжено более семидесяти процентов тела. Прогноз неблагоприятный.

Полина приходила, сидела по несколько минут. Больше не разрешали. Плакала. Рассказывала что-то. Например, о том, что Лена из школы звонила снова, интересовалась твоим решением по поводу вечера. Когда узнала, что в больнице, записала адрес, обещала навестить.

И он стал ждать. Ждал Лену. Каждый час, каждую минуту. Дней на ожидание у него почти не оставалось. Понимал, что уходит.

Когда Лена вошла в палату, он закрыл глаза. Невозможно было видеть счастье так близко. Оно было ослепительно – это счастье. Он лежал с закрытыми глазами, и по его обожженному лицу лились слезы. Она хотела прикоснуться к нему, приобнять, дотронуться... А это оказалось невозможным – кругом бинты. Не забинтованы только щеки, да и те – сплошной ожог.

Потом он открыл глаза и заговорил. Хрипло, сипло, через боль, через усилие. Легкие, как и дыхательные пути, как и гортань, – все было повреждено, и говорить он мог с большим трудом. Но смог:

–?Лена, ты лучшее, что у меня было в жизни! Самое большое счастье – это тот вечер в актовом зале. Ты зашла сейчас, и я понял, что мечтал о тебе всю жизнь.

–?Сережа! И для меня...

–?Лена! Тогда нам было по семнадцать лет, и первый раз в жизни я признался в любви... Первый и последний... Никогда никому больше я не говорил этих слов. Сейчас я хочу их повторить: я люблю тебя, Лена... Мне самому удивительно. Но это правда.

Он замолчал. Дышал тяжело, поверхностно. Судорожно облизывал губы, а глазами цеплялся за ее лицо, ловил взгляд.

–?Сережа! Как жаль, что мы не вместе.

Он еле выдавил из себя:

–?Это счастье, что мы не вместе. Ты не знаешь меня...

–?А мне все равно, какой ты! Ты для меня самый-самый лучший! Я тоже ждала тебя все эти годы...

Он не слышал этих слов. Он больше ничего не слышал. Уже и сердце остановилось, и дыхание, естественно, прервалось, а слезы продолжали блестеть на лице и, скатываясь по подбородку, собирались в ложбинке под шеей, между ключицами... В единственном месте, не поврежденном огнем и соответственно не перевязанном бинтами...

 

НЕ СУДЬБА

 

Меджид впервые увидел Ладу, когда той было двенадцать лет. Самому ему в ту пору уже исполнилось двадцать шесть. Тогда он не понял, наверное, что влюбился. Просто почему-то думалось об этой девочке, вспоминалось, хотелось улыбаться, когда представлял себе две тугие длинные косы, угловатость тоненькой фигурки, живые, озорные глаза... Просто решил ждать, пока она вырастет. Не умом решил... Сердцем. Пять лет ждал. Пока ей семнадцать не исполнилось. Были у него женщины в эти годы, нет ли? История умалчивает. Просто пришел свататься к отцу Лады дяде Аразу по всем законам.

– Эй, подожди, дорогой! – сказал Араз. – Дочка сначала школу закончит, в институт поступит. Потом приходи.

–?Хорошо. Я подожду еще.

Семья Араза насчитывала пятерых детей. Трое старших, Лада и ее младший братик. Сам Араз, может, не был достаточно образован, хотя в жизни достиг многого: и дом чуть ли не самый богатый в ауле, и сверкающая «Волга», и, главное, умные дети. В семье была установка только на высшее образование, и все дети заранее готовились к экзаменам и благополучно поступали. На очереди – Лада. Сначала учеба, потом свадьба.

Лада всегда с замиранием сердца ждала Меджида. Стеснялась его, сторонилась и... ждала. Он появлялся в их доме неизменно шумный, веселый, щедрый. Он всегда говорил с ней словно со взрослой. За прошедшие годы она привыкла к нему, воспринимая как старшего родственника. Пока вдруг однажды, лет в пятнадцать, не почувствовала... где-то в глубине живота, каким-то легким ударом, теплой волной – нет, он не родственник... И с тех пор при его появлении – легкий толчок и теплая волна. Иногда это ощущение зарождалось ниже – почти в лобке. Иногда высоко – почти в груди. Но... даже странно... она могла и не увидеть его в момент появления, а по проходящим внутри себя движениям понимала: он приехал, он здесь! И бежала из огорода или от подружки из соседнего дома со сладким ожиданием: сейчас увижу!

Он улыбался еще лучезарнее при виде ее, дарил подарок. Он постоянно ей что-то дарил. Сначала, когда совсем девчонкой была, привозил красивые тетрадки и пеналы, ленты и заколки, конфеты и лимонад. Потом, по мере ее взросления, менялись и дары: красочные энциклопедии, богато оформленные книги, сережки, браслетики. Неизменными оставались лишь конфеты.

Когда он в очередной приезд преподнес ей шубу, вся родня сначала открыла рты, затем восхитилась, потом расхохоталась:

–?Зачем? В наших краях... Ха-ха-ха...

Меджид, не обращая внимания на смех, спокойно сказал, обращаясь к Ладе:

–?Скоро свадьба. Потом поедем путешествовать. Покажу тебе Москву. Там холодно, но очень красиво. Как королева у меня поедешь.

И все замолчали. Женщины гладили светло-серый мех, разглядывали переливающиеся перламутром пуговицы... Мужчины цокали языками и не знали, что сказать.

Мать попросила:

–?Примерь, дочка!

Темноволосая, смуглая Лада в светлой шубе была неотразима. Красавица! И вправду королева!

К тому времени Лада уже поступила учиться, и отец сдержал слово. Свадьбу играли в ноябре. Пышную, богатую, многолюдную, многодневную азербайджанскую свадьбу. Все по правилам. Все, как положено.

Молодые поехали в Москву. Лада, не выезжавшая никуда в своей жизни дальше Баку, была ошеломлена. И просторами родины, и расстояниями, и огромной Москвой, в которой все было настолько необычно, что ей казалось: она в сказке или в какой-то другой стране. Здесь снег, ветер, холод, большие дома, красные звезды Кремля, сверкающие витрины громадных магазинов... Здесь столько людей, столько машин... Здесь театры, музеи, кино в таком количестве... Здесь такое разнообразие мороженого! Жаль, холодно, а то бы все перепробовала, наверное.

Меджид водил ее в кафе, где подавали разноцветные шарики, политые карамелью и посыпанные орешками и тертым шоколадом. И Лада, наслаждаясь этим яством, думала: «О, Аллах! За что мне такое немыслимое счастье?!»

После Москвы вернулись в Баку, стали жить в роскошной квартире Меджида в центре города. Лада, хоть и пребывала в состоянии комфорта, все же скучала по своим. И каждые выходные тянула мужа в аул. Он не возражал супруге. Это было немного странно. По местным законам, муж – основа всего, глава, лидер. Как он говорит, так и есть. Это не обсуждается, не анализируется, не подвергается сомнению, а выполняется. Наверное, по большому счету так и было. Где жить, как жить, видимо, все-таки решал он. Но в мелочах, в каких-то невинных желаниях жены он всегда с ней соглашался. А ведь если задуматься, то жизнь человека, каждодневная, повседневная жизнь и состоит из мелочей, из удовлетворения потребностей, из небольших капризов.

Вот и получается, что стратегию развития семьи, ее политику определял действительно Меджид, а Лада, подчиняясь этому основополагающему направлению, спокойно, уверенно и стопроцентно проводила в жизнь свои интересы. Поехать к родителям, купить новую мебель, сделать короткую стрижку, встретиться со школьными подругами – ни в чем ей нет отказа. И нет в семье причин для разногласий.

Так и жили они мирно и счастливо, пока по прошествии двух лет Лада не поймала себя на мысли, что она ни разу не забеременела, хотя и не предохранялась. Нет, не то чтобы она не задумывалась об этом раньше. Просто то эйфория медового даже не месяца, а, скорее, полугодия. То сложности в учебе... Вроде бы не до этого... А потом вдруг... стоп! В чем дело? Ей уже двадцать. Двадцать первый год пошел. Она заканчивает третий курс. У них девчонки вовсю рожают. Берут «академку», потом возвращаются доучиваться. А кто-то умудряется, оставляя малыша на маму, продолжать посещать занятия. Короче, не в учебе проблема, а совсем в другом.

Врач не нашла никакой патологии. Посоветовала обследоваться мужу. Меджид обследовался. У него тоже все будто бы в порядке. Вопрос повис в воздухе, потихоньку отравляя мирное существование супругов. Да и родственники периодически интересовались, когда же наконец их порадуют младенцем.

Лада отговаривалась институтом, мол, закончу, тогда. Меджид грустнел, отводил глаза и замыкался.

Как-то раз поехали они навестить бабушку Лады в дальний аул. Бабушка была старенькая, на встречи с родственниками выбиралась крайне редко. Она была тучная, с больными ногами. Но голос сохранила молодой, как, впрочем, и взгляд.

–?Ой, бабушка Афаг, до чего же я рада тебя видеть! – Лада прижалась к ней, целовала, обнимала. – До чего я соскучилась, бабушка!

–?Ну, рассказывай, рассказывай, внученька, как дела? Как живешь?

–?Живу хорошо. Вроде бы все нормально.

–?Э-э-э, девочка... Все да не все.

Бабушка была не просто мудрой. Дано ей было видеть чуть больше других, чувствовать немного больше. Предчувствовать даже, предвидеть...

–?Бабушка Афаг, почему так говоришь?

–?Глаза у тебя грустные. Печаль в душе. Да, с мужем все хорошо. С учебой – тоже. Родители живы-здоровы. А что не так?

–?Да вот... с ребеночком никак не получается...

Бабушка внимательно вглядывалась в юное лицо, переворачивала внучкины ладони, долго смотрела на линии обеих рук, вздыхала:

–?Так тебе скажу, милая. Если Аллах не дает, значит, не надо. Ему виднее.

–?Как? Что ты говоришь? Что значит «не дает»? Мы же только два года живем...

–?Значит, пока не надо.

Лада чувствовала: бабушка недоговаривает чего-то. И это «что-то» – очень важное. Но бабушка изменилась в лице, замкнулась и уже отстранилась от разговора.

–?Но что делать-то?

–?Доверься высшей воле и живи спокойно.

–?Нет, я так не могу. Помоги мне, бабушка! Ну, пожалуйста...

Бабушка вздохнула, с трудом поднялась, подошла к большому шкафу, в котором хранились старинные книги, многочисленные рецепты и огромное количество трав. Долго-долго перебирала она мешочки с засушенными листьями, кореньями, лепестками, пока, наконец, не достала какой-то пакет с очень пахучим содержимым.

–?Попей, дочка! Сильная трава. Надолго тебе хватит. Пить надо всего раз в месяц, в определенный день.

Бабушка назвала, в какой.

С тех пор в организме Лады стали происходить изменения.

Когда впервые у нее случилась задержка, она не очень-то придала этому значение. На носу госэкзамены, диплом, сплошные волнения... Но когда по прошествии еще недели месячных по-прежнему не было, Лада сказала мужу.

Тот сначала замер, потом затрепетал, затем обнял жену и молча долго-долго не разжимал объятия.

С тех пор беременности стали случаться часто, но все они кончались одинаково печально. Выкидыш следовал за выкидышем. Многие годы подряд. Организм молодой женщины истощался. Трава кончилась. Бабушка Афаг умерла.

Врачи разводили руками. За десять лет, начиная с той, самой первой задержки, беременность удавалось сохранить максимум до двенадцати недель. Ей уже и не советовали дальше пытаться.

–?Не судьба, видно, вам родить. Так бывает... Не мучайте себя!

Но ни Меджид, ни Лада не собирались смиряться с таким диагнозом. Что это за диагноз – не судьба?!

–?Едем в Москву! – как-то сказал Меджид.

–?Когда?

–?Вот отпразднуем твое тридцатилетие и едем.

Он не просто принял решение, а заочно договорился с каким-то профессором из столичной клиники. Тот велел взять историю болезни и приезжать спустя полгода после очередного выкидыша.

Опять Москва! Опять красота столичного города! Только теперь не безоговорочное счастье, как когда-то в медовый месяц, а последний луч надежды, еще одна попытка истерзанного тела... Потухший взор Лады, опущенная, совсем седая голова Меджида...

Профессор сделал всевозможные анализы, провел компьютерное исследование, обследовал Ладу на аппарате УЗИ. Вывод был следующий: рожать можно. Только при одном условии: как только удастся забеременеть, Лада ложится в клинику и лежит в ней все девять месяцев. Лежит почти недвижимо. Тогда возможен благоприятный исход.

Да! Да! Да! Конечно да!

Лада легла в клинику, Меджид уволился с работы, снял квартиру в Москве. И день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем дежурил у постели супруги. Кормил, поил, читал вслух книги, переодевал... На ночь уходил домой, чтобы утром снова вернуться в палату. Он заметно постарел, но глаза излучали прежнюю любовь и веру в чудо.

Беременность развивалась нормально, животик рос по всем законам, плод шевелился, его сердцебиение прослушивалось.

Счастье было близко. А то – не судьба, не судьба! Оставался всего-то месяц... Меджид перестал есть. Он похудел, высох, и только горящие глаза выдавали истинные порывы его души.

Лада заставляла его есть. Теперь, когда она была уже уверена в положительном исходе беременности, ей пришлось взять на себя некоторые командные функции. Она отказывалась есть, если Меджид не ел. И он был вынужден питаться наравне с супругой. Она подкармливала его то шоколадкой, то яблоками, то сухофруктами. Он послушно жевал, но, приходя домой, ничего не брал в рот, ложился в холодную постель, тоскуя по сколь любимому, столь и недоступному телу жены. Он подчас уже и сам не понимал, чего желал больше: рождения ребенка или близости любимой. Это были желания совершенно разнонаправленные: ребенка он ждал умом и сердцем, а о Ладе грезил всем своим мужским естеством... Но он даже не мог позволить себе поцеловать ее при посторонних. Не положено. Не принято. А в палате лежали еще несколько женщин. Меджид считал дни до родов и... запрещал себе мечтать...

Схватки начались чуть раньше положенного срока. Ладу готовили к операции кесарева сечения, но роды стремительные случились... Через два часа родилась девочка. Здоровая, хорошенькая, с нормальным весом...

А Лада умерла в родах. Обычно в критических ситуациях, если стоит вопрос, кого спасать, спасают мать. Здесь, видимо, это оказалось невозможно.

Когда Меджиду сказали, первая мысль, которая пришла к нему, была ужасна: «Она родила собственного убийцу». И не пошел смотреть на дочь. Потрясение было настолько сильным, непередаваемым, невыносимо болезненным, что мозгу, чтобы защититься от этой боли, ничего другого не оставалось, как обезуметь.

Его поместили в психиатрическую клинику. Девочку забрала к себе старшая сестра Лады Сахиля. У нее было двое сыновей. Старший школьник, младшему – три года. Жили они в ауле под Баку. Девочку Лады и Меджида назвали в честь мудрой бабушки Афаг. Она была прелестным созданием. Подвижная, улыбчивая, с вьющимися непослушными волосами и глазами-вишенками. Ласковая девочка, абсолютно лишенная капризов и почти никогда не мучающая приемных родителей ни слезами, ни упрямством...

Ей уже исполнилось три, когда она со своим приемным шестилетним братиком Аязом играла у дороги рядом с домом. За день до этого у соседнего дома разгрузили машину с песком, и детям разрешили по паре ведерок взять себе для игры. Аяз организовал небольшую песочницу, натаскал песка игрушечными ведерками, и дети принялись строить дома, мосты, подземные гаражи и даже замки...

Заигрались, загулялись... Пора бы домой обедать. Но вот сейчас еще один домик долепим...

...Грузовик на немыслимой скорости вылетел из-за поворота и, не разбирая дороги, несся по аулу...

Аяз и Афаг погибли на месте. Их могилки рядом. Меджид ничего не знает. Его навещают, конечно, но разговаривать с ним бесполезно.

Видимо, права была мудрая бабушка Афаг. Раз Аллах не дает, может, и не надо?

 

ОДНОЛЮБ

 

Ефим Наумович долгие годы живет один. В роскошном сталинском доме, в центре Москвы. Квартира хоть и считается однокомнатной, но имеет огромную кухню-столовую, две темные кладовки и даже комнату для собаки размером в шесть квадратных метров, в которой в далеком прошлом проживала прислуга. Прислуги давно нет. Приходит два раза в месяц внучка. Убирает, меняет постель, уносит белье, чтобы через две недели принести чистое и глаженое. Внучке двадцать. Она студентка. Хорошая девочка.

Ефим Наумович невысок, немного сутуловат, немного старомоден. В одежде уж точно. Какие-то у него древние костюмы, еще старого покроя. Но ткань хорошая, добротная и портновская работа безупречная. И даже моль до них не дотронулась, что странно.

Новые вещи он покупает редко. Крайне редко. В основном обувь. Обувь он любит. Она у него в идеальном состоянии. И крем специальный использует, и бархотки, и набойки всегда вовремя ставит. Так что и обувь тоже ему долго служит. Иногда покупает, конечно, но исключительно английского производства. У него не только обувь высочайшего качества... Пальто, к примеру, тоже, сделано в Шотландии. Правда, в одна тысяча девятьсот каком-то году, но зато сносу ему нет.

И если в одежде он консервативен и старомоден, то в еде – совсем наоборот. Никакой колбасы, плавленых сырков или килек в томате. Французский коньяк, красная икра, сливочное масло и творог с рынка. Ефим Наумович – большой ценитель грузинской кухни. Рядом с его домом ресторан «Мукузани». Так ему почти каждый день на дом еду приносят. Скидка у него чуть ли не тридцать процентов. Чего ж не заказать? Хачапури еще теплый, аджап-сандал, ачму и лобио из зеленой фасоли подают к дверям квартиры через двадцать минут после заказа.

С дочерью отношения сложные. Даже, можно сказать, проблемные. Дело в том, что давно, тридцать лет назад, случилась в семье трагедия. Ефим Наумович был женат к тому моменту уже пятнадцатый год. И жену свою – Валерию – любил безумно. Он удивлял всех окружающих такой многолетней влюбленностью, он удивлял Валерию, он удивлял самого себя. Видимо, Ефима можно было назвать однолюбом, причем в его классическом варианте: если уж полюбил, то однажды и навсегда.

За Валерией он ухаживал два года. Поженились они, когда ему было двадцать четыре, а ей девятнадцать. Через год родилась дочь Наташа, в которой Ефим души не чаял. Она была похожа на мать, и молодой отец, угадывая любимые черты супруги в дочери, проникался еще большей любовью к Валерии...

Он всегда был немногословен, серьезен, сух. Для жены делал все – молча, тихо, спокойно, но буквально все, лишь бы ей жилось легко, радостно и беззаботно. Прислуга, наряды от лучших портных Москвы, редчайшие ювелирные украшения из комиссионок, продукты с рынка и цветы круглый год.

Она, скорее, позволяла себя любить, чем любила сама. Уважать уважала, а вот насчет любви... Ей нравились рестораны, дома отдыха, кинофестивали и театральные премьеры. Все это оказалось возможным благодаря супругу, и она вела исключительно светский образ жизни, что по тем временам было доступно лишь артистической и дипломатической элите.

Правда, появлялась она везде с супругом, а при его строгости никакого легкомыслия допустить не могла. Ни потанцевать с другими мужчинами, ни пококетничать. А мечталось... На работе, правда, позволяла она себе принимать ухаживания. И поскольку работала в министерстве, то мужчины кругом были видные, грамотные, представительные. Устоять трудно. Тем более что не очень-то ей и хотелось сопротивляться. Наоборот, чуть ли не сдерживать приходилось себя... Так горели глаза, так колотилось сердце, когда кто-то из высокопоставленных руководителей многозначительно провожал ее глазами или делал откровенные комплименты.

Ефим Наумович всю жизнь работал бухгалтером и носил нарукавники, чем нестерпимо раздражал Валерию, которая просила его, чтобы он хотя бы дома их снимал.

–?Да, да, Лерочка. Спасибо за замечание. Сейчас сниму. – И забывал.

Кроме бухгалтерской профессии и любви к супруге была еще одна страсть в жизни Ефима Наумовича – бильярд. Шло это еще от деда – Самуила Осиповича, который был бильярдист, что называется, от Бога. Сын его, Наум, отец Ефима, как-то неудачно вступил во взрослую жизнь. Он погиб в молодые годы, глупо, банально, в подворотне своего дома, в пьяной драке, куда и попал-то совершенно случайно. Проходил мимо, в очочках, с аккуратным портфелем. Молодой специалист, преподаватель политической экономии в университете, он просто оказался не в том месте и не в то время... И удар вроде несильный был, но упал он, стукнувшись головой о бордюр... И портфель отлетел в сторону, и раскрылся, и выпали из него 11-й том «Капитала» Маркса и зачетная ведомость, которую на следующий день следовало сдать в учебную часть...

Маленького Фиму воспитывал дедушка. И воспитание это в основном проходило в прокуренных многолюдных бильярдных, куда дед не просто таскал любимого внука, а обучал игре.

–?Игра, – любил повторять он, – не всегда игрушка. Слышишь, Фима?

–?Да, деда. Ты уже говорил.

–?А ты не оговаривайся! Ты слушай, о чем тебе старшие толкуют. Так вот, игра – это и искусство, и наука, и дело... Ты понимаешь, что истинная игра может стать делом всей жизни?

Фима не понимал. Но, многократно повторенные слова деда достигали своей цели, ложились на какую-то полочку в юном мозгу, чтобы со временем вылиться в глубокую жизненную философию.

–?Вот гляди, внучок... Сейчас мы этот правый от борта в середину... и удар. Так... вынимай шар из лузы. И еще – крученый... отлично!

Фима таскал тяжелые шары и, поднимаясь на цыпочки, клал на полку.

Дед объяснял все подробно – каким шаром какой бить, как правильно держать кий, каким образом рассчитать силу удара и, главное, как предусмотреть траекторию движения шаров. Фима был способным учеником. Теорию он схватывал на лету. С практикой было сложнее, ибо ростом мальчик похвастаться не мог, как соответственно и длиной рук. Однако мозг и цепкий неординарный взгляд оказались уникальны, и способности Фима развивал сообразно своему оригинальному уму. Дед был им доволен, хотя хвалил редко. Чаще ворчал и поучал:

–?Да не спеши ты, Фимка! Что ты норовишь все ударить, да посильнее! Погоди, присмотрись, встань удобно... Сила же не в руках. Сила, Фимка, в голове.

Ну, это уж к тому времени Фима осознал. Самуил Осипович был не просто любитель бильярда. Он был Игрок. Да, именно так, с большой буквы. Дед играл на деньги. Тогда еще, в те далекие времена, когда понятие больших денег исчислялось зарплатой в триста рублей, Самуил Осипович зарабатывал до тысячи за вечер. С седой головой, большим носом, вечно жующими губами, с собственным кием в потертом, чуть ли не дореволюционном чехле и с Фимкой за спиной, он был живой легендой бильярдного мира Москвы.

Играл редко и внука учил:

–?Не делай культ из игры. Иначе она тебя съест. Всегда слушай себя: играть сегодня – не играть. Понял?

–?Дед, – Фиме было уже семнадцать, и он запросто выигрывал у взрослых мужиков, – а что, я тоже могу на деньги играть?

–?Нет, внучок, пока нет. Я скажу, когда можно.

Самуил Осипович появлялся в зале ближе к ночи. Разгоряченная публика уже готова была вкусить все прелести азартного поединка. Надо учесть и особенности того времени: «железный занавес», строгая цензура, практически полное отсутствие развлечений. Поэтому то, что полулегально, а уж если честно, то совершенно нелегально и подпольно происходило в бильярдных клубах, было поистине захватывающим и волнующим.

Играли только на больших столах. А тогда никаких «американок» с самозакатывающимися шарами и в помине не было.

Самуил слыл интеллигентным игроком. Ставка его будто и не интересовала. Он знал, что она высокая. В кармане меньше пятисот рублей у него никогда не лежало. Ну, это так, на всякий случай. Он не проигрывал. Почти никогда. У него и кликуха была «Сухой». Потому что он запросто разбивал противника всухую, то есть не давал ему возможности закатить ни одного шара... Но, как правило, позволял выиграть первую партию, воодушевив тем самым соперника. Вторую якобы с трудом – с отрывом буквально в один-два шара – выигрывал, ну, а уж третью – без вопросов. Две-три игры за вечер – и с огромной суммой денег они с Фимой садились в такси, которое ожидало их у входа, и возвращались домой – в ту самую квартиру, которую до сих пор занимает Ефим Наумович.

У деда была особенность: он не поддавался ни на какие уговоры. Если сразу определял для себя: сегодня играю три игры, – то все. Сначала желающие заполучить Самуила Осиповича в соперники предлагали нереально высокие ставки в надежде, что тот не откажется. Потом поняли бесперспективность такого занятия и стали записываться чуть ли не на несколько месяцев вперед. Но и с этим была проблема, поскольку никогда не было ясно, когда снова появится в этом клубе Игрок, он же Сухой, он же Дед, он же Осипович (с ударением на втором «о»). Сегодня он играет здесь, через неделю, может быть, на Филях или в Доме офицеров. Поди поймай его. Ни расписания у него, ни графика. Но это только подогревало интерес и будоражило азартных игроков.

Однажды, правда, Самуил изменил своему правилу. Ну, тому самому, чтобы не поддаваться на уговоры. Дело было так. Уже сыграно две игры. На этот раз дед с внуком засобирались домой пораньше. Назавтра у Фимы начиналась сессия в институте, и он хотел не только выспаться, но и пролистать еще разок лекции. Тем более что предмет, который предстояло сдавать, назывался теорией вероятности. А к теории, да еще вероятности, Фима относился с особенным пиететом, умудряясь соотнести ее с практикой игры на бильярде. И хотя бильярд – не рулетка, не карты, а точность удара и специальным образом развитый мозг, Фима крутил в голове бесконечные формулы, пытаясь доказать самому себе, что и в этой игре вполне могут быть использованы научные законы.

Так вот. В тот раз к Самуилу подошел администратор клуба и тихо попросил:

–?Будьте добры, уступите, пожалуйста, тем людям.

Он показал глазами на дальний стол, возле которого сгрудились мужчины какой-то южной национальности.

–?Как уступить? – не понял тот.

–?Сыграйте с ними!

–?Нет, я не играю больше сегодня. У Фимы экзамен. Мы уходим.

–?Я очень вас прошу. – Голос администратора странно задрожал.

Самуила удивил его затравленный взгляд и неадекватность просьбы. Уже многие годы никто не спорил с ним, не просил, не уговаривал.

–?Я не понял. В чем дело?

Тут администратор приблизился почти вплотную к уху Самуила и прерывающимся шепотом выдохнул:

–?Сказали, убьют меня. Если не устрою им игры с тобой. Они могут. Умоляю тебя!

Самуил Осипович шепнул что-то Фиме. Тот послушно расчехлил кий. Подошли к столу.

–?Сколько? – спросил дед.

–?Две партии про две тысячи.

–?У меня нет с собой таких денег.

–?Ничего. Мы тебе поверим. Принесешь позже, если проиграешь. – И так свысока, так неуважительно, по-хозяйски.

Именно тон и не понравился Самуилу. Он выставил свое условие:

–?Одна партия. Пять тысяч.

–?Слышь, дед? Охолонись!

Вокруг них уже столпились люди. Все, кто был в этот вечер в клубе, создали живое кольцо вокруг дальнего стола.

–?Одна партия. Пять тысяч, – спокойно повторил Самуил. – Или я ухожу.

–?Ладно! Давай!

Толпа выдохнула, сдвинулась плотнее вокруг стола. Люди стали делать ставки между собой. Тихо, вполголоса, но от этого не менее возбужденно.

Первым разбивал Армен. Так противник представился Самуилу. Он был высок, худ, молод. Горящие глаза, острый взгляд, длинные пальцы. С первого удара ни одного шара не закатилось в лузу. И тогда выступил Самуил Осипович. Это был фейерверк. Он не просто не сделал ни одного неверного движения, он без перерыва уложил все шары один за другим, не дав опомниться ни Армену, ни его болельщикам, ни многочисленным зрителям. Удар – шар. Удар – очко. Удар – победа. Полный разгром.

Окружающие разразились аплодисментами.

А поскольку игра состояла из трех партий, а второй раз разбивать выпало соответственно Самуилу, то с первого удара шары так и стали падать в лузы, и противнику даже не удалось приблизиться к столу. Смысл третьей партии отпадал.

Ошеломленные и обескураженные южане выложили деньги. Самуил, не считая, забрал их. Фима зачехлил кий, и они вышли к своему такси.

На такие деньги можно было купить новую машину. За один вечер, за одну игру – автомобиль! Собственно говоря, дед давно уже решил это сделать. Он только дожидался совершеннолетия внука. Именно Фимке, именно ему, не себе – да, пусть будет. Мальчик заслужил, мальчик умница! Скоро ему как раз исполняется восемнадцать лет – пусть будет!

Фима без труда получил права. Теперь на машине он успевал гораздо больше. В институт особенно часто не ездил, чтобы не навлечь на себя зависть однокурсников и преподавателей. Зато отвезти деда то на рынок, то в поликлинику – это с удовольствием! И такси им теперь не было нужно. Сами справлялись.

После того случая дед долго не играл. Та игра показалась ему каким-то знаком. То был особенный вечер в бильярдной жизни Самуила, и он никак не мог его разгадать. Зачем ему дана свыше та ситуация? К чему это из ряда вон выходящее событие? Месяца два или три они никуда не ездили. Сидели вечерами дома. Фима купил детский бильярд с железными шарами, и дед в сотый, в тысячный раз объяснял и показывал внуку способы и приемы. Понятно, что ни силу, ни ловкость, ни мастерство невозможно было наработать на этом игрушечном столике. Зато подкрепить теорию элементарными живыми иллюстрациями – запросто! Удар резаный, удар крученый, обратный винт, винт прямой, удар Лемана, удар в полшара... На маленьких шарах, детским кием – ничего. Самуил чувствовал, что надо переждать какое-то время, залечь на дно, отойти от публичной игры. Но поскольку без бильярда жизнь была невозможна, значит, пока тренировали мозги. Придет время, и мастерство отточим.

Спустя несколько месяцев дед сказал:

–?Послушай, Фима! С той недели начнешь играть со мной!

–?Как с тобой? В паре, что ли?

–?Фима, ты же умный мальчик. Не надо казаться глупее, чем ты есть на самом деле. Будешь играть против меня.

– Хорошо!

–?Не перебивай старших! «Хорошо»! – передразнил дед внука. – Играть будешь до тех пор, пока не выиграешь.

–?Ха-ха-ха! – Фима расхохотался в голос.

Дед не обратил на этот смех никакого внимания. Помолчал, пожевал губами, критично осмотрел свои узловатые пальцы, вздохнул и продолжал, будто и не было никакой паузы в разговоре:

–?Пока не выиграешь сто раз подряд.

–?Дед!!!

–?Тренировки ежедневно. Приходим в клуб к пяти. Чтобы к вечеру нас там уже никто не видел. Один раз проиграешь, счет начинаем сначала.

–?Это как?

–?Эх, Фима! И ты с такими мозгами собираешься играть на бильярде? А ведь умным парнем мне казался.

–?Ну, дед...

–?Выиграешь ты у меня, к примеру, восемьдесят шесть партий, а восемьдесят седьмую проиграешь... И мы опять начинаем с нуля. Пока не наберется сто побед подряд. Тогда будешь играть сам. А мне, чувствую, отдыхать пора. Но пока рано... Пока рано. Тебя на путь поставлю, тогда отдохну.

Они тренировались каждый день. По несколько часов. Порой Фиме казалось, что он ненавидит и стол, и желтый свет ламп над ним, и шары эти глупые, тупые эти шары... Иногда, наоборот, он ласково разговаривал с бильярдными атрибутами, он договаривался с кием, он придумывал ему ласковые названия и всегда мысленно благодарил за игру.

Дед стал сдавать. Фима видел это все отчетливее. На рынок он уже ездил сам, без деда. Медсестер и врачей по необходимости привозил из поликлиники домой.

Домработница получила новое задание – сопровождать деда на прогулке в отсутствие Фимы. И только в игре он преображался. Руки никогда не дрожали, глаз по-прежнему был меток, и один Фима понимал, как тяжело даются деду эти ежедневные выходы на тренировку.

Победы над стареющим игроком не так радостны и приятны, как над молодым и сильным. Но такого мастера обыграть, даже когда тот не в лучшей своей форме, было бы величайшим достижением для многих и многих игроков. На деньги он больше не играл. Никогда. Теперь была очередь Фимы. Но у того за плечами числилось пока только сорок три выигранных партии. В прошлый раз он сорвался на тридцать первой, в позапрошлый – на восемнадцатой. Значит, прогресс есть. Ничего, ничего, пусть учится. Тяжело в ученье... Правда, и в бою-то не очень легко. Но когда почувствует вкус победы, вкус денег, тогда ему не будет равных.

К деньгам Самуил Осипович научил Фиму относиться не просто уважительно, а суперпочтительно. И все пословицы – поговорки, которые испокон века известны каждому, были по тысяче раз повторены Фиме и вбиты ему в голову: «Копейка рубль бережет», «Деньги к деньгам...», «Лучше быть богатым и здоровым...» Ну и так далее. И в то же время – не культ денег, нет! Боже упаси! Тратить! Тратить обязательно! На себя, на своих близких, на красивые вещи, дорогие вина, достойный отдых. Тратить с умом и наслаждением! Тратить, не сожалея! Тратить, обладая твердой уверенностью, что завтра они придут в еще большем количестве. И самое-самое главное: никогда не завидовать чужому успеху! И еще – всегда вести себя как истинно богатый человек. Это не значит сорить деньгами. Но это значит: достойные чаевые, дорогие конфеты медсестре, приличный подарок или денежное вознаграждение доктору, премию помощнице по хозяйству. Самое интересное, говорил дед, денег от этого меньше не становится, но все вокруг воспринимают тебя богатым, относятся соответственно и денежный поток Вселенной неминуемо течет к тебе, притягиваясь к твоему богатству. Мы же говорим: деньги к деньгам. Так-то, Фима.

Ну, в общем всем премудростям жизни учил дед внука, и когда тот выиграл через полтора года после начала тренировок сто первую партию, Самуил прослезился и произнес:

–?Теперь все. Можно уходить. Я вырастил хорошую смену. В путь, мой мальчик! В добрый путь!

Спокойно лег вечером спать, спокойно заснул и так же спокойно умер, просто не проснувшись утром.

А Фима остался жить в квартире деда. Мать его к тому времени давно была во втором браке, сыном интересовалась мало, тем более что от второго мужа было у нее еще двое детей. Фима жил один, легко управляясь и с автомобилем, и с хозяйством, помня науку жизни, преподнесенную любимым дедом, продолжая учиться и изредка играя... Изредка, но по-крупному.

Сначала Фиме казалось, что вот теперь он сам себе хозяин, теперь он сможет играть сколько захочет, когда захочет, с кем захочет... Но только поначалу. Ему хватило ума понять, зависть к чужому успеху – это страшно, а то, что ему завидовали, было очевидно. Уважали, восхищались и... завидовали. Да и потом – зачем так много денег? Ему вполне хватает, даже больше чем достаточно! И еще – недаром же дед играл редко. Значит, был в этом смысл. И Фима стал прислушиваться к себе. Иногда он просыпался и слышал будто бы щелчок внутри себя. Веселый такой звоночек, колокольчик – дзинь! Все! Это был сигнал: сегодня можно играть! Сегодня играть нужно! Такие сигналы могли звучать раз в неделю, раз в месяц. Бывали случаи, когда колокольчик молчал подолгу. Тогда Фима начинал волноваться, пристально вглядываться внутренним взором в себя, прислушиваться к собственным ощущениям – когда же? И ничего! Пара месяцев – ничего! Потом вдруг рано утром тонкий звоночек, звонкий такой! Ура! Играем! Никогда не подводил его этот внутренний голос. Он выигрывал всегда... Ну, за редчайшим исключением.

Из ста партий мог проиграть одну или две.

Жил Фима, казалось бы, скромно... Машины менял, конечно. Но не очень часто, чтобы это не бросалось в глаза окружающим. Отдыхал в дорогих домах отдыха. Там-то играл, как любитель, чтоб не шокировать других отдыхающих своими разгромными ударами. Однако если встречались специалисты высокого класса, то с ними мог сыграть на денежный интерес. Но ставки были смешные, по сравнению с бильярдными клубами, просто смешные.

А потом Фима влюбился в Валерию, а потом женился на ней, а потом привел в свой дом, сделал хозяйкой и сдувал с нее пылинки целых пятнадцать лет... В прямом смысле слова сдувал, пока однажды не застал ее в собственной спальне с любовником...

В тот день Ефим Наумович сдал квартальный отчет, или баланс, как это правильно у бухгалтеров называется, и вернулся домой значительно раньше обычного. Дочь Наталья отдыхала в молодежном лагере за границей – то ли в Греции, то ли в Италии. Это были самые-самые первые попытки организации детских и молодежных лагерей за рубежом. А поскольку для супруги и дочери Ефим Наумович всегда предоставлял только самое современное, самое лучшее, самое достойное, то естественно, что дочь была отправлена в одно из этих мест.

Жена Валерия почувствовала себя в безопасности – муж на работе, дочь на отдыхе – и воспользовалась случаем, чтобы ублажить свой интимный запрос одним из многочисленных поклонников.

Ефим Наумович зашел в квартиру. Сначала ничего не понял. А потом, когда увидел, не сказав ни слова, подошел к своей любимой Валерии и – задушил. Просто сцепил пальцы на ее шее – сильные, ловкие, цепкие, тренированные – и держал, пока изо рта не вывалился синий язык и глаза не вылезли из орбит.

Никогда потом он не мог объяснить ни себе, ни кому бы то ни было, что происходило с ним. Аффект, стресс, шок – это да! Но как он, безумно любивший свою жену, боготворивший ее, обожавший с каждым годом все сильнее, смог не просто ей боль причинить, а лишить ее жизни?! Это было недоступно ни его мозгу, ни его сердцу.

Он даже не посмотрел на того мужчину, не сказал ему ни единого слова. Никогда бы в жизни он его не узнал, не вспомнил... Он просто разжал руки все в тех же нарукавниках, вымыл их и вызвал милицию.

...Ефим Наумович позволил себе одного из лучших адвокатов того времени. Тот смог снизить предполагаемый срок заключения почти вполовину. Отсидев положенное, Ефим вернулся в ту же квартиру. С работой проблем не было. С игрой тоже. Жизнь покатилась клубком по тернистой тропинке. Отношения с дочерью Ефим Наумович, конечно, поддерживал, но, общаясь с ней испытывал непрерывную боль – он угадывал в её лице черты Валерии, жесты Валерии, интонации Валерии. Он ловил себя на том, что желает видеть не саму дочь, а отражение жены. Это было не просто больно. Нестерпимо. Поэтому он свел на нет встречи с Натальей, продолжая принимать посильное участие в ее судьбе. Замуж решила выйти – молодым в подарок машину. Деньги нужны – пожалуйста, не вопрос. Внучка родилась Поленька – привозите, погуляю с ней. Вот с Полиночкой отношения прекрасные. И навещает деда, и с хозяйством помогает управляться. Он ей, естественно, денег дает всегда. Ей же и одеться надо, и в кафе с девчонками посидеть, и театр посетить. А замуж будет выходить, тоже примем участие.

Игра для Ефима Наумовича стала теперь смыслом существования. В процессе игры он ощущал себя молодым, сильным, уверенным. Ни в одном другом жизненном процессе такого не наблюдалось. Наоборот, в житейских его делах нарастала неловкость, усиливались признаки надвигающейся старости и даже немощи, иной раз подводило здоровье... А у стола, с кием в руках, он был все тем же ловким игроком, уважаемым, вызывающим восхищение, интерес и заслуженное почтение. К нему стремились, но он держал людей на дистанции... Те, кто смог пробиться сквозь его замкнутость и кажущуюся холодность, часто просили дать уроки. Но Ефим Наумович учеников не брал. Только однажды.

Был будний день. Народу в клубе немного. Но Ефим чувствовал: ближе к ночи игра будет. Тем более что колокольчик звонил с утра. Он сидел в баре, пил чай, наблюдая рассеянным взором за происходящим в зале.

На первом столе разминались довольно сильные игроки. Но как-то несерьезно. Нетрезвые, что ли? Ну, да, видимо... Вон из бара их приятели слишком громогласно подбадривают. На втором – двое пожилых. Вечный спор у них: кто кого? Лет двадцать выясняют, кто сильнее. То один выигрывает, то другой. Они, наверное, вполне осознанно удерживают паритет, чтобы был интерес в жизни. Этакая игра в игре получается. А на дальнем столе – отец с сыном. Давно Ефим Наумович наблюдает за этой парой. Отец-то неплохо играет. Ну, как неплохо? Любитель. А сын, видно, запал на бильярд, глаза блестят, а не хватает ни познаний, ни навыков. Неплохой мальчишка.

Вот его Ефим взял. Раз в неделю, строго по времени Глеб – так звали пацана – приходил на урок. Сказать честно, Ефим не торопился поделиться своими сокровенными знаниями. Так, по мелочи. Сначала отрабатывали позу, потом постановку удара, потом немного теории, совсем немного, чтоб усвоилась. Затем снова отработка. Предположительно года на два программа обучения потянет. Долго? А нам торопиться некуда.

Теперь усилий в жизни приходилось делать больше. С одной стороны, это бодрило, с другой – сказывалось на здоровье. Все чаще ломило плечи, все больше уставали руки, все заметнее сутулилась спина.

Он вызвал из поликлиники массажистку. Анечка приходила через день. Занималась с ним не меньше часа. Потом они выпивали коньячку, закусывали красной икрой. Ну, и чай с конфетами. Это обязательно. Анечке было за сорок. Она была крупная, крепко сбитая, с умелыми руками и потухшим взором. Вечная погоня за деньгами, вечная борьба за выживание. Здесь, у Ефима Наумовича, ей удавалось расслабиться, немного отпустить внутреннюю пружину и даже побаловать себя деликатесами. Денег он давал много. Анечка заходила с улыбкой, с улыбкой беседовала с пациентом, с улыбкой покидала его гостеприимный дом. Однажды Ефим Наумович после коньяка, перед чаем, как-то смущаясь и без предисловий, попросил:

–?Анечка, так прилечь захотелось... Пойдемте со мной.

Она не поняла сначала, что от нее требуется. Уложить? Посидеть рядом?

Оказалось, не посидеть, а полежать. Отдохнуть-то неплохо, конечно. Полежать ей завсегда хотелось, но ее ждут другие пациенты. И потом, как лежать? Пациент – человек пожилой, можно сказать, очень даже пожилой. Что делать-то?

Но делать особенно ничего и не пришлось. Ефим Наумович просто гладил ее спину, перебирал волосы, дотрагивался до лица, и она позволила себе закрыть глаза, приобнять слегка его за плечо... И так лежали они недолго. Спокойно, умиротворенно. Он, казалось, задремал, но когда Анечка тихо сказала: «Пойду я, мне пора», – моментально открыл глаза и с недоумением произнес:

–?Как это «пора»? А чай?

Она рассмеялась:

–?Чай в следующий раз. Послезавтра.

–?Анечка, могу я вас попросить? Не могли бы вы так распределять свое время, чтобы не убегать? Я допускаю мысль, что вам это не очень интересно, но вдруг вы не откажетесь лишний часок побыть со мной? А?

–?Ефим Наумович! С вами очень интересно. Вы хоть и немногословны, но... вы же сами понимаете, людей передо мной проходит много, и мне есть с кем сравнить... Вы умный, глубокий человек. И если вы просите, то я перенесу визит к вам на более позднее время, чтобы потом уже не было клиентов.

–?Спасибо, Анечка! – И в ее руки легла, кроме положенной, еще одна бумажка.

Так Анечка стала бывать у Ефима Наумовича подолгу. К массажу и чаепитию прибавился отдых в спальне, который потихоньку превращался в своего рода сексуальные игры. Оказалось, что умелые руки и искренний порыв способны творить чудеса. А если принять во внимание и воспользоваться новейшими достижениями медицины, то даже удивительно, как такое возможно... Но возможно же!

Теперь у Анечки изменился взгляд. Она, утомленная и замученная жизнью с ненавистным мужем-алкоголиком и не очень-то благополучными сыновьями, вдруг ощутила себя желанной женщиной, которой говорят ласковые слова, которой делают подарки и которая может наконец-то за долгие-долгие годы позволить себе работать чуть меньше, а отдыхать чуть больше.

Ефим Наумович поймал себя на том, что стал игнорировать колокольчики. Особенно в дни Анечкиных посещений. А они, эти звоночки, недоумевали. Они звучали все чаще, а он прислушивался все реже. На уроки ходил. Но уроки они с Глебом назначали на дневное время. А вот вечера, иногда переходящие в ночь, он теперь уже жалел тратить на игру.

Анечка продолжала называть его на «вы». Относилась с огромным уважением и как медик не могла не волноваться за его здоровье, повторяя то и дело:

–?Ефим Наумович! Вы бы отказались от стимулирующих препаратов. Нельзя же так надрывать сердце!

–?Анечка, детка! Знаешь, сколько мне лет? А ты всего лишь вторая женщина в моей жизни. Неужели ты думаешь, что я откажусь от тебя?

–?И не надо отказываться. Я и так буду приходить!

–?Приходи! Приходи, милая! – говорил он, якобы соглашаясь, но не отказываясь от препаратов, обещающих сладостный восторг.

Однажды во время урока с Глебом услышал Ефим Наумович где-то в стороне разговор о себе. Говорил администратор зала с каким-то незнакомым мужчиной:

–?Не знаю, что и придумать. Если только с Однолюбом сыграть. Но он давно отошел. В последнее время что-то редко играет.

–?Так ты скажи ему, какие бабки на кону.

–?Да он на деньги-то не падкий.

–?Ну, давай, попробуй! Тебе же тоже обломится, как организатору.

–?Ой, не знаю... Не подступиться никак к Фиме.

За долгие годы в бильярдном клубе Ефима Наумовича называли по-разному. По молодости, когда еще приходил с дедом – Внучок. Потом Бухгалтер. Затем на какое-то время после возвращения из колонии к нему приклеилось прозвище Отелло. И последние годы – прочно и неизменно – Однолюб. Ну и Фима, естественно. Имен-то никто не отменял.

Администратор, дождавшись перерыва в уроке, подошел и изложил суть вопроса:

–?Ребята хотят чемпионат организовать внутриклубный.

–?И что?

–?Тебя просят выступить в показательных играх.

–?Что это значит?

–?Сеанс одновременной игры на нескольких столах.

–?Понятно. Какие условия?

–?Ты один против трех игроков. Победишь – весь банк твой. Ну, а если один или два проигрыша – тебе все равно что-то... Главное, самому не платить. Ты в любом случае не внакладе.

–?Когда играть?

–?Они скажут позже. Все зависит от твоего решения. Как только расписание составят. Наверное, через неделю—полторы.

–?Ладно. Мы с Глебом здесь ежедневно. Подойдешь тогда, скажешь.

В день игры колокольчик не звонил. Ефим Наумович не удивился. Он расстроился. Не удивился, потому что у звоночка свои законы, неведомые ни ему самому, ни кому-то другому. А расстроился, потому что дал согласие играть. Но раз слово дал – выполняй. Он же раньше никогда не играл по предварительной договоренности, а только по внутреннему желанию. А сегодня предстояло. «Ладно, плевать, в конце концов, я же ничего не теряю. А потом, там ребята, наверное, молодые, норовистые... Мне и не стыдно в моем возрасте уступить... Пора, видно, из большой-то игры уходить. Вон Глеба на путь поставлю, и на покой бы...» С такими мыслями, не слишком оптимистическими, не очень жизнеутверждающими и совершенно недопустимыми перед игрой, он собирался в клуб. Анечка придет завтра. Милая, милая Анечка! Как хорошо, что ты у меня есть. Пусть не постоянно, от случая к случаю, пусть всегда с ощущением недосказанности, недолюбленности, с привкусом расставания и прощания. Но есть... И если бы в нашей с тобой истории был только один эпизод – тот, самый первый, – когда мы просто лежали рядом, я гладил тебя по спине, а ты обняла меня за плечо... только один эпизод... я был бы тебе бесконечно благодарен и ощущал бы себя счастливым. А то, что сейчас происходит между нами, это предел моей мечты! Спасибо, что ты есть!

Так он мысленно с ней разговаривал последнее время все чаще и чаще.

Да... Что-то совсем нет настроя на игру. О чем угодно мысли, только не о бильярде. И, выходя из дома, чуть кий не забыл. От лифта вернулся. Нет, ну такого с ним отродясь не бывало.

Ехать ли до клуба? Пешком ли идти? Что такое с ним? Ничего не продумал. Игра через сорок минут. Пешком минут тридцать, да дождь накрапывает, а он и зонт не взял. Ну, прямо беда! И он, не особо оглядываясь, ступил на дорогу с поднятой рукой. А в этот момент водитель впереди припаркованной машины сдавал назад... Причем то ли не смотрел внимательно, то ли смотрел, но не видел... Ефим Наумович не просто упал. Его отбросило, и, к несчастью, на проезжую часть... Поток автомобилей, несмотря на плотность, был стремительным, и машина, идущая в крайнем правом, просто не успела среагировать на внезапно падающее под ее колеса тело... Английские ботинки разлетелись в разные стороны...

Тот, кто сдавал назад, похоже, ничего не заметил, рванув вперед и наблюдая в зеркало заднего вида странное волнение на дороге.

Спустя какое-то время – две-три недели – внучка Полина, разбирая бумаги деда, нашла целое послание, сродни завещанию, что ли. Вернее, там, среди всего прочего, и завещание было настоящее... Но, кроме него, какие-то пухлые конверты, записки, письма.

Полина села разбираться. Все, что осталось на счетах, отписано было Ефимом Наумовичем дочери Наталье, матери Полины, значит. Квартира эта – внучке любимой, то есть ей, Полине. И еще ей конверт. Большой, толстый. А кроме него, был еще конверт с надписью «Анне Васильевне Костиной» и номер телефона. К конверту записка приколота: «Полиночка, передай, пожалуйста, то, что ты держишь в руках, Анне Васильевне. Телефон указан. Спасибо! Твой дед».

А еще в мусорной корзине, что под столом письменным у деда, увидела Полиночка скомканные бумаги, развернула, стыдясь саму себя, ругая и любопытствуя одновременно, и прочла то ли с ужасом, то ли с благоговением перед силой любви: «Дорогая, любимая моя Валерия!» – было написано там изначально. Потом имя зачеркнуто, над ним поставлено «Анечка», и затем, видимо, письмо было измято и выброшено.

Что он хотел написать ей? В чем признаться? А может, другое письмо, с правильным именем, и написал, и отправил. Кто знает?

Полина позвонила Анне Васильевне. Передала конверт. Сделала все, о чем просил дед. Молодец. Хорошая девочка.

 

ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ МОЕЙ СОСЕДКИ

 

Соседка моя Райка старше меня лет на пятнадцать. Я была совсем еще девчонкой сопливой, а ей уже двадцать шесть исполнилось. Жили они вдвоем с мамой – тетей Тамарой – в соседней квартире, слева от нас. Отца Райкиного мы никогда не видели, и был ли у тети Тамары муж, так толком и не знали. Мама моя иной раз секретничала о чем-то с ней, но нам с сестрой ничего не рассказывала. Сестра, будучи меня постарше на два года, старалась выглядеть взрослой и серьезной, но ей это не очень-то удавалось. Поэтому Райкину историю доподлинно мы узнали, когда уже подросли.

А история получилась интересная. Надо сказать, Рая родилась и росла очень некрасивым ребенком. Была, наверное, у тети Тамары надежда, что израстется, что из гадкого утенка превратится в лебедя, что переходный возраст ведь никого не украшает... Однако нет. Преображения не случилось, чуда не произошло. Из нескладной девочки Рая выросла в некрасивую девушку и пребывала в состоянии некрасивости все отрочество, юность и начинающуюся зрелость.

Умная, приветливая, добрая, она вряд ли имела надежду на знакомство с интересным мужчиной, поскольку не привлекала, не интересовала, не возбуждала представителей сильного пола не то что интересной внешности, а вообще – никаких.

И вроде бы отдельно взятые черты ее лица были вполне нормальные: серые глаза, ровные зубы, пышные волосы... Однако все вместе смотрелось чуть ли не уродливо. В общем, Рая комплексовала, уходила с головой сначала в учебу, потом в работу. И, надо отдать ей должное, на службе ее ценили и прочили ей удачную карьеру.

Тетя Тамара реально оценивала ситуацию и неоднократно внушала дочери:

–?Раечка, тебе надо непременно родить! Причем только от красивого мужчины!

–?Мам, да что ты такое говоришь?

Поначалу Рая смущалась, поражаясь подобной откровенности матери.

–?Да, да! Ребенок должен быть красивым. Поэтому ищи идеального мужчину. И не затягивай! Тебе уже двадцать шесть!

–?Мам, я помню, сколько мне лет. Можно и не напоминать, – огорчалась Рая.

Поначалу она воспринимала материнские наставления чуть ли не как издевку, но со временем допустила такую мысль в свое сознание и стала обдумывать. А поскольку любые задачи, которые Рая ставила перед собой, ей решать удавалось, то она подошла и к этой непростой ситуации разносторонне и творчески.

В итоге ее решение выглядело следующим образом. Рая ездила на работу на электричке. Мы жили на окраине города, и удобней всего ей до работы было добираться именно электричкой. Несколько раз видела она красивого парня и внимательно приглядывалась к нему. Высокий, статный. И лицо – чуть ли не с обложки журнала. Бывают же такие красавцы в жизни! Ну, что ж! Если рожать, то именно от такого. И Рая ринулась в бой.

Подошла к нему и, преодолевая волнение, спросила:

–?Извините, можно к вам обратиться?

–?Конечно! – учтиво ответил он. – Слушаю вас.

–?То, что я вам сейчас скажу, может показаться странным. Вы, пожалуйста, сразу ничего не отвечайте и даже можете никак не реагировать. Просто выслушайте меня.

–?Хорошо. Слушаю.

Он казался удивленным, но столь же внимательным.

И Рая сказала: что она очень хотела бы родить ребенка, но, поскольку мужчины у нее нет и никогда не было, она не может воплотить свою мечту в жизнь, что ей непременно хочется видеть своего ребенка красивым. И раз Бог не дал ей приятной внешности и шанс выйти замуж очень невелик, то приходится обращаться к такому необычному способу знакомства. «Необычному, зато честному», – добавила она про себя.

–?Я понимаю, мое предложение может шокировать вас, но вы подумайте... Вдруг... Вот мой телефон. Если что, позвоните.

И Рая протянула молодому человеку заранее подготовленную бумажку с телефоном.

Он не высказал никакого удивления, хотя в душе наверняка был изумлен.

Рая не верила, не надеялась и даже не ждала. Ну, может, ждала, только никак не показывала своего интереса и внутреннего беспокойства. Продолжала жить как жила, ни к кому больше с подобными просьбами не обращаясь, но по-прежнему отмечая самых ярких мужчин в толпе.

Прошло месяца два, наверное. Или два с половиной. За давностью лет такие мелочи стерлись из памяти... Парень позвонил, назвался Игорем. Сказал, что готов встретиться.

Уж как происходили их встречи, где, о чем они разговаривали, не знаю. Знаю только, что подолгу стояли букеты в Раиных вазах и что тетя Тамара светилась от счастья. Как будто это она сама, а не ее дочь бегала на столь долгожданные свидания.

Прошло еще месяца три, когда выяснилось, что Игорю надо уезжать. Причем надолго: то ли сборы, то ли работа по контракту. Он оказался спортсменом, причем очень перспективным. Ну, что ж? Уезжать, так уезжать. Рая была настолько благодарна Игорю за его отношение к себе, что даже не расстроилась в преддверии расставания. Она уже получила от жизни такое количество счастья, на какое не рассчитывала. Да и кто она ему? Кто он ей? Чтобы рассчитывать на длительную связь? У них тоже своего рода контракт, договор. Он выполнил Раину просьбу, встретился с ней несколько раз. Спасибо! Спасибо огромное!

В общем, Игорь уехал, а Райкина жизнь потекла своим чередом. Пока не случилась у Раи задержка... Она все откладывала визит к врачу, боясь ошибиться в своих радужных ожиданиях. И напрасно: врач подтвердил беременность, поставил на учет, велел сдавать анализы и есть больше фруктов.

Тетя Тамара порхала по двору, как молодая. Она носилась то на рынок, то в магазин, выискивая для беременной дочери продукты получше и повкуснее.

–?Рай, как ты думаешь, на кого похож будет?

–?Ребеночек-то? Конечно, на Игоря. Я даже не сомневаюсь. Уверена, что такой же красивый, стройный, необыкновенный вырастет! – И она с любовью гладила свой живот и мысленно разговаривала со своей деточкой.

Об Игоре не говорили, вслух не вспоминали. Да и что говорить? Нечего.

В положенный срок родила Рая девочку. Ну, младенцы-то все не очень уж хороши собой: личико сморщенное, глазки не поймешь какого цвета, кожица красная... Но постепенно, к полугоду примерно, девочка Раина преобразилась. Живые глазки, темный чубчик, улыбка – все было папино. Даже ушки, аккуратно прижатые к голове, – и те его.

Рая разглядывала дочку и находила все больше и больше сходства с отцом: длинные пальчики, разрез глаз, аккуратненький носик – все от Игоря.

Рая трепетала от счастья, прижимая к себе столь долгожданное дитятко.

И вот что странно: после родов Рая сама начала преображаться. Фигура у нее всегда была неплохая, и роды ее не испортили. А вот что происходило с лицом? Мы удивлялись столь ощутимым переменам в ее облике: глаза заискрились, улыбка практически не сходила с лица, легкий румянец оживлял прежде впалые, а теперь приятно округлившиеся щеки. Она излучала спокойствие и гармонию. И это внутреннее состояние не могло не выплеснуться наружу, не могло не изменить ее внешности...

По прошествии двух лет без всякого предупреждения, без звонка, без договоренности, всеми уже практически забытый, появился Игорь. Он вернулся из своих зарубежных гастролей и сразу – к Рае.

Надо сказать, что за два года отсутствия ни одного известия от него Рая не получала. Он не звонил, не писал, приветов не передавал. И, естественно, ни о беременности Раиной, ни о рождении дочери не знал.

Опять же, не могу доподлинно рассказать, как происходила их встреча, только Игорь признался Рае, что вспоминал о ней на чужбине и даже скучал. А дочерью был просто очарован. Она к тому времени уже бегала вовсю, пыталась говорить, произносила четко и громко «па-па» и заливалась звонким смехом, от которого у Игоря замирало сердце.

Он поселился у Раи. Они расписались. И не просто расписались, а играли настоящую свадьбу. Ну, пусть без фаты, зато с застольем, гуляньем, выкупом и прочими свадебными ритуалами.

Мы не переставали поражаться продолжающемуся Раиному перевоплощению. Она не просто светилась. Она постепенно превращалась в красавицу. Игорь часто ездил в командировки за границу. Он такие наряды привозил жене и дочке, что одеты они были всегда великолепно. Рая нашла хорошего парикмахера, изменила прическу, выщипала брови, научилась грамотно подкрашивать глаза... И стала выглядеть очень даже импозантно.

Часто, бывало, незнакомые люди оборачивались вслед супругам, восхищенно произнося:

–?Посмотри, какая красивая пара!

Игорь искренне любил Раю, буквально носил ее на руках. Мы прожили с ними в одном доме еще несколько лет, а потом разъехались. Дома наши снесли, построили на их месте современные многоэтажные кварталы. Я потеряла след соседей. Не знаю, где они, как. Но очень хочу надеяться, что у них по-прежнему все хорошо.

Я всегда привожу в пример историю Райкиной жизни, как одну из самых счастливых... И вы расскажете кому-то, особенно тем, кто не верит в любовь...

 

РОМАНС В МУЖСКОМ ИСПОЛНЕНИИ

 

Я расскажу вам одну историю. Ее можно было бы назвать забавной или даже анекдотичной, знаете, из серии: «Возвращается муж из командировки...» Если бы она случилась не со мной, то, возможно, я бы пересказал ее вам, как одну из многочисленных жизненных ситуаций, где-то с улыбкой, где-то с ухмылкой. А мое повествование, боюсь, будет прерываться вздохами и паузами.

Так вот... года три назад пригласил нас с супругой в гости общий приятель. Да, надо ввести вас в курс моей тогдашней жизни. К тому времени я уже лет двадцать как состоял в официальном браке, растил двоих сыновей, успешно работал и ощущал себя вполне комфортно. С женой взаимоотношения всегда были нормальные, спокойные. Женщины в моей жизни, конечно, случались. Отношения с ними, как правило, строились на эротической основе: легкий флирт, недолгий роман, безболезненное расставание. Никаких обязательств, лишь приятные воспоминания и ожидание нового увлечения.

На отношения с супругой это никак не влияло. Мы с ней давно утратили интимный интерес друг к другу. Поэтому я думаю, что связи на стороне очень даже укрепляли наш брак. Поскольку, кроме секса, все остальное в семейной жизни нас устраивало. Ну, меня, по крайней мере, устраивало вполне. Думаю, и жену мою тоже. Мы практически не ссорились, были миролюбиво и дружелюбно настроены. Она выглядела спокойной и довольной жизнью.

Так продолжалось до тех пор, пока я не встретил Юлю. Поначалу все затевалось по привычной схеме. Ухаживание, интерес во взгляде, дрожь пальцев при рукопожатии, прерывистое дыхание и излишнее волнение в разговоре...

Но очень скоро я понял, что она чем-то притягивает меня. Сначала даже удивился навязчивости воспоминаний, наличию мечтаний... Я всегда считал себя человеком практичным, приземленным, рациональным. А тут стал замечать за собой склонность к сентиментальности, романтизму...

Рука тянулась к телефону. Сказать «доброе утро» или «привет, любимая!».

Просто послушать голос или поболтать, что называется, ни о чем. Первое время меня забавляло мое состояние. «Влюбился, что ли?» – спрашивал я сам себя. И в ответ расплывался в счастливой улыбке...

Постепенно отношения становились все ближе, все зависимее, если можно так выразиться. Я уже не мог без нее. Позвонить утром, позвонить днем, позвонить вечером. Увидеться где-нибудь на улице хотя бы на десять минут... Иногда удавалось пообедать или поужинать вместе. Случалось, мы уезжали на выходные в дом отдыха. Чего мне это стоило? Дома приходилось что-то выдумывать, обманывать, но я шел на ложь сознательно. Юля меня завораживала, возбуждала, интересовала, волновала... Мы делились друг с другом мыслями, планами, намерениями. Мы доверяли друг другу свои сокровенные секреты... Мы советовались, сомневались, убеждали и убеждались, подбадривали, критиковали, поддерживали... Мы дружили. Помимо того, что были страстными любовниками, мы, как это ни покажется странным, умудрялись дружить!

Она, будучи меня на десять лет моложе, всегда апеллировала к моему опыту и мудрости. Я же зажигался ее энергией, веселостью нрава, вечно новыми идеями и... обаянием. Ее улыбка, ласковая речь, нежные руки заставляли замирать мое сердце. Я был настолько благодарен судьбе за встречу с этой женщиной, что готов был, запрокинув голову в небо, кричать «спасибо!» тому, кто там, наверху.

Мы встречались к тому моменту, о котором я хочу рассказать, наверное, уже года три. И я не мог ее ни в чем упрекнуть: ни в навязчивости, ни в обмане, ни в корысти...

Она никогда не заговаривала о будущем. Понимала, что я несвободен. Понимала, что семью я никогда не оставлю. И я не вправе был требовать от нее ни верности, ни пожизненного присутствия рядом. Хотя мечтал об этом. Наверное, это выглядело эгоистично. Но я, признаюсь вам честно, очень хотел, чтобы она всегда находилась рядом, очень хотел, чтобы я был у нее один-единственный. Наивно. Глупо. Эгоистично. Но так...

Вероятно, за ней кто-то ухаживал. Наверняка мужчины обращали на нее внимание. Однако я предпочитал не знать об этом, не интересоваться, не задавать вопросов, ответ на которые мог бы расстроить меня. Да, честно говоря, и не возникало необходимости вникать. Повторяю, мне не в чем было ее упрекнуть. Ни одна женщина не относилась ко мне так, как Юля! Ни одна, даже жена. Не было в моей жизни человека более искреннего, внимательного, сопереживающего, чем она... Никому не хотел я открыть душу так, как ей. Ни с кем, кроме нее, не хотелось мне делиться своими потаенными мыслями... Мне казалось, что мы слиты воедино. И отсутствие общего быта было, пожалуй, единственной недостающей деталью нашей совместной жизни. Ну и что? Подумаешь, быт! Кастрюли, тряпки, телевизор по вечерам, пылесос по воскресеньям? Зато у нас не было привычки, успокоенности, обыденности! У нас не было того, что принято называть обывательщиной. А так – самая настоящая совместная жизнь!

Ну, вот. Возвращаюсь к началу своего повествования. Пригласил нас приятель в гости. Он недавно сменил квартиру, сделал ремонт и справлял новоселье. Дом был очень даже приличный, квартира уютная, отлично отремонтированная, по-современному обставленная. Я даже шепнул супруге:

–?Обрати внимание на цвет стен, на шторы! Может, и нам стоит в этом же стиле обновить кое-что?

–?Да, мне тоже так подумалось... Посмотри, и люстра очень милая...

Мы подмечали про себя все те мелочи, которые могли быть полезны и в нашей квартире, вслух хвалили хозяев за тонкий вкус и удачный выбор ремонтников. Похоже, всем приглашенным, а всего нас было человек десять, новоселье понравилось. Хозяйка раскраснелась от похвал. Стол ломился от закусок. Приятель угощал мужчин дорогим коньяком, женщины обсуждали цены на мебель и ковры.

Вечер удался. Вполне. В самом благостном расположении духа гости засобирались домой... Всей гурьбой высыпали на лестничную площадку и, как это часто бывает, стояли между дверью и лифтом, прощаясь, обнимаясь, продолжая что-то рассказывать, о чем-то договариваться...

Женщины обменивались телефонами портних и косметологов, записывали названия модных диет и новых кремов...

В этот момент дверь соседней квартиры открылась и из нее вышел довольно молодой мужчина. Он кивнул всей компании, поздоровался с нашим приятелем и отправился выносить мусор.

До сих пор недоумеваю: ну, зачем он сделал это в половине двенадцатого ночи? Что ему мешало выйти на час раньше или отложить процедуру до утра?

...Все говорили одновременно. Шутили, громко смеялись. И только я стоял безмолвно и, наверно, совершенно не соответствовал настроению компании. Я смотрел в приоткрытую дверь соседа и видел там... Юлю. Да, я не мог ошибиться... Уж Юлю-то я узнал бы всегда и везде. Это была она. Я видел лишь часть коридора и кухню. Видел, как она убирала посуду, как передвигалась от раковины к столу, как до боли знакомым жестом поправляла волосы, пытаясь убрать непослушную прядь за ухо.

Какие-то несколько мгновений! Парень вернулся от мусоропровода, с улыбкой кивнул в нашу сторону и скрылся за дверью.

Я даже не знаю, как описать свое состояние в тот момент. Шок! Удар! Ужас! Меня сзади, со спины накрыла горячая волна, залила плечи, шею, голову, лицо... Стало тяжело дышать. Супруга то ли почувствовала, то ли заметила мое состояние:

–?Ну, ладно! Давайте вызывать лифт! – предложила она. – Душно очень!

Все стали расходиться. Кто-то побежал по лестнице. Кто-то остался ждать лифта. На мою удачу, прощание продолжалось и на улице. Я отошел к машине. Мне хотелось отвернуться от всех, отдышаться... Сел за руль, повернул ключ зажигания. Понимая, что надо бы выйти, сказать всем «до свидания», заставил себя подняться, пожать руки мужчинам, улыбнуться женщинам...

Супруга села в машину и всю дорогу восторгалась прекрасным вечером. Я только кивал: «да!», «конечно», «мне тоже», «я согласен»... Похоже, в большей поддержке разговора она и не нуждалась. Будучи переполненной эмоциями, она хотела выговориться, выплеснуть их, выразить восторженными словами... Кроме того, увиденное рождало в ней мысли по переоформлению нашей квартиры. Так что идеи сыпались из нее, как из рога изобилия.

А я... я в тот момент, видимо, еще не до конца осознал, что произошло. Надо было как-то обдумать, проанализировать случившееся... Но в машине я этого сделать не мог. Жена ведь говорила без умолку, то делала погромче новости, то слушала любимую мелодию.

Хорошо, хоть доехали быстро. Ночь. Ни машин, ни людей...

Супруга вошла в подъезд. Я поехал ставить машину в гараж. Не выдержал, позвонил:

–?Привет, дорогая! Как дела?

–?Хорошо. – Голос спокойный, ровный.

–?Ты не дома?

–?Нет. В гостях. – Опять никакого волнения.

–?Уже поздно.

–?Я знаю.

–?Домой не собираешься?

Она не ответила. Спросила:

–?А ты как?

–?Были у приятеля на новоселье.

–?Понравилось?

–?Да, очень!

–?Ну, ладно! До завтра, да?

–?Да. Я позвоню.

–?Обязательно!

–?Целую.

–?Я тоже.

Вот, собственно, и все. А что я хотел услышать? Правдивую историю? Нет уж, такое вряд ли. Ложь? Обман? Может, это и спасло бы. Ну, допустим, она могла бы сказать, что была в гостях у двоюродного брата или еще какого-нибудь родственника... Я бы поверил. Хотя, опять же, маловероятно. Если б я не видел ее тогда. А то она ведь была в коротком халатике, с голыми ногами. И самое неприятное в моем положении – это то, что я не вправе ни расспрашивать ее, ни тем более уличать. С какой стати? Мы же, если и играем, то на равных. Поскольку у меня есть семья, значит, есть отношения с женой. И если Юля не в курсе, что у нас нет интимной близости с супругой (а Юля не в курсе, потому что я ей никогда не говорил), то это ничего не меняет. И какие у нее с кем взаимоотношения, я не смел выяснять.

Хотя, конечно, меня это интересовало. И очень. Но, повторяю: она вела себя безупречно по отношению ко мне. Чего ж еще желать?

Видимо, я повторяюсь. Я распаляюсь вновь, когда вспоминаю ту минуту. Я настолько перестаю собой владеть, что моментально пот на лбу выступает, сердце быстрее колотится. Мне даже кажется, температура начинает повышаться. Хотя вряд ли такое возможно. Какая связь между воспоминаниями и температурой?

Ничего не изменилось. Мы так же плотно сосуществовали и дальше, только я все время приглядывался к ней, пытаясь увидеть что-то новое в глубине глаз, уловить перемены в интонации. Мне казалось, ее измена должна стоять глыбой между нами. Но нет. Юля оставалась прежней: доверчивой, легкой в общении, проникновенной, сопереживающей и такой моей... Такой любимой, что иной раз мне казалось, будто сердце не выдержит, разорвется от переполняющего его обожания, восторга, счастья...

Нельзя сказать, что я забыл ту историю. Нет, конечно. Тысячи раз прокручивал я в мозгу и открытую соседскую дверь, и парня этого с мусором и улыбкой, и кусок коридора, и часть кухни... Минута-две, не больше... А сколько мучений!

Ревность приходила ко мне какими-то острыми приступами. Я начинал воспроизводить их встречу, выстраивал в своей голове всевозможные подробности: как она его обнимает, как он ее целует. Вот она закрывает глаза в наслаждении... Вот она ласкает его молодое тело... Нет, допускать в себя ревность было непростительной ошибкой. Я боролся с ней, как мог. Получалось плохо. Более того, я же прекрасно понимал, что вряд ли их встреча ограничилась одним разом. Значит, она не просто изменила мне однажды, а вполне возможно, делала это неоднократно или даже всегда! Чувство было настолько мучительно, что я все-таки иногда не сдерживался, задавал дурацкие вопросы, типа:

–?Ну и у кого это мы бываем в гостях до глубокой ночи?

Или:

–?Интересуют ли тебя молодые мужчины?

В такие моменты она с удивлением и даже с некоторой досадой смотрела на меня, мол, как это я, с моим интеллектом и высоким уровнем самоорганизации, мог снизойти до ревности? И тогда я сам себе казался глупым, примитивным, банальным типом и становился неприятен самому себе. И злился на себя. А Юля говорила уже о чем-то другом, не считая возможным беседовать на бесперспективные темы. Тему наших взаимоотношений с третьими лицами она считала даже не бесперспективной, а попросту ненужной. Что ей беседовать о моей семейной жизни? Зачем? Если она навсегда, эта жизнь? К чему мне беседовать о ее потенциальных женихах? Очевидно же, что ей надо выходить замуж, создавать семью, рожать ребенка! Зачем рвать себе сердце?

Мы оба это прекрасно понимали. Но если она как-то справлялась со своей ревностью и не позволяла себе никаких выпадов в мой адрес, то я после того случая иногда опускался до глупых вопросов. Неумно, неправильно, но что делать?

В общем, были мы вместе еще какое-то время. А потом она вышла замуж. Нет, не за того парня. За зрелого мужчину. Уехала с ним жить за границу. Мы не ссорились. Простились по-дружески. Грустный вечер такой получился... Она плакала. Я страдал.

...Иногда она звонит. Редко, правда. Раз в полгода: в день моего рождения и на Новый год. У нее по-прежнему веселый голос, тонкий юмор, легкая самоирония. Как же ее звонки рвут мне сердце! Я болею потом... Долго, с температурой... Уж лучше бы и не звонила...

 

ЧАСТНАЯ ПРАКТИКА

 

Звонок в психологическую консультацию раздался без десяти шесть, когда секретарь Людочка уже собиралась домой. С некоторым даже раздражением Людочка взяла трубку:

–?Психологическая консультация. Слушаю вас.

–?Добрый вечер. – Мужской голос был тревожный и торопливый. – Мне бы записаться на прием к Шувановой.

–?Минуту. Сейчас посмотрю ее расписание.

Люда взяла тетрадь с графиком работы психологов и начала листать.

–?К сожалению, на ближайшие две недели у Шувановой все расписано. Могу предложить вам другого специалиста.

–?Нет. Другого не надо.

–?Ну, тогда, если именно к ней, то звоните через неделю. Будем записывать на следующий месяц.

Люда уже готова была опустить трубку на рычаг, но голос взмолился:

–?Послушайте, девушка! Подскажите, как правильно поступить! Мне нужно попасть именно к ней и срочно!

–?Ну, а чем я могу помочь? Если только вы лично с ней поговорите.

–?А как это можно сделать?

–?Телефонов домашних мы не даем. Если только вы подъедете в часы ее работы и лично с ней договоритесь. А, подождите, вот она спускается. Вам повезло.

И со словами: «Галина Владимировна, вас», – протянула Шувановой трубку.

–?Слушаю. Здравствуйте! А почему именно ко мне? Кто посоветовал? А, да, да, помню.

И, обращаясь к секретарю:

–?Людочка, что, ни одного свободного места нет?

–?Галина Владимировна! – Люда сделала оскорбленный вид. – У вас на две недели вперед все занято. Неужели вы думаете, что я плохо смотрела!

Ей не терпелось уйти, и весь ее вид выражал нетерпение и досаду.

–?Хорошо, Люда, иди домой. Я сама закрою. До свидания.

–?Ой, спасибо! До свидания, Галина Владимировна!

И, довольная тем, что, как она задумала выйти ровно в шесть, так и получилось, выпорхнула из здания консультации.

Галина Владимировна, продолжив разговор, смогла предложить лишь один вариант своему потенциальному клиенту:

–?Действительно, пока мест нет. Единственно возможное – это прием в рамках частной практики.

–?Ну и отлично!

–?Вечером у меня дома. Если вас устраивает, записывайте адрес.

–?Да, устраивает, конечно. Спасибо вам огромное. Так... Ленинский проспект... кодовый замок... четвертый этаж.

–?Завтра в девятнадцать ноль-ноль.

–?Спасибо. Буду.

Галина Владимировна вышла замуж сразу после окончания университета и жила в квартире мужа вот уже пятнадцать лет. Сначала жили вместе со свекром и свекровью. Но семь лет назад мать мужа скончалась, и свекор вскоре переехал к немолодой уже, конечно, но новой пассии, с которой проживал теперь в Черемушках, лишь изредка приезжая в гости.

Таким образом, в распоряжении Галины, ее мужа Андрея и их дочери Виктории осталась не очень большая, но все-таки четырехкомнатная квартира, в которой Галина смогла оборудовать себе кабинет, чем была несказанно довольна. Комната под кабинет – самая маленькая из всех, но для работы на дому вполне подходила: диван, кресло напротив, низкий столик, торшер. Уместился и письменный стол с компьютером. Галина обожала свое рабочее место и с удовольствием принимала клиентов на дому.

Андрей относился с пониманием к работе супруги и никогда не возражал. Еще бы ему возражать? Галина являлась главным добытчиком в семье. Он пытался как-то увеличить свои доходы, но, будучи водителем, выше головы, как говорится, прыгнуть не мог. Работа у него тяжелая, вечерами он отдыхал преимущественно лежа. А если по выходным и выходил подхалтурить на своем стареньком «жигуленке», то это были крохи по сравнению с заработком супруги.

Их брак изначально считался мезальянсом, поскольку разница в образовании и интеллекте была существенная, но чем-то, значит, интересовал он Галину, чем-то притягивал, раз живут они вот уже пятнадцать лет, причем неплохо.

Галина действительно очень ценила своего мужа и за спокойный характер, и за хозяйственность, и за доброе отношение к ней и к дочери.

Да, Галина умней, развитее. Но она очень даже комфортно чувствует себя с мужем, отдыхает, общаясь с ним, и, что немаловажно, они очень друг друга устраивают в интимной жизни. С годами пыл угасает, естественно, и сексуальные контакты становятся несколько реже, однако, как ни странно, они продолжали сохранять интерес и желание друг к другу.

Новый клиент – Иван Сергеевич – пришел ровно в семь вечера. Галина провела его в кабинет и пригласила к беседе:

–?Рассказывайте!

Иван Сергеевич, при всей его представительности, основательности и довольно привлекательной внешности, был неуверен, взволнован и даже как будто смущен. Галина Владимировна догадывалась, что он пришел говорить о вопросах щепетильных, но не торопила, не спрашивала ни о чем, а ждала, когда клиент сам заговорит о своей проблеме.

–?Понимаете, – несколько скованно начал он, – я люблю свою жену. А она...

Он замолчал, не зная, как выразить свою боль. А боль была. Этого нельзя не заметить...

–?Вы давно женаты? Расскажите о своей семье, – задала Галина первый вопрос.

Он ухватился за него, начав с жаром описывать ситуацию:

–?Мы женаты восемнадцать лет. Это моя вторая жена. С первой прожили недолго. По молодости поженились, по глупости развелись. А с Ольгой мы поженились, когда мне было тридцать, а ей – двадцать. И за все эти годы я к ней привязался... Нет, это какое-то не то слово. Я люблю ее. Пусть не так страстно, как поначалу, но не менее сильно. Скажу вам больше: я зависим от нее.

–?В чем? Зависимы в чем?

–?Ну, как вам объяснить? Вот если она задерживается, я места себе не нахожу, волнуюсь. И даже не столько за нее, потому что, скажем, я знаю, что она в магазине или с пацанами где-то. У нас двое сыновей – семнадцати и пятнадцати лет. Я волнуюсь, что один. То есть не за нее, а за себя. Мне без нее плохо. А она приходит – и все нормально. Мы можем даже и не разговаривать. Я, например, телевизор смотрю или со старшим в шахматы играю. Она домашними делами занимается или читает. Это не важно. Важно, что она дома. И мне спокойно...

–?Так. И что?

–?Не знаю даже, как сказать о самом главном...

–?Самое главное в чем? В ваших отношениях? Или в чем-то другом?

–?Дело в том, что несколько лет назад я узнал, что ее интересуют женщины.

–?Вы имеете в виду половое влечение?

–?Да, именно.

–?Как вы это поняли?

–?Да она и не скрывала. Сама мне рассказывала. Знаете, когда мы еще по молодости вели с ней разговоры на всякие такие темы, она всегда говорила, что, мол, с женщинами ей было бы интересно попробовать, что ей приятно размышлять на эту тему... Но мне казалось, что это только разговоры, не более того. Потом долгое время мы вообще мало разговаривали, а о сексе – и подавно. Родились пацаны, один за другим. Они нас так выматывали своими капризами, шумными играми, бесконечными спортивными секциями, что мы с Ольгой уставали неимоверно. И хотя секс в наших отношениях занимал всегда одно из главных мест, разговоры о нем отошли на второй план.

А года три назад... да, пожалуй, три – три с половиной... ребята уже подросли. Мы повзрослели вместе с ними. Все более-менее успокоились. Пацаны оказались на редкость серьезными. Учатся нормально, спортом занимаются. Особых проблем с ними нет... И снова мы с Ольгой... второе дыхание открылось. И разговоры соответствующие, и фильмы стали смотреть эротические. Но я почувствовал – изменилось в ней что-то.

–?Что именно?

–?Как вам объяснить? Вроде бы она и открыта, и даже активна, но... в какой-то момент близости вздрагивает не к месту, будто бы я какую-то грубость в отношении нее совершаю.

–?И что?

–?Ну, я спрашиваю, мол, что не так, что тебя не устраивает? А она: «Нет, все хорошо». Только чувствую я – что-то не то. А как-то раз она завелась, стала рассказывать мне в постели, будто фильм смотрела про двух женщин. И так подробно, с конкретными описаниями, а потом то ли забылась, то ли специально, чтобы я понял, стала говорить от первого лица. Я вроде бы ее рассказ принял за эротическую фантазию, а потом спросил, не вымысел ли это? Тут она и призналась.

–?Чем это было для вас?

–?Шок! Настоящий шок! Во-первых, я никогда не думал, что это может быть всерьез. Ну, мало ли какие выдумки нас посещают в минуты возбуждения? Во-вторых, я все-таки посчитал это изменой. А в-третьих, понял, насколько сильно я ее люблю.

–?Так в чем же ваша проблема?

–?Да я и сам толком не пойму, в чем. Может, и нет ее совсем. Просто часто меня мучает сомнение, нормально ли это?

–?Подождите. По вашим словам, вы впервые узнали об этом три года назад. Но пришли только сейчас. Что изменилось за три года?

Иван Сергеевич похлопал себя по карманам, достал сигареты, попросил разрешения закурить. Галина Владимировна молча кивнула, открыла окно и, хотя была категорически против курения дома, на этот раз разрешила – пусть... Разговор, похоже, только начинается.

Иван Сергеевич курил нервно, не получая от процесса никакого удовольствия. Казалось, он просто тянул время. Она бы не удивилась, если бы именно сейчас он прервал сеанс.

Так и случилось.

–?Знаете, если можно, отложим разговор.

–?Конечно. Когда вам удобно в следующий раз?

–?Можно дней через пять?

–?Можно. Но лучше послезавтра. Приходите в это же время. Устраивает?

–?Да. Спасибо.

–?Пока не за что.

–?Знаете, Галина Владимировна, вы единственный человек, с кем я решился на подобный разговор. Мне было очень непросто. Вы умеете слушать.

–?Это часть моей работы.

–?Вот за нее и спасибо!

На протяжении следующих нескольких сеансов Иван Сергеевич подробно, с описанием своих переживаний, мыслей, раздумий рассказывал Галине Владимировне о непростых взаимоотношениях с Ольгой. Но она, опытный психолог с пятнадцатилетним стажем, понимала, что он еще только подходит к главному, что все эти многочасовые беседы – лишь преддверие к основному признанию, к истинной проблеме, о которой клиент все никак не решится сказать.

–?Иван Сергеевич, – на очередном сеансе Галина сочла возможным переломить ход работы, – насколько я поняла, вы по большому счету удовлетворены отношениями со своей супругой.

–?Да.

–?Вы испытываете интерес к ней как к личности и как к женщине, и, похоже, это взаимно.

–?Надеюсь, что так.

–?Три года, по вашим словам, жена находится в состоянии бисексуальных отношений. Она и с вами поддерживает интимные контакты, и встречается с женщинами.

–?Да.

–?Но три года вас это устраивало. А сейчас что-то произошло. И то, что произошло, очень значимо для вас.

–?Да, но я не решаюсь...

–?Не решаетесь рассказать?

–?Да.

–?Можно, я попробую предположить?

–?Пожалуйста...

–?Она предложила вам попробовать втроем?

–?Откуда вы знаете?

–?Я не знаю. Я спрашиваю.

–?Вы все правильно поняли.

–?Вы согласились. – Это было сказано уже утвердительно, не в форме вопроса.

–?Да.

–?И вам понравилось.

–?Очень! Вы понимаете, понравилось – даже не то слово. Первый раз я был потрясен. Жизнь, не интимная, а вообще жизнь, заиграла новыми красками, наполнилась невероятными ощущениями. Открылись какие-то неведомые мне ранее горизонты. Знаете, я могу даже сказать, что этот опыт расширил границы внутреннего пространства. Я как будто заглянул в другую реальность. И там так классно!

Иван Сергеевич раскраснелся, заулыбался. Он буквально перевоплотился: из неуверенного, расстроенного пациента, каким был на первых сеансах, превратился в увлекательного рассказчика.

Галина Владимировна уже прекрасно поняла суть проблемы клиента, но не торопила его, давая возможность излить все, требующее выхода.

–?Так что же не так?

Вопрос ошеломил его. На взлете, на пике откровения... А действительно, что у него не так?

–?В том-то и дело... Эти встречи втроем настолько прекрасны, что я не могу теперь от этого отказаться.

–?А зачем отказываться? Если вас устраивает?

–?Но это же ненормально!

–?Что вы считаете ненормальным?

–?Ну... такие отношения.

–?А почему? Эти отношения устраивают вас, устраивают вашу супругу, устраивают тех женщин, с которыми вы встречаетесь. Что ненормального?

– Я даже не знаю, как ответить. Я уверен: что-то не так...

–?Вы, наверное, удивитесь, когда я вам скажу, что нет понятия нормы.

–?Как нет?

–?А какова, по-вашему, норма? Муж с женой занимаются любовью раз в месяц? Это нормально? А два раза в день? Есть люди, которые сознательно отказываются от интима. А кто-то меняет партнеров чуть ли не ежедневно. Кому-то нравятся пожилые женщины, кого-то интересует подглядывание... И так далее. Если все происходит добровольно, без насилия, без принуждения, то что не так? Для кого-то норма – гомосексуальные контакты и только! И вы не переубедите его в обратном. Кто-то будет вам доказывать, будто возможно испытывать колоссальное возбуждение по отношению к одному и тому же партнеру на протяжении двадцати лет. Но другой этого не поймет никогда, так как его постоянно тянет на новые приключения. Кто прав? Кто нормален? Ваша проблема не в этом.

–?А в чем?

–?Вы сами скажете? Или мне попробовать сформулировать?

–?Пожалуйста, попробуйте вы.

–?Я думаю, вы настолько попали в зависимость от таких отношений, что именно это вас тяготит.

Клиент кивнул.

–?Более того. Вы бы рады вернуться к прежнему сценарию общения – вдвоем, но что-то мешает.

Клиент кивнул снова.

–?А что же мешает?

–?Мешает то, что Ольга слишком вошла во вкус и ничто другое ее уже не интересует. Она готова скорее согласиться на секс вдвоем там, но не со мной. И у меня выбора не остается: либо втроем, либо никак.

–?А вас почему это не устраивает? Вам же нравится.

–?Мне нравилось до тех пор, пока я сам выбирал. Или мне только казалось, что выбирал? То есть я мог быть с ними или не быть с ними, но, главное, я мог, когда хотел, быть с Ольгой наедине. А теперь – нет. Теперь я зависим полностью, безоговорочно. У них своя жизнь, свой график встреч. Хочешь – приходи, благосклонно возьмут третьим. Не хочешь – никто и не вспомнит. Им и без меня здорово! По большому счету, как половой партнер, я ей не нужен. Вот что ужасно!

Он сказал главное. Вздохнул с облегчением и в то же время с горечью и болью. Но боль уже поднялась на поверхность, с ней уже можно было работать.

–?А с Ольгой вы говорили?

–?Говорил, конечно. Она соглашается с тем, что перегибает палку, что я ей дорог, что я – единственный мужчина в ее жизни. Что наши отношения ей кажутся незыблемыми и прекрасными. Вот только близость! Близость ее больше прельщает с женщинами. И как нам быть?

–?Скажите, а ее устраивает такая ситуация? Ей ничего не хочется поменять?

–?Говорит, что завязла, что тоже попала в зависимость, что надо бы вернуться к прежним, гетеросексуальным отношениям... Так это, кажется, называется? Но пока не получается. Может, вам с ней поговорить?

–?Это возможно, конечно, но есть одно условие. Она сама должна позвонить и записаться на прием.

–?А если я ее запишу? Она придет. Точно!

–?Нет. Я жду ее звонка. Мы с ней договоримся. И встретимся наедине. Если будет нужно, то позже станем работать втроем, а первый раз – только с ней.

–?Хорошо. Благодарю вас. И знаете... Вот вроде бы только я рассказывал, только сам анализировал. А так интересно – будто что-то сдвинулось с мертвой точки. Мне кажется, я теперь иначе оцениваю ситуацию. Она уже не кажется мне безнадежной. И даже болит гораздо меньше... Да почти не болит. Спасибо вам большое.

Ольга позвонила, записалась на прием. Пришла. Села напротив Галины. И Галина, несмотря на весь свой опыт, невзирая на существующие законы психотерапевтической работы, возможно, впервые в своей практике откровенно залюбовалась клиенткой. Не красавица вроде бы... Но такие синие глаза. Просто ярко-ярко синие! И тушь на ресницах голубая. Невозможно оторвать взгляд от этих глаз. Кажется, если даже она их закроет, сияние это синее останется.

«Боже мой, что же это такое?» – успела подумать Галина.

Разговор пока велся общими фразами, вокруг да около.

И улыбка. Милая, нежная, открытая. Губы красивые. Зубы ровные, белые... Так. Стоп! Это не работа. Это недопустимо! Прошло десять минут с начала сеанса, когда Галина поняла – работать нельзя! Такое действительно было впервые. Конечно, за долгие годы практики в разных местах случалось всякое – и в нее влюблялись клиенты, и свидания пытались назначить. Все бывало. Приходилось и отказывать кому-то – например, алкоголиками и наркоманами она не занимается. Или проблемы бывали не очень-то разрешимые. Редко, но бывали. Например, когда клиент сам ничего не хочет делать, думает, что пришел к волшебнику, а тот волшебной палочкой одним взмахом избавит его от всех трудностей. С такими работы не получалось. Но в основном все удавалось. Клиентура огромная. И поскольку специалистом она считалась очень грамотным, была востребована и успешна.

И вдруг такое. Галина боролась с сомнением – прямо сейчас прервать сеанс, выдумав форсмажорные обстоятельства, либо довести встречу до конца и просто не назначать новую. Да, но если не назначать, то объяснить это все равно как-нибудь надо. Есть еще один вариант – провести краткосрочное консультирование, оказав помощь за один сеанс. Но, похоже, сейчас она с этим не справится. Во-первых, проблема сама по себе глубинная, уходящая корнями чуть ли не в младенчество, в детско-родительские отношения. Во-вторых, Галина понимала, что не имеет права работать при таком собственно внутреннем состоянии. Просто не имеет права. И об этом придется честно сказать и юлить, выкручиваться, обманывать – не ее стиль, не в ее это принципах. И она решилась:

–?Послушайте, Ольга. Я должна вам признаться, что не могу рассматривать вас как клиента.

–?Почему?

Синева в глазах заметалась в недоумении и сосредоточилась на Галинином лице.

–?Вы вызвали во мне явную симпатию. Причем не только человеческую, личностную... но еще и женскую. А работать в таких условиях недопустимо. Так что давайте я вам порекомендую другого специалиста. Очень опытный психотерапевт, к тому же сексопатолог. Он вам поможет.

–?Благодарю... Но я как-то обескуражена. Странно все получилось.

–?И вправду странно. Извините меня.

Галина проводила Ольгу и буквально упала в кресло, не в силах унять стук собственного сердца. Какая красота! Какой сумасшедший небесный цвет глаз! Какая улыбка! Чуть смущенная, легкая, милая. Губы необыкновенной красоты... Да-а-а... Вот это ракурс. Вот это парадоксы психотерапии. Теперь и с Иваном Сергеевичем работу придется сворачивать. А что делать? Есть же заповеди, которые нарушать нельзя. Эта одна из них – не влюбись в клиента. А влюбился – не работай с ним. На самом деле. Это сейчас она сама для себя так сформулировала. Законы, конечно, есть подобные, пусть даже они и звучат по-другому. Дело не в этом. Дело в том, что, вспоминая Ольгу, Галине хотелось беспричинно улыбаться и погружаться в состояние мечтаний и фантазий. Причем она даже не могла описать комплекцию Ольги, не запомнила ни рост, ни даже цвет волос. Ощущала она только общее состояние полета, эйфории, необъяснимой радости, подъема, тепла...

Близость, случившаяся этим вечером у Галины с Андреем, была по-особому бурной и существенно отличалась от интимных контактов последнего времени. Андрей был приятно поражен, Галина – ненасытна.

В разгар повторного сближения (что само по себе стало редкостью за столь долгие годы брака) она задала ему вопрос:

–?А хотел бы ты посмотреть, как я веду себя в постели с женщиной?

–?Конечно.

–?А сам хотел бы присутствовать?

–?Да.

–?И как ты себе это представляешь?

Описания Андрея были вполне реалистичны, доступны, и в таких разговорах, дополняя друг друга, они довольно быстро приблизились к самому сладостному моменту.

Андрей был очень доволен. Галина по-прежнему возбуждена. Несколько последующих дней она находилась в приподнятом настроении, улыбалась беспричинно, жмурилась, как котенок, стоя у окна и глядя на солнечные блики, и вздыхала без видимого повода.

Как-то вечером она задержалась. Андрей не особенно волновался, поскольку бывали у нее в институте и вечерние тренинги, и затяжные консультации. Во время сеансов Галя никогда не отвлекалась на телефонные разговоры, чтобы не терять внимание клиента, звонить предпочитала в перерывах. Так что вполне возможно, это очередная рабочая ситуация, о которой жена просто забыла его предупредить.

Звонок раздался около десяти вечера, когда Андрей уже было задремал перед телевизором. Галина сказала: «Не волнуйся! Скоро буду». Он опять расслабился на диване в ожидании супруги. Уже и дочка пожелала ему спокойной ночи, уже и с приятелем он поболтал по телефону, уже и спать ему хотелось по-настоящему, а Галины все не было.

Когда в половине двенадцатого (небывалый случай!) она вошла в дом, ему хватило одного взгляда на нее, чтобы понять – что-то произошло. Глаза лучились одновременно и истомой и усталостью. Вся ее фигура выражала сладостное умиротворение и утомление. Она не была пьяна, но и трезвой ее не назовешь. Слово «влюблена» было бы наиболее подходящей характеристикой ее состояния, но ни произнести его мысленно, ни признаться себе в осознании этого он не решался.

Молча взял сумку из ее рук, молча помог снять плащ, протянул тапочки, проводил в ванную. Прислонившись к дверному косяку, наблюдал, как она моет руки, как тщательно вытирает каждый пальчик полотенцем.

–?Чай будем пить?

Она молча покачала головой. Повернулась к выходу, но в проеме стоял он, и выйти она не могла. Он не пропускал.

–?Галь, – Андрей пытался заглянуть ей в глаза, но ее взгляд ускользал, не фиксировался, – Галь, где ты была?

Она попыталась остановить взор на его лице, но оно расплывалось почему-то.

Чего она не умела, так это врать. Не умела, не хотела, не могла... Несколько раз в жизни ей приходилось это делать, конечно, но потом она долго мучилась, ругала себя, переживала и понимала, что лучше уж не обманывать, чем потом изводить себя...

Сейчас она стояла перед своим супругом в совершенно непривычном для себя состоянии. Что говорить? Во-первых, любая ложь была бы явной и возмутительной, а во-вторых, на нее – эту ложь – просто не хватало ни сил, ни фантазии.

–?Галь, – повторил он медленно и тихо, – что с тобой? Ты где была?

–?Расширяла границы сознания.

–?Что-о-о-о?!

–?Я заглянула в другую реальность... Там прекрасно.

–?Галь! Ты что... ты о чем?

–?Андрюш, пойдем... я лягу. Я потом тебе расскажу, можно?

Они разделись, легли. Он, обиженный, отвернулся от нее. Но она прижалась сзади, обняла, поцеловала спину, шею, голову... Зашептала расслабленно, осторожно подбирая слова:

–?Это не измена. Я была с женщиной.

Он резко отбросил ее руку, обернулся, потом завис над ней. С горящими глазами, полными недоумения, интереса, волнения...

–?Галя, что с тобой? Что происходит?

–?Андрюш, ну, попробовала, и ладно. Я же тебя люблю. А тут – просто новый опыт. Эксперимент.

Он, видя ее спокойствие, и сам постепенно приходил в себя от первого потрясения, успокаивался.

–?И как тебе?

–?Классно! Я даже не могла представить себе, насколько это красиво и приятно.

–?И что теперь, Галь?

–?Ты о чем?

–?Что дальше?

–?Ну... я не знаю. А что дальше?..

Но его вопрос был для нее совершенно прозрачен, и, с одной стороны, притворяться не было смысла, а с другой, – она-то откуда знает, как будет дальше. Чего бы ей хотелось, она знает наверняка, но говорить об этом Андрею рано. Пока, во всяком случае. Но он спросил сам. Запинаясь, заикаясь, смущаясь, но спросил:

–?А... может, мы... ну, я не знаю, насколько это будет уместно... может быть, вместе? Если бы ты... вы... не возражали?

–?А ты уверен, что хочешь этого?

–?Конечно! Я уверен! Я хочу!

–?Но ведь мы не знаем последствий такого приключения.

–?А что, могут быть неприятные последствия?

–?Да запросто.

–?Ну и ничего. В крайнем случае, обратимся за консультацией к психологу. Я даже адрес знаю.

Она слабо улыбнулась, немного горько, немного виновато.

–?Если бы все было так просто...

–?Ничего, Галь, прорвемся. Я тебя обожаю.

И с этими словами он уткнулся в ложбинку на ее ключице, уловил незнакомый, не ее, запах духов, приятный такой запах, и заснул сразу и крепко.

Галина лежала с открытыми глазами и перебирала в памяти все потрясения сегодняшнего вечера... Вспоминая, наслаждалась, упивалась радостью открытия новых ощущений, изысканностью свежих впечатлений и, не желая впускать в себя сомнения, противореча самой себе, борясь с собственными чувствами, все же допустила крамольную мысль в сознание:

«Мне самой пора на консультацию. Иначе все зайдет далеко».

Она понимала, что если и придется обратиться за помощью к коллегам, то случится это не скоро, ведь глупо в состоянии влюбленности работать над собой. Глупо и невозможно. И в то же время от самой вероятности и доступности такого обращения ей стало так спокойно, что она, продолжая улыбаться, уснула в состоянии полнейшего, всепоглощающего, абсолютного счастья.

 

Я ПРЕДЛАГАЮ ВАМ ИНТИМ

 

Меня зовут Вера. Мне сорок девять лет. Я работаю мастером по маникюру. Уже долгие годы. Всю жизнь, считай. Работа мне нравится. Хотя спина устает, конечно. Но что делать? Когда случается перерыв между клиентами, я стелю одеяльце на пол и вытягиваюсь в струнку, хотя бы на несколько минут. Или успеваю сделать два-три упражнения специальных. Я их давным-давно подсмотрела в одной книжке у подруги. Запомнила. И лет двадцать уже практикую. Очень они меня выручают. Правда, времени на работе почти совсем не бывает свободного. Клиенты идут непрерывным потоком. Я уже взяла себе за правило: на пять минут раньше приходить и на десять позже – уходить, чтобы до и после работы уделить себе хоть немного времени. А так – все нормально. Работа, конечно, не ахти какая денежная, но деньги у меня есть всегда. И свои материальные вопросы я постепенно решила. В квартире – хороший ремонт, есть маленькая дачка. Мне хватает.

Недавно, правда, сына женила, и пришлось немного залезть в долги. Не потому, что на свадьбу надо было тратиться. Нет. Сын у меня взрослый, самостоятельный. Заработок имеет приличный. Все расходы оплачивал сам. Просто мне хотелось подарок ему сделать хороший плюс самой хорошо выглядеть в такой день. Поэтому запасов моих не хватило. Но ничего, заработаю, рассчитаюсь. Какие наши годы? Только кажется, что сорок девять – это много. Ничего подобного! У меня, например, полное ощущение тридцатипятилетия! Такой внутренний подъем! Свобода, я бы даже сказала! Живу одна, принадлежу самой себе, ни от кого не завишу. Работу бросать не собираюсь, о пенсии не думаю. Следить за собой я всегда старалась, тем более что всю жизнь в салонах работаю. И массаж доступен, и косметика. Договариваемся на бартер: я – маникюр, педикюр, мне – процедуры для лица, массаж спины, стрижку.

И клиентов своих люблю. Раньше-то только женщины были. Теперь все больше мужчин ходить стало – и молодых, и средних лет. Здесь недавно новый клиент появился. Парень лет тридцати. Ну, не парень уже, скорее, молодой мужчина. Вежливый, обходительный, щедрый. Чаевые хорошие оставляет всегда. Однажды, обратила внимание, разговор повел... как бы это сказать... с уклоном к заигрыванию, что ли. Хотя странно: двадцать лет разницы. Какой уж тут флирт? А он начал издалека: мол, ему всегда зрелые женщины нравились. Они и мужчину способны понять, и сами по себе уже состоялись. Есть в них и мудрость, и глубина, и серьезность. А с малолетками и поговорить не о чем...

Потом дальше пошел. И как я хорошо выгляжу, и какая я приветливая, и как ему приятно приходить на мои процедуры. Я улыбаюсь, киваю, благодарю. А он опять:

–?Может быть, нам в другой обстановке встретиться?

Я аж работу прекратила. Подняла на него глаза:

–?В смысле?..

–?Ну... в другом месте.

–?Вам что, наш салон разонравился? Вы же всегда с удовольствием... Или мне казалось?

–?Нет, нет! Действительно, с удовольствием! Просто захотелось пригласить вас куда-нибудь... не знаю... в кино, в театр... Вы любите театр?

–?Я кино люблю.

Честно говоря, я внутренне напряглась. Бывает, конечно, что мужчины-клиенты комплименты говорят, пытаются флиртовать... Но, во-первых, это все, как правило, несерьезно. А во-вторых, они не настолько молоды.

–?Вот и хорошо! Давайте в кино сходим! – предложил он.

Я неопределенно пожала плечами.

Он как будто не обратил на это внимания. Начал обсуждать достоинства кинотеатров, предлагать на выбор новые фильмы. Короче, уговорил он меня пойти в кино. Назначил встречу. И я заволновалась. В моей жизни, конечно, случаются мужчины, но чтобы чуть ли не на двадцать лет моложе... Такого еще не было. Даже если предположить, что я выгляжу на сорок с небольшим, а он на тридцать пять, все равно, мне кажется, разница ощутима.

Накануне встречи я была в гостях у сына. Невестка Оксана – хорошая девочка – накормила меня ужином, напоила чаем. Потом сели с ней к телевизору, а она и спрашивает:

–?Мне кажется, что вы, Вера Сергеевна, как-то беспокойны сегодня.

–?Да? А что, это заметно?

–?Очень даже заметно. Как будто вы нервничаете, волнуетесь...

–?Знаешь, Оксаночка, – я понизила голос: сын работал за компьютером в соседней комнате, дверь туда была открыта, и я не хотела, чтобы он услышал, – меня молодой человек в кино пригласил.

–?Ой, как здорово! – искренне обрадовалась невестка.

–?Не знаю уж, насколько здорово, только я сама никак не пойму своего отношения к этому явлению.

–?Вера Сергеевна! Я знаю, что нужно делать!

Оксана – девушка практичная, деловая, креативная. Она решила взять ситуацию под свой контроль и уточнила исходные данные:

–?Сколько лет молодому человеку?

–?Ой, думаю, не больше тридцати пяти.

–?Значит, так. Пошли в спальню.

И она потащила меня в другую комнату.

–?Зачем? – не поняла я.

–?Будем продумывать ваш прикид. Вы в чем собираетесь идти?

–?Ну... в юбке или в костюме. Не решила еще.

–?Никаких юбок! Надевайте джинсы, футболку, легкую куртку...

–?Что-о-о? Я – джинсы?!

–?Да, именно! Сразу помолодеете еще на пять лет. А то и на все десять!

Она открыла шкаф и стала выбрасывать на кровать различные брюки. Джинсов у нее было много: и со стразами, и потертые, и рваные, и строгие, и бриджи, и шорты. Шорты и бриджи я, естественно, отвергла сразу, а все остальное послушно примерила. На удивление, брюки сидели на мне неплохо, размер у нас совпадал, что меня, честно говоря, порадовало. И Оксана безапелляционно остановила свой взор на стрейчевых голубых штанах. Потом подобрала к ним футболку. Хотела и куртку свою одолжить, но я отказалась. У меня своя неплохая. И потом, ну, не могу же я одеться как двадцатипятилетняя. Хотя Оксана считает, что не просто могу, а должна, поскольку такого рода одежда кардинально меняет представление о возрасте и трансформирует мировоззрение. Во как завернула! Я же говорю, креативный ум!

В общем, когда я следующим вечером подошла к кинотеатру, мой ухажер меня не узнал. Я остановилась в нескольких шагах от него и наблюдала, как он меня ожидает. Он прохаживался перед кинотеатром, то и дело смотрел на часы, устремлял взгляд в том направлении, откуда я, по его мнению, могла появиться, но меня, стоящую практически рядом с ним, не видел!

Когда же я наконец окликнула его: «Саша!» – он обалдело уставился на меня в искреннем изумлении.

–?Верочка! Как же вы прекрасно выглядите! – И поцеловал мне руку.

Права оказалась Оксана. Я и вправду ощущала себя озорной, молодой, легкой! Хотелось прыгать на одной ножке от подзабытого ощущения юношеского задора! Кураж даже какой-то появился. Я улыбалась, дурачилась... В общем, расслабилась.

Посмотрели мы кино, обсудили сюжет, игру актеров, режиссерскую работу. Обстоятельно так обсудили, всесторонне. Даже немного поспорили. По-разному кое-какие моменты восприняли. Но в этом как раз нет ничего удивительного. У людей мнения вообще редко совпадают, а у мужчин и женщин... А уж у разных поколений... Так что все вполне объяснимо. Ну, так вот. Саша вез меня домой на машине. К тому моменту, когда мы подъехали к моему подъезду, диспут на высокохудожественные темы был в самом разгаре. Мы поднялись ко мне, чтобы якобы за чаем закончить начатый диалог. Но... что-то изменилось в настроении и не до чая нам стало, как только мы вошли в квартиру. Я, правда, направилась было в кухню, но куда там...

Короче, мы оказались в постели.

Когда я представляла себя с молодым (случались изредка у меня подобные эротические фантазии), мне казалось, что я от страсти, нежности и экстаза вознесусь под самые небеса и оттуда с упоением буду взирать на свое почти бездыханное тело... Что я откроюсь, доверюсь, отдамся любовному процессу с таким желанием, какого не испытывала никогда раньше... Что я обалдею от гладкого молодого тела, от искреннего порыва, что зажгусь от его искры, что испытаю восторг, полет, головокружение, опьянение одновременно... Что я почти потеряю сознание от чувства всепоглощающего счастья...

А случилось то, чего я никак не ожидала: он мне не понравился. Наверное, надо объяснить поподробнее. Дело в том, что он меня как мужчина-то и не привлекал. И никаких эротических фантазий с ним я не связывала. И в кино пошла скорее от любопытства и от безделья, нежели по каким-то другим мотивам. Поэтому изначально я его не хотела и, повторяю, ни о каком сексе с ним даже не думала. Но когда ситуация стала разворачиваться в направлении спальни, то я допустила мысль: а почему бы и нет? Опыта интимной близости с молодыми мужчинами у меня не было. Пусть будет! Ну, так вот. Саша оказался нежным любовником. Гладкая кожа, тонкий парфюм, умелые ласки... Но... не зажглось ничего во мне. Почему? А почему должно было зажечься? Видимо, я уже нахожусь в том возрасте, когда именно мой внутренний порыв, мое желание, мой интерес определяют успех сексуального контакта. И меня, честно говоря, не так уж волнует, что думает партнер по поводу меня. То есть он может восхищаться мной, восторгаться... Он может объясняться в любви... Это, конечно, приятно. Но теперь это далеко не главное. Гораздо важнее – насколько я его хочу, насколько я способна открыться, довериться, увлечься...

В общем, в этом случае ничего интересного для меня не произошло. Было видно, что он старался понравиться... И вообще старался... Но мне показалось все довольно тривиальным, скучным, бездушным. Вот, вот оно, правильное определение: бездушным! Видимо, не ко мне, как к личности, у Саши возник интерес. Похоже, его просто тянет к зрелым женщинам, а возможно, и к откровенно пожилым. В его стремлении обладать мной, в таком случае, и не могло быть участия души, поскольку превалировало сексуальное влечение...

Он, похоже, остался доволен. Спросил мое мнение о себе. Я ответила:

–?Очень мило... Ты приятный... Пойдем пить чай!

Он, видимо, ждал более восторженного отклика и более бурной реакции и был несколько удивлен прохладой моего ответа. Мне так показалось...

Я напоила его чаем, проводила, попрощалась.

Могла бы спать, но сон не шел. Книжка не читалась. В голове крутились не очень веселые мысли. Я почему-то осуждала себя и даже ругала. Ну, зачем мне было нужно все это? Джинсы эти молодежные? Поход в кино неизвестно с кем? Ведь ясно же было, чем все закончится... И самое главное: был очевиден финал, а именно – мое разочарование. Вернее даже, нет! Разочароваться можно, когда очарован. А тут не то что очарования, симпатии и то не было. И чего я ждала? Что у меня возникнет интерес к этому мальчишке? Что секс способен затронуть не только тело, но и душу? Может, и способен, но, видимо, не в данном случае.

С одной стороны, как будто и не за что мне себя ругать: ну, получила очередной опыт в жизни... По большому счету, скорее приятный, чем нет... А с другой стороны, зачем мне это? Потратила целый вечер своей драгоценной жизни на чужого человека... Лучше бы шторы перестирала, ей-богу! С гораздо большим удовольствием и с большей пользой.

На следующий день отвезла джинсы Оксане. Она заговорщически спросила шепотом:

–?Ну, как?

–?Джинсы? Отлично! Я в них себе очень понравилась!

–?Да ладно, джинсы! Свидание состоялось?

–?Состоялось, – со вздохом ответила я.

–?Что, не понравилось?

Удивленные Оксанкины брови поползли вверх.

–?Не-а.

–?Вот это да! Вера Сергеевна, вы просто супер! – Оксана рассмеялась. – Молодого парня с ума свели, а самой хоть бы что!

–?Ну, уж не знаю, насколько свела с ума, но у самой, честно говоря, настроение не из лучших.

–?Почему?

–?Да как-то грустно, что никакая струна во мне не дрогнула... Не заискрило...

–?Ой, Вера Сергеевна! Да это ж к лучшему!

–?Почему ты так думаешь?

–?Ну, представьте себе: он бы вам понравился. А не дай бог, влюбились бы. И что тут хорошего? Страдали бы, мучались в ожидании звонков, встреч... Попали бы в зависимость от своего чувства... Неизвестно, как бы он повел себя в этой ситуации. А так – вы свободны, спокойны... Чего вам грустить? О чем сожалеть? Выше голову, и пошли дальше!

–?Ой, Оксаночка! Какая же ты умная девочка! Спасибо тебе за поддержку! И то верно! Не о чем переживать!

С каким хорошим чувством я возвращалась домой! Как же я была рада, что сын женился на Оксане! Она сразу пришлась мне по сердцу... Такая девчонка отличная! А ведь непросто у них все с моим Генкой складывалось. Ох, и напереживалась я с ними!

Три года назад они познакомились. Сыну тогда двадцать пять исполнилось, а ей – двадцать. У Гены была девушка, Зина, с которой они уже год, наверное, встречались. Они ровесники. Зина рвалась замуж, очень хотела ребенка и откровенно недопонимала, почему Гена не делает ей предложения.

Нередко она и мне задавала этот вопрос. А что я могла ответить? Раз не делает, значит, не хочет. Очевидно же! Но так ведь ей не скажешь! Я делала вид, что и сама недоумеваю. Хотя лично мне Зина не очень нравилась, и я к сыну ни с какими вопросами не приставала. Только просила его быть поаккуратней в плане предохранения.

–?Мам, – отмахивался он от меня, – ну что ты, ей-богу? Я ж не маленький. Разберусь!

–?Вот и разберись! – не унималась я. – Вижу ведь, ты не настроен жениться. Поэтому смотри, чтобы она тебя ребенком не привязала.

–?Хорошо, мам, хорошо!

Гена, наверное, стеснялся говорить со мной на подобные темы, но, думается мне, прислушивался.

А когда они с Оксаной познакомились, я сразу в сыне изменения почувствовала. Как-то он оживился, что ли, глаза засверкали... Сначала общей компанией встречались – то пикники, то дни рождения, а однажды...

Праздник какой-то был. Не то Восьмое марта, не то Первое мая... Да, точно, майские... Потому что они большой компанией к кому-то на дачу собирались. А Зина поехать не могла. По работе у нее не получалось. Она администратором зала в большом магазине работала. Работа сменная – не помню уже ее график – то ли три дня через три, то ли два через два, то ли еще как-то, но факт тот, что в эти праздники выпало ее дежурство. И не поменяешься ни с кем. Кто ж захочет в праздники работать? Короче, Зина не поехала. А все остальные смогли.

Ну, и Генка, видно, по-настоящему увлекся Оксаной. Вернулся он как будто другим человеком. Лицо одухотворенное, полуулыбка, взгляд искрится. Звонки начались непрерывные, разговоры до полуночи...

И с Оксаной начал встречаться, и Зину не бросал. Да как ее бросишь? Она такая приставучая оказалась, навязчивая. Сама названивала, приезжала без приглашения, у подъезда караулила.

Генка с ней и по-хорошему, и жестко разговаривал: мол, Зина, оставь меня в покое. Если ты не хочешь, чтобы мы окончательно рассорились, отойди в сторону. На время хотя бы. Дай мне определиться, принять решение. Не дави. Да куда там! Зина, наоборот, активизировалась настолько, что даже через меня пыталась повернуть ситуацию в свою сторону. Вела со мной задушевные беседы, записывалась ко мне на маникюр, возмущалась поведением Оксаны. Хотя Оксана-то в чем виновата? Это же Гена ее выбрал. Это он ей увлекся, а потом уж ее увлек. И вообще меня всегда возмущает позиция женщин в данном вопросе. Если мужчина изменяет, то виновата почему-то соперница. Не мужчина, нет! А та, другая женщина! Какая-то глупая, на мой взгляд, позиция. А он сам не способен, что ли, принять решение? Не он ли выбирает, с какой женщиной ему встречаться? Не он ли ухаживает, соблазняет, тащит в постель? Ах, не он! Он, оказывается, как флюгер – куда ветер дует, туда и поворачивается! А раз так, то зачем нужен такой мужик? Такой беспринципный, слабый, зависимый? Зачем такое счастье? Почему вы за него держитесь? Наверняка вы достойны более сильного, верного, принципиального мужчины. Вот и сделайте выводы! Так нет! Изводят соперницу, строят всякие гадости, вступают в открытую войну за мужчину! Тьфу! Лично мне это непонятно. У меня у самой муж ушел к другой. Семь лет прошло уже. Переживала, конечно, чего уж скрывать? Но такие понятия, как «бороться», «удерживать», мне не присущи. Если человек влюбился, если он хочет изменить свою жизнь, если выбирает для себя иную дорогу – разве я вправе ему мешать или, упаси боже, вредить? Это его выбор, его жизнь. Ушел и ушел. Что поделаешь? Не бежать же за ним, заламывая руки, с криком «вернись!». Не бросаться же в ноги, с мольбой заглядывая в глаза, унижаясь самой и унижая его тем самым. Да, тяжело! Да, больно! Да, мучительно! Но еще больнее и мучительнее сознавать, что с тобой продолжает жить мужчина, который мечтает о другой, представляя другую в своих объятиях... И что не к тебе, а к другой женщине рвется его душа, что по ней тоскует его сердце и томится его тело...

Я не люблю вспоминать тот период своей жизни. Пережила, и слава богу! Справилась, воспрянула! Работа спасла меня. Я тогда, помню, загрузила себя так, что работала вообще без выходных. Уставала как собака! Спина болела, глаза слезились, шея перенапрягалась... Зато постепенно, медленно-медленно, но излечивалась душа. Клиенты рассказывали о своих проблемах, отвлекали, переключали внимание... Я забывалась и выздоравливала. За год справилась. Потом взяла отпуск и целых две недели провалялась на пляже в Турции. Стыдно признаться, но это был мой первый выезд за границу. И, надо сказать, очень удачный. Пассивный, незамысловатый, примитивный отдых. А как раз такой мне и был нужен! Я наслаждалась буквально каждой минутой, проведенной на курорте. Неспешный подъем... Выход на балкон... Прохлада душа, легкие одежды... Завтрак с ароматным кофе и мягкими булочками... Взгляд в сторону моря, причудливая тень на соседней скамейке... Прилетевшая птица нагло склевывает крошки со стола... Ощущение покоя, беззаботности, расслабленности...

А потом пляж, медленное скольжение по строчкам привезенного из Москвы романа, дрема, свежевыжатый сок с кубиками льда, защитный крем... Ни к чему не обязывающие разговоры с людьми на соседних лежаках, очки, панама, жара, опять дрема... Потом бодрящее море, обед, послеобеденный отдых в номере... Затем снова пляж до ужина... Наряды, легкий макияж, капля духов, изысканная кухня, дискотека, прогулка по парку... Это было прекрасно! Мне казалось, что только сейчас начинается моя жизнь! По крайней мере, моя новая жизнь!

Была я и на экскурсиях, и на пикнике, и на джип-сафари. Познакомилась с веселой компанией. Последние пять-шесть дней мы так весело проводили время, так хохотали, что, казалось, губы уставали от постоянных улыбок и неудержимого смеха. В общем, отдых удался! И более того, люди именно из этой компании и стали моими новыми друзьями. Вот уже сколько лет мы встречаемся по праздникам, перезваниваемся, общаемся, одним словом.

Да, к чему это я?.. А к тому, что если один супруг принял твердое решение менять свою личную жизнь, уходить из семьи и строить новые отношения, значит, так тому и быть!

Но это я так считала. А Зина считала совершенно иначе. И хотя женой она не была, тем не менее расставаться с Геной никак не хотела. Очень не нравилась мне эта ее настойчивость. Говорила я ей:

–?Зина, смотри, добьешься обратного результата!

–?Как это?

–?Ты сейчас чего добиваешься?

–?Как чего? Чтобы бросил кралю свою и на мне женился.

–?Ну и что? Преуспела?

–?Пока нет. Но обязательно добьюсь своего!

–?А тебе не кажется, что своим поведением ты только отталкиваешь Гену от себя?

–?Это почему?

–?Да потому, что навязываешься, давишь... Перегибаешь ты палку, Зин... Не любят мужчины такой назойливости. Утомляет их такое навязчивое внимание женщины...

–?Ой, Вера Сергеевна! Устарели уже ваши взгляды на жизнь! Сейчас если за мужика не держаться, так одна и останешься... Вот вы сами... – Она начала было и замолчала.

–?Что, Зина?

–?Вот вы же одна...

–?Ну и что?

–?А я не хочу так! Я замуж хочу, семью нормальную, детей... Разве это плохое желание?

–?Эх, Зина, Зина! Это нормальное человеческое желание. Только действуешь ты ненормальными методами!

–?А какие методы, по-вашему, хорошие? Подскажите! – с некоторым сарказмом произнесла Зина.

Я вздохнула. Мне был неприятен этот разговор. Мне была неприятна сама Зина. Мне не хотелось ни откровенничать с ней, ни советоваться, ни подсказывать... Единственное, чего бы мне хотелось, это чтобы она оставила моего сына в покое. И я прекратила надоевший диалог.

–?Ладно, Зин! Поступай как считаешь нужным... И вообще, разбирайтесь сами. Хватит впутывать меня в свои отношения.

Зина, конечно, надулась, обиделась, расстроилась от того, что не нашла во мне поддержки. Но от своих планов не отказалась. Она, правда, сменила тактику, перестала караулить Гену возле дома, немного поостыла как будто... Но оказалось, что ненадолго.

Спустя какое-то время позвонила она Гене и тихим, ангельским таким голоском проворковала:

–?Геночка, дорогой мой! Можешь со мной поговорить?

–?Слушаю тебя.

–?Я поняла, что твой выбор пал на другую и что мне лучше уйти...

Гена молчал.

–?Почему ты молчишь? Так это или нет?

–?Зин, скажи, к чему ты клонишь? А то я уже не знаю, как на твои высказывания реагировать...

–?Ну... я просто хотела, чтобы мы... красиво расстались...

–?Красиво – это как? – осторожно переспросил Гена.

–?Может быть, встретимся, посидим в ресторане? Может, устроим прощальное свидание?

–?Зин... Ну, к чему это? Уже определились. Уже все всем ясно...

–?Значит, выбрал ее? – со вздохом уточнила она.

–?Да!

–?Ген, ну давай все же увидимся! Поставим заключительную точку... – Голос был просящим, жалобным, тихим...

–?Хорошо! Только действительно заключительную... – согласился Гена.

–?Да, Геночка, да!

Но надо было плохо знать Зину, чтобы поверить в ее бескорыстие и невинность.

За час до назначенного свидания она написала сообщение Оксане: «Хочешь убедиться в “верности” любимого? Сегодня, девятнадцать часов, кафе „Терраса“.

Оксана, естественно, перезвонила Гене. Тот, естественно, отговорился встречей с друзьями. «Но это ненадолго, не волнуйся! Освобожусь, позвоню!» Она, естественно, усомнилась. Сама не поехала, попросила подругу. Та с удовольствием согласилась. Она как раз со своим парнем договорилась встретиться. Ей было все равно, в какой ресторан идти. В «Террасу» так в «Террасу».

Короче, через два часа подруга доложила Оксане обстановку:

–?Гена пришел с цветами...

–?К кому пришел-то?

–?Как к кому? К Зинке! Она вся расфуфыренная, счастливая... Сидят, ужинают.

–?Да?

Оксана сникла. Она, конечно, знала о своей предшественнице, но была уверена, что между ней и ее возлюбленным все кончено... И, по словам самого же Гены, давно и окончательно.

–?Ладно. Оксан... Я перезвоню тебе позже.

Но Оксане сделалось плохо уже после этой информации. Кровь прилила к голове, дыхание сбилось... Как будто ей стало не хватать воздуха. Левая часть тела онемела, притом что сердце колотилось с утроенной силой...

Она физически ощутила боль ревности. Впервые в жизни вот так явственно тело ее среагировало на предательство любимого. Зачем ей знать? Зачем ей нужна эта боль? Что теперь делать? Бросить его, негодяя такого? Отхлестать по щекам, крикнуть, что он предатель, изменник, урод, и расстаться с ним навсегда? Или делать вид, будто ничего не произошло, и спокойно жить дальше?

Она перезвонила подруге, той, которая в ресторане, и попросила:

–?Слушай, спасибо. Считай задачу выполненной. Больше не следи за ними. Отдыхай!

–?Оксанка, они уже вышли из ресторана и сели в его машину...

–?Не надо! Не надо мне больше ничего говорить! Пожалуйста... – И со слезами положила трубку.

Когда через какое-то время он позвонил, Оксана никак не могла понять, кто это говорит, откуда, зачем.

После разговора с подругой она напилась каких-то таблеток успокоительных, задремала, и звонок вырвал ее из тяжелого полусна. Она сначала пыталась вглядеться в циферблат часов, выяснить, который час, вечер ли, утро...

Гена говорил спокойным, нормальным голосом:

–?Привет, Котенок! Как дела?

–?Что? Кто?

–?Оксан, это я, Гена! Ты узнаешь меня?

–?А?

–?Оксана! Что с тобой?

Но вместо ответа она положила трубку и тут же опять провалилась в свой спасительный сон.

Гена заволновался. Звонил еще и еще. Трубку брала мама Оксаны, говорила, что дочка не очень хорошо себя чувствует, напилась лекарств, легла спать пораньше... Ничего себе раньше: половина двенадцатого уже.

–?Ах, да, извините! Я завтра перезвоню. Передайте ей утром, пожалуйста, что я звонил!

–?Хорошо, хорошо, Гена! Спокойной ночи!

Утром Оксана проснулась с твердым намерением прекратить отношения.

Как можно начинать с обмана? Зачем тогда признания в любви, в верности? Зачем восторженные взоры, томление в ожидании встречи, страстные объятия? Если цена всему – грош? Она его, этого Гену, и не заметила сначала, и внимания на него не обратила. Это же он проявил инициативу: ухаживал, звонил, приглашал постоянно куда-то – то на выставки, то в кино, провожал... Это же он фактически влюбил Оксану в себя. А теперь выясняется, что все это – ложь?! Хорошо хоть, выяснилось сейчас, пока она еще не связала с ним свою жизнь, пока не забеременела от него...

Оксана перестала отвечать на звонки, а если и брала трубку, то только для того, чтобы ее положить. Гена сходил с ума. Он же не догадывался о том, что она знает о его свидании с Зиной. Когда он наконец подкараулил ее около дома, то поразился тусклостью ее взора, синевой под глазами, бледностью лица и сухостью губ.

Она поднималась по лестнице, опустив голову, и, когда наткнулась на него, смогла сказать только:

–?О, Господи!

Он, ошеломленный, схватил ее за плечи, прижал к себе:

–?Оксана, милая! Что с тобой? Что происходит?

Она холодно отстранилась и сквозь слезы произнесла:

–?Происходит страшное... Вернее, уже произошло: меня предал любимый!

–?Кто? Как предал? Ты о ком?

–?Я о тебе.

–?Как это предал? Когда? Оксана, объясни все толком!

–?Гена! – Она устало вздохнула. – Что я могу тебе объяснить про тебя самого? Ты хочешь, чтобы я рассказала, как ты встречаешься с Зиной? Даришь ей цветы? Ужинаешь с ней в ресторане? Или как ты одновременно с этим объясняешься мне в любви? Говоришь о нашем будущем? Разве я могу такое объяснить? Разве способна понять?

–?О, Боже! – Гена схватился за голову. Он сразу все понял: и замысел Зины, и ее корысть, и подлую игру, затеянную ею. – Оксана, можно мы поднимемся к тебе и поговорим? Пожалуйста, я очень тебя прошу! Если ты даже после разговора останешься при своем мнении, пусть! Главное – я должен прояснить ситуацию. Я сам только сейчас ее понял.

Они поднялись к Оксане. Она провела его в гостиную, предложила сесть на диван. Сама села в кресло, поджав ноги и прижав к себе любимого кота по кличке Барон. Барон всегда успокаивал Оксану. Он был ее спасением, лекарством, панацеей. Ей даже казалось порой, что без этого создания жизнь у нее сложилась бы по-другому. Слезы быстро высохли, и она произнесла почти спокойно:

–?Говори!

Он объяснил, что Зина пообещала после этого прощального свидания оставить Гену в покое. Он поверил, так как устал от ее назойливости, навязчивости и давления. Ему казалось, вот наконец-то Зина одумалась, приняла серьезное решение, и теперь они мирно закончат отношения и разойдутся. Но, видимо, такое представление совсем не соответствовало Зининому бойцовскому характеру и данная уловка являлась лишь очередным звеном в цепи продуманных мероприятий по «приручению» и «удержанию около себя» вожделенного мужчины.

Оксана слушала, веря и не веря. С одной стороны, вполне возможна подобная ситуация: женщины еще и не такое выдумывают в борьбе за мужчину. С другой стороны, она прекрасно понимала: парни ради своего оправдания способны придумать Бог знает что, лишь бы выйти сухими из воды. Она смотрела на Гену одновременно и с сомнением, и с надеждой, гладила Барона, который урчал под ее ладонью, жмуря глаза, и... оттаивала.

Гена заметил, как расслабляются ее губы, как медленно расправляется складка между бровями, как теплеют глаза...

–?Оксаночка, ну, что мне сделать, чтобы ты поверила? Ты пойми: мне легче было согласиться на этот вечер с условием расставания, чем отбиваться от нее долгие месяцы. Ну, не хочет понимать человек объяснений!

–?Значит, плохо объяснял.

–?То есть как «плохо»? Я ей говорил, что наши отношения себя изжили, что я полюбил другую девушку... тебя... что расставание неизбежно. Как еще объяснять?

Оксана молчала. Генина искренность и желание примирения были очевидны, и она не сдержалась и улыбнулась. Эта ее улыбка стала для него сигналом к активным действиям. Он так стремительно бросился к Оксаниным ногам, обхватил ее колени, что внезапно потревоженный Барон стрелой метнулся прочь из хозяйкиных рук и, толком ничего не поняв, тряся головой, обиженный и испуганный, отправился на кухню.

...Когда Оксанина мама вошла в квартиру, то ее взору открылась удивительная картина: Оксана с Геной, обнявшись, спали на ковре, а сверху лежал Барон, растянувшись поперек их тел...

Вскоре они поженились. Зина вроде бы больше не донимала Гену, хотя лично я не очень-то в это верила. Мне казалось, что либо она временно затаилась, либо – и это было бы для меня крайне неприятно – они тайком встречаются. Хотя спустя год примерно я случайно встретила ее на улице. Беременную. Она оживленно меня приветствовала, покрутила обручальным кольцом перед моими глазами, сказала, что очень удачно вышла замуж, что собирается в декрет и что абсолютно счастлива и в своем замужестве, и в своем интересном положении.

Я порадовалась за нее, пожелала здоровья ей и малышу и уже собралась было прощаться, как она спросила:

–?А Гена как?

–?Тоже хорошо. Спасибо.

–?Живет с Оксаной-то?

–?Они поженились. Разве ты не знала?

–?Знала, конечно. Но жить по-разному можно. Кто-то радуется, кто-то мучается.

–?Нормально живут. Дружно, – спокойно ответила я.

–?Ну и хорошо, – казалось бы, искренне отреагировала она.

Не очень-то я поверила в Зинину искренность. Хотя кто знает? Может, замужество изменило ее.

Гене я ничего не сказала про эту встречу. Зачем? К чему бередить прошлое? Тем более, кто его знает, может, он чувствует вину перед ней, может, не забыл ее... А вдруг ревность проснется к другому мужчине...

Никогда я с ним больше Зинину тему не поднимала. Наоборот, все время нахваливала Оксану, причем от чистого сердца.

Так... Про что я говорила? Про сына и невестку – это лирическое отступление... Ах, да, про Сашу, про молодого моего неудавшегося любовника. Вернее, не так. Как любовник он скорее всего удался, но ни о каком продолжении, ни о каком развитии отношений с ним я и мысли не допускала. А он, видимо, совсем иначе оценил нашу с ним встречу. Звонил, приглашал на новые свидания. Я поняла, что нельзя поддерживать в нем иллюзии, это попросту нечестно... Но и сказать в открытую: «Ты мне не понравился» – тоже не считала возможным. И вот, когда он уже назначал время встречи, я тихо-тихо, со вздохом, чуть ли не всхлипывая в трубку, призналась ему:

–?Саш... Наверное, я не смогу с тобой встречаться...

–?Как это? Почему?

Он не просто недоумевал. Он был шокирован.

–?Ну, ты пойми... Ты такой молодой, прекрасный... Я боюсь...

–?Чего? Чего ты боишься?

–?Я боюсь влюбиться в тебя, – выдохнула я с почти натуральным стоном.

–?Как? Почему? Не понял!

–?Да что ж тут непонятного? – Я «почти плакала». – Не готова я к таким потрясениям! Не готова к таким сильным эмоциям. Подожди! Дай мне разобраться в себе, успокоиться...

–?Да зачем тебе успокаиваться? Люди стремятся испытать сильные чувства, окунуться как в омут в круговорот новых ощущений, а ты говоришь: подожди!

Сашу переполняли эмоции. Чувствовалось, что он приятно удивлен моим признанием, польщен высокой оценкой, исходящей от зрелой женщины.

Но я была непреклонна:

–?И все же, дорогой, дай мне возможность прийти в себя. Я позвоню тебе сама. Хорошо?

–?Когда? – Голос сник.

–?Даже не знаю... Пройдет какое-то время... Может, неделя-две...

Он вздохнул.

–?А скажи, могу я к тебе как клиент прийти? В салон?

–?Давай и с этим подождем. Не будем торопить события. Слишком большой переворот ты можешь совершить в моей жизни... Слишком большой.

Вот так я с ним и рассталась. Я ему, естественно, не позвонила. Он пытался пару раз записаться на маникюр, но то мест не оказывалось, то у меня выходные были в удобные для него дни. Короче, не сложилось.

Так и закончился мой короткий роман с молодым человеком, не успев толком и начаться...

Он, наверное, внес меня в свои эротические списки. Наверное, счел происшедшее своей победой. Хотя какая ж это победа? Это поражение. Самое настоящее поражение! Ведь уложить бабу в постель – разве достижение? Ну, уговорил! Ну, красиво поухаживал. А может, у женщины повышенное либидо и она сама мечтает скорей до койки добраться? А может, баба является любителем сексуального марафона и ты ее вполне устраиваешь по внешним характеристикам как секс-тренажер? А может, она ищет настоящей любви и надеется через секс обрести новое чувство? А может, ей в этот момент так одиноко, что не важно с кем, лишь бы не быть одной? То есть вариантов множество! Поэтому особой заслуги мужика в первом контакте лично я не вижу.

А вот дальше... Именно потом все и начинается. Как мужчина ведет себя в постели, как он целуется, насколько эти поцелуи оказываются приятными для женщины и желанными. Как он ласкает женщину и ласкает ли... Насколько эротично и эстетично его тело... Уделяет ли мужчина внимание женским ощущениям или в основном любуется собой во время процесса... Заботится ли он об удовлетворении партнерши или только о себе, любимом... Насколько он вообще улавливает настроение женщины, нюансы ее поведения, ее движений... Насколько он чувственен, эмоционален, искренен...

И самое главное... самое-самое главное: какие чувства он вызвал в женской душе. Если сумел зацепить какую-то жилочку внутри, если заиграла какая-то струна, отозвалась на его внутренний порыв, если защемило сердце, если захотелось прижать его голову к своей груди и гладить, и целовать макушку – тогда да! Тогда есть смысл продолжать, развивать, углублять...

А если даже дыхание не сбилось, взор не затуманился, если никакого отклика ни в теле, ни в сердце не случилось, тогда зачем? И какая это победа? Не желала бы я подобной победы ни себе, ни кому бы то ни было! Так что, дорогой Саша, хочешь, ставь галочку против моего имени в своих виртуальных или реальных интимных дневниках, не хочешь – не ставь, а итог один – расставание!

Больше я его не видела. И слава Богу! Клиента потеряла – это да! Мы ведь за каждого клиента боремся. Но что поделаешь? Где-то теряем, где-то находим.

А тут недавно клиентка принесла газету с объявлениями. Искала информацию о работе, а наткнулась на колонку «Знакомства». Пока лак сушила, читала вслух: «Скрашу досуг одинокой дамы от тридцати до сорока лет. Евгений». «Любые фантазии женщин элегантного возраста. Двое молодых людей». «Состоятельным дамам! Все, что пожелаете! Джон, афроамериканец, двадцать семь лет, рост – сто восемьдесят шесть, вес – семьдесят восемь. Дорого!» «Предлагаю интим дамам пожилого возраста. Александр, тридцать лет».

Я заинтересовалась последним объявлением и попросила клиентку прочесть телефон. Заглянула в свою записную книжку, нашла номер Сашиного мобильного. Так и есть! «Мой» Саша!

Ну что ж, удачи тебе!