Песок шуршал под ногами; изредка, с сухим треском, ломались под каблуками сучья, когда Цветков и Ледзинская, спрямляя путь, выбегали на обочину гусеничного тракта. Пытаясь на ходу определить, откуда — сверху или снизу — идет моторная лодка, лейтенант ни на секунду не связывал ее с обнаруженным жилым балком: запущенное жилье никак не соответствовало солидному гулу мощного мотора.

— Как бы… не проскочили… — задыхаясь, выговорила на бегу Ледзинская. — Ты… Валя… беги… не жди…

Он и без того уже вырвался вперед.

Даже и знай лейтенант этот участок реки, как пять своих пальцев, вряд ли он сумел бы сейчас угадать, откуда идет моторка. Плёсы, высокие берега, поймы, боры, рощи и старицы создавали столь сложную акустику, что нечего было и думать наверняка определить направление. Логичнее было, пожалуй, предположить, что идет все-таки сверху: возвращаются припозднившиеся городские охотники. Но мог, в крайнем случае, оказаться и ёганский охотник-профессионал, задержавшийся почему-либо в деревне и вынужденный теперь, несмотря ни на что, пробираться вверх на зимовку готовить путики.

Участкового инспектора больше бы устроило, если б лодка шла сверху: уже послезавтра, заночевав по пути в хоровской избе, они были бы в Ёгане. Но на худой конец годился и ёганский охотник. Добрались бы с ним до юрт Лозямова, а там по рации связались бы с городом. Последний вариант, кроме затяжки времени, неудобен был еще и тем, что лодка промысловика наверняка окажется перегруженной снастями и припасами и придется либо оставлять часть груза на участке, либо просить охотника, чтобы тот, прибыв в юрты, радировал в город.

Впрочем, теперь самым важным было задержать лодку.

Они бежали по тракту: Цветков впереди, Ледзинская — значительно отстав, бежали, почти уверовав в свое скорое избавление. Но в тот момент, когда Цветков выскочил на берег и остановился, переводя дух, гул мотора начал вдруг удаляться. Это было настолько неожиданно, что лейтенант не поверил своим ушам. Он придержал рвущееся дыхание и вслушался, оцепенев от напряжения… Гул удалялся!..

Если б вдруг там, на лодке, резко сбросили газ, если б даже вообще мотор заглох, этому можно было бы найти разумное объяснение: на пониженной скорости обходят крутой плёс, пристали к берегу, заметив в бору глухаря, меняют бак с бензином, все что угодно!.. Но удаляться!.. Уходить на ровно работающем моторе!.. Это в голове не укладывалось.

Неужели проскочили?.. Но когда? Когда успели?!

Не могли проскочить. Не мог-ли! Но гул удалялся. Это было так же верно, как и то, что проскочить не могли, и Цветков, зная почти наверняка, что это ни к чему не приведет, выхватил пистолет и трижды — бах! бах! бах! — выстрелил вверх.

Две гильзы звякнули о прибрежную гальку, а третья с глухим деревянным стуком упала куда-то дальше, возможно, на стоящий справа от участкового пень.

— Что… Валя?..

Он не ответил, нетерпеливо отмахнувшись и стараясь уловить хоть малейшее изменение в режиме работы удалявшегося мотора (пожалуй, это был «Вихрь»), но изменений никаких не было. Двигатель ревел все так же мощно, но он удалялся. Конечно, сидящие в лодке с ревущим двигателем не слышали выстрелов и не могли их слышать. Все еще продолжая сжимать в правой руке пистолет, Цветков медленно снял фуражку и рукавом вытер со лба пот. Потом сунул пистолет в кобуру и посмотрел на Ледзинскую. Шум мотора к этому времени почти совсем стих.

— Что, Валя? — опять спросила Ледзинская, наконец, отдышавшись. — Может, это самолет?

— Что?

— Может, это самолет был?

— Нет. Непохоже. Похоже на «Вихрь».

— «Вихрь»? Так, может, он краденый?

Цветков пожал плечами, хотя сам подумал то же самое. Угон лодочных моторов составлял, пожалуй, две трети всех летних краж, зарегистрированных в Книге происшествий. Хозяева лодочных моторов, несмотря на многочисленные предупреждения — лично, через газету и по местному радиовещанию, несмотря на существование лодочной станции со сторожем, где краж никогда не случалось, несмотря, наконец, на горький опыт многих владельцев, — продолжали оставлять лодки с моторами по всему берегу. Старший инспектор группы профилактики, полтора года добивавшийся создания лодочной станции, говорил, что напрасно убил время на хождения из горсовета в ОСВОД, из ОСВОДа — в общество рыбаков и охотников, оттуда опять в горсовет и далее по тому же кругу. Воровали в основном мальчишки, без злого умысла — прокатиться, и такие моторы, как правило, находили, а мальчишек брали на учет. Но крали и взрослые — на запчасти или для продажи в глухую деревеньку — с этими было труднее. Несколько «Вихрей», «Нептунов» и «Ветерков» до сих пор находилось в розыске, и каждый сотрудник ГРОВД имел ориентировку с перечисленными в ней номерами и приметами двигателей. Цветков обрадовался, что ориентировка при нем. Он достал бумажку из внутреннего кармана и бережно разгладил ладонью, но через секунду с досадой затолкал обратно: сейчас она ничем помочь не могла. Казалось, он понял теперь, что означает этот сперва приблизившийся, а затем удалившийся гул мотора. «Вихрь» — краденый. Какие-то ухарцы — скорее всего, подростки — убрались подальше от глаз и раскатывают, уверенные в том, что здесь-то их не поймают. То, что подростки забрались так далеко, лейтенанта не смущало: иных задерживали и подальше.

Но если это преступники, то вряд ли они причалят, заметив на берегу людей в милицейской форме.

Как их задержать?

Стрелять нельзя — это совершенно ясно. Тогда что же остается? Перегородить реку? Но как? Чем? Будь достаточно времени, он бы что-нибудь придумал. Связал бы, например, узкий — в два-три бревна — плот и перегородил бы речку перед каким-нибудь неожиданным поворотом, где развернуться, заметив плот, уже невозможно. Но сколько впереди времени? Может, вся ночь, а может, — только полчаса: вдруг опять поедут сюда?

В том, что преступники должны обязательно, в конце концов, поехать вниз, он не сомневался. Все время вверх по Итья-Аху идти бесполезно. Это значит — в никуда. Что же делать? Что делать? Как остановить шлюпку?..

А может… может, это и не преступники, подумал Цветков. Может, просто от Лозямова кто-нибудь спустился — за тем же лосем: убили, будучи пешими, а потом поехали на лодке за мясом. Тогда еще хуже. Все пропало… Нет… Все же преступники. Не может быть, чтобы в балке были одни преступники, а в лодке — другие. Что тут — на каждое болото по преступнику?..

Не лучше ли вообще уйти с берега и сделать засаду у балка? Или здесь же укрыться в зарослях? Во всяком случае, вдвоем с берега уходить нельзя. Вдруг те, что в лодке, не будут ночевать сегодня в поселке, а проедут вниз, сколько смогут, и заночуют в лесу?

Как остановить лодку?..

Нужно послать Ледзинскую за веревкой, старался как можно спокойнее рассуждать Цветков. Должна же быть в поселке веревка? Или еще лучше — тонкий стальной трос. В гараже! В гараже много тросов, на тракторах и так валяются по углам. Он переплывет на ту сторону и натянет трос низко над водой, прямо по поверхности. «Вихрь» ткнется и заглохнет, а в это время Цветков и закричит: «А ну правь к берегу — стреляю!» При работающем моторе кричать бесполезно, а тут — растерянность, шок, испуг, неожиданность — должно подействовать. Прятаться он не будет. Вначале просто помашет, чтоб пристали. Если в лодке окажутся честные люди, они причалят к берегу и не наткнутся на трос.

Нужно послать в поселок Ледзинскую. Самому уходить нельзя.

— Ольга! — возбужденно сказал участковый, разыскивая глазами на противоположном берегу подходящую лиственницу, об которую можно было бы обмотнуть трос, будто тот лежал уже в ногах, и дело было решенное, оставалось только раздеться и плыть на ту сторону. — Ольга!..

Ледзинская молча отмахнулась от участкового, как от комара, а сама, вытянув шею, всматривалась в левый мыс, из-за которого стремительно шла черная вода Итья-Аха. Участковый напряг слух и сразу уловил тихий, но нарастающий с каждой секундой гул лодочного мотора.