Измена

Джонс Джулия

 

ПРОЛОГ

Девушка начала всхрапывать: противный звук, словно молящий о милосердии. Но Кайлока раздражал не столько звук, сколько запах. Мерзкий запах ее пола. Удушающая вонь пота, мочи и прочих выделений. Зловоние, лучше всяких книг раскрывающее истинную натуру женщины. Ту тайную натуру, которую женщины путем всяческих ухищрений стремятся скрыть от мужчин. Стремятся и преуспевают в этом — ведь мужчину так легко одурачить наружной прелестью: пышной грудью, блеском зубов, ароматом духов.

Но всей правды не скроешь: ни одной женщине не дано, как бы она ни налегала на духи и пудру, избавиться от запаха своей мерзости.

Кайлок встал с постели, чтобы отойти подальше от этого смрада. Он охотно растолкал бы девицу и прогнал ее прочь — но это не входило в его планы, да и вряд ли он сумел бы привести ее в чувство после всего того, что проделывал с ней ночью. Ничего, очухается: живучесть — еще одна черта их пола.

Он подошел к медному умывальному тазу, стоящему, как всегда, наготове, и стал мыть руки. Он тер их жесткой щеточкой из свиной щетины, старательно счищая запах женщины. Пальцы, которые всего лишь одну длину свечи назад жадно блуждали по выпуклостям и углублениям женского тела, теперь мокли в насыщенной щелоком воде. В эту ночь Кайлок занимался своим омовением особенно тщательно — так он проявлял уважение к тому, что ему предстояло совершить. Не к человеку, которого это касалось, но к величию самого свершения.

Он взглянул на свои пальцы — бледные и длинные, изящно заостренные. Совсем не такие, как у отца.

Тень улыбки прошла по губам Кайлока, и он повернулся к зеркалу. И лицом он не в отца: глаза, нос, зубы — все совершенно другое. С внезапной злобой Кайлок грохнул по зеркалу кулаком, и оно разбилось с громким треском. Девушка на постели зашевелилась, но снова затихла, укрывшись в безопасности забытья.

Кайлок не поранил руку при ударе и остался доволен: в эту ночь все должно обойтись без крови. Его отражение множилось в осколках, и в каждом незримо присутствовала мать. В том, что он сын своей матери, сомневаться не приходится. Очертания щек и лба, форма рта — все это от нее.

Отцовские же черты искать тщетно: их нет, да и быть не может. Он не сын своего отца. Это столь же неоспоримо, как вот этот нос у него на лице. Нос-то все и выдает: шутка, может, и не смешная, зато верная.

Кайлок отвернулся от зеркала и стал одеваться. Без всяких изысков — в черное, как и всегда, столь неуместное днем и столь приличествующее ночи. Цвет секретов и тайных деяний. Цвет смерти. Кайлок не нуждался в зеркале, чтобы знать, как этот цвет ему к лицу. Матери черное тоже пошло бы.

Место, куда он направлялся, находилось совсем близко — только пройти по коридору, но он не войдет под эти запретные своды, не коснется холодной бронзы дверей. Он изберет окольный путь.

Кайлок вышел из своих покоев и направился в крыло, где обитали придворные дамы. Если бы кто-то и увидел его, то притворился бы незрячим: уж кому-кому, а наследнику Четырех Королевств не писаны правила, воспрещающие посещать дам после сумерек.

Но Кайлок шел не к даме — ему нужно было проникнуть в потайной ход. Дамское крыло для этого всего удобнее: туда свободно может направиться принц, и ничьи взоры не осмелятся последовать за ним.

С тайными переходами замка познакомил Кайлока королевский советник. Как-то давно, в канун зимы, принца поймали на том, что он травил гончими птенцов на птичьем дворе. В наказание королева запретила ему на неделю покидать свои комнаты. Баралис помог ему нарушить этот запрет. Открыв своими скрюченными пальцами стену, советник преподнес принцу бесценный дар. Кайлок и теперь помнил охвативший его трепет открытия — будто он нашел то, что искал всегда среди окружавшего его зловония и злопыхательства. То открытие изменило всю его жизнь. С тех пор ничто не ускользнуло от его зоркого ока. Он видел, как вельможи валяются с горничными, слышал, как слуги злоумышляют против своих хозяев, и обнаруживал под слоем пудры оспины на лицах придворных дам.

Все представало не таким, каким казалось. Костяк мира складывался из продажности и алчности. Плоть покрывала множество грехов, и Баралис, открыв принцу доступ в тайные ходы замка Харвелл, сорвал с жизни всю мишуру.

Кайлок нашел нужную стену, провел по ней пальцами, и ему почудился щелчок сработавшего механизма. Войдя в манящий темный проем, принц двинулся в нужную ему сторону.

Внезапный холод и запах гнили напомнили ему о матери. Поистине свет еще не видел подобной потаскухи! Королева Аринальда, прекрасная и надменная — такая праведная и безупречная с виду. Как часто видимое расходится с правдой! Только запах не обманывает — он у нее сильнее, чем у любой другой женщины. От нее разит, как от шлюхи. Порой зловоние становилось столь невыносимым, что Кайлок не мог оставаться в ее присутствии. Со сколькими же мужчинами переспала его мать? Сколько раз она лгала? Сколько измен на ее совести?

То, что она спала не только с королем, очевидно. Он, Кайлок, живое тому свидетельство. В нем нет крови Харвеллов. Все короли этой династии были белокурыми, все — с короткими массивными руками и ногами.

Его мать забавлялась с другими мужчинами, и он — плод ее неосторожности. Женщины — слабый пол, и источник этой слабости — их всепоглощающая похоть. Они омерзительны: их тонкая кожа прикрывает гнусное нутро, ничем не отличающееся от звериного. Пусть бы еще уличные девки и трактирные прислужницы потворствовали своим желаниям, но королева! Его мать, которой следовало бы стоять выше всех женщин государства, — шлюха самого низкого пошиба. А он — шлюхин сын. Он не мог поглядеться в зеркало, не вспомнив об этом.

Вот он и пришел — как скоро! Это сердце замка, источник, из которого все проистекает — или проистекало бы, если бы жизнь шла должным порядком, — покои короля.

Кайлок открыл стену и вошел. Запах тлена охватил его — запах человека, медленно уступающего свое тело смерти. Слишком медленно.

Тихо, зная, что верховный банщик находится в смежном покое, Кайлок прокрался через комнату. Сердце его бешено стучало от волнения и страха. Он подошел к кровати — чудовищному сооружению из багряного шелка, — бывшей обиталищем короля последние пять лет. Кайлок откинул занавеси и взглянул в лицо человеку, который не был его отцом.

При виде короля он почувствовал жалость. Стараниями лекарей у больного не осталось ни волос, ни зубов. Сердце щемило от зрелища этих впалых щек и вечно слюнявого рта. Кайлок увидел мокрую от слюны подушку, и жалость уступила место отвращению. Нет, это не король. Настоящий король — это мать Кайлока. Эту закоренелую блудницу, погрязшую в грехах, сделали правительницей во всем, кроме имени. Кто знает — может, это она и навела порчу на короля. Все женщины — изменницы по сути своей.

Но нынче ночью все переменится. Он избавит страну не только от никчемного короля, но и от подставной королевы. Завтра его мать лишится всякой власти. Трон займет новый король, и дура она будет, если попытается и при нем взять вожжи в свои руки.

Кайлок выбрал одну из многих подушек — брезгливость не позволяла ему брать запачканные слюной. Вот он лежит, человек, который ему не отец. «А сделал бы я это, будь он моим отцом? — спросил себя Кайлок, разглаживая шелковую наволочку. — Да, сделал бы».

Он склонился над постелью. Тень от подушки упала королю на лицо, и он открыл глаза. Кайлок в страхе отступил на шаг. Капля слюны скатилась по подбородку больного — он силился что-то сказать. Кайлок не мог сдвинуться с места. Подушка жгла ему руки. Глаза мужчины и юноши встретились. Челюсть короля пришла в движение, и слюна капнула ему на грудь.

— Кайлок, сын мой, — невнятно, хрипя и захлебываясь, выговорил он.

Светло-голубые глаза красноречивее всяких слов говорили о любви, преданности и прощении. Юноша печально покачал головой:

— Нет, государь. Не ваш. — Он овладел своими чувствами, и подушка перестала жечь руки.

Изящные руки Кайлока прижали ее к безволосому лицу, к беззубому рту короля Лескета. Пальцы раскинулись по алому шелку, подавляя слабое сопротивление больного. Здоровая рука Лескета затрепетала, как подбитая птица. Грудь поднялась и опала несколько раз, а после перестала подыматься.

Кайлок перевел дух лишь тогда, когда король испустил свой. Он весь дрожал. Колени подгибались, а желудок угрожал вывернуться наизнанку. Кайлок приказал себе успокоиться: не время проявлять слабость. А поскольку он теперь король, вряд ли это время когда-либо настанет. Кайлок убрал подушку. Смерть положила конец слюнотечению. Человек, который не был его отцом, выглядел теперь куда лучше: достойнее, благороднее. Мертвым он больше походил на короля, чем в течение всей своей жизни.

Кайлок заново взбил подушку и положил ее мокрым пятном вверх королю под щеку. Потом оправил сбившиеся простыни, создав покойнику достойное обрамление.

Убедившись, что все выглядит как должно, Кайлок ушел тем же тайным ходом. Он спускался вниз, нащупывая ногами дорогу, — перед глазами у него вставали иные образы: вот он коронуется, вот он утешает свою скорбящую мать, вот он выигрывает войну с Халькусом. Он хорошо начинает свое царствование. Он уже оказал большую услугу своей стране, избавив ее от недужного короля. Просто позор, что одному из величайших его деяний суждено остаться тайной для истории. Ну ничего — историкам и так будет что писать о нем в своих нудных, бесхребетных трудах.

Он вернулся к себе. Девушка лежала так же, как он ее оставил. Он направился прямиком к тазу и снова вымыл руки. Запах смерти легче смыть, чем запах женщины.

Вытерев руки мягким полотенцем, он перешел к письменному столу. Быстро обернувшись, он убедился, что девушка все так же крепко спит, и достал из-под ножки стола ключ. Филигранный золотой ключик, мерцающий в пламени свечей. Кайлок открыл украшенную драгоценными камнями шкатулку и своими длинными ловкими пальцами извлек оттуда крошечный портрет. Вот она — прекрасная и невинная, стоящая неизмеримо выше, чем весь ее пол. Чистота ее души отражается в совершенстве черт: Катерина Бренская. Ей женская похоть неведома. Она непорочна, она превосходит всех женщин — и она принадлежит ему.

Один лишь взгляд на ее изображение ярко высветил всю ничтожность девки, лежавшей в его постели. От Катерины не пахнет шлюхой, и ей не суждено вечно гореть в аду, как всем прочим женщинам — и его матери в том числе.

Кайлок с нежностью вернул портрет на место, остерегаясь оцарапать его нетронутую гладь. Теперь он король — и Катерина будет его королевой.

Он сбросил с себя камзол и тонкую шелковую сорочку. Его раздробленное отражение маячило в разбитом зеркале, но Кайлок не смотрел туда: темное желание овладело им — при взгляде в зеркало он увидел бы, как стекленеет и меркнет его взор, и не узнал бы себя. Он вынужден был утолить снедающий его голод, чтобы этот голод не пожрал его душу. Он приблизился к постели. Девушка со стоном отвернулась от него. Он постоял над ней — и его руки, убившие короля, сорвали с нее рубашку.

Спускаясь крутыми витками туда, где страх сливается с желанием, Кайлок забылся. В ушах его звучал голос матери, а перед глазами стояло лицо Катерины Бренской.

 

I

— От этой скачки мне все печенки растрясло, Грифт.

— Понимаю тебя, Боджер. Однако нет худа без добра.

— В чем же добро, Грифт?

— Равновесие, Боджер. Ни от чего так исправно не бегаешь в кусты, как от хорошего галопа.

— Ты у нас мудрец, Грифт, — признал Боджер, погоняя своего мула. — Но мне все-таки сдается, что мы с тобой зря вызвались ехать в Брен. Если б я знал, что нам достанется самая грязная работа, нипочем бы не сделал этого.

— Да, убирать навоз за лошадьми — не самое лучшее занятие на свете. Но эта работа неизбежно должна была достаться нам. Мы тут ниже всех по званию. И все-таки нам повезло, раз нас причислили к избранным. Больше никому из солдат не позволили ехать с королевской гвардией. Нам с тобой выпала большая честь.

— Это ты так твердишь, Грифт, — проворчал Боджер. — Остается только надеяться, что бренские женщины и вправду так хороши и доступны, как ты уверяешь.

— Можешь на меня положиться, Боджер. Разве бывал я когда-нибудь не прав по части баб?

— Отдаю тебе должное, Грифт. Есть немного такого, чего бы ты о них не знал.

Оба приятеля поспешали за большой кавалькадой, насчитывающей более ста пятидесяти человек: сотня королевских гвардейцев, два десятка людей Мейбора, всевозможная челядь и погонщики вьючных лошадей.

— Я, кажется, понял, отчего хальки такие мерзавцы, Грифт. Это из-за здешней погоды. Каждый день метет.

— Точно, Боджер. Три недели такого пути хоть кого доконают. При хорошей погоде мы уже добрались бы до Брена. А тут из Халькуса только-только выехали. Но самый большой холод идет не от погоды.

— Ты о чем это, Грифт?

— О лорде Мейборе и Баралисе. Рядом с этими двумя и северный ветер кажется ласковым.

— Тут ты прав, Грифт. С самого отъезда они глядят друг на дружку, словно палач на жертву в прорези своего капюшона. — Боджеру пришлось натянуть поводья, ибо его мул норовил свернуть не туда, куда хотелось всаднику.

— Да уж, любовью меж ними и не пахнет. Ты заметил, что они даже шатры свои ставят на турнирном расстоянии один от другого?

— Не говоря уж о том, что Мейбор весь день едет во главе колонны, воображая себя королем, а Баралис плетется в хвосте, словно раненый.

— Так я, по-вашему, раненый?

Приятели испуганно обернулись — между ними втиснулся Баралис со смертельно бледным лицом и взором, отражающим сияние снегов.

Солдаты онемели. Боджер от испуга чуть не вылетел из седла. Королевский советник продолжал с грозной, хотя и потаенной улыбкой на тонких губах:

— Ну, судари мои, что ж это вы так сразу языки прикусили? — Его красивый, звучный голос не совпадал с холодностью взгляда. — Миг назад вы были куда как говорливы. Уж не северный ли ветер заморозил ваши уста? Или вы просто сожалеете о том, что сболтнули?

Грифт видел, что Боджер собирается что-то ответить, и, чуя всем нутром, что рта лучше не раскрывать, знал также: если он, Грифт, сейчас не заговорит, Боджер ляпнет такое, от чего станет еще хуже.

— Мой приятель еще молод, лорд Баралис, и за утренней трапезой влил в себя слишком много эля. Он только шутил и не хотел сказать ничего худого.

Королевский советник помолчал немного, потирая подбородок рукой в перчатке.

— Молодость — плохое оправдание глупости, а эль — и того худшее. — Грифт открыл было рот, но Баралис взмахом руки прервал его. — Ни слова более, любезный. Покончим на этом — и считайте себя моими должниками. — Он взглянул обоим в глаза, дав им время понять его как следует, и отъехал в своем черном плаще, свисающем на круп кобылы.

* * *

Итак, уже и обозные служители сплетничают на его счет! Остается утешать себя тем, что теперь оба этих болвана попали к нему в кабалу. Баралис давно уже научился извлекать пользу из людей, чем-то ему обязанных. Это казна более ценная, чем сундук с золотом. Никогда не знаешь, в чем тебе могут пригодиться такие вот должники. Особенно солдаты, несущие порой караул у нужного тебе места.

Но какая, однако, стужа! Баралис продрог не только телом, но и душой. Он тосковал по теплу своих комнат, где мог всласть греться у огня. Больше всего страдали руки. Даже в подбитых мехом перчатках ветер пронизывал их насквозь. Его слабые, несчастные руки, столь красивые в юности, а ныне испорченные его же собственным честолюбием. Иссохшие, все в рубцах, они не способны противиться ветру.

Дорогу покрывал снег в две ладони глубиной, перемещавшийся при каждом дуновении ветра и скрывавший тропу. Одна лошадь в авангарде охромела — злосчастная скотина сошла с дороги всего на какой-то локоть и тут же попала ногой в скрытую под снегом трещину. Пришлось убить ее на месте.

До Брена осталась неделя пути. Вчера они переправились через реку Эмм — и не было никого, кто не вздохнул бы после этого с облегчением. Могучая река и сама по себе была опасна, но куда важнее было то, что она отмечала границу халькусских земель. Все считали, что им посчастливилось: десять дней они ехали через вражескую территорию, и никто их не обнаружил. Один Баралис знал причину такого везения.

Поначалу его так и подмывало навести хальков на отряд, чтобы те убили Мейбора. Баралис ничего так не желал, как гибели наглого, напыщенного лорда. Однако такая вылазка была бы слишком опасной — кто знает, к чему она приведет. Сам Баралис тоже мог бы пострадать. Нет, собой рисковать нельзя. Есть менее опасные способы избавиться от Мейбора.

То, что от владетеля Восточных Земель надо избавиться, сомнению не подлежало. Баралис не собирался терпеть чьего-либо вмешательства в свои планы по прибытии в Брен. Брачные переговоры потребуют тонкости и хитроумия — Мейбору этих качеств прискорбно недостает. Более того, Мейбор представляет собой угрозу: не только Баралису лично — хотя Баралис не сомневался, что Мейбор постоянно помышляет об убийстве, — но и всему брачному делу. Мейбор хотел выдать за принца Кайлока свою дочь, и неудача явно ожесточила его против новой невесты.

Баралис оглядел колонну — и впереди на великолепном скакуне нашел предмет своих размышлений. Вон он красуется — в пышных, алых с серебром, одеждах. Даже то, как он сидит на коне, говорит о его непомерно раздутом самомнении. Губы Баралиса сложились в привычную презрительную гримасу.

Он просто не может позволить Мейбору доехать до Брена живым. Королева сыграла с Баралисом гнусную шутку, назначив Мейбора королевским послом. Кому, как не королевскому советнику, благодаря которому и стал возможен союз между Кайлоком и Катериной, следовало бы первенствовать в Брене? Однако королева назначила его послом не короны, а принца и тем самым подчинила Мейбору.

Баралис не потерпит подобного бесчестья.

Герцог Бренский и его прелестная дочь — это забота Баралиса, и нечего Мейбору примазываться. Баралис хорошо понимал, что двигало королевой, но и она поймет, что ее уловка потерпела крах, когда весть о кончине Мейбора дойдет до Королевств.

Это дело решенное. В этот морозный день, когда северный ветер, как демон, воет над бездной, Мейбор найдет свою смерть.

* * *

Мелли остерегалась открывать ветхую ставню. Надвигалась буря, и только эта хлипкая преграда защищала их от стихии. И то неизвестно, выдержит ли щеколда. Авось устоит — Мелли всегда везло на такие вещи. Прославленная удача Мейборов служила их роду уже несколько веков. Вернее, мужчинам их рода — те как будто забрали всю удачу себе, совсем обделив женщин.

Кроме нее. Она — первая женщина в роду, наделенная этим самым капризным из жизненных даров.

Мелли приникла глазом к щелке, глядя на зимние равнины Халькуса. Блеск снега на миг ослепил ее. Ветер с того времени, как она выглядывала в последний раз, окреп, и поднялась метель. Ни зги не видно — только белая земля и белое небо. Равнина, летом, вероятно, служившая пастбищем, теперь лежала беззащитная, отданная на произвол зимы.

Холод жег глаза, и Мелли отстранилась, заткнув дыру клочком промасленной тряпки. Поймав на себе взгляд Джека, она отчего-то покраснела и безотчетным движением поправила волосы. Не глупо ли, что вдали от двора и его обычаев она все еще сохраняет привычки придворной дамы. У дам в замке Харвелл на все были свои правила: в поведении, в одежде, в разговоре. Удалившись от двора, Мелли понемногу поняла, что все они сводятся к одному: женщина всегда должна нравиться мужчине.

Даже теперь, пережив такое, о чем придворные дамы не могли даже догадываться, Мелли сохранила свои старые навыки и прежде всего привычку прихорашиваться.

Она улыбнулась собственной глупости, и Джек, поняв ее, усмехнулся в ответ. Для Мелли счастьем было видеть его красивое мужественное лицо, разрумянившееся от холода. Она внезапно залилась веселым звонким смехом, и Джек присоединился к ней. Они стояли друг против друга в старом заброшенном курятнике и хохотали вовсю.

Мелли не знала, чему смеется Джек, чему смеется она сама, — просто ей было хорошо, впервые за долгое время.

Погода с самого начала ополчилась против них — а когда они вступили на землю Халькуса, совсем распоясалась. Не зная этих краев, они быстро сбились с дороги — притом им приходилось всякий раз сворачивать в сторону, завидев вдали человеческую фигуру. В детстве Мелли читала истории о людях, путешествующих по солнцу и звездам, но в жизни все выглядело иначе. В книгах не говорилось о том, что зимой ни солнца, ни звезд не видно порой неделями. И бледное дневное небо, и темное ночное сплошным покровом затягивали тучи.

В итоге путники потеряли всякое представление, в какой стороне от них Брен и Аннис. Наверняка они знали только одно: что они все еще в Халькусе. То, что их окружают враги, подтвердилось не далее как два дня назад.

Погода становилась все хуже и хуже, и Мелли заметила, что Джек все еще страдает от раны в плече. Он, конечно, изо всех сил старался скрыть это от нее: мужчины всегда так поступают — и в книгах, и в жизни. У него выработалась привычка вешать котомку только на левое плечо, чтобы не утруждать правое. Они брели по колено в снегу, и ветер выдувал из-под одежды скудные остатки тепла. Через некоторое время они наткнулись на заброшенную крестьянскую усадьбу — она сгорела дотла, остались лишь присыпанные снегом головешки.

Между тем надвигалась буря. На горизонте собирались темные тучи, и ветер завывал по-волчьи. Усталые и продрогшие до костей путники воспрянули духом, углядев за кустами курятник. Он стоял в отдалении от прочих построек, и пожар его не тронул.

Когда дверь не уступила и изнутри явственно послышался звук задвигаемой щеколды, Мелли поняла, что дело добром не кончится. Двери не запираются сами по себе. В курятнике кто-то прячется. Они с Джеком переглянулись — Мелли видела, что он прикидывает, насколько сильно она нуждается в убежище. Под открытым небом буря могла погубить их. Мелли слабо мотнула головой в знак того, что им лучше уйти. Запертая дверь — это люди, а люди — это опасность. Джек, пристально посмотрев на нее, перевел взгляд к горизонту. Буря готовилась к прыжку словно хищный зверь.

Джек неожиданно с силой пнул дверь ногой. Задвижка треснула, и дверь покосилась, повиснув на одной нижней петле. Внутри сидели двое мужчин с ножами наготове.

Рука Джека резко толкнула Мелли в грудь, отбросив ее назад. Шлепнувшись в снег, она подивилась тому, как быстро он выхватил свой нож — нож, который дала ему старая свинарка. Мелли ощутила резкий запах эля — он шел от тех двоих. Они разделились, чтобы обойти Джека с боков. Джек отступил назад — и даже неопытному глазу Мелли это показалось ловким маневром. Теперь противникам придется проходить в дверь по одному.

Первый сунулся вперед, свирепо размахивая ножом, и Джек упал на него — иначе не скажешь. Мелли впервые видела его таким: он обезумел от ярости. Ярость восполняла ему недостаток мастерства. Мелли казалось, что он дерется куда ожесточеннее, чем подмятый им человек. В этом бою враг обречен был проиграть. Джек сражался с судьбой, с обстоятельствами — а может, и с самим собой. Его бешеные удары предназначались не противнику, а чему-то менее материальному, но куда более грозному.

Второй готовился напасть.

— Джек, осторожнее! — завопила Мелли. — Он сзади.

Джек обернулся, и неприятель, испугавшись выражения его лица, бросился наутек по глубокому снегу, оставляя за собой ямы следов.

Первый лежал мертвый, со вспоротым животом. Джек встал, не глядя на Мелли, и побрел в хижину. Мелли последовала за ним, далеко обойдя труп и кровь вокруг него.

С тех пор никто из них не сказал об этом ни слова. Что было у Мелли на уме — дело иное. Джек держался отчужденно. Он был внимателен к ней, как всегда, но что-то в нем угрожало вырваться наружу, как клинок из ножен. Убитый хальк испытал это на себе. Мелли благодарила судьбу и за то, что Джек убил его ножом, — могло быть и хуже. Джек был более смертоносен, чем целый арсенал.

Мысли о колдовстве втайне волновали Мелли. В детстве ее учили, что ворожба — дело злое и занимаются ею только приспешники дьявола. Ее отец наотрез отказывался верить в подобные вещи, заявляя, что колдуны, драконы и феи существуют только в сказках. Но Мелли не раз слышала, что некогда ворожба была повсеместно распространена в Обитаемых Землях и занимались ею обыкновенные люди — ни хорошие, ни плохие. И разве случай с Джеком этого не доказывает?

Если на то пошло, он стал ей еще ближе, когда она увидела, на что он способен, в день стычки с наемниками. Раньше он был обычным мальчишкой: неуклюжим и неуверенным в себе, длинноволосым и длинноногим. Тайная сила расправила его, словно вода — кожаный мех. Он стал тверже, стал лучше владеть своим телом. Он мужал на глазах, и колдовская сила, со всеми сопутствующими ей россказнями, окружала его ореолом, которому Мелли с трудом могла противиться.

Были у него, впрочем, и свои недостатки. Мелли опасалась, к примеру, что ожесточение, с которым он напал на халька, так и останется в его характере.

Мелли вдруг расхотелось смеяться. Ее одолевало желание открыть дырку в ставне и снова выглянуть наружу. Дорого им дался этот курятник — а может даться еще дороже.

Джек, словно прочтя ее мысли, сказал успокаивающе:

— Не волнуйся. Никто сюда не придет. Хальк не мог уйти далеко — и даже если он добрался до селения, никому не захочется устраивать на нас облаву в этакую непогоду.

Мелли допустила оплошность. Если бы не ее предостерегающий окрик, уцелевший хальк не узнал бы, откуда они пришли. Певучий выговор Четырех Королевств выдал их с головой. Если б она промолчала, они с Джеком могли бы сойти за своих. Хальк, понятно, все равно не обрадовался бы, лишившись крова и товарища в придачу, — но такие случаи не редкость в обеих странах, и все могло бы сойти им с рук, если б Мелли не заговорила.

Теперь человек, убежавший от них через снежное поле, знает, что они пришли из Королевств. Если он доберется до деревни, он всех там поднимет на ноги грозным кличем «Враг близко!».

Хальки ненавидели жителей Четырех Королевств той глубокой ненавистью, которую дает только близость. Они веками жили бок о бок — а соседей, как известно, недолюбливают больше всех остальных. К тому же последние пять лет шла война — война за ту же реку, за которую и прежде дрались несчетное число раз. Между столь жестоко оспариваемыми берегами реки Нестор текло уже, должно быть, больше крови, чем воды. В настоящее время перевес был на стороне Королевств, что давало халькам причину ненавидеть их еще пуще.

— Может, он еще ничего и не понял. Ты ведь сказала всего несколько слов, — сказал Джек, подходя к Мелли.

Она, с сомнением покачав головой, подала ему руку. Они стояли рядом, прислушиваясь к реву бури. Здесь они как в западне: уйти сейчас — значит обречь себя на верную гибель; остается сидеть тут в надежде, что никто не придет. Пока бушует буря, они в безопасности — только полные дураки да влюбленные отваживаются высунуть нос на улицу в такую погоду.

Рука Мелли покоилась в руке Джека. Он держал ее легко, не сжимая, и Мелли отчасти недоставало его крепкого пожатия. Ей вдруг вспомнился, непонятно отчего, королевский советник, лорд Баралис, и, когда ей стала ясна связь между прошлым и настоящим, она отняла свою руку. Все дело в прикосновении — в том прикосновении, которое несколько недель назад вызвало в ней и восторг, и отвращение. Ей вспомнилась рука Баралиса, бегущая вдоль ее спины. Любопытные штуки выкидывает порой память, соединяя, казалось бы, несоединимое: двух мужчин, сильных не только крепостью своих мышц.

Не обидела ли она Джека, так внезапно отдернув руку? Кто знает. Его нелегко разгадать. Мелли понятия не имела, что Джек о ней думает. Одно она знала наверняка: он всегда готов встать грудью на ее защиту. Сила, с которой он недавно оттолкнул ее, спасая от опасности, лишний раз подтверждала это.

Но что он думает о ней — придворной даме, дочери лорда Мейбора, благородной девице, стоящей рядом с ним, подмастерьем пекаря?

Джека часто мучило что-то во сне. С закрытыми глазами и блестящим от пота лицом он ворочался на своей подстилке, выкрикивая непонятные Мелли слова. Ночь, которую они провели две недели назад под покровом хвойного леса, была самой тяжелой из всех.

Мелли тогда проснулась сама не зная отчего. В ту ночь, что бывало редко, утих ветер и смягчился мороз. Мелли взглянула на Джека и сразу поняла, что его мучит кошмар. Щеки его ввалились, а жилы на шее напряглись. «Нет! — бормотал он, срывая с себя плащ и одеяло. — Нет!»

Мелли села, решив подойти и разбудить его. Но не успела она встать, по лесу прокатился душераздирающий вопль: «Не надо!»

Этот крик точно изменил самую сущность ночи и Вселенной. Все стало живее, ближе — и страшнее. От мучительной мольбы, заключенной в этом вопле, кровь застыла у Мелли в жилах — а Джек затих и погрузился в более спокойный сон. Ей же так и не удалось больше уснуть. Луна, точно повинуясь крику Джека, померкла, и настала тьма. Мелли лежала без сна среди неестественной ночной тишины, боясь, что, если она уснет, мир наутро станет другим.

Мелли содрогнулась при этом воспоминании и плотнее запахнулась в плащ. Джек сидел в своем углу, обдирая мокрую кору с поленьев. Курятник слишком мал, чтобы разводить огонь, и дыму некуда будет выйти, потому что ставни закрыты, — но Джек не любил сидеть сложа руки.

Мелли в десятый раз за день вытащила затычку из ставни — будто бы для того, чтобы посмотреть, что делается на дворе. Но буря надвигалась с востока, Мелли же смотрела на запад, стараясь различить что-то в слепящей белизне, где исчез второй хальк.

* * *

Тавалиск поднял прикрывавшую сыр салфетку и втянул в себя аромат. Превосходно. Профаны всегда первым делом осматривают сыр, ища голубые жилки, которые должны быть четкими и в то же время тонкими. Но Тавалиску было достаточно одного запаха. От голубого сыра не должно пахнуть приторно, как от молочницы, — нет, это король сыров, и пахнуть он должен как король. Предпочтительно покойный. Не все, к сожалению, способны оценить этот аромат начинающегося распада, идущий от грибницы, пронизавшей тело сыра.

Да, запах — это все. Резкий, дразнящий, беззастенчивый. Он должен врываться в ноздри, как кнут ложится на спину: сначала ему противятся, но потом, обвыкнув, начинают находить в нем своего рода удовольствие.

Тавалиск, священнодействуя, как хирург, отделил серебряным ножичком солидный ломоть сыра. Когда нож взрезал корку, запах стал еще пронзительнее — от него мутилось в голове. В такие минуты архиепископ был как никогда близок к религиозному экстазу.

В дверь постучали.

— Входи, Гамил! — Тавалиск научился распознавать своих секретарей по стуку. Нечего и говорить, что Гамил стучался противнее всех: робко и в то же время нетерпеливо.

— Добрый день, ваше преосвященство, — произнес секретарь — чуть менее смиренно, чем обычно.

— Какие новости на этот раз, Гамил? — спросил Тавалиск, даже не думая отвлекаться от сыра.

— Очень примечательные новости, ваше преосвященство. Без преувеличения.

— Гамил, твое дело — сообщать мне новости. А мое — судить, примечательны они или нет. — Тавалиск положил кусочек крошащегося сыра в рот, смакуя изысканный вкус плесени. — Ну же, Гамил, выкладывай. Не дуйся, как девица, которой нечего надеть на танцы.

— Помните рыцаря, ваше преосвященство?

— Которого? Их так много в древних сказаниях, — забавлялся Тавалиск.

— Вальдисского рыцаря, ваше преосвященство, Таула.

— Ах этого! Так бы сразу и говорил. Разумеется, помню. Пригожий молодец. Только вот кнута не любит, кажется. — Тавалиск отрезал немного сыра кошке.

— И ваше преосвященство помнит также, что мы следили за его путешествием на север?

— Я что, по-твоему, из ума уже выжил? Я ничего не забываю, — оскалил зубы архиепископ, — ничего. Запомни это хорошенько, Гамил.

— Примите мои извинения, ваше преосвященство.

— Принять приму, — смягчился Тавалиск, — но и дерзости твоей тоже не забуду. — Кошка, понюхав протянутый ей сыр, шмыгнула прочь. — Продолжай, Гамил.

— Рыцарь, как вы и подозревали, направлялся к Бевлину.

— Известно ли, к чему привела их встреча? — Тавалиск, присев, тыкал сыр забившейся под кушетку кошке.

— Известно, ваше преосвященство. Один из наших шпионов спешно прибыл в город, чтобы доложить об этом.

— Лично? Неслыханное дело. Почему он не прислал гонца? — Архиепископ ухитрился словить кошку за шею и насильно впихивал сыр ей в рот.

— Он считал эти новости настолько важными, ваше преосвященство, что не решился доверить их третьему лицу.

— А быть может, он надеялся, что его наградят?

— Если ваше преосвященство выслушает меня, — с тенью досады ответил Гамил, — то, возможно, сочтет, что этот человек и впрямь заслужил какую-то награду.

— Да ну? Что же он мог такого сообщить? Уж не поразило ли Тирена молнией? А может, Кесмонт восстал из мертвых? Или наш рыцарь оказался самим Борком во плоти?

— Нет, ваше преосвященство. Бевлин умер.

Тавалиск отпустил кошку, с трудом распрямил свое грузное тело и молча подошел к столу. Выбрав наилучшую из стоящих там крепких настоек, он налил себе бокал до краев, даже не подумав угостить Гамила, пропустил хороший глоток и лишь тогда заговорил:

— Насколько надежен сообщивший это человек?

— Он работает на нас уже десять лет, ваше преосвященство, — его преданность и опыт выше всяких похвал.

— Как умер Бевлин?

— Наш шпион в предутренние часы подобрался к самому дому и увидел в окно, что мудрец лежит мертвый на скамье, убитый ножом в сердце. Шпион затаился и стал выжидать. В комнату вошел наш рыцарь, увидел мертвеца — и, что называется, подвинулся.

— Подвинулся?

— Спятил, ваше преосвященство. Шпион говорит, что рыцарь взял мертвеца на руки и просидел так не меньше четырех часов, качая его, как младенца. Шпион уже собирался уйти, но пришел тот воришка, что странствует вместе с рыцарем. Мальчишка поднял Таула, усадил его на стул и прочее — но, когда юнец ненадолго вышел, рыцарь вскочил, сел на коня и ускакал на запад. На другой день мальчик, похоронив Бевлина и заперев дом, последовал за ним — а наш человек поспешил в Рорн.

— Кто же убил мудреца?

— Это-то и странно, ваше преосвященство. Шпион всю ночь наблюдал издали за домом — и после прибытия рыцаря с мальчиком никто не входил и не выходил.

— Самого убийства он не видел?

— Увы, ваше преосвященство, — даже шпионы должны когда-нибудь спать.

Архиепископ провел пальцем по краю бокала. Запах сыра, текущий по комнате к открытому окну, вдруг показался ему неприятным, и он накрыл салфеткой пронизанный голубыми жилками круг.

— Ты хочешь сказать, Гамил, что это сделал рыцарь?

— И да, и нет, ваше преосвященство.

— То есть?

— Может, его рука и направила нож, но действовал он не по своей воле. Его горе, когда он обнаружил тело, доказывает, что он был всего лишь безгласным орудием.

— Ларн, — тихо произнес Тавалиск, скорее для себя, чем для Гамила. — Не прошло и двух месяцев, как рыцарь побывал там. У старейшин этого острова свои далекоидущие планы, и они весьма ловко претворяют эти планы в жизнь. — Архиепископ сложил свои пухлые губы в подобие улыбки. — Вот Бевлин наконец и расплатился за свое вмешательство в их дела.

— Ларн очень злопамятен, ваше преосвященство.

— И тебя это качество, конечно же, восхищает. — Тавалиск снова опустился на стул. — И все-таки... мне кажется, эту запоздалую месть раскусить не так-то просто.

— Почему, ваше преосвященство?

— Ларн знает слишком много для своего же блага, и все благодаря своим проклятым оракулам — это просто нечестно. Мне думается, старый олух Бевлин замышлял нечто такое, что было им не по вкусу.

— Если так, ваше преосвященство, то рыцарь может знать кое-что о намерениях Бевлина.

Тавалиск медленно кивнул.

— Мы все еще следим за ним?

— Да, ваше преосвященство. Через день-другой я рассчитываю узнать, куда он направляется. Наиболее вероятным местом пока представляется Брен. Если он окажется там, наши шпионы уведомят нас о его действиях.

— Прекрасно, Гамил. Можешь идти. Мне надо о многом подумать. — Архиепископ налил себе еще и окликнул секретаря у самых дверей: — Задержись ненадолго, Гамил, — я хочу попросить тебя о небольшой услуге.

— Слушаю, ваше преосвященство.

— Закрой все окна и разведи мне огонь. Я продрог, несмотря на солнце. — Тавалиск посмотрел, как секретарь складывает дрова в очаге. — Нет-нет, Гамил. Так не пойдет. Сперва обдери кору. Я знаю, это займет много времени, но, если уж ты взялся за что-то, надо делать это как следует.

* * *

Баралис поднялся на взгорье одним из последних. На подъеме склон еще кое-как защищал от ветра, но здесь задувающий с севера ураган бушевал вовсю. Баралис рассеянно растер пальцы в перчатках, держащие поводья. Путешествие продолжало причинять ему неисчислимые страдания. Мороз тишком пробирался в суставы, лишая их драгоценной гибкости. За все деяния Баралиса первыми расплачивались его руки.

И все же эта позиция на вершине холма имела свои достоинства. Отсюда ему открывался вид на всю колонну, и он сразу же отыскал глазами Мейбора. Баралис ощутил во рту вкус желчи. Плеваться было не в его обычае, и он проглотил горечь, обжегши язык. Как он ненавидел этого человека!

Баралис обозрел лежащую впереди местность. Из-под снега торчали острые верхушки скал. Спуск был более предательским, чем подъем, — тропа круто вилась среди нагромождения камней, и всадники ехали по ней с большой осторожностью.

Время выбрано верно. Мейбор еще только на середине спуска. Если он свалится с лошади там, среди скал и обрывов, ему конец. Его толстая шея переломится, как деревяшка, ударившись о мерзлую землю.

Баралис прикинул, как ехать ему самому. На какое-то время он тоже окажется в опасности. Ворожба, к которой он собирается прибегнуть, требует полной сосредоточенности, и кто-то должен в это время направлять его коня.

Баралис глянул вбок. Кроп сидел скрючившись на громадном боевом коне, и низко надвинутый капюшон не столько защищал от холода, сколько прятал лицо. Баралис знал, как ненавистно его слуге это путешествие. Кроп сторонился людей — и неудивительно, если вспомнить, как они с ним обращались. Люди боялись его, лишь будучи поодиночке или в малом числе, — собравшись в кучу, они принимались его травить. В этой поездке ему тоже не давали покоя, обзывая дубиной стоеросовой и уродской мордой. Баралис охотно сжег бы этих трусов дотла — но еще не пришло время выказывать свою силу открыто.

Пользоваться ею скрытно — дело иное. Баралис поманил к себе Кропа, и тот подъехал. Повинуясь знаку Баралиса, слуга взял под уздцы хозяйского коня — молча, не задавая вопросов. Они ехали в самом хвосте, и никто не видел их, кроме вьючных лошадей.

Убедившись, что Кроп крепко держит поводья, Баралис приступил к делу. Отыскав глазами Мейбора, он перевел взгляд на его коня — великолепного жеребца в самом расцвете сил.

Баралис углубился в себя, и сила, столь знакомая, но от этого не менее дурманящая, поднялась ему навстречу. Приступ тошноты сменился чувством невозвратной потери — Баралис покинул свое тело и вошел в жеребца. В ноздри ударил острый запах лошадиного пота. Баралис наконец-то избавился от леденящего ветра и оказался в тепле.

Живое, пульсирующее тепло охватывало со всех сторон. Все дышало им — шкура, жир, мускулы, костный мозг и сами кости. Действовать следовало быстро: тот, кто надолго задерживался в животном, подвергал себя большой опасности. Баралис поспешно пересек брюшную полость со всеми ее извивами, пробираясь к центру тела. Он чувствовал мощное сокращение легких и остерегался их всасывающей силы. Сердце манило его завораживающим ровным биением: глыба мускулов, оплетенная толстыми жилами, ужасающая своей мощью.

Баралис вошел в ритм его сокращений, подчиняясь притокам и оттокам. Навстречу бил могучий поток крови. Баралис плыл через полости и каналы, пока не добрался до цели. Он нащупал створку из жильной ткани, прочной, как старая кожа, но куда более тонкой, чем шелк, — клапан. Баралис замкнул его в кольцо своей воли — и ринулся назад.

Он вылетел из коня, словно ветка, несомая бурей. Его встретили холод и бледный свет — а после тьма. Он ощутил горький осадок колдовства во рту и погрузился в небытие.

* * *

Мейбор ехал во главе полутораста, считая слуг, человек и был, без ложной скромности, полностью уверен в их преданности — всех, кроме двоих.

Во всех взорах он читал почтение, и все проявляли к нему большую предупредительность. Так и должно — ведь посольство как-никак возглавляет он. Неудивительно, что и его суждения, и его наряды встречают всеобщее восхищение. Серые дорожные одежды не для него. Он вельможа и должен выглядеть таковым во всякое время. Нельзя знать, кто может встретиться им в этой белой пустыне, — надо иметь подобающий вид.

В путешествии были, конечно, и свои неудобства. Дьявольский ветер прямо-таки срывал волосы с головы. Мейбор не раз поутру находил выпавшие волосы у себя на подушке. Мысль о том, что он может облысеть, ужасала его, и он стал надевать лохматую медвежью шапку. Поначалу ему неловко было показываться перед людьми в этом бабьем уборе, но потом он решил, что в шапке походит на легендарного завоевателя из-за Северного Кряжа и это даже прибавляет ему загадочности.

Эх, женщину бы сюда, право слово! Три недели воздержания! Кое-кто на его месте и до извращения бы дошел — но только не он. Он за неимением женщин предпочитал напиваться до бесчувствия каждую ночь. Но и за это приходилось расплачиваться. Голова с утра была словно чугунная, и ему стоило большого труда держаться в седле достойным образом.

К тому же теперь они спускались по особенно крутой и предательской тропе. Мейбор терпеть не мог спусков. Лучше, когда опасности не видно, а тут он вынужден не отрывать глаз от извивов этой головоломной дороги.

Они находились на самом опасном отрезке и ехали гуськом, когда Мейбор почувствовал, что его конь забеспокоился. Мейбор натянул поводья, чтобы унять его, — конь дрожал, шатался, мотал головой и норовил скинуть всадника. Мейбор натянул поводья что было сил — конь обезумел и пустился вскачь. Мейбор слышал под собой бешеный стук конского сердца. Жеребец несся вниз — два предыдущих всадника шарахнулись от него в сторону. Мейбор, охваченный страхом, старался удержаться в седле.

Еще миг — и конь рухнул. Сила разбега выбросила Мейбора из седла, он пролетел по воздуху и покатился со склона, ударяясь о камни. Боль прошла в ногу и спину. Внизу его ждал крутой обрыв.

Мейбор понял, что это означает, и забормотал молитву, летя к своему концу. Но валун, о который он ударился, отшвырнул его в сторону, и Мейбор вместо обрыва попал в гущу колючих кустов.

Голова у него шла кругом, а ногу терзала боль. Колючки впились в тело в опасной близости от детородных органов. Солдаты засуетились вокруг него.

— Лорд Мейбор, как вы себя чувствуете? — спрашивал какой-то тощий юнец.

— Как я, по-твоему, могу себя чувствовать, скатившись с этой горы, болван? Осторожнее, недоумки, — рявкнул он двум другим, пытавшимся его поднять, — я вам не куриная дужка, чтобы раздирать меня надвое!

— У вас что-нибудь сломано, наша милость? — спросил капитан.

— Откуда мне знать? Давайте сюда лекаря.

Капитан замялся:

— Лекарь ждет, когда мы доставим вашу милость в более надежное место.

— А сам он боится спуститься сюда? — Мейбор стукнул человека, пытавшегося освободить его ногу из куста. — Так скажите ему, что, если он сей же миг не появится, я произведу над ним единственную операцию, которой владею сам, а именно охолощу его. — Мейбор позаботился о том, чтобы его последние слова прокатились по всей горе.

Его извлекли из кустов и уложили на носилки. Двое солдат понесли его обратно вверх. Отряд остановился там и уже разбивал шатры. Первой поставили лекарскую палатку, куда и внесли Мейбора.

— Ну, говори, лекарь, — есть переломы или нет? — Мейбор испытывал сильную боль, но никому этого не показывал.

— В этом не так-то просто разобраться, ваша милость...

— Все вы, проклятые, одинаковы. Все бы вам темнить — никакого толку от вас не добьешься! А-а! — Последний крик сопутствовал извлечению большого шипа из вельможного зада. Мейбор обернулся как раз вовремя, чтобы поймать ухмылку на лице лекаря. — Ну что, теперь все вынул?

— Да, ваша милость.

— Ты уверен, что не хотел бы созвать консилиум? Твой ответ подозрительно прям.

Лекарь остался нечувствителен к его ехидству.

— Не попытаться ли вам встать, ваша милость? — Мейбор с его помощью поднялся на ноги и, к изумлению своему, обнаружил, что может ходить. — Так я и думал — переломов нет, — сказал лекарь. Мейбор хотел было заметить ему, что никаких таких мыслей тот не высказывал, но лекарь уже совал ему чашу с дурно пахнущей жидкостью. — Выпейте это, прошу вас.

Мейбор залпом выпил лекарство. Точно сбитень, который готовила его первая жена: отдает рыбой и нет никаких пряностей. Лорд зевнул.

— Что это за зелье?

— Снотворное. Сейчас вы почувствуете его действие.

Веки Мейбора отяжелели. Он доковылял до носилок и лег.

— Неужто я так плох, что меня надо усыплять, точно старика на смертном одре? — Глаза Мейбора закрывались помимо его воли, и уже на грани теплого, темного забытья ему почудился ответ:

— О нет, вы будете жить. Это мне нужен покой.

 

II

Брен, город-крепость, скала Севера, воздвигнутый между горами и Большим озером, был отлично защищен. С запада и юга его окружали горы, с севера — озеро. Лишь с восточной равнины можно было подойти к городу, но свет еще не видывал сооружения, подобного бренской восточной стене. Она и строилась так, чтобы вселять страх в каждого, кто к ней приближался. Ее гранитные башни уходили главами в облака, бросая молчаливый вызов Богу в небесах, а горы позади словно поддерживали этот вызов.

Снаружи стена была гладкой, словно клинок, — отдельные камни почти не различались в ней. Стена просто излучала высокомерие, словно говоря всем подходящим: «Взберись на меня, если сможешь». В ее искусно выложенных нишах лежала утренняя тень. Острый глаз мог их разглядеть, но даже самый острый ум мог лишь догадываться об их назначении.

Из них, наверно, льют кипящее масло и смолу, решил Хват, а может, там сидят лучники. Он даже присвистнул от восхищения: в Рорне он таких чудес не видал.

Хват шел в череде путников, входящих в город. Свой плащ он вывернул алой подкладкой внутрь. Ему требовалось поправить денежные дела, а при этом лучше не бросаться в глаза.

Он наскоро оглядел людей, ожидающих допуска в город, — у них поживиться было явно нечем — крестьяне и нищие, если не хуже. Ни единого дородного благополучного торговца. Ему, как всегда, не везет — он, видно, выбрал не те ворота.

— Эй ты, орясина, — окликнул он долговязого стража на своей стороне ворот.

— Как ты смеешь обращаться так к герцогскому стражнику?

— Прости, друг, я не хотел тебя обидеть. В наших краях «орясина» — самое лестное слово. — Хват, широко улыбаясь часовому, стал ждать неизбежного вопроса.

— Это в каких же таких краях?

— В Рорне, красивейшем городе востока. Там такие вот длинные и худощавые мужчины пользуются самым большим успехом у женщин.

Лицо часового отразило интерес и недоверие в равной мере. Он тяжко вздохнул.

— Ну и чего тебе надо?

— Я хотел бы узнать кое-что, любезный друг.

— Ты не шпион ли, часом?

— Еще какой! Меня послал сам архиепископ Рорнский.

— Ладно, хватит вздор нести, не то я не пущу тебя в город.

Хват улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой.

— А в каком месте входят в город купцы?

— Тебе-то что за дело?

— Я потерял своего патрона, — мигом нашелся Хват. — Он меховщик. Вот я и смекаю, где мне его искать.

— Купцы входят через северо-восточные ворота. Через два двора к югу за ними находится рынок — там его и ищи.

— Я твой должник, друг. Но не уделишь ли ты мне еще толику своих обширных познаний о городе?

— Спрашивай, — молвил польщенный страж.

— Занимая столь важный пост, ты, должно быть, видишь множество людей, входящих в город?

— Ясное дело.

— Так вот — не видал ли ты моего знакомого, который, сдается мне, прошел как раз в эти ворота?

Лицо стража окаменело.

— Я таких сведений чужеземцам не даю. Кто прошел в эти ворота, касается только Брена, но никак не тебя.

— Ну а если этот человек обчистил моего патрона? Ты не хуже меня знаешь, что нет купцов богаче и щедрее, чем меховщики. — Хват на время умолк, предоставив стражу сделать собственные выводы, и тот не замедлил их сделать.

— Что, награда будет?

— Ш-ш, мой друг, ты же не хочешь, чтоб нас услышало полгорода.

— А велика ли награда-то?

— Я не хочу называть никаких цифр — ты ведь понимаешь. — Хват дождался кивка часового и продолжил: — Скажу одно: тебе будет с чем уйти на покой. Ты даже в Рорн мог бы отправиться. Зачем такому красавцу пропадать здесь понапрасну?

— Откуда мне знать, правду ты говоришь или нет?

— Я что, по-твоему, такой умный, что способен тебя одурачить?

Часовому ничего не оставалось, как ответить:

— Нет.

— То-то и оно. Человек, которого я ищу, повыше тебя, но не так строен. Он широк в плечах и мускулист. У него светлые волосы, голубые глаза — многие считают его красивым. А плащ на нем такой же, как на мне.

— Почему такой же? — подозрительно спросил часовой.

— Да потому что он украл плащ у моего хозяина. Натроп всегда одевает меня, как себя самого, — говорит, что это полезно для дела. — Хват мысленно вознес благодарность вымышленному меховщику, оказавшемуся столь полезным.

Часовой отступил на шаг, поскреб подбородок, взглянул на Хвата, посмотрел себе под ноги, устремил взор к востоку и наконец изрек:

— Был тут один человек, похожий на этого. Он въехал в город верхом дней пять назад. Высокий, белокурый и вида самого негодяйского. Теперь я вспоминаю, что и плащ на нем был точно как твой — с ярко-красной подкладкой.

Хват должен был призвать на помощь все свое недюжинное самообладание, чтобы воздержаться от глубокого вздоха облегчения. В ушах его прозвучал голос Скорого: «Держись как ни в чем не бывало, мальчик, и ни к чему не проявляй интереса. Пусть тебя лучше считают дураком, чем пройдохой». Хват пожал плечами:

— Может, это и наш. Ты не видел, случайно, в какую часть города он направился?

Стража слегка разочаровало безразличие Хвата.

— Откуда же мне знать? В таком большом городе, как Брен, человек может скрываться хоть всю жизнь.

— Пять дней назад, говоришь? Куда бы все-таки мог податься в городе человек сильный и искусно владеющий оружием?

— По моему опыту, такой, как он, может оказаться только в двух местах: либо в борделе, либо в бойцовой яме.

— И где же можно найти эти заведения?

— На любом углу в западной части города.

Хват ощутил зуд в пятках.

— Теперь назови мне свое имя, мой друг, чтобы я мог рекомендовать тебя своему патрону.

— Длинножаб.

— О-о! Я вижу, имя у тебя не менее красивое, чем ты сам. Будь уверен, Длинножаб, я уж замолвлю за тебя словечко.

Хват наспех откланялся и хотел удрать, но страж больно ухватил его за плечо:

— Не так скоро, дьяволенок. Скажи мне, как звать твоего меховщика, да и тебя тоже.

— Осторожнее с плащом, Длинножаб, он стоит целое состояние. Моего хозяина зовут Боброхвост, а меня — Лохматка. Спроси любого меховщика: Боброхвост славится своим товаром во всех Обитаемых Землях.

— Боброхвост, — повторил страж, отпустив мальчугана. — Сроду не слыхивал такого имени. Попомни мои слова, парень: если окажется, что ты обвел меня вокруг пальца, я тебя из-под земли достану. А теперь катись.

Хват махнул часовому рукой и юркнул в толпу. Пройдя в восточные ворота, он вступил в город Брен и первым делом понюхал воздух. Ничего. Где же запах этого города? В Рорне пахло отбросами и морем — а в Брене чем же? Хват снова втянул в себя воздух с видом знатока. Нет, ничем не пахнет. Тоже, город называется! Хват бывал в Тулее, Нессе, Дождевом — и все они имели свой особый запах. Запах — это отметина города: он дает понятие о месте и о людях, которые тут живут.

Навстречу Хвату шел человек, бормоча себе под нос проклятия. Человек был высок и темен, а его камзол туго обтягивал мускулистую грудь. Хват не устоял. Его рука скользнула под камзол незнакомца и появилась оттуда с кошельком. Хват нырнул в толпу. Назад он не оглядывался. Скорый не раз внушал ему, как опасно оглядываться. Хват даже шагу не прибавил, руководствуясь советом Скорого: «Будь мастером своего дела во всем. Бросившись бежать, ты все равно что признаешь себя виновным».

Хват прошел с толпой сколько счел нужным, а потом свернул в подвернувшийся переулок. Пусть у Брена нет запаха, зато тут имеются темные и зловещие закоулки. Хвату сразу полегчало, когда он углубился в один из них: здесь все казалось ему знакомым.

Он ступал по следам куда более отчаянных, чем он сам, парней и укрывался в тени, дававшей укрытие тем, кто был не чета какому-то карманному воришке из Рорна. Хват почувствовал себя дома. Встречным он кивал, если у них был дружелюбный вид, и отводил взгляд, если они казались опасными.

Найдя укромную нишу, он присел и достал из котомки украденный кошелек. Нет лучше этого первого мига, когда еще не знаешь, что окажется внутри. Опытной рукой Хват развязал тесемки — и встретил холодный блеск серебра. Это разочаровало его — он предпочел бы теплое свечение золота. Ну что ж, деньги — это деньги. Он ошибся целью — а ведь, судя по виду, тот человек должен был иметь при себе золото. Он, наверно, привязывает его к ляжке, поближе к сокровенным местам — немногие карманники отваживаются лезть туда.

Хват с сожалением вздохнул и стал рыться в кошельке. Можно многое сказать о человеке, посмотрев, что он носит при себе. Этот, например, собирался пообедать куском холодного — и, как убедился Хват, невкусного — пирога с дичиной. Однако в нем чувствовалась и привычка к хорошим вещам, ибо его кошель был подбит шелком. Ограбленный также надеялся на благосклонность некой дамы, ибо под пирогом лежал овечий пузырь, промасленный и готовый к употреблению. Владелец кошелька либо крайне не желал стать отцом, либо опасался дурной болезни.

Хват задумчиво помял пузырь, решая, можно ли извлечь из него пользу. Перепродать его вряд ли удалось бы — но Хват терпеть не мог что-то выбрасывать и потому сунул пузырь себе в котомку. Можно будет отдать эту штуку Таулу, когда тот найдется. За таким красавцем женщины всегда хвостом бегают. К несчастью, самые охочие из них и есть самые опасные — с такими чехол будет в самый раз.

Хват уже хотел выкинуть кошелек, когда там на дне блеснуло что-то голубое. Хват углядел засунутую в самый угол миниатюру, поднес ее к свету и восхищенно свистнул. Это был портрет прекрасной девушки — золотоволосой, голубоглазой и с губами нежными, точно свежеподвешенный рубец. У того чернявого крепыша хороший вкус — если не в еде, то в любви. На обратной стороне портрета имелась какая-то надпись. Хват, не будучи грамотным, не мог ее прочесть, но не хуже кого другого понимал, что крестики на конце обозначают поцелуи. Пожав плечами, он сунул портрет в карман и занялся пирогом.

Прикончив его, Хват стал думать, что делать дальше. Ему нужно было еще денег, ибо его неприкосновенный запас прискорбно сократился после пребывания в Дождевом. Пагубная страсть к игре в кости, а также привычка заказывать изысканные блюда в еще более изысканных гостиницах оставили Хвата без гроша. Ему даже пришлось продать пони. Это, положим, было не столь уж большой жертвой — никто еще не расставался при таком обоюдном согласии, как Хват со своим скакуном.

Итак, Хват нуждался в деньгах — несколько истертых серебряных монет никак не могли удовлетворить мальчика со столь изысканными вкусами. А кроме того, ему нужно было найти рыцаря.

Хват был почти уверен, что Таул где-то в городе. Страж у ворот только подтвердил эти подозрения. Вот уже три недели Хват шел по следу рыцаря — через все селения, в которые тот заезжал, по всем пройденным им дорогам. Хват спрашивал о Тауле многих и многих — и все, кто видел того, вспоминали человека с золотыми волосами и устрашающе пустым взором.

Хват знал, что нужен Таулу. Он не привык задавать лишние вопросы и потому не вдавался в причины — он просто знал, что рыцарь в беде и его надо спасать. А кому же это под силу, как не Хвату?

Хват знал, что Таул странствует с какой-то героической целью, как это заведено у рыцарей, и боялся, как бы его друг не отказался от своей цели. Хват почитал своим долгом вернуть рыцаря на путь истинный. Он сам — иное дело, Хват не желал быть никем иным, кроме как карманником — предпочтительно богатым. Но Таул — человек благородный, и нельзя позволять ему сбиться с пути. Кто знает, быть может, помогая другу, Хват поможет и себе. В дороге, как известно, деньги идут в руки особенно легко.

Хват взглянул на темные дома над головой. Дело к вечеру — пора брать ноги в руки. Он знал по опыту, что как раз в этот час у купцов карманы всего полнее — всю первую половину дня они торговали, а спустить свою выручку в тавернах еще не успели. Хват двинулся к северо-восточным воротам, где, если он верно запомнил, помещался рынок. Не в обычаях мальчишки было пренебрегать представляющимся случаем.

* * *

— Я только на минуту — поразмять ноги. — Джек знал, что Мелли будет спорить.

— Да ведь вьюга еще бушует вовсю. Тебя заметет. Неужто нельзя подождать, когда хоть немного прояснится?

Она беспокоилась за него — Джек видел это по ее мягким губам, сомкнувшимся в твердую линию. Ну что ж, пусть побеспокоится немного. Четыре дня в тесном курятнике доконали его. Ему просто необходимо выйти на простор из четырех стен, побыть хоть немного одному. Но он не хотел обижать Мелли, а потому сказал:

— Зов природы, ничего не поделаешь.

Мелли зарделась, но даже при упоминании о столь деликатном предмете не могла не предостеречь:

— Смотри не отходи далеко.

Джек не сдержал улыбки — ну как не любить такую женщину?

— Не волнуйся, я ненадолго. — Их глаза встретились, и Джек, точно отозвавшись на что-то во взгляде Мелли, протянул ей руку. Ее рука, чуть помедлив, протянулась навстречу. Ее пальцы были холодными и пожатие легким — но Джеку, мало что понимавшему в таких вещах, и этого было довольно. Ему хотелось стиснуть и прижать к себе ее руку — но он опасался быть отвергнутым и потому поспешно и с заметной ему самому неловкостью разжал пальцы.

Они много месяцев пробыли вместе — но, хотя общая опасность сблизила их, какое-то расстояние между ними все-таки оставалось. Она благородная дама, а он ученик пекаря — они могли бы всю жизнь пройти рука об руку и все же остаться далекими, как небо и земля.

Много ночей они проспали рядом, разделенные лишь тонким одеялом. Джек знал, как от нее пахнет по утрам, знал, как она смеется и как сердится, только плачущей он не видел ее ни разу. Он знал о ней достаточно, чтобы понимать, что никогда она не будет принадлежать ему. У них нет будущего: любовь между ними возможна, но и ему, и ей этого мало. Ему нужна подруга, чтобы обниматься, целоваться и драться с нею, — смелая, как Мелли, но такая, рядом с которой он не чувствовал бы себя неуклюжим деревенщиной.

Джек налег на дверь, стараясь открыть ее вопреки ветру. Клубы снега ворвались в курятник. Джек оглянулся на Мелли, прежде чем выйти в метель. Она стояла без улыбки, с развеваемыми ветром темными волосами — слишком прекрасная для него.

Вихрь захлопнул дверь сразу, как только Джек выпустил ее из рук. Джека обжег холод и ослепил крутящийся снег.

Сделав несколько шагов, он споткнулся обо что-то твердое, присел и ощупал этот предмет. Это был труп человека, убитого Джеком четыре дня назад, и его следовало убрать — ради Мелли. Нельзя допустить, чтобы она, выйдя после бури наружу, наткнулась на мертвеца.

Посиневшими от холода руками Джек нашарил ворот убитого халька. Труп завалило снегом, и Джеку пришлось приложить все силы, чтобы его освободить. С мрачной решимостью Джек поволок мертвеца по двухфутовой глубины сугробу, бороздя им снег, словно плугом.

Еще один труп. Скольким же еще суждено пасть от его руки? Этот хотя бы погиб честной смертью, без какой-либо примеси колдовства. Его дни оборвала благородная сталь. А может, это самообман? Какая разница хальку, от чего он умер? От колдовства ли, от ножа — все равно он мертв, и виной тому Джек.

У Джека разболелись руки, а спина, казалось, вот-вот переломится. Пальцы совсем занемели — этак и обморозиться недолго. Волоча труп по снегу, Джек искупал свою вину. Мастер Фраллит не раз говорил ему, что за ошибки надо расплачиваться. Если Джек клал в тесто слишком много масла и у него получался скорее кекс, чем булка, мастер неделю только этим кексом его и кормил. Раньше суровость Фраллита возмущала Джека, но теперь раскаяние заставило его ухватиться за мысль об искуплении.

Он ученик пекаря, а не убийца. Как его теперешняя жизнь отличается от той, к которой он привык! Он словно бы уже не властен над событиями. С того самого утра, как он сжег хлебы, он совершает несвойственные ему поступки. Он убил человека, чтобы добыть себе пристанище. Какое право он имел ставить свои нужды выше нужд другого? Не следует, конечно, забывать о Мелли: он убил бы хоть сотню человек, чтобы дать ей приют. Но, если быть честным, дело не только в Мелли. Четыре дня назад, когда он взломал дверь курятника и увидел внутри двух мужчин с ножами, в нем вдруг возникло нечто твердое и безжалостное: воля к жизни.

Это она вела его через студеные равнины Халькуса. Она же поведет его и дальше, что бы ни происходило с ним. Быть может, случай с хлебами вовсе и не изменил его, а просто выявил в нем то, что уже и без того существовало. Его мать была сильной женщиной. Даже перед концом, когда она ослабла телом, дух ее остался несгибаемым. Она отказывалась от помощи лекарей и не принимала никаких лекарств от боли, чтобы не лишиться остроты ума.

Правда, тогда ее воля была направлена не к тому, чтобы выжить.

Сквозь воспоминания восьми последних лет пробилось одно, зыбкое, словно дуновение вьюги: обрывок разговора, не предназначенного для его ушей.

«Кремень баба, ничего не скажешь». — «Но если она не согласится лечь под нож, ей конец». — «Где уж там! Она даже на припарки не соглашается, чтобы замедлить рост опухоли, — о том, чтобы ее вырезать, и говорить нечего».

В то время Джек ничего не понял, а годы изгладили этот разговор из его памяти — но сегодня, волоча чужой труп к месту вечного упокоения, он вдруг догадался, что это означало: его мать хотела умереть. И воля ее, куда более сильная, чем у Джека, была направлена к смерти, а не к выживанию.

Ветер не знал пощады, и спина разламывалась от тяжести мертвого тела. Джек так устал, и столько еще оставалось для него непонятным! Вопросы, которые он себе задавал, только надрывали ему сердце. Почему она хотела умереть? Неужто ей так плохо жилось в замке? Или она разочаровалась в нем, своем сыне? Он так тосковал по ней. Она была его единственным родным существом — а выходит, и она бросила его, как отец.

Как легко было бы отказаться от всего, лечь в снег рядом с мертвецом и составить ему компанию в загробном мире!

Джек помедлил, глядя в холодное око горизонта и стараясь проглотить стоящий в горле ком. Нет, не сделает он этого — он будет жить дальше. Судьба идет за ним по пятам и направляет его шаги.

И Джек двинулся дальше, таща за собой мертвеца.

Ветер выл, отталкивая его все дальше от курятника. Музыка ветра сопровождала происходящее, а фоном служили снега. Джек оглянулся. Он еще недостаточно далеко отошел от деревянной хибарки. Нельзя оставлять тело на виду — он обязан мертвецу хотя бы пристанищем.

Наконец он добрался до купы деревьев, скрывающих неглубокую лощину. Едва переводя дух, он сделал еще несколько шагов и увидел посредине лощины замерзший пруд. Он решил, что туда и сбросит свою ношу.

Джек съехал вниз вместе с мертвецом. Лед был крепок, как камень. Джек дотащил мертвеца до середины пруда, сложил ему руки на груди и постоял над ним, глядя, как снег сызнова заметает окоченевшее тело. Труп начинал походить на каменное изваяние. Серебристые блестки снега украшали и облагораживали его. Удовлетворившись этой видимостью погребения, Джек вскарабкался обратно по склону.

Только там он позволил себе спрятать руки под плащ. Выбравшись из кустов, он увидел вдали курятник, а на западе темное движущееся пятно. Поначалу Джек принял его за птичью стаю или за стадо скота, но пригляделся — и сердце у него екнуло. Это ощущение не имело ничего общего с изображаемым поэтами любовным трепетом — оно сотрясло Джека до самого основания.

С запада ехали халькусские всадники, и скакали они к курятнику. К Мелли.

Джек ступил еще шаг вперед — и ощутил у горла лезвие ножа.

— Если пошевельнешься — ты покойник.

* * *

Мелли начала беспокоиться — Джека не было слишком долго. Он был какой-то странный, когда уходил, и на один жуткий миг Мелли показалось, что она его больше не увидит. Вздор все это, твердила она себе, расхаживая по тесному курятнику.

Последние недели были самыми трудными в ее жизни — они изнурили не только ее тело, но и ум. Она боялась даже думать о том, что зима сделала с ее лицом, и радовалась, что у нее нет зеркала, которое подтвердило бы ее подозрения. Хуже всего, однако, было то, что она лишилась душевного покоя. Душевным покоем обладает тот, кто знает, что, проснувшись, найдет у изголовья горячее питье, и тот, кто видит обожание в любимых глазах. Покой дается лишь уверенностью в прочности бытия, в том, что все будет идти, как и шло. А у Мелли такой уверенности не было.

Она вынула затычку из ставни и выглянула в белое поле — сперва на север, потом на запад. Поначалу она не поверила собственным глазам. Четыре дня подряд она смотрела туда с единственной целью — вовремя заметить врага, но теперь, когда враг и впрямь появился, она сочла это подлой выходкой судьбы. Как ребенок, она надеялась, что, если она будет стеречь, никто не придет. Теперь ей оставалось оплакать еще и эту надежду.

Всадники были далеко, и это оставляло ей пару минут. Не время думать о Джеке — время думать о себе. Мелли теперь сама определяла свою цену и, по врожденной самоуверенности людей знатного происхождения, ценила себя высоко.

Порывшись в своих скудных пожитках, она достала ножик, который дала ей старая свинарка. Он был вполовину меньше ножа, которым резали свиней, и не такой острый. Бесполезно бросаться с ним на вооруженных мужчин. Мелли решила спрятать нож на себе и воспользоваться им, когда представится случай, если он вообще когда-нибудь представится.

Нет, так думать не годится. Она не поддастся страху и встретит врага с высоко поднятой головой. Пусть знают, что женщины Четырех Королевств не менее достойные противники, чем мужчины.

Она спрятала нож за корсаж, подумав, что ей снова кое в чем повезло. На ней было старомодное платье свинарки с костяным корсетом, каких давно уже не носили при дворе. Лиф между грудью и талией был так укреплен, что маленький ножик за ним мог сойти незамеченным.

Уже был слышен стук копыт, а Мелли в страхе хваталась руками то за лицо, то за корсаж. Плащ! Надо надеть плащ. Она с трудом завязала тесемки, так тряслись у нее руки. Живот точно выпотрошили, и в нем сосало, как от голода.

Дверь распахнулась, и на пороге возникли люди.

— Где этот ублюдок? — спросил первый и самый высокий из них.

Мелли крепко стиснула руки, вскинула голову и спросила со всей доступной ей храбростью:

— О ком это вы?

Человек на миг растерялся, но тут же пришел в себя.

— Не играй словами, девушка, не то договоришься до могилы. — Он понизил голос, и Мелли узнала интонации лица, облеченного властью. — Говори, куда девался мальчишка, убивший одного из моих людей. — По его знаку вперед выступил другой человек — с обшитой кожей дубинкой.

— Я надеялась, господа, что вы мне сами об этом скажете, будь я проклята, если я знаю. — Увидев удивление на лицах, Мелли стала ковать железо, пока горячо. — Утром он ушел и унес все мои деньги. Как найдете, всыпьте ему и за меня тоже.

Вошел еще один, и в курятнике негде стало повернуться. Мелли узнала того, кто бежал отсюда по снегу четыре дня назад, и сердце ее упало, когда он сказал:

— Не верьте ни единому ее слову, капитан. Она кричала, предупреждая того черта, — она с ним заодно.

— Ну, — сказал капитан с брезгливым выражением лица, — что ты на это скажешь?

У Мелли сложилось отчетливое впечатление: капитан знает, что она лжет, и только забавляется на ее счет. Тем не менее она продолжала:

— А что тут скажешь, сударь? Разве вам никогда не доводилось оттаскивать в сторону от лошадиных копыт хотя бы и неприятного вам человека?

Капитан проворчал:

— Я вижу, женщины в Королевствах так же языкасты, как упрямы их мужчины.

— За мужчин я говорить не могу — ну а за женщин спасибо. Вам, наверно, приятно для разнообразия поговорить с такой, которая не блеет, как коза.

Капитан расхохотался при этом намеке на склонность к бесконечным жалобам, которую приписывали халькусским женщинам, но тут кто-то окликнул снаружи:

— Капитан! Там на снегу следы. Похоже, будто что-то тащили волоком.

— Этот негодяй украл мои припасы, — поспешно вмешалась Мелли. — Все сыры, запасенные на зиму. — Она поняла, что Джек оттащил куда-то труп и что об этом лучше не упоминать.

Капитан оставил ее слова без внимания.

— Сколько времени этим следам?

— Похоже, свежие, капитан. Им не больше двух часов.

— Ну так ступай по ним, дубина, и еще пятерых прихвати. Все прочие выйдите — а я тут потолкую с этой лисичкой.

* * *

Джек шевельнул головой, стараясь рассмотреть того, кто ему угрожал. Лезвие сильнее надавило на шею, и по ней потекла струйка крови. Закоченевший Джек не чувствовал боли и не мог сказать, глубока ли рана. Второй нож уперся ему в спину.

— Не двигайся, не то я тебя убью. — В голосе звучала сталь, и Джек замер, видя только пар чужого дыхания на морозе.

Всадники приближались к курятнику — целых два десятка человек. Ветер, который все утро дул как бешеный, взметая снег, имел злорадство внезапно улечься, и Джек видел хибарку как на ладони. Он затаил дыхание, когда верховые придержали коней и спешились, а один из них ударом ноги открыл ветхую дверь. Внутри нарастало знакомое, отвратительное и в то же время зовущее давление. Медный, как у крови, вкус колдовства наполнил рот. Джек уже много недель не чувствовал его и решил не поддаваться — а человек сзади, словно подкрепляя это невысказанное решение, кольнул ножом его спину. Лезвие, упершись в позвоночник, остановило поток.

Джек не видел лица своего противника, но напряжение, которое тот испытывал, передавалось ему через нож. Человек, хоть и говорил жестко, по-халькусски, не принадлежал, похоже, к всадникам и даже не хотел, чтобы они его заметили.

Трое вошли в курятник. Джек будто видел все, что там происходит. Нет сомнений, что Мелли встретит хальков достойно, — она горда. Но как Джек ни верил в нее, он знал, что на вояк это ничуть не повлияет. Они сделают с ней все, что захотят.

Курятник, пятнышком маячивший вдалеке, стал для Джека центром Вселенной. Если бы он мог знать наперед, что случится! Если бы ему не вздумалось уходить! Давление становилось невыносимым. Нет, он должен пробиться к Мелли — или хотя бы попытаться.

Он рванулся вперед, но хальк за спиной прыгнул следом, и нож тут же снова оказался у спины. Странно, каким теплым был металл, несмотря на холод.

— Даже и не думай сбежать от меня, — произнес тихий и жесткий голос. — Неужто та девочка в хижине тебе дороже жизни?

Не успел Джек усвоить сказанное, как картина внизу изменилась. Шесть человек вскочили на коней и двинулись по следу, оставленному Джеком.

— Пошли. — Хальк подтолкнул Джека в противоположную сторону, и Джек мельком заметил один из клинков — вороненый и кривой.

Напор колдовской силы, столь мощный минуту назад, ослабевал, оставляя в желудке чувство тошноты. Это, как ни странно, прибавило Джеку отваги: ему легче было противостоять судьбе, не имея иного оружия, кроме силы своих мускулов. Впрочем, отчего же только мускулов? Джек вспомнил о ноже свинарки, заткнутом спереди за пояс. Вот и оружие. С ловкостью, сделавшей бы честь опытному карманнику, Джек извлек нож. Лезвие, еще не успевшее затупиться, лизнуло холодком живот.

Пленивший его хальк ускорил шаг. Уже слышны стали звуки погони, пробирающейся по нетронутому снегу. Выйдя из-за деревьев, Джек увидел двух стоящих лошадей.

— Садись на кобылу, — сказал хальк, сопроводив свой приказ уколом ножа. Джек резко обернулся, взмахнув своим клинком, — его враг оказался высок, дороден и рыж. — Ты только время тратишь понапрасну, — с долей раздражения, но как-то подозрительно беззаботно бросил хальк. — Ладно, давай нападай, только поскорее — погоня близко.

Джек почувствовал себя довольно глупо. Он не умел обращаться с ножом, а его противник, хотя и грузный, был, по всей видимости, мастером в этом деле. Он переносил свой внушительный вес с ноги на ногу с грацией танцора. Короткий нож и кривой меч так и порхали в воздухе.

— Ну давай, не тяни.

Джек ринулся вперед, выставив перед собой нож для грозного, как он надеялся, удара. Но кривой меч тут же выбил нож из его руки, чуть не вывихнув ее при этом, а короткий нож мигом оказался у горла.

Хальк покачал головой.

— Все твое внимание приковано к мечу, парень, — а между тем это нож всегда решает дело. — Он повернул голову, прислушиваясь к приближающимся всадникам. — Придется мне, пожалуй, прибегнуть к крайним мерам. — Один поворот запястья — и кривой меч взвился в воздух, описал дугу и упал плашмя на ладонь хозяина. Нож отступил от горла, и в тот же миг Джек ощутил мощный удар по затылку. Раздался треск, и мир померк перед глазами. Последним, что запомнил Джек, были слова незнакомца: — Ты смотришь на нож — а между тем это меч всегда решает дело.

* * *

— Ну а теперь, когда мы одни, — сказал капитан, — ты, быть может, скажешь мне, зачем благородная девица из Четырех Королевств забрела в Халькус? — Скривив рот в надменной гримасе, он прошелся пальцами по нафабренным усам, придав им еще больше блеска.

Мелли начинала сожалеть о своей говорливости. Словесные ухищрения не довели ее до добра. Если бы она не возбудила интерес капитана, ее, пожалуй, уже выволокли бы наружу, связанную и с кляпом во рту, — и это, судя по прежнему опыту Мелли с мужчинами, было бы, безусловно, предпочтительнее.

Курятник стал казаться ей ужасно маленьким — капитан, поскрипывающий кожей при каждом движении, целиком заполнял его своей особой.

— Что-то твой язык утратил свою резвость. Из этого, видимо, следует заключить, что ты не можешь играть спектакль без публики?

Мелли знала, как опасно считаться знатной дамой во вражеском стане. Ее изнасилуют, станут пытать, а потом вернут за выкуп то, что от нее останется. Каждый день в ожидании выкупа будет стоить ей одного пальца. Два года назад из поместья близ реки Нестор похитили госпожу Вареллу. Когда ее наконец вернули мужу, у нее осталось только два пальца на руках. Три месяца спустя она покончила с собой. Не имея возможности удержать кинжал или отмерить себе яду, она вошла в загон, где содержались быки, и самый могучий бык забодал ее. Мелли содрогнулась, вспомнив об этом, и решила, что уж она-то калекой домой не вернется. Кокетливо улыбнувшись, она выпятила грудь.

— Вы оказываете мне честь, сударь, почитая меня за благородную. И то сказать — не зря ведь мой двоюродный дед с материнской стороны слыл помещичьим племянником. — Тут Мелли сочла уместным глупо хихикнуть. — Вот кровь и сказывается.

— И ты полагаешь, что я тебе поверю? — помрачнел капитан. — Думаешь, я так глуп, что не отличу дворянку от простой девки? Вы дурно играете свою роль, госпожа моя, — ваш голос вас выдает. — Он схватил Мелли за руку, обдав ее запахом кожи и пота. — Говорите правду — ложь будет стоить вам слишком дорого.

Мелли глотала воздух ртом, не желая вдыхать чужой запах.

— А вы умный человек, сударь, — медленно улыбнулась она, давая себе время подумать. — Я и вправду дворянка... в своем роде. — Нужно было как-то принизить себя, стать менее ценным трофеем. Муж госпожи Вареллы был человек состоятельный и имел богатую родню. — Я дочь лорда Эрина из Лаффа. — Мелли выбрала себе в отцы родовитого, но обедневшего лорда. Лафф был известен своей блудливостью и наплодил множество внебрачных детей. — Но мать моя — не его супруга, — молвила, потупив голову, Мелли.

— Внебрачная дочь Лаффа? — еще сильнее стиснул ей руку капитан. — Что ты в таком случае делаешь в Халькусе?

— Я иду в Аннис. Там живет родственница отца — она портниха, и я хочу поступить к ней в обучение.

— Если отец так мало заботится о тебе, что хочет отдать в ученье, откуда у тебя такие манеры?

— Что же, по-вашему, в Королевствах одни дикари живут?

Капитан размахнулся и закатил ей пощечину. Мелли, ожидавшая этого, все-таки не устояла на ногах, отлетела к стене и свалилась на солому. Щека болела, и прилившая к ней кровь щипала кожу, словно уксус.

— Придержи язык, сука. — Капитан стоял над ней, и красиво закрученные усы обрамляли жесткий рот. — Раз ты так мало стоишь, придется довольствоваться тем, что ты можешь предложить. — Он склонился над ней, заскрипев кожей, мокрогубый, с нафабренными усами.

Мелли почувствовала себя загнанной в угол. Капитан приник к ней ртом, лязгнув зубами о ее зубы, скользкий язык лез к ней в рот, и Мелли куснула его. Капитан взмахнул свободной рукой и двинул Мелли в живот, а потом ниже — в самое уязвимое место между ляжек.

— Нечего строить из себя святую невинность. Добродетель — это не для ублюдков. У тебя и до меня было много мужчин. — Его руки шарили по платью, ища завязки.

Нож! Нельзя, чтобы он нашел нож. Надо его отвлечь.

— Я девственница! — крикнула Мелли, и эта первая сказанная ею правда даже на ее слух прозвучала убедительно. Капитан, немного отодвинувшись, приподнял ее голову за подбородок.

— Повтори это еще раз — да гляди мне в глаза.

— Я девственница, — повторила Мелли, не понимая этой внезапной перемены.

— А ведь ты, похоже, правду говоришь. — Он встал и одернул свой кожаный колет. — Стало быть, не все бабы в Королевствах ложатся с кем попало, а? — Мутная похоть в его глазах сменилась жадным блеском. Мелли достаточно изучила своего отца, чтобы знать, когда мужчина замышляет извлечь из чего-то выгоду, и вдруг обеспокоилась, испугавшись, что совершила большую ошибку.

— Вам-то какая разница, девственна я или нет?

— Не задавай лишних вопросов, шлюхина дочь. — Тут в дверь застучали, и капитан крикнул: — Входи.

Вошел человек с обшитой кожей дубинкой и ухмыльнулся, увидев Мелли на полу.

— А ну встань, сука! — рявкнул капитан и спросил вошедшего: — Ну что, поймали убийцу?

— Нет, он ушел.

— То есть как ушел? — зловеще-спокойным голосом сказал капитан. — Пеший ушел от шестерых конных?

— Ему помог какой-то рыжий с двумя лошадьми наготове, и они умчались прочь как черти.

— Рыжий, говоришь? — разгладил усы капитан. Солдат кивнул.

— Странно, однако, — парень лежал на лошади, как мешок.

— Ранен он, что ли?

— Кто его знает.

— Выходит, ты был недостаточно близко, чтобы разглядеть. — Капитан покосился на Мелли. — И рыжего, конечно, не разглядел тоже?

Целая буря чувств охватила Мелли: она дивилась, как Джеку удалось бежать, опасалась, что он ранен, любопытствовала, кто такой этот рыжий, и боялась, как все происшедшее отразится на ней. В довершение всех этих беспокойств Мелли мучила боль внизу живота.

— Нет, не разглядел, признаться.

— М-м, — буркнул капитан, приняв какое-то решение, — ладно. Едем обратно в деревню, начнем разыскивать этого парня, когда вьюга утихнет.

— К чему так спешить, капитан? Не лучше ли закончить свое дело на месте? — Солдат многозначительно взглянул на Мелли. — А там, глядишь, по доброте вашей и нам что-нибудь перепадет.

— К этой девушке никто и пальцем не прикоснется. Никто, понял? — И капитан добавил, видя недоумение своего ординарца: — Она девственница, Джаред.

Солдат понимающе кивнул:

— Да еще и красивая к тому же.

— И с хорошими манерами.

— Клад, да и только, — присвистнул солдат.

— Добром поедешь, — обратился к Мелли капитан, — или прикажешь связать тебя, как воровку?

Разговор двух мужчин вызвал у Мелли дурное предчувствие. От страха и боли ее затошнило, но она решила не показывать виду и сказала:

— Поеду сама.

 

III

— Говорю тебе, Грифт, — плестись позади хуже всего. Весь день по колено в навозе.

— Оно так, Боджер, но от лошадиного навоза тоже польза бывает.

— Какая такая польза?

— Он не дает обрюхатить женщину, Боджер.

— Он что, мешает семени попасть куда надо?

— Нет, Боджер. Но если баба им помажется, у мужика от вони всякая охота пропадает. — Грифт широко ухмыльнулся. — А раз так, то и отцом он не станет.

Боджер, пробуя недавно усвоенный им недоверчивый вид, вскинул левую бровь.

— Что это с тобой, Боджер? Колики мучают, что ли?

Боджер разгладил свою физиономию.

— Как конь-то намедни пал под Мейбором — чудно, правда?

— Да, но это еще не самое чудное из того, что случилось в то утро, Боджер. Заметил ты, что лорд Баралис чуть не свалился с лошади аккурат в то время, как жеребец Мейбора околел?

— Заметил. И видел, как страшила Кроп снял его с коня и уложил на землю. Счастье, что капитан велел разбить лагерь прямо там, на месте, — лорд Баралис уж точно далеко бы не уехал.

Тут позади послышался топот быстро скачущих лошадей.

— Двое замыкающих скачут, Грифт, и с ними, похоже, еще кто-то.

— Черт! Уж не хальки ли что учудили?

— Нет, Грифт. Третий человек не хальк. — Боджер извернулся в седле, чтобы лучше видеть. — Это королевский гвардеец.

— Ты уверен, Боджер?

— Под плащом у него синий с золотом мундир, Грифт.

— Так знай, Боджер: если за нами вдогонку послали одного-единственного гвардейца — жди беды.

— Какой беды, Грифт?

— Такой, что хуже и не бывает, Боджер.

Приятели помолчали, пока трое всадников не проскакали мимо. Лицо новоприбывшего казалось мрачным и непроницаемым в бледном утреннем свете. Человек в черном плаще выехал из задних рядов и направился к голове колонны следом за тремя всадниками.

— Видишь, Боджер, — пробормотал Грифт, — лорду Баралису не терпится узнать новости.

Колонна, взволнованная прибытием гонца, замедлила шаг и остановилась. Всадники достигли первых рядов, где ехал Мейбор со своими капитанами, и остановились тоже. Гонец отдал честь и что-то произнес. Подъехал лорд Баралис, и гонец отвел его и Мейбора в сторону. Грифт ясно видел всех троих, но не слышал, о чем они говорят. На лицах обоих лордов отразилась тревога. Выслушав гонца, Мейбор кивнул, и тот объявил во всеуслышание:

— Король умер — да здравствует король! Да здравствует король Кайлок!

* * *

— Ешь, — приказал рыжий, протягивая Джеку куриную ногу. Джек уже знал, что рыжего зовут Ровас.

Джек очнулся в маленьком, всего из трех комнат, домике. В очаге ярко горел огонь и кипело что-то в горшках. По свету, проникающему через щели в ставнях, Джек смекнул, что теперь позднее утро. Ворот камзола натирал порез на шее, а голова раскалывалась от боли.

Он глянул на куриную ногу. Странный завтрак — но кто знает, как у них в Халькусе принято. Жители Королевств в большинстве своем считали хальков сквернословами и варварами. Джек попробовал курятину — она была нежная и густо приправлена специями.

— Что, вкусно? — Ровас посолил свой кусок без всякой меры. Как видно, соль тут не так дорога, как в Королевствах. — Туго стало в вашем государстве с солью? — спросил рыжий, поймав взгляд Джека. — Проклятые вальдисские рыцари прибрали все соляные промыслы к рукам, а тут еще война... Соли не хватает даже чтобы делать порох.

Джек, уловив в этих словах некоторое самодовольство, сказал:

— Но тебе, как видно, хватает.

— Так всегда и бывает. Война — она для всех по-разному оборачивается. Взять хоть меня — никогда у меня не было на столе столько соли, как в эту войну. Это один из источников моего дохода. Бери. — Ровас подтолкнул солонку к Джеку. — Ты в своем праве — это часть груза, который направлялся в Королевства.

— Так ты вор?

Ровас от души расхохотался.

— Можно и так сказать. А еще меня можно назвать разбойником, бандитом, контрабандистом, поставщиком черного рынка. Выбирай что хочешь. Я сам предпочитаю называть себя бенефициантом.

— Бенефициантом?

— Да, я пользуюсь бенефициями военного времени. — Ровас показал в улыбке крупные белые зубы. — Война — все равно что поле спелой пшеницы. Нельзя же позволить, чтобы зерно сгнило на корню, — вот я и прибираю его в свои закрома. Как добрый хозяин.

Джек умел отличать истину от словесной мишуры.

— Воровать зерно у других под стать ласке, а никак не доброму хозяину.

Ровас снова засмеялся.

— Ласка, говоришь? Теперь у меня одним именем больше.

Рыжий продолжал уплетать свой завтрак. Джек, несмотря на всю веселость Роваса, улавливал что-то тревожное в его повадке. То и дело он посматривал на дверь, будто ждал кого-то. Дверь и вправду скоро открылась, и вошла женщина — уже в годах, но высокая и красивая лицом. В глазах Роваса мелькнуло разочарование.

— Ну что, не видно ее? — спросил он женщину.

— Нет, — с укором бросила она, комкая ткань своего платья.

— Не надо мне было оставлять ее там.

— А когда ты, скажи на милость, делал что-то как надо?

Джеку почудилось что-то знакомое в выговоре этой женщины. Она говорила не так, как Ровас, а напоминала скорее... Мелли! Точно. У нее речь как у придворной дамы. Слова она произносит так же, как Джек, но интонации выдают благородное происхождение. Как может женщина из Королевств жить во вражеской стране?

— Я упрашивал ее сесть со мной на коня, — сказал Ровас, — но она настояла на том, чтобы я ехал один.

— А солдаты были близко?

— Не так близко, чтобы лошадь не могла унести нас двоих.

Женщина комкала юбку так, что побелели костяшки пальцев.

— Сколько их было?

— К курятнику свернуло двадцать. Шестеро погнались за мной и за парнем. — Ровас, утратив, видимо, аппетит, положил недоеденную ножку на тарелку. — Напоследок я увидел, как она укрылась в зарослях дрока. А мороз стоял жестокий, Магра. Солдаты, может, и не нашли ее, но как бы она не замерзла. — Ровас встал и подошел к огню.

— Думаешь, она способна выкинуть какую-нибудь глупость? — спросила женщина, покосившись на Джека.

— Надеюсь, что нет, — ответил Ровас. — Теперь ее есть кому заменить.

Они обменялись многозначительным взглядом, словно заговорщики. Джеку сделалось не по себе. Ему очень бы хотелось вернуться обратно к Мелли и продолжить свое путешествие.

Женщина по имени Магра, налив себе чашу горячего сбитня, грела об нее руки.

— Так это он убил солдата? — спросила она, пристально глядя на Джека, и даже свечу взяла, чтобы рассмотреть его поближе. Джеку было неловко, но он заставил себя выдержать ее взгляд. — Мне почему-то знакомо твое лицо, мальчик.

Ну вот, начинается, подумал Джек. Он знал по опыту, что за такими словами всегда следуют расспросы о семье. И ему ничуть не хотелось исповедоваться этой надменной, не выдающей своих чувств женщине. Но Ровас спас его, сказав:

— Сядь, Магра. От того, что ты будешь докучать парню, твоя дочь раньше не вернется.

Джек, несмотря на неприязнь, с которой она на него смотрела, пожалел ее: она тревожилась за свою дочь и хотела как-то отвлечься. Тяжело вздохнув, она согнула свою прямую как струна спину, сразу сделавшись старше и меньше ростом, и села у огня на трехногий табурет. Ровас положил свою огромную лапу ей на плечо, но она отстранилась, и рука Роваса повисла в воздухе. Он отошел и облокотился на край очага, а женщина вдруг вскинула руку, словно сожалея о своей резкости. Свеча успела выгореть на целую зарубку, а они так больше и не шелохнулись.

Но тут щеколда входной двери со скрипом поднялась, и в комнату вошла девушка. Нет, не девушка, — молодая женщина, решил Джек, когда она вышла на свет. Ровас и Магра бросились к ней, и Ровас первым заключил ее в медвежьи объятия. Ее фигура сохранила девичью хрупкость, но Джек понял, что она старше его года на три, на четыре. С матерью она поздоровалась более почтительно, чем с Ровасом, но глаза Магры при этом подернулись влагой.

— Я слишком долго просидела у огня, — сказала мать в свое оправдание.

— Что тебя так задержало? — спросил сияющий Ровас.

И все трое несколько принужденно рассмеялись. Джека словно и не было в комнате. Он чувствовал себя посторонним. Эти люди ему чужие, и что ему до их радости? У них-то все хорошо — девушка благополучно вернулась, и они могут жить по-прежнему. А что сталось с Мелли?

— Пришлось переждать ночь, — объяснила девушка, — иначе часовой, оставленный у курятника, мог бы заметить меня.

Так она пряталась где-то рядом с курятником! Все начинало понемногу проясняться. Ровас привез Джека сюда на ее лошади, поэтому ей пришлось скрываться от солдат, а потом она вернулась домой пешком. На языке у Джека вертелось множество вопросов. Зачем он им сдался? Почему они действуют против соотечественников и чего хотят от него? Но самым главным было то, что эта девушка всю ночь просидела около курятника.

— Что случилось с той, которая была в хижине? — выпалил он со злостью, удивившей его самого.

Все посмотрели на него, а Ровас с девушкой обменялись быстрым понимающим взглядом.

— Она погибла, — сказала девушка. — Капитан приказал забить ее дубинками до смерти как соучастницу убийства.

* * *

Меллиандра. Его дочь могла бы сегодня стать королевой. Какую глупость она совершила, сбежав из дому! Она, драгоценный алмаз, ограненный для того, чтобы властвовать, достойное украшение короны. Как давно он ее не видел, как ему недостает ее живого ума и блестящих глаз!

Чувствуя себя старым и сокрушенным, Мейбор запахнулся в плащ. Снег, перемешанный с дождем, бил ему в лицо. Лорд ждал, когда поставят шатры. Весть, которую принес гонец, оказалась столь значительной, что лагерь решили разбить тотчас же и дальше в этот день не ехать. Это устраивало Мейбора как нельзя более: ему хотелось расспросить гонца о подробностях королевской кончины, притом после падения с коня и колючих кустов ехать верхом ему было затруднительно. Лекарь извлек из его зада явно не все шипы. Такова их порода: если не удается уморить тебя лечением, они делают все, чтобы заставить тебя помучиться.

Что до павшего под ним коня — дайте только Мейбору вернуться в Харвелл, и барышник, продавший ему жеребца, получит хорошую порку, если не вернет двести золотых. Мейбор издал глухое ворчание, послав в воздух облачко пара. Он позаботится, чтобы барышника выпороли даже в случае возврата денег: должен же кто-то заплатить за его, Мейбора, боль и унижение.

Мейбор посмотрел на Баралиса, напоминающего стервятника в своем черном плаще. Этот, конечно, захочет первым расспросить гонца. Он, возможно, полагает, что в качестве королевского советника имеет на это право, — но посольство возглавляет Мейбор, Мейбору и решать.

Эконом, подойдя, доложил, что шатер готов, и Мейбор велел привести к нему гонца, как только тот подкрепится и сменит одежду.

— Но лорд Баралис, ваша милость, приказал привести гонца к нему.

Мейбор извлек из камзола золотой и опустил его в мягкую ладонь эконома.

— Возьми и позаботься о том, чтобы гонец первым посетил меня.

Эконом кивнул и удалился. Для того чтобы твои приказы выполнялись, нужна преданность, но и золото не помешает.

Мейбор вошел в шатер и стал снимать с себя верхнюю одежду. Когда он возился с завязывающимся сзади камзолом, вошел Баралис.

— Не позвать ли вам слугу? — спросил он, блеснув зубами. — И охота вам зашнуровываться, словно девица. — Баралис прошел к низкому столику, уставленному едой и напитками, и налил себе вина.

Взбешенный Мейбор сообразил, однако, что будет смешон, если начнет проявлять гнев полуодетым. Он ограничился негодующим фырканьем и накинул на себя одну из подбитых мехом одежд. Приобретя достойный вид, он дал волю гневу:

— Что, во имя Борка, вам надо в моем шатре? Выйдите вон немедля.

— А если не выйду? — Баралис, не глядя на него, перебирал сушеные фрукты. Его холодное самообладание выводило Мейбора из себя.

— Неужто вы успели уже позабыть, Баралис, как хорошо я владею мечом?

— Я ничего не забываю, Мейбор, но не думаю, чтобы меч в руках старца мог меня напугать.

Старца?! У Мейбора уже готов был сорваться уничтожающий ответ, но тут вошел гонец. Молодой человек успел уже переодеться.

— Я рад найти здесь вас обоих, господа, — тактично сказал он.

— Да, лорд Мейбор проявил большую любезность, предоставив нам для встреч свой шатер, — откликнулся Баралис. — Могу ли я что-нибудь предложить вам?

Баралис вел себя как радушный хозяин, давая тем самым понять гонцу, что главный здесь он, лорд-советник. Мейбор решил использовать игру Баралиса против него же.

— Раз уж вы у нас за хозяйку, Баралис, налейте-ка мне вина и отрежьте оленины. — К восторгу Мейбора, Баралис вынужден был исполнить требуемое. — Какие тонкие ломтики! Вы, как я вижу, не любите дичь.

Баралис подал Мейбору тарелку. Мясо было жесткое, но выражение лица Баралиса придавало ему нежности.

— Итак, молодой человек, как вас зовут? — Мейбор не собирался снова уступать Баралису первенство в разговоре.

— Дарвил, ваша милость, — нервно ответил тот — враждебность, сгустившаяся в шатре, не прошла незамеченной.

— Расскажите мне, Дарвил, как умер король.

— Он скончался во сне, ваша милость. Дай Бог всякому такую смерть! Когда верховный банщик вошел утром в опочивальню, король уже остыл.

— Разве верховный банщик не проводит всю ночь у королевского ложа? — спросил Баралис.

— Верховный банщик спит в смежной комнате, ваша милость.

— Не было ли тут преступного умысла?

— Нет, лорд Баралис. Никто не может попасть в покои короля, минуя стоящего на часах королевского гвардейца.

— Однако верховный банщик крепко спал всю ночь?

— Да.

«Почему Баралис подозревает преступный умысел? — подумал Мейбор. — Вот уже пять лет, как король тяжело болен, — неудивительно, что он наконец умер».

— А когда это, собственно, произошло? — спросил Мейбор.

— Через неделю после вашего отъезда, ваша милость.

— Стало быть, с кончины короля прошло уже три недели?

— Да, ваша милость.

— Как приняла это несчастье королева? — спросил Баралис. Мейбора уязвило то, что советник задает более разумные вопросы.

— Королева была в большом горе. Она заперлась с покойным и целый день никого не подпускала к нему. В конце концов король приказал увести ее силой.

Король... Да, как ни странно, Кайлок теперь король.

— Что же с ней сталось потом? Ее поместили под стражу? — продолжал допытываться Баралис.

— Король никогда не поступил бы так с родной матерью, — негодующе ответил гонец — у нового короля уже появились свои преданные сторонники. — В день моего отъезда его величество изволил нежно проститься с королевой.

— Проститься?

— Да. Королева решила оставить двор и удалиться в свой северный замок.

— Не кажется ли вам странным, что женщина, уже немолодая, задумала в ущерб своему здоровью предпринять столь длительное путешествие в разгар зимы? — Мейбор должен был признать, что Баралис в чем-то прав.

— Нет, ваша милость. Кайлок заверил двор, что таково ее желание, и отрядил для ее охраны значительное число королевских гвардейцев.

— Гм-м, — недоверчиво протянул Баралис и спросил: — А что Кайлок? По-прежнему ли он желает, чтобы его помолвка с Катериной Бренской состоялась?

— Да, ваша милость. Он всей душой желает этого союза.

На лице Баралиса отразилось нескрываемое облегчение.

— Но ведь теперь, когда Кайлок стал королем, он не нуждается более в двух послах? — высказал зародившуюся у него мысль Мейбор.

— Его величество приказал мне особо оговорить, что по-прежнему желает видеть своими послами вас обоих.

— Я — посол короля, — с изрядным самодовольством заметил Мейбор, — а лорд Баралис — посол принца. Однако принца больше не существует.

— Прошу прощения, лорд Мейбор, — возразил Баралис, — но не кто иной, как я, был назначен послом Кайлока.

— Не изволил ли король высказаться относительно того, кому из нас отдать первенство? — Если Кайлок ничего об этом не сказал, подумал Мейбор, то все должно остаться как есть и звание верховного посла должен сохранить он, Мейбор.

— Король Кайлок выразил желание, чтобы вы полюбовно уладили это между собой. Он верит, что вы придете к разумному соглашению.

Этот ответ не слишком удовлетворил Мейбора — и Баралиса, вероятно, тоже. Но Мейбор не утратил своей уверенности — как-никак это он был послом короля. Выпив вина, он развалился среди шелковых подушек. Очередной вопрос Баралиса его удивил.

— Что прежде всего предпринял Кайлок, став королем?

— То, что и подобало ему, ваша милость. Он совершил бдение в главном зале, молясь, чтобы Бог наставил его на путь истинный.

— Я спрашиваю вас не о церемониях, подобающих в данном случае. Издал он какой-нибудь указ? Отдал какие-то распоряжения? Казнил кого-нибудь? — В голосе Баралиса улавливалось некоторое беспокойство.

— Меня послали в путь через два дня после кончины короля, — с легким укором ответил гонец. — Кайлок ничего еще не успел предпринять — он скорбел о своем почившем отце.

— Ну а война? — настаивал Баралис.

— Да, кажется, король в самом деле выразил желание, чтобы война наконец была выиграна.

Баралис, выжав из гонца то, что хотел знать, ушел в свои мысли. Мейбор не мог понять, что такого усмотрел советник в последнем известии. Разве не естественно для Кайлока заявить, что он намерен одержать победу над Халькусом? Если бы он, Мейбор, стал все-таки королевским тестем, он побуждал бы нового короля именно к скорейшему окончанию войны. Давно пора раз и навсегда загнать хальков в их грязные берлоги. Сколько яблок из-за них пропало зря!

— Позвольте мне покинуть вас, господа, — сказал гонец. — Я проделал долгий путь и очень устал.

Мейбор кивнул в знак согласия, и гонец с поклоном удалился.

Баралис встал, поправляя одежды своими скрюченными руками.

— Доброго вам дня, лорд Мейбор, — с вынужденной учтивостью молвил он. Направившись к выходу, он сунул в руку Мейбору какой-то гладкий холодный предмет. — Мне кажется, вы обронили вот это.

Он вышел, и Мейбор, разжав кулак, узнал золотую монету — ту самую, которую час назад дал эконому.

* * *

Тавалиск ел кровяной пудинг. Это блюдо, будучи крестьянским, стояло в самом конце списка его излюбленных кушаний, но порой архиепископу все же требовалось вспомнить свое детство. Слуги, разумеется, не знали, что им движет. Он говорил им, что иногда ест кровяной пудинг и рубец из сострадания к крестьянам, которые принуждены питаться этим всю жизнь. Он позаботился о том, чтобы эти его слова стали хорошо известны, и тем самым обернул себе на пользу приверженность к блюдам своей бедной юности. Народ восхищался тем, что архиепископ ест то же, что и он, и это еще более укрепляло репутацию Тавалиска как свойского человека — а в Рорне всем заправлял народ.

Тавалиск отрезал себе ломоть, любуясь его густой чернотой. Кровь, обычно выпущенная из только что зарезанного барашка, помешивается на огне, пока не свернется и не почернеет. Тогда в нее добавляются кусочки жира, приправы, все это выливается в форму и варится в кипятке. Правильно приготовленный пудинг плотен, зернист и наводит на мысли о смерти.

Тавалиск выплюнул шпик — ему нужна была только кровь. Архиепископу следовало бы почитать себя счастливым: старого дурака Бевлина, всюду совавшего свой нос, наконец-то убрали с этого света. Много лет мудрец был бельмом на глазу у Тавалиска. Но Тавалиск не испытывал счастья — грядущее тревожило его: Бевлина нет, бренские события близятся к исходу, а вальдисские рыцари — что заноза в боку. Каша, которая заваривалась долгие месяцы и даже годы, похоже, вот-вот вскипит.

Мысли Тавалиска все упорнее устремлялись на север, к Брену. Грядущая драма будет разыграна там, в самом страшном из всех городов. И если верить Мароду, ведущую роль в этих событиях сыграет он, Тавалиск. Архиепископ улыбнулся краем рта. А если Марод ошибся, тем хуже — он все равно выступит в главной роли.

В дверь постучали, и вошел Гамил с кошкой Тавалиска на руках — его лицо украшала глубокая, еще кровоточащая царапина.

— Я нашел ее наконец, ваше преосвященство.

— Что так долго? Уж несколько часов, как тебя нет.

— Кошка спряталась в навозной куче на дальнем конце сада и никак не хотела вылезать, ваше преосвященство.

Тавалиск приманил кошку кусочком пудинга.

— Право же, Гамил, нехорошо с твоей стороны капать кровью на мой лучший шелковый ковер.

Гамил поспешно промокнул кровь краем одежды.

— Виноват, ваше преосвященство.

— Ничего. Ну, какие сегодня новости?

— Наши шпионы проследили рыцаря до Брена — и говорят, будто он сам на себя не похож.

— На кого же в таком случае он похож? — Снова Брен: одно это слово вызывало у архиепископа ускоренное сердцебиение. Он неохотно отставил блюдо с пудингом: лекарь сказал ему, что он стал излишне грузен и должен соблюдать умеренность в еде. Вместо еды лекарь посоветовал слушать музыку. Музыку, подумать только!

— Он ведет себя как последний негодяй, ваше преосвященство. Спит с женщинами, пьет, задирается и причинил немало хлопот.

— Что ж, он, как видно, решил повеселиться для разнообразия. По мне, ему давно уже следовало бы отпустить вожжи. Он был слишком благороден в ущерб себе самому. — Тавалиск поднес к свету пухлую руку — фарфорово-бледная плоть заколыхалась, как студень. — Как ты находишь, Гамил, я очень толст?

— О нет, ваше преосвященство. Просто у вас... — Гамил замялся в поисках нужного слова, — чрезвычайно монументальная фигура.

— Монументальная, — смакуя звучание, повторил Тавалиск. — Думается, ты прав, Гамил. Совсем я не толстый, а именно монументальный. — Он одарил секретаря улыбкой. — Однако к делу. Что там еще у тебя?

— Да почти ничего, ваше преосвященство. Мальчик по-прежнему следует за рыцарем, и мы по-прежнему не знаем, зачем Ларн подстроил убийство Бевлина.

— Право же, Гамил, порой мне кажется, что ума в тебе не больше, чем в этом вот пудинге. Мне ясно как день, зачем Ларн убрал Бевлина. Бевлин многие годы пытался положить конец тому, что творится у них на острове. Старый дурак жить не мог без того, чтобы не читать мораль другим. Ну, подумаешь, привязывают они своих оракулов к камню. Зато их исправно кормят, как я слышал.

— Ваше преосвященство известны своим человеколюбием.

— Да, Гамил, это бремя, которое я должен нести. — Тавалиск отшвырнул кошку. Если он не ест больше пудинга, то и ей незачем. — Что слышно о рыцарях?

— Говорят, Тирен рвет и мечет по поводу изгнания его собратьев по ордену. Возможно, он отнесся к этому не столь мирно, как думали мы.

— Мы? Мы, Гамил, ничего не думали. Это я думал, что они воспримут изгнание как перчатку, брошенную им в лицо, — и похоже, так оно и вышло. Они принимают мой вызов.

— Это может привести к войне, ваше преосвященство.

— Возможно. Подождем и посмотрим, как поведет себя Север. Боюсь, впрочем, — улыбнулся архиепископ, — что все это предопределено заранее.

— Что навело ваше преосвященство на эту мысль?

Тавалиск в раздумье посмотрел на Гамила, протянув руку к лежащей на столе книге. Последнее время он всегда держал Марода под рукой. Но Гамил чересчур жадно ждал ответа, и архиепископ только повел плечами.

— Да так, чутье. Не забывай, Гамил, что я архиепископ, и посему меня порой посещает божественное прозрение. — Он еще не созрел для того, чтобы поделиться своим открытием с другими. — Наблюдай неусыпно за Вальдисом и Бреном.

— Разумеется, ваше преосвященство. Позвольте откланяться, если это все.

— Маленький совет на прощание, Гамил. Займись этой царапиной. С таким лицом, как у тебя, незачем уродовать себя лишний раз.

* * *

Дверь открылась, и в Мелли чем-то бросили. На миг она испугалась, подумав, что это нож или дубинка, — но предмет, пролетевший мимо, оказался краюхой хлеба. Ее тюремщики проявляли большую щедрость — Мелли кормили уже третий раз за день. Она начинала чувствовать себя гусыней, которую откармливают к празднику. Скоро, глядишь, ей станут подавать пахту и свиной жир, чтобы кожа лоснилась.

Мелли сидела в тесном и темном погребе, куда ее поместили вчера и где стоял жестокий холод. Пленивший ее отряд въехал в большой форт, и капитан посадил Мелли в погреб под главным строением, строго наказав часовым хорошо ее кормить и не подходить к ней близко. Часовые соблюдали приказ на совесть и являлись только на порог, откуда бросали ей всякую еду.

Мелли провела холодную ночь, свернувшись для тепла клубочком. Единственным утешением ей служило то, что Джек остался на свободе. Она видела, как нелегко ему было высидеть те несколько дней в курятнике, — здесь бы он совсем пропал.

А вот она уже начинала привыкать к заточению. Если рассудить, она пробыла в заточении всю свою жизнь.

Мелли знала, что ей повезло, — она сумела отвертеться от участи госпожи Вареллы. Что бы ни случилось с ней дальше, можно утешаться тем, что все ее десять пальцев останутся при ней. Мелли разломила краюху и принялась жевать вязкий кислый мякиш. Впервые ей пришло в голову, что в кончине госпожи Вареллы Королевства повинны ничуть не менее Халькуса. Если бы муж принял Вареллу с любовью, а не как никчемную калеку, она не совершила бы самоубийства. В Королевствах женщин ценят только за красоту, а обезображенная Варелла со своими двумя пальцами даже и прясть не могла, чтобы как-то оправдать свое существование. Поэтому она поступила так, как от нее и ожидалось: избавила от тяжкого бремени своего мужа и всю семью.

В погребе шуршали тараканы. В детстве Мелли боялась их. А благородной девице просто полагалось ужасаться, увидев насекомое. Некоторые даже особо оговаривали, вида каких насекомых не могут выносить. Чем мельче и безобиднее была букашка, тем утонченнее считалась дама. Мелли раздавила ближайшего таракана ногой.

Дверь снова отворилась. «Что там еще? — подумала Мелли. — Уж не обед ли из пяти блюд?» На пороге появился человек, и по скрипу кожи Мелли поняла, что это капитан.

— Надеюсь, с тобой хорошо обращались, — сказал он.

— Не хуже, чем крестьянин с племенной телкой.

Капитан рассмеялся и вошел.

— Борк, ну и холодина! Разве тебе не дали одеял?

— Я о них не просила.

— А ты гордячка, клянусь моей отставкой! Стойко встречаешь удары судьбы, так?

— Если вы пришли меня обличать, я отвечу вам тем же: вы грешите надменностью.

Капитан опять рассмеялся и подкрутил блестящие усы, призванные, как начинала подозревать Мелли, отвлекать внимание от не слишком хороших зубов. Ей не терпелось узнать, что ее ждет, но она не желала выдавать своего беспокойства и сказала только:

— Надеюсь, вы меня недолго здесь продержите: в темноте я теряю аппетит и могу подурнеть. Тощая безобразная кляча вам ни к чему, не так ли?

— Вы на себя наговариваете, госпожа моя. Осмелюсь сказать, что в темноте вы становитесь только лучше, словно вино в темном погребе.

— Некоторые вина обращаются в уксус, если хранить их слишком долго.

— Вам это не грозит. Завтра вы отправитесь в дорогу.

— Куда это?

— На восток, как водится, — пожал плечами капитан. — А впрочем, это не ваше дело.

— То есть как не мое? — вспылила Мелли.

— Ты мой трофей, милочка, и я поступлю с тобой как мне заблагорассудится. — Капитан отвесил Мелли издевательский поклон и направился к выходу. — Допустим, что мне заблагорассудилось получить хорошую прибыль. — Он вышел и запер за собой дверь.

Мелли ощупала свой плотный корсаж и чуть выше талии нашарила то, что искала, — нож. Он был на месте, тесно прижатый к ребрам, теплый, как тело, и гладкий. Это ее единственное утешение: как бы ни обернулись события, безоружной они ее не застанут.

 

IV

— Тухлая баранина! Тухлая свинина! Тащите сюда свое протухшее мясо!

Заинтересованный Хват протолкался к кричащему.

— Послушай, а зачем тебе тухлое мясо? — спросил он, всегда готовый узнать новый способ заработка.

— А у тебя оно есть, что ли?

— Нету.

— Ну так не путайся под ногами.

— Могу достать, если надо, — только что я за это выручу?

— Ты что, дурак? За тухлое мясо ничего не платят. Его отдают из милости, для прокаженных.

— Вы кормите своих прокаженных тухлым мясом? — восхитился Хват. — Ну и молодцы же вы тут, в Брене, — в Рорне им ничего не дают.

— Герцог славится своими добрыми делами. — Сборщик мяса улыбнулся с видом нравственного превосходства и велел Хвату убираться.

Брен начинал нравиться Хвату. Сперва город казался ему вялым как рыба па сравнению с его любимым Рорном, но постепенно начал расти в его глазах. Пробыв в Брене несколько дней, Хват понял, что заблуждался относительно отсутствия здесь запахов. В Брене слегка попахивало гнильцой. Учуяв это своими юными ноздрями, Хват стал чувствовать себя вольготнее. Он начал даже подумывать, что оба города не так уж и отличаются друг от друга. Брен просто более умело скрывал свои пороки.

Вот только холод... Хват определенно не был рожден для суровых зим. Как бы ни был хорош твой плащ, он все равно не спасает. Благодаря одному богатому, но рассеянному торговцу солью Хват разжился парой довольно приличных перчаток из свиной кожи. Они, правда, были ему великоваты и болтались на руках, словно два пустых коровьих вымени. Поэтому Хват не носил их, довольствуясь тем, что они у него есть: Скорый мог бы гордиться им.

У Хвата снова начала скапливаться кругленькая сумма. Брен был богатый город, с хорошим рынком. Были тут, конечно, и свои карманники, но им, по мнению Хвата, недоставало мастерства. Цап да хап — ну что это такое? Если бы Скорый умер — что вполне возможно, учитывая его опасное ремесло, — он перевернулся бы в гробу.

Гуляя по улицам, Хват из-за своего малого роста и большого скопления народа часто не видел, куда идет, и не раз больно ушибался о каменный парапет фонтана.

— Борк праведный! — бурчал он тогда, потирая ногу. — И на кой им столько фонтанов?

И правда, редко на каком углу не имелось фонтана или искусственного пруда — только эти сооружения с их темным, загаженным птицами камнем не слишком-то украшали улицу, скорей даже портили ее. Строитель города либо отличался необычайной любовью к воде, либо из зловредности постарался причинить побольше неудобства прохожим — что ему и удалось.

Хват злился из-за очередного ушиба и из-за того, что ему никак не удавалось найти Таула.

Вся беда в том, что высокие золотоволосые мужчины были здесь не такой редкостью, как в Рорне. В ответ на его расспросы Хвата уже не раз направляли в самые разные концы города, где он обнаруживал пастуха из Несса, гадальщика из Ланхольта и сводника из Скалистой Гавани. Сводник, впрочем, оказался весьма доброжелательным и даже предложил помочь Хвату в его поисках — но он, как повелось издавна, ожидал услуги за услугу, а Хвату не хотелось делать то, о чем сводник мог попросить.

Короче, Хват оказался в тупике — а вернее сказать, у очередного уродливого фонтана.

Было раннее утро, довольно хмурое, с резким ветром. В Брене поднимались рано, и на улицах уже кишел народ, спешащий по делам. Торговля — вот что скрепляло город невидимыми, но крепкими узами. Хват, направляясь на рынок, чувствовал его тягу, его ласку.

Залог успеха карманника — в легкости его пальцев. Обокраденному должно показаться, будто его случайно толкнули в толпе. Прикосновение может быть разным: от легкого касания до грубого тычка, главное — как-то отвлечь жертву. Хват мог, хлопнув человека по плечу, тут же залезть ему за пазуху, а оттопыренная рука помогала сохранить равновесие во время поисков кошелька. Искусство карманника сродни мастерству мага: ловкость рук решает все. Магу нужны гибкие запястья, карманнику — гибкие пальцы.

Венцом же всего дела у ревнителей своего ремесла — а Хват, будучи воспитан мастером, причислял себя к таковым — считалось искусство изъятия. Если человек носит за пазухой увесистый кошелек, он почувствует его пропажу не хуже, чем пропажу вырванного зуба, поэтому кошелек надо изымать умеючи. Карманник должен сочетать быстроту с осторожностью. Нельзя выхватывать рывком — тяжесть должна уменьшаться постепенно, чтобы жертва не заметила перемены.

Лучше, конечно, выбирать человека, который чем-то занят: увлечен беседой, торопится по делам или на что-то глазеет. Предпочтительно на фигуристую красотку, идущую мимо, — тогда ему ни до чего другого дела нет.

Жертва может лишиться не только кошелька: есть способы похитить кольцо с пальца, браслет с руки, нож из чехла и мех с воротника.

Больше всего Хват любил свое ремесло за его безвредность. Оно не угрожает ни жизни, ни здоровью. Оно не лишает человека всего, чем он владеет, как было бы, если б у него ограбили дом. Он теряет только частицу денег или безделушек — а Хват считал делом чести выбирать таких клиентов, которые с легкостью могли восполнить подобную потерю.

К исходу утра камзол Хвата оттопыривался во многих местах, и по нежному перезвону он чувствовал, что в его добыче есть и золото. У золота свой особый звук — он словно музыка.

Нырнув в переулок и убедившись, что чутье его не обмануло, Хват решил закатить себе роскошный завтрак. Приятно посидеть в приличном заведении около яркого огня. Он приметил компанию состоятельных торговцев, один из которых неизбежно должен был вскоре хватиться своей пропажи, и решил пойти следом за ними. Толстяки всегда знают, где лучше всего кормят.

Купцы привели Хвата в уютную гостиницу под названием «Закуток Кобба». Навстречу им вышел розовощекий хозяин. Излучая радушие, он забегал с теплыми одеялами и стаканами горячего пунша, отдавая попутно приказания раздуть огонь и накрыть на стол. Ошибки быть не могло: это был сам Кобб.

Усадив наконец купцов, хозяин обратил внимание и на Хвата.

— Слуги входят в черную дверь, мальчик.

— Боюсь, что вы заблуждаетесь, сударь. Я не слуга, но охотно уйду в другое место — хотя я не раз слышал из сытых уст слова «Закуток Кобба» и надеялся отведать нашего знаменитого блюда. — Насчет знаменитого блюда можно было не опасаться. Не было такой гостиницы или харчевни в Обитаемых Землях, где бы не было своего особого блюда.

— Покажи сперва свои деньги, молодой человек. — Хват выудил золотой, и трактирщик кивнул. — Как тебе подать наше блюдо — вареным или жареным?

— Мне говорили, что жареное вкуснее.

Хват уселся на мягком стуле как можно ближе к теплу — очаг плотно обсели купцы, — налил себе горького пенистого эля и погрузился в блаженство.

Кроме дара карманника, Хват обладал еще одним талантом. У него, как это называется в Рорне, были «большие уши», то есть острый, как у лисы, слух. Работая сторожем у домушника, Хват еще более отточил это свое дарование. Всем известно, что для сторожа слух еще важнее, чем зрение. На ночных улицах Рорна человека слышишь задолго до того, как его можно увидеть.

Хват никогда не упускал случая воспользоваться этим своим талантом и присутствовал при множестве бесед в бесчисленных тавернах неведомо для собеседников. Кто знает — а вдруг услышишь что-нибудь полезное. Впрочем, соображение о выгоде не всегда руководило Хватом, хотя и служило ему оправданием, — просто он был донельзя любопытен.

Развалившись на своем удобном стуле, он вслушался в разговор купцов. Речь шла о предстоящем замужестве герцогской дочери.

— Говорю вам, Фенготт, — говорил самый толстый, — мне это не очень-то по вкусу. Зачем нам нужен принц из Четырех Королевств, который будет править нашим городом? Брен и без него прекрасно обходится.

— А вот герцог, кажется, все уже решил, хотя не думаю, чтобы он собирался уступить свое место принцу Кайлоку. По-моему, он намерен превратить Четыре Королевства в свою житницу, выкачав оттуда побольше зерна и леса.

— Точно, — сказал третий. — Этот брак ему выгоден, вот и все.

— Насколько я слышал, принцу достанется недурное сокровище. — Толстяк оглянулся по сторонам и понизил голос. — Говорят, будто Катерина уже не может похвалиться невинностью.

— Я не стал бы говорить этого при герцоге, Пулрод, — заметил человек по имени Фенготт. — За такие разговоры и на виселицу недолго угодить.

— А до этого еще и пытать будут, — вставил третий.

Тут Хват упустил нить, поскольку трактирщик поставил перед ним огромную дымящуюся миску жареных гусиных лап. Гусиные лапы! У Хвата аж к горлу подкатило. Не зря в Рорне говорят, что все северяне — варвары.

— Ешь, — сказал предполагаемый Кобб. — А захочешь добавки — милости просим.

Хват вообще-то не отличался разборчивостью в еде, но никогда не ел языков, свиных ножек и птичьих лап. Хозяин торчал над ним, желая посмотреть, как гостю понравится блюдо. Хват всхлипнул и закрыл лицо руками.

— Что с тобой, мой мальчик? — взволновался хозяин.

— Это все гусиные лапы, — выговорил Хват, плечи которого содрогались от рыданий. — Я думал, что столько времени спустя смогу смотреть на них спокойно, но вот увидел их и сразу вспомнил свою покойную матушку.

— У нее что, перепонки были на ногах?

— Нет, — еще пуще залился Хват, — но она всегда готовила мне это блюдо, мое любимое. Потому-то я и не могу смотреть на него без слез.

Хозяин приказал убрать миску и положил руку на плечо Хвату.

— Понимаю тебя, мой мальчик. Я велю приготовить что-нибудь еще и лишних денег с тебя не возьму.

— От всей души благодарю вас, добрый господин. Быть может, вы велите подать свинину или барашка?

Гусиные лапы! Хороши заведения, рекомендующие их в качестве фирменного блюда! Хват глотнул эля и в ожидании замены снова навострил уши.

— В ямах нынче затишье, — говорил Фенготт. — Даже поставить не на кого. Целый месяц не видел ни одной приличной драки.

— Ваша правда. Уже полгода, как у герцогского бойца не было достойных противников. Те, которые есть, дерутся как кумушки, боящиеся измять свои платья.

— А вот я видел одного, который обещает многое, — сказал толстяк.

— Когда?

— Вчера вечером. Здоровенный парень с золотыми волосами, по всему видно — нездешний. Дрался как сумасшедший — оторвал противнику руку у меня на глазах.

— Как его звать?

— Никто не знает. Поговаривают, будто он рыцарь. Рука у него завязана как раз в том месте, где у рыцарей выжжены кольца.

— Не может он быть рыцарем. Им не разрешается драться за деньги, — сказал третий, и двое других согласились с ним.

— В каком месте он дрался? — спросил Фенготт. — Я бы тоже не прочь взглянуть на него.

— Я его видел в Часовенном переулке, но мне сдается, он сам себе господин и может драться, где ему угодно.

— Что ж, надо будет его отыскать. Люблю поставить на хорошего бойца.

— А видели вы строящуюся дорогу?

Хват перестал вслушиваться и притих, даже не глядя на поставленного перед ним барашка со специями. Он был уверен, что этот боец — Таул. И вместо радости его охватило отчаяние. Что сталось с его другом? Тот Таул, которого он знал, никогда не стал бы драться в яме, как последний наемник. Настало, как видно, время взглянуть правде в лицо. Это Таул убил Бевлина. Хват схоронил эту истину в самой глубине души и надеялся со временем забыть о ней. Но истины, особенно неприглядные, так и норовят вылезти наружу, точно черви.

И все-таки Таул — его друг, а дружба священна. Каким-то тайным местом своего все еще юного сердца Хват не мог поверить, что Таул действовал сознательно.

Хват оставил на столе золотой — более чем достаточная плата за гусиные лапы и барашка в придачу — и вышел. Спросив у прохожего дорогу в Часовенный переулок, он направился прямиком туда.

* * *

Джек сидел в одиночестве на соломенном тюфяке, служившем ему постелью. Его поселили в отдельной комнате, где в обычное время, судя по обстановке, была женская спальня. Он не знал, что нужно от него хозяевам дома. Похоже, он просто угодил в какую-то халькусскую междоусобицу. Да и какая разница? Ведь Мелли больше нет.

«Она умерла», — сказала та девушка холодно и без всякого сострадания — точно так же, как сказали ему эти самые слова когда-то.

Его мать умерла, когда ему исполнилось девять зим. Опухоль, зародившаяся у нее в груди, перекинулась потом на легкие. Целый год перед смертью она кашляла кровью и прятала от Джека свои окровавленные платки, засовывая их в корзинку для рукоделия, пока он спал. Только он не спал. Не мог он уснуть, не увидев эти тряпки и не убедившись, что крови на них не больше, чем всегда. Но зачастую крови было куда больше обычного — тогда он потихоньку стирал эти лоскуты, тер их о камень при свете свечи. А утром поднимался спозаранку и снимал сохнущие тряпки с решетки очага. Потерев их в руках, чтобы сделались мягче, он клал их обратно в корзинку. Пробуждаясь, мать находила чистые платки — и оба делали вид, будто никакой крови и не было.

Под конец ей стало так худо, что тряпок уже не хватало, и Джек рвал для нее свои рубашки. Перед самой ее кончиной его перестали пускать к ней, прогоняя шепотом от двери. Джек утешался только тем, что снизу из-под двери пробивается свет, — если он виден, значит, свечи горят, а если они горят, значит, мать еще жива.

Последним, кто видел мать живой, был Кроп. Джек как сейчас видел этого великана на пороге, с полными слез глазами и рукой, сжимающей что-то за пазухой. Как Джек ненавидел Кропа за то, что того допустили к матери, а его, сына, так никто и не позвал!

Три дня Джека держали за дверью — а потом свет внизу погас. Пришла жена ключника и сказала: «Она умерла. Слезами горю не поможешь. Ступай-ка скрести горшки — нечего даром хлеб есть».

И он весь тот день скреб горшки, а на следующий драил полы. Некоторым образом это помогало — усталому и измученному, с пальцами, в кровь изодранными жесткими щетками, ему не хватало времени, чтобы думать о матери. Полгода спустя он уже не мог вспомнить, как она выглядела до болезни. Он отскреб дочиста память о ней заодно с горшками и сковородками.

Джек стукнул кулаком по краю своей койки, и дерево треснуло. Мелли больше нет — но ее-то он не забудет так предательски скоро. В ее смерти повинен он. Не надо было уходить от нее и возиться с мертвецом — а прежде всего не следовало убивать человека.

В комнату вошла девушка — ее звали Тарисса.

— Что тут такое?

Джек ответил ей холодным взглядом. Она заметила расколотую кровать.

— Это ты сделал? — спросила она голосом, бесцветным вдвойне — бесстрастным и лишенным каких-либо особенностей. Ни материнской певучести, ни халькусского выговора Роваса. — Ты знаешь, мне очень жаль твою девушку.

— Да ну? — обозлился Джек. — Может, жалость — это одна из твоих уловок? — Он все еще чувствовал у себя на руке последнее прикосновение Мелли. Память об их расставании была слишком свежей и жгучей. Джек вогнал костяшки пальцев в расщепленное дерево.

— Уловок?

Джек снова грохнул кулаком по кровати, и девушка в испуге отступила.

— Так я и поверю, что вы с Ровасом оказались у замерзшего пруда ради приятной прогулки. — Он разбил руку в кровь. Почему они спасли его, а не Мелли? Его жизнь никому не нужна. Никто не стал бы плакать о нем — а Мелли могла бы стать королевой. Она была прекрасна и горда, а в тот день, когда он разделался с наемниками, обрушив на них свой подкрепленный чарами гнев, она спасла ему жизнь. Она вела его, ослабевшего разумом и телом, много лиг по лесу, пока не нашла приюта.

— Сделанного не воротишь, — пожала плечами Тарисса. — Мы в смерти той девушки неповинны. Вини в этом себя и халькусского капитана.

— Как этого капитана зовут?

Вошел Ровас, накрыв Тариссу своей тенью.

— Пока тебе незачем это знать, — сказал он.

— Почему? — Джек чувствовал, что вся эта сцена продумана заранее и он, задавая вопрос, играет им на руку.

— Потому что ты готов совершить какую-нибудь глупость — а между тем то же самое, дав себе немного времени и труда, можно сделать с умом.

Ага, вот оно! Наживка подсунута умело — ему остается только клюнуть.

— Значит, вы привезли меня сюда, чтобы я сделал что-то с умом?

— Нет, — ответил Ровас. — Я привез тебя сюда, чтобы спасти твою жизнь. Ты сам знаешь, что погиб бы, пытаясь защитить девушку.

— И теперь ты ожидаешь услуги за услугу. — Джек встал, не уступающий ростом Ровасу и даже чуть повыше. — Ты уж прости, но никакой благодарности к тебе я не испытываю.

Тарисса открыла, рот, но Ровас не дал ей высказаться.

— Я ничего от тебя не ожидаю. Ты волен уйти, если хочешь.

Наступило молчание. Джек видел, что Тариссе слова Роваса пришлись не по вкусу, но сам-то он знал, что Ровас продолжает играть свою роль. И слова эти сказаны им, чтобы покруче завернуть действие. Они лишь звук пустой, как и все, что делается для виду.

— Только за безопасность твою по выходе из этого дома я не отвечаю, — продолжал Ровас. — Ты убил халькусского солдата, и тебя будут травить, словно подраненного оленя.

— А ты наведешь охотников на след.

— Я — нет. Думаю, что и за Тариссу могу поручиться. А вот ее мать... — покачал головой Ровас. — Магра не любит своих былых соотечественников. Она таит на них обиду, а обида перерастает в злобу, если долго держать ее внутри.

— Я вижу, слова «ты волен» мало что значат в твоих устах. — Джек вытер разбитые костяшки о камзол.

Ровас следил за ним неотрывно, и от него не укрылась угроза, заключенная в этом движении. Поэтому следующие слова он произнес примирительно:

— Останься у нас, и я тебе обещаю, что ты, когда все же соберешься уйти, будешь лучше подготовлен ко всему, что тебя ожидает, — будь это бегство от халькусских солдат или месть их капитану.

Вот этого-то Ровас и добивается, понял Джек. Он хочет, чтобы капитан был убит, а в исполнители прочит Джека. Однако не нужно показывать Ровасу, что его замысел виден насквозь.

— Правда твоя, — сказал Джек. — Мне не мешало бы поучиться. Ты сам недавно видел, как плохо я владею оружием. Если я собираюсь выбраться из этой страны живым, мне надо уметь защищаться.

— Значит, ты остаешься?

— Да — сколько сочту нужным.

Поведение Роваса ошеломляюще переменилось. Он бросился к Джеку и обнял его. От одежды Роваса разило чесноком и оружейным маслом. Стиснутый в этих пахучих объятиях, Джек через плечо Роваса бросил взгляд на Тариссу. Ее лицо осталось таким же бесстрастным, только губы тронула невольная улыбка. Девушка казалась чем-то знакомой ему, будто он уже видел ее когда-то. Но прежде чем Джек вспомнил, где он мог ее видеть, она повернулась и ушла.

* * *

Горы приближались, и земля, точно готовясь к большому скачку вверх, начинала вздыматься и опадать. Баралис не мог разглядеть вершин Большого Хребта — тучи и снег скрывали их из виду. Однако он знал, что они там, впереди. Они манили его. Он слышал их древнюю песнь, не имеющую ни слов, ни мотива, но понятную тем, кому дано, — а в нынешнем мире железных плугов и водяных часов таких осталось немного.

Баралис входил в их число. Горы вещали ему о своей силе, лишенной тщеславия. Они предостерегали, честно и без предубеждения. Они гласили, что каждый, кто их пересекает, делает это на свой страх и риск и должен заплатить за проход. Брен стоял по ту сторону гор. Баралис знал этот город, знал извивы его улиц и блеск воды в его фонтанах. Брен опасен — опасен в своей гордыне. Детям там сызмала внушают, что Брен — самый красивый, самый чистый, самый могучий город Обитаемых Земель. Бренцам равно чужды порочные страсти Рорна и томная утонченность Анниса. Брен стоит особняком, гордый своей опрятностью, трудолюбием и силой.

Гордыня всегда опасна. Когда человеку кажется, что только он один знает, как лучше, он не успокоится, пока не обратит и других в свою веру. Так и Брен. Баралис цинично скривил рот. При этом добрый герцог считает, что наилучший способ обращения — это захват.

Начинал он скромно, потихоньку прибирая к рукам окрестные селения и мелкие речки. Потом и небольшим городам стали предлагать войти в пределы герцогства — и предложение всегда подкреплялось парой бренских легионов. С тех пор как нынешний герцог пришел к власти, карта Обитаемых Земель стала меняться. Брен, который двадцать лет назад изображался как крупный город, окруженный множеством мелких, стал един.

И герцог не собирался успокаиваться на этом.

Баралис все это знал, но не тревожился. Цели герцога пока что совпадали с его собственными.

Он потрепал гриву своего коня. Славная лошадка, красивая, ласковая и послушная. Не то что тот норовистый, много мнивший о себе жеребец, на котором раньше ездил Мейбор. Баралис отыскал глазами Мейбора во главе колонны. Вельможа пересел на капитанова коня и держался в седле как-то косо — как видно, падение с лошади не прошло ему даром. Баралису начинало казаться, что убить Мейбора невозможно — по крайней мере с одного раза. Быть может, наилучший выход — медленно подрывать его силы. Отравленное платье и падение с коня сделали свое. Пожалуй, следует изматывать его и дальше, пока старый волокита не отдаст Богу душу сам по себе.

Баралис улыбнулся при мысли о наивности Мейбора: этот глупец полагает, что станет верховным послом, раз король Лескет умер.

Ах, как преждевременна эта смерть!

Кто-то приложил к ней руку — в этом Баралис был уверен. Недаром с самого начала, с самой той стрелы, помеченной двойной зарубкой, он направлял болезнь короля. Он дал отраве проникнуть глубоко в тело, позволив королю изнемочь плотью и разумом, а позже, когда счел нужным, создал видимость улучшения. Баралис был зодчим королевского недуга — и намеревался свалить свое хитроумное сооружение разом, когда время приспеет. Королю пока не полагалось умирать.

Однако он умер. Кто-то проник в его опочивальню, несмотря на присутствие верховного банщика и часового. И Баралис был почти уверен, что сделал это Кайлок, ранее принц, а ныне король.

Да, мальчик сделал свой первый ход. Этого следовало ожидать. Кайлоку нестерпимо было жить в тени немощного короля и забравшей слишком большую власть королевы. Баралиса могла бы даже порадовать эта юношеская решимость — лишь бы мальчик не совершал больше ничего необдуманного.

Советник предпочел бы, конечно, чтобы замком в его отсутствие правила королева. Она противница перемен — а Баралису как раз и нужно было, чтобы все оставалось неизменным, пока брак между Кайлоком и Катериной Бренской не будет заключен. Только потом Королевства совместно с Бреном могли бы показать свои зубы. А теперь Кайлок, чего доброго, вздумает победить хальков — Баралис знал, что решительный полководец способен одержать такую победу, — и привлечет к Северу внимание всего мира еще до заключения союза. Тогда мир, настороженный воинственностью нового короля, куда менее снисходительно отнесется к объединению двух самых могущественных держав Севера.

Остается утешаться тем, что армия Королевств находится в плачевном состоянии. Пятилетняя война измотала даже лучшие ее части. И все же ситуация требует самого пристального внимания.

Кайлок — его, Баралиса, творение. Убив короля, он только лишний раз доказал это. Король все равно скончался бы сразу после женитьбы сына — Кайлок всего лишь предвосхитил события. Он действовал необдуманно, да, но преуспел в своем деле. Он обманул и двор, и королеву, заставив всех поверить, что долгая болезнь наконец уморила короля. Баралис чувствовал невольную гордость — скорее собственническую, нежели отцовскую.

Он многого не знает о Кайлоке. Мальчик наделен силой — это ясно. Ясно также, что пользоваться ею он не способен, — снадобья, которые дает ему Баралис, подавляют ее. Кайлок принимает лекарства охотно, думая, что они помогают ему постичь тайны темного мира, — на деле же они скоро доведут его до безумия. Баралису это и нужно — куда легче управлять человеком, который не способен ясно мыслить из-за яда, затуманившего его мозг.

Этот яд и преграждает дорогу чарам. Чары идут из двух мест — из головы и чрева, а во рту эти два потока сливаются и обретают силу. Кайлок мог бы исторгнуть чары из чрева, но его воля связана и бессильна это осуществить. Он точно колесо, которое не может вращаться оттого, что не смазано.

Так и должно. Нельзя, чтобы за будущим королем укрепилась репутация колдуна.

У Баралиса была и другая, более тайная причина давать снадобье королю. Он боялся, как бы Кайлок не оказался сильнее его. Силу чародея трудно измерить, однако Кайлок был зачат в судьбоносную ночь, когда сам рок вошел в семя Баралиса. И если бы даже не это, чародейская сила всегда передается с кровью — а у Баралиса она в роду испокон веку.

Задул резкий холодный ветер. Баралис собрал ворот плаща у шеи, борясь и с холодом, и с тревожными мыслями. Кайлок пристрастился к своему снадобью — он будет принимать его и в отсутствие Баралиса. Беспокоиться не о чем — это усталость сказывается, ничего больше. Нескончаемые часы в седле вместе с ветром и снегом измучили Баралиса вконец. Скорее бы перевалить через горы и войти в Брен. Интрига и честолюбивые планы — вот насущный хлеб Баралиса, и он чахнет без них в этом долгом путешествии на восток.

Кайлок, убив короля, чем-то усложнил его задачу — но Баралис никогда не пасовал перед трудностями.

* * *

Мелли ждала, сидя у подножия лестницы. Она знала, что утро давно миновало, — свет под дверью становился все слабее, и скоро его сменит еще более бледный свет свечи. Зима уже дошла до середины, но дни все еще коротки.

Она просидела так уже много часов, одолеваемая ужасом неизвестности. При малейшем движении наверху она настораживалась, и руки ее начинали шарить по платью, отыскивая нож. Убедившись, что нож по-прежнему там, на месте, между ее телом и костяшками лифа, она успокаивалась. Главное — не показывать своего страха. Но никто не шел, и Мелли невольно приходило на ум самое худшее.

Что означает это промедление? Ведь капитан собирался забрать ее отсюда утром — как видно, что-то задержало его или у него планы изменились. Мелли продолжала ждать.

В эти долгие часы, закоченев от неподвижности и холода, она думала о Джеке. За те недели, что они провели вместе, она привыкла во всем на него полагаться. Она видела, как он меняется, как обретает уверенность и в то же время отдаляется от нее. Мелли не сомневалась, что Джек и без нее не пропадет. Возможно, ему даже легче будет теперь, когда не о ком беспокоиться.

В замке повернулся ключ, и мысли Мелли сразу вернулись к собственной судьбе. Сердце у нее забилось и желудок заныл. Дверь отворилась, и на пороге возникли двое мужчин. Один высокий и хорошо сложенный — капитан, другой тощий и какой-то чудной.

— Вот она, — сказал, не сходя с места, капитан. — Говорил же я вам, что она красотка.

— Подведите ее к свету, — тонким, ничего не выражающим голосом отозвался второй.

Капитан негодующе фыркнул, однако спустился, больно ухватил Мелли за руку, втащил ее вверх по ступенькам и вывел мимо своего спутника на свет.

Свет был так ярок, что Мелли прищурилась.

Капитан, дав ей пощечину, приказал:

— Перестань жмуриться!

Не успела Мелли удивиться этому странному приказанию, как подошел второй и стал тыкать в нее своим длинным тонким пальцем. Мелли отпрянула с отвращением, увидев, какой он урод: одна сторона лица у него обвисла, точно под кожей не было мышц, левое веко почти целиком прикрывало глаз, а угол рта скалился в безжизненной усмешке.

— Уж очень тоща, — сказал он, вздернув здоровую половину рта. — Чересчур тоща.

Капитан смотрел на него с плохо скрытой неприязнью.

— Ничего подобного, сударь. У нее достаточно мяса на костях.

Второй, цыкая слюной во рту, обошел Мелли кругом. Она заметила, что левая рука у него висит как неживая и пальцы пригнуты к ладони. Левую ногу он приволакивал.

Он снова ткнул Мелли пальцем здоровой руки, на этот раз в щеку, и длинный желтый ноготь оставил ямку на коже.

— К тому же она вовсе не так юна, как вы говорили.

— Она совсем еще молода, Фискель, — пожал плечами капитан, — и вам это известно.

Калека, пропустив его слова мимо ушей, раскрыл ногтем губы Мелли, и ей пришлось открыть рот — ноготь до крови оцарапал нежную кожу. Человек провел пальцем по ее зубам и оттянул губы, чтобы видеть десны.

Удовлетворенный, как видно, осмотром, он перешел к телу. Мелли всей кожей чувствовала, как давит на ребро нож. Фискель сквозь платье ощупывал ей грудь. Это было уж слишком, и Мелли замахнулась, чтобы ударить его, но он с изумительным проворством перехватил ее руку и с неожиданной силой опустил ее вниз. При этом он издал горлом странный звук, и Мелли не сразу сообразила, что он смеется. Его лицо было совсем близко, и она чувствовала его тошнотворно-сладкое дыхание. Мелли подумалось, что, если она сумеет его отвлечь, он, возможно, больше не станет ее щупать и нож не будет найден.

Она решила заняться собственной продажей.

— Уверяю вас, сударь, я хорошо упитана. У меня нет ни единой косточки, на которой не было бы мяса, и незачем тыкать меня, словно недозревший сыр.

Капитан, наблюдавший за осмотром с большим нетерпением, остался, как видно, доволен ее речью.

— Я же говорил вам, Фискель, — у нее повадки благородной дамы.

Мелли воспользовалась случаем, чтобы отойти подальше от досмотрщика, а он, к ее радости, вступил в разговор с капитаном, заявив:

— Я беру ее, хотя она меня разочаровала.

Капитан, нимало не тронутый этими словами, прислонился к стене, поставив ногу на пустой пивной бочонок. Со своими нафабренными усами, в слегка потертых кожаных латах, он казался образцом мужской красоты. Фискель рядом с ним выглядел совсем убого, и Мелли видела, что капитан это хорошо понимает и использует свое наружное превосходство отчасти как угрозу, отчасти как средство что-то выторговать.

— Боюсь, сударь, что у меня есть преимущество перед вами, — сказал он.

— Какое преимущество?

— Предложив вам подогретого вина, я взял на себя смелость послать одного из моих солдат, чтобы он посмотрел ваших... как бы это сказать? Словом, ваш товар. И он доложил мне, что у вас имеются еще две девицы, но они не отличаются ни красотой, ни хорошими манерами.

Капитан произнес это весьма заносчиво, но Фискель только рукой махнул.

— Капитан, ваши подлые уловки столь же напрасны, сколь и предсказуемы. Эти девицы вас не касаются, а их прелесть или отсутствие таковой не имеет отношения к нашему торгу. — Торговец живым товаром — теперь Мелли поняла, что он промышляет именно этим, — привык, как видно, к перепалкам со своими клиентами. — Я, быть может, еще и не возьму у вас эту девушку. Да, она хороша, но уже не первой молодости, и нрав у нее буйный.

— Ей еще и восемнадцати нет, а строптивость, если подыскать другое слово и назвать ее живостью характера, даже привлекательна в женщине. — Капитан сохранял свою небрежную позу, и Мелли почти что пожалела его — торговец, уж конечно, его перехитрит.

— Может быть, тут, на Севере, она и считается молоденькой, — возразил Фискель, — а на Дальнем Юге она уже старая дева. С ее первой крови прошло уже несколько лет.

Мелли невольно смутилась, услышав, как мужчина упомянул о столь деликатном предмете. За всю ее жизнь мужчины ни разу не заговаривали с ней об этом, и Мелли полагала, что женские секреты им неведомы.

— Нам обоим известно, Фискель, что вы не весь свой товар продаете на Дальнем Юге. Насколько я слышал, вы ведете дела и поближе — скажем, в Аннисе и Брене. Для тех мест девушка достаточно молода. — Капитан говорил все более запальчиво. — Она красива, происходит из знатного рода, прекрасно сложена, хорошо воспитана — и не пытайтесь выставить ее передо мной как невзрачную старую деву.

— Вы говорите, она девственница?

— Ручаюсь вам.

Фискель издал испорченной стороной своего рта пренебрежительный хлюпающий звук.

— Невелико сокровище. Сама тощая, глаза темные, а грудь маленькая. Даю вам на сотню меньше против вашей цены.

— У нее белая кожа, синие глаза и округлые бедра. Меньше того, что назначил, не возьму.

Мелли этот торг привел в негодование — тем более что в словах торговца, сколь бы неприятны они ни были, заключалась некоторая доля правды.

— Да не стоит она трехсот золотых, — стоял на своем Фискель. — Волосы у нее почти что черные, подбородок торчит вперед, и она чересчур длинная. Один ее рост отпугнет половину покупателей — мужчины не любят, когда женщины выше их.

Мелли казалось, что Фискель способен хаять ее хоть до конца зимы, но она утешалась тем, что он говорил бы то же самое и о наипервейшей красавице.

— Двести пятьдесят — последнее слово. — Бравый капитан сдавал позиции: ему уже нечего было противопоставить уничижительным замечаниям Фискеля.

— Двести двадцать пять, и по рукам. — Фискель улыбнулся половиной лица, в то время как другая осталась неподвижной, — довольно жуткое зрелище.

Капитан подкрутил кончики усов, не скрывая своего недовольства.

— Двести сорок.

— Двести тридцать.

— Идет.

Фискель, протянув капитану свою руку с длинными ногтями, скрепил сделку. Но капитан лишь сделал вид, что ударил по ней, не коснувшись ладони, и не без сожаления взглянул на Мелли.

— Вы заключили выгодную сделку, Фискель.

— Бывает и хуже, — пожал плечами торговец, расстегивая пояс, и Мелли на один страшный миг подумалось, что он хочет высечь ее или овладеть ею. Но он лишь запустил пальцы в прорезь на внутренней стороне ремня и достал оттуда два золотых слитка, каждый стоимостью в пятьдесят монет. Фискель вручил их капитану, а тот поскреб золото ножом, проверяя, настоящее оно или нет. Фискель вернул пояс на место. — Остальное получите, когда я проверю истинность вашего слова.

— Какого слова?

— Что она девственница. Вы испытали золото, я должен испытать девушку.

Капитан остался недоволен, но Мелли было на него наплевать — ее волновало другое. Что еще за испытание придумал для нее торговец? Она вспыхнула от гнева, но заставила себя успокоиться. Быть может, оставшись наедине с Фискелем, она сумеет пустить в дело нож.

— Беспокоиться не о чем, капитан, — говорил между тем торговец. — Я возьму ее с собой в гостиницу, посмотрю, как с ней обстоит дело, и уплачу вам что должен. Разумеется, если она окажется порченой, я потребую задаток назад, — бросил Фискель, сощурив здоровый глаз. — Впрочем, в таком случае я согласен избавить вас от девушки за тридцать золотых.

Капитан неохотно согласился.

— Я оставлю у гостиницы часового на случай, если вам вдруг захочется уехать среди ночи.

— Вы слишком добры. — Фискель склонился так низко, как только позволяло его увечье, и сказал Мелли: — Пойдем, девушка. Я желал бы покончить с этим делом еще до утра.

 

V

В Брене темнело рано. Солнце опускалось за горы на западе, и тень их падала на город. А в холодные зимние ночи, такие, как теперь, от озера поднимался туман, окутывая Брен ледяным покрывалом.

Если кто и решался выйти в такую пору на холод, то лишь в поисках тех скудных развлечений, которые город мог предложить. Брен не был знаменит ни искусствами, ни тонкой кухней, ни мудрыми беседами. Брен был городом силы, городом, знавшим цену крепкой армии и умевшим ценить сильных мужчин. Ночью мужчины Брена — женщины в счет не шли — развлекались тем, что осушали пару мехов дешевого эля и ставили на одного из бойцов у ямы, а если оставалось еще несколько медяков, то тратили их на шлюх.

Шлюхи в Брене не разгуливали по улицам и не толклись у таверн — погода для их легких нарядов была чересчур холодной. Своим ремеслом они занимались в борделях, которые помещались поблизости от бойцовых ям. Мужчина, выиграв заклад, обыкновенно шел к женщинам отметить удачу, а тот, кто проиграл, искал у них утешения. Утешиться, впрочем, можно было не с одними только женщинами, хотя Брен как солдатский город решительно осуждал все, что почиталось недостойным мужчины.

Но чаще уходили от гаснущих домашних очагов, лишь повинуясь холодному зову улицы. Оборонившись от стужи с помощью эля, они окружали ямы в ожидании кровавого зрелища.

Бойцовые ямы существовали в Брене задолго до постройки стен и даже прежде, чем он стал считаться городом, — с тех пор когда он был всего лишь преуспевающим сельцом. Одни говорили, что это ямы сделали бренцев кровожадными, другие — что это достославное качество бренцев как раз и породило ямы.

Бренских мужчин этот вопрос мало занимал: пусть над ним ломают себе голову попы да слабаки. Драка — вот главное.

Круглые ямы насчитывали около четырех человеческих ростов в поперечнике и меньше человеческого роста в глубину. Зрители, собираясь вокруг, делали ставки. Победителю по обычаю сбрасывали третью часть всех закладов. Впрочем, этого обычая почти уже не придерживались — разве что боец был особенно хорош или имел в толпе много сторонников. Правила отличались большой простотой: из оружия допускался только короткий нож, а в остальном бойцы не знали ограничений. Смерть, беспамятство или сдача одного из соперников считались победой другого.

В былые времена стены ям оснащались длинными железными пиками, дабы победитель мог насадить на них свою жертву. Так погибло множество народу — но, хотя победитель всегда получал свою треть, от пик пришлось отказаться за недостатком охотников. Поговаривали, что такие бои все еще проводятся, нужно только знать где и отвалить немалые деньги.

* * *

Таул поднес мех к губам и надолго припал к нему. Остаток эля он вылил себе на голову. Зрителей собралось больше, чем в прошлую ночь. Рассказ об оторванной им руке, без сомнения, успел разойтись по городу. Ничто так не манит толпу, как возможность поглядеть на увечье. Таул ловил на себе оценивающие взгляды и видел обсуждающие его шепотом губы. Он чуял возбуждение толпы, чуял, как жаждет она крови, выпущенных кишок, поломанных костей. Это сборище внушало ему отвращение.

И однако, он даст им то, чего они просят. Он ощупал полотняную повязку на руке. Она затянута крепко и не соскользнет. Он волен навлекать бесчестье на себя, но не вправе бесчестить орден. Он пытался избавиться от колец: он выжигал мясо и втирал в рану опилки, он резал их крест-накрест острием меча — но кольца так и не сошли. Они не давали ему покоя, без конца напоминали о том, эмблемой чего они служили. Он вышел из числа рыцарей — но кольца жгли его позором.

Таул посмотрел на свои руки. Под ногтями осталась кровь — он не знал чья. Может, однорукого, может, его предшественника или того, кто был еще раньше, а может быть, даже Бевлина. Какая разница? Кровь — достойное для него украшение.

Корселла подошла и села рядом. Ее грудь в глубоком вырезе, открытая ночному холоду, покрылась гусиной кожей. Таул рассеянно провел своими пальцами с окровавленными ногтями по пупырчатой плоти.

— Ты принесла мне еще эля?

Корселла, юная издали, но немолодая вблизи, кивнула:

— Принесла, Таул. — Она помедлила и выпалила, собравшись с духом: — Но ты бы пока не пил — погоди до конца боя.

Таул в гневе ударил женщину по губам.

— Давай сюда эль, сука!

На глазах у нее выступили слезы, а в уголке рта показалась кровь. Она молча подала Таулу мех. Он выпил больше, чем намеревался, для того лишь, чтобы позлить ее. Эль не веселил его, а только оглушал. В последнее время Таул только на это и мог надеяться.

По ту сторону ямы его противника, голого по пояс, натирали гусиным жиром. Парень был среднего роста, но мускулист, и его кожа еще не утратила юношеской гладкости. Красивое лицо грешило надменностью. Таул немало повидал на своем веку. Первый деревенский силач — а в город явился, чтобы утвердить свою славу. Толпа, которой парень пришелся по вкусу, приветствовала его восторженными криками. Гусиный жир, призванный затруднить противнику захват, выставлял мощные стати бойца во всей красе.

Таул знал, что сейчас у зрителей на уме. Они поглядывали то на него, то на парня, и деньги переходили из рук в руки с волчьей быстротой. Они полагали, что победит молодой, но до того золотоволосый чужеземец еще покажет себя. Быть может, один из двоих, если повезет, будет искалечен или убит. Таул снова хлебнул эля. Те, кто в эту ночь ставит против него, попусту потратят свои деньги.

Он скинул с себя кожаный камзол, и Корселла сунулась к нему с горшком гусиного жира, но он отстранил ее. Не даст он себя насаливать, словно барашка перед насадкой на вертел. И рубаху тоже не снимет: незачем показывать толпе за те же деньги рубцы, оставшиеся на груди после пыток. Пусть раскошеливаются, если желают ими полюбоваться.

Молодой боец соскочил в яму. Толпа разразилась рукоплесканиями, видя его свирепую мину и мышцы, блестящие на свету. Таулу он показался совсем юнцом.

Крики уличных торговцев перекрывали гул толпы:

— Жареные каштаны! С пылу с жару! Греют руки и нутро! Их и в бойцов сподручно кидать, если плохо будут драться.

— Ячменный эль особой крепости! Полмеха всего за два серебреника! Кто выпьет, тому бой покажется хорошим, а жена — красивой.

— Свиные ножки прямо с огня! Берите смело — это не об заклад биться.

Таул встал, и толпа притихла. Все взоры устремились на него, и он прочел сожаление на лицах тех, кто ставил на другого. Что ж, сами виноваты. Он подошел к яме и спрыгнул на ее каменный пол. Толпа опять разочаровалась в нем. Его противник, которого звали Хандрис, выставлял напоказ свои мускулы и чеканный профиль, а Таул просто расхаживал по яме понурив голову, не глядя ни на зрителей, ни на похваляющегося соперника.

Красный лоскут взвился вверх и упал в яму. Бой начался. Парень описывал круги, высматривая слабые стороны Таула. Это его первая ошибка — ему невдомек, что он на каждом шагу выказывает собственные слабости. Таул чувствовал себя ястребом, готовым к броску. Годы учения и странствий — вот дар, которого никто у него не отнимет. Он оценивал противника, почти не сознавая этого. Парню не по себе — это хорошо. Однако нож он держать умеет. Руки у него крепкие, а вот бока и спина слабоваты. Чуть повыше пояса бледное пятно — старая рана или шрам, чувствительное, должно быть, место.

Таул, стоя на месте, разрешил парню приблизиться. Тот бросился на него с ножом, но тут же крутанулся и нанес удар пяткой. Таул увернулся от ножа, но попал под пинок, который отозвался сильной болью в голени. Тут парень совершил вторую ошибку, не воспользовавшись своим преимуществом. Он позволил одобрительному реву толпы заполнить свои уши и разум. Таул, сделав отвлекающий выпад ножом, локтем двинул Хандриса в челюсть. Голова парня мотнулась назад, и Таул уже не дал ему выправиться. Кулак Таула врезался Хандрису в живот, а нож полоснул по руке.

Толпа дружно ахнула при виде крови, и ставки, несомненно, сразу возросли.

Но Хандрис с молниеносной быстротой, свойственной юности, ринулся вперед, повалив соперника и упав сам. Вслед за этим он взмахнул ножом, целя Таулу в лицо. В этом заключалась его третья ошибка — он слишком полагался на свой клинок. Таул, подняв колено, изо всех сил двинул его по бедру. Нож вонзился Таулу в плечо, и яркая кровь окрасила рубаху.

Парень, лежащий сверху, снова занес нож. То, как он держал оружие, напоминало Таулу некую тень на стене хижины Бевлина. Таул попытался отогнать видение, но следом явились образы его сестер. Никудышный он человек. Он предал всех: свою семью, свой орден и Бевлина. Гнев вложил в руку Таула меч и оградил его щитом — Таул сражался уже не с юнцом, а с самой судьбой, с лживым Ларном, с собственным честолюбием, доведшим его до этой ямы.

Он отшвырнул от себя парня. Тот упал неудачно, на спину, и Таул тут же навалился на него. Нож Таул отбросил прочь — он напоминал ему о той тени в хижине. Толпа пришла в неистовство. В глазах у парня появился страх. Пальцы Таула сомкнулись на его мускулистой шее. Нож Хандриса оцарапал Таулу бок. Ни на миг не ослабляя хватки, Таул выбил его из руки парня, орудуя локтем, как дубинкой, и ногой отшвырнул подальше.

Свободной рукой он бил парня раз за разом, не зная удержу. Ему хотелось одного — сбросить демонов у себя со спины. Хотя они все равно не дадут ему покоя. Лицо парня превратилось в кровавое месиво, и хруст костей отрезвил притихшую толпу.

Таул набрал в грудь воздуха и, выдыхая его, постарался выпустить вместе с ним и свою ярость. Ему было трудно с ней расставаться — ярость давала ему забвение и чувство, хотя и мимолетное, что он сам управляет своей судьбой. Только все это обман.

Он поднялся на ноги и отошел от безжизненного тела юноши. Единственным звуком, слышным в холодной ночи, было его собственное дыхание, частое и неровное. Толпа ждала чего-то — Таул не сразу понял чего. Потом он заметил у стенки красный лоскут и поднял его над головой в знак своей победы.

Толпа разразилась воплями. Таул не мог разобрать, превозносят его или проклинают, и ему было все равно. Что-то твердое стукнуло его по плечу, потом по спине. Ему бросали монеты, серебряные и золотые. Скоро все дно ямы покрыл сверкающий ковер.

Друзья юноши пришли и унесли тело. Таул не знал, жив Хандрис или мертв. Корселла слезла в яму и собирала монеты в мешок. Все это время Таул стоял неподвижно, зажав в руке трепещущую на ветру красную тряпку.

* * *

Фискель вывел Мелли из форта, переваливаясь с больной ноги на здоровую, точной пьяный. Дышал он с трудом, из груди его вылетал какой-то хрип. Его запах вызывал у Мелли омерзение. Приторно-сладкие иноземные духи плохо скрывали зловоние больного тела.

Она была почти на голову выше Фискеля, но не питала уверенности, что сумеет справиться с ним. Рука у нее все еще болела от его железной хватки. Мелли потерла ноющее место. Фискель очень силен, несмотря на свой хилый вид. Но Мелли беспокоила не столько его скрытая сила, сколько внешность. Лицо Фискеля точно жуткая маска, здоровый глаз быстрый и хитрый, а левый — тусклый и водянистый. Фискель был страшен в своем уродстве, и оно пугало Мелли больше, чем его потаенная мощь.

Часовой открыл тяжелую деревянную дверь, и Мелли вышла в темную халькусскую ночь. От ветра у нее выступили слезы, и жестокий мороз начал кусать за щеки.

Фискель схватил ее за руку, впившись в мякоть своими длинными ногтями, и поволок за собой. Поначалу она ничего не видела, но скоро ее глаза привыкли к темноте, и она различила невдалеке повозку, а рядом трех лошадей. Две были тяжеловозами, а третья, стройная и легкая, — верховой. Их сторожил человек в сером плаще.

Фискель подвел верховую лошадь к задку повозки, постучал в деревянную дверцу, и она отворилась. Подталкивая Мелли, работорговец заставил ее стать на подножку и влезть в фургон. Дверца за ней тут же закрылась, и она очутилась в обществе еще двух женщин.

Внутри сильно пахло горьким миндалем. Фургон освещала неяркая масляная лампа. В нем едва помещались четыре соломенных тюфяка, лежащих вплотную. Пол покрывал узкий исроанский коврик, по стенам стояло несколько простых сундуков. Больше в фургоне ничего не было.

Женщин не удивило внезапное появление Мелли. Они валялись на одном из тюфяков, попивая что-то горячее из стаканов в медной оплетке. Одна из них, смуглая и черноволосая, знаком велела Мелли сесть. Мелли не желала ей подчиняться, но повозка двинулась с места, и Мелли не смогла устоять на ногах. Чернявая улыбнулась: говорила, дескать, садись.

Повозка покатилась ровнее, и Мелли устроилась на тюфяке около двери. Чернявая кивнула светлой, и та, взяв серебряный сосуд, налила и для Мелли горячего прозрачного напитка. Мелли держала стакан за медную ручку. Металл нагрелся, но был все-таки не столь горяч, как стекло.

Остро, но приятно пахнущий пар проник в ноздри и в легкие, действуя мягко и успокаивающе. Тряска, колючий тюфяк и боль в мускулах сделались вдруг вполне выносимыми. Мелли отпила глоток. Напиток обжег ей язык и огненной лавой скатился в желудок. Мелли сразу согрелась — тело стало теплым и тяжелым. К пальцам прилила горячая кровь, лицо запылало, и сердце забилось быстрее, стремясь угнаться за мыслью.

Черноволосая ободряюще улыбнулась, а светлая сделала Мелли предостерегающий знак.

Мелли выпила все до дна, наслаждаясь ласкающим язык теплом. Повозка внезапно остановилась, в дверь постучали, и в фургон влез Фискель. Он поманил к себе Мелли, но женщина со светлыми волосами сунулась вперед.

— Нет, Лорра, — сказал ей Фискель. — Ты переночуешь в повозке. Эстис тебя постережет.

— Значит, мне не удастся как следует выспаться и поужинать? — надулась она.

— Как я сказал, так и будет, — отрезал Фискель и кивнул чернявой: — Пошли, Алиша.

Та отлила немного миндального пунша во фляжку, взяла вышитый мешочек и вышла наружу.

Мелли снова оказалась на холоде, но не стала обращать на это внимания. Они находились в центре какого-то городка. Сквозь закрытые ставни окон пробивался свет, дым поднимался от заснеженных крыш, и где-то сердито лаяла, жалуясь на судьбу, одинокая собака.

Мелли ввели в узкую дверь таверны под названием «Молочный двор». Фургон уехал куда-то. Фискель втолкнул Мелли в тепло таверны, и множество мужских глаз уставилось на нее.

— Держи язык за зубами, — предостерег Фискель, оставляя ее у двери под присмотром Алиши. Сам, не обращая внимания на полные отвращения взгляды, доковылял до стойки, переговорил с хозяином и вручил ему какие-то деньги. Затем настала очередь прислужницы, которой Фискель тоже что-то заплатил. После этого Фискель кивнул Алише, и они вместе с Мелли прошли в низкую дверь на задах таверны. Посетители смолкли, глядя, как они идут через зал.

Фискель сердито стукнул клюкой и строго глянул на Мелли, словно упрекая ее за то, что она привлекает к себе столько внимания.

Самочувствие Мелли было очень странным. Кровь неслась по ее жилам с пугающей быстротой. Все тело стало тяжелым и горело, и какое-то неясное ей самой желание снедало Мелли.

Идя между Фискелем и Алишей, она поднялась по винтовой лестнице наверх. Прислужница показала им комнаты — одну большую и удобную, с широкой кроватью, другую тесную, с двумя узкими койками. Присев в реверансе, девушка пообещала вскоре принести еду.

Мелли направилась было в маленькую комнату, но Фискель удержал ее.

— Куда, красавица? — спросил он тонким насмешливым голосом. — Или тебе так не терпится избавиться от меня? Давай посидим немного — нам надо лучше узнать друг друга.

Алиша уже вошла в большую комнату и уселась на кровать. Она похлопала по перине рядом с собой, приглашая Мелли сесть рядом, но Мелли предпочла скамью у незажженного очага. Сев на нее, она услышала тихий смех Алиши. Фискель улыбнулся здоровой стороной рта, показав испорченные зубы.

— Давайте-ка сперва поедим, а делом займемся на сытый желудок. Я вижу, ты, бесценная моя Алиша, захватила с собой фляжку наиса. Налей чашечку нашей новой подруге, покуда она не замерзла.

* * *

Хват смотрел, как Таул вылезает из ямы, равнодушный к похвалам и дружеским шлепкам по спине. Какой-то состоятельный с виду человек хотел завязать с ним беседу, но Таул отпихнул его в сторону. За рыцарем пристально наблюдал еще один человек, показавшийся Хвату знакомым. Да это никак тот самый, кого Хват обворовал первым, войдя в город. Тот, что носил с собой портрет золотоволосой девушки. Точно, это он — грудь широкая, а головенка маленькая. Он не сводил с Таула своих темных, прикрытых припухшими веками глаз.

Рыцарь все еще сжимал в руке лоскут, символ своей победы. Хват даже с противоположной стороны ямы, где стоял, видел, как крепко стиснут кулак у Таула, даже костяшки побелели.

Хвату еще ни разу в жизни не доводилось видеть такого боя. Таул вел себя словно одержимый. Глаза у него остекленели, и казалось, будто он не понимает, что творит, но не в силах остановиться. Это зрелище обеспокоило не одного только Хвата. Людям словно позволили заглянуть в некие запретные, потаенные глубины. Толпу будто околдовали — и сделал это человек в окровавленной рубашке, которого Хват прежде звал своим другом.

Хват видел, как росло возбуждение толпы во время боя. Здесь была не только жажда крови — зрителей завораживал вид человека, представшего перед ними во всей своей наготе. Первобытные страсти, которые принятый порядок велит сдерживать, вышли наружу. Хват медленно покачал головой. Люди никаких денег не пожалеют, чтобы увидеть этакое зверство еще раз.

Уже и теперь в яму накидали порядочно монет. Все золото и серебро, ни единой медяшки. Хват чуял, что толпа готова дать и больше — надо только чуть-чуть ее подстрекнуть. Он бы и сам это сделал, кабы не та толстуха с ненатурально желтыми волосами, проворно убирающая монеты в мешок.

Хвата охватили противоречивые чувства. Тут можно было заработать деньги, большие деньги — но это была бы плата за бесчестье. В былые времена Хвата это не остановило бы: деньги есть деньги, и наживать их — благородное дело. Но теперь Хвату стоило лишь посмотреть на Таула, далекого и изменившегося до неузнаваемости, чтобы понять: есть и другие вещи на свете, не менее важные, чем деньги, и одна из них — это необходимость помочь другу.

Все волоски на теле у Хвата стали дыбом. Это был, вне всякого сомнения, самый благородный поступок в его жизни.

Он был горд сам собой: он поможет своему другу. Однако если при этом представится случай заработать, он не станет такой возможностью пренебрегать.

Желтоволосая вылезла из ямы и подошла к Таулу. Он что-то сказал ей, и она извлекла из своего мешка мех, наполовину наполненный элем. Таул выхватил мех у женщины и осушил до дна. Она подала ему камзол, но Таул отстранил его, схватил женщину за руку, и они пошли прочь от ямы.

На улицах Брена стоял жестокий холод. Туман, ползущий с озера, становился все гуще. Хват продрог, хотя на нем были плащ, куртка, камзол, жилет и две рубашки, — в Рорне одеваться было куда проще. И как только Таул терпит эту стужу в одной сорочке?

Хвату крепко не нравилось все это: и бой, и то, как Таул пьет, и женщина с желтыми волосами. Не то чтобы он не одобрял такие вещи — нет, Хват придерживался весьма широких взглядов. Просто Таулу это не подходило, вот и все. Таул — рыцарь, а рыцари должны быть лучше обыкновенных смертных.

Хват шел за Таулом и его дамой. Город стал меняться к худшему, и мальчуган почувствовал себя в своей стихии. Продажные женщины в открытых платьях стояли у дверей борделей, зазывая прохожих и суля им всевозможные утехи за умеренную плату. Даже Хват не избежал их внимания.

— Заворачивай сюда, милок. Новеньким скидка.

— Пойдем, малыш, я покажу тебе, откуда дети берутся.

Хват с вежливой улыбкой качал головой в ответ, как учил его Скорый. Сам Скорый, впрочем, никогда не отвечал на подобные предложения отказом — на что же тогда человеку нужны сбережения, говаривал он.

Некоторые обращения, впрочем, были не столь лестными.

— Проваливай отсюда, козявка, только клиентов отпугиваешь.

— Нечего глазеть, бесстыдник! Коли платить нечем, так и ступай мимо.

— Я младенцам уроков не даю. Приходи, когда штаны потуже станут.

Хват пропускал все это мимо ушей — от рорнских шлюх он слыхал и не такое.

От Таула он держался поодаль. Он пока еще не хотел объявляться, сам не зная почему. Рыцарь с женщиной вошли в ярко освещенный дом — тоже бордель, судя по красным ставням.

Хват двинулся вдоль стены через кучи отбросов и нечистот и вскоре нашел то, что искал. Ставня, закрытая от холода и вони, покоробилась, и в ней образовалась очень подходящая продольная щель. Хват приник к ней глазом.

В комнате стоял густой дым. Свечи догорали, а угли в очаге уже присыпали золой. Мужчины и женщины сидели за столами, где стыли на блюдах остатки еды. Всё охотнее предавались ласкам и выпивке, причем последней оба пола уделяли больше внимания. Женщины сидели в расшнурованных платьях, и их груди, и большие, и маленькие, никого уже не волновали.

Таул и его спутница, войдя в комнату, очистили себе место на скамье, и Таул тут же потребовал эля — раньше он никогда не разговаривал так грубо. Им подали эль и закуску. Рыцарь стал пить, не глядя на еду. Женщина шепнула ему что-то, прося, вероятно, быть умереннее, и Таул двинул ее в грудь. Хвата это покоробило.

Но женщина, как видно, привыкла к такому обращению и даже не подумала уйти, а принялась за жареного цыпленка, терзая его крупными, но ровными зубами. Хват заметил, как она переглянулась с какой-то другой женщиной. Та подошла, и желтоволосая сунула ей свой мешок. Таул, занятый элем, ничего не замечал.

Женщина с маленькими глазками вышла из комнаты, а когда она вернулась, мешок порядком похудел. Задержавшись перед зеркалом, чтобы взбить свои густо напудренные волосы, она отдала мешок обратно желтоволосой. Хват и не видя понял, что золотишка у Таула поубавилось, и вознегодовал. Честный грабеж — одно дело, но всему есть границы. Желтоволосая обкрадывает Таула, и, как видно, не в первый раз.

Зато в последний. Никому еще не удавалось грабить друзей Хвата безнаказанно. Никому.

Рыцарь опустил голову, словно задумался о чем-то, и Хват не сразу понял, что он разматывает повязку на руке, под которой прятал свои кольца. Он хотел завязать руку потуже, но захмелевшие пальцы не слушались. Повязка соскользнула, и Хват с ужасом увидел под ней воспаленный, вздувшийся ожог с кулак величиной. Рубец, пересекающий кольца, открылся и лежал красной чертой на почернелой коже.

Таул поспешно наматывал бинт — не как человек, перевязывающий рану, а как тот, кто хочет скрыть свой позор. Он прятал кольца так, будто надеялся схоронить под полотном свое прошлое.

Хват отошел от окна, терзаемый незнакомыми ему доселе чувствами. В горле стоял ком, и грудь щемило. Ему невыносимо было видеть, как Таул, сидя в гнусном притоне, воровато прячет под бинтами свои кольца. Хват повернул прочь, решив немного поспать и вернуться утром, когда Таул протрезвеет.

Он шел обратной дорогой мимо стоящих в дверях женщин, не слушая, что они кричат ему.

* * *

Мелли, всегда гордившаяся своим хорошим аппетитом и проголодавшая почти полдня, вдруг поняла, что есть не хочет.

Фискель с Алишей выказали себя радушными хозяевами, предупредительными и учтивыми. Тарелка Мелли и ее бокал все время были полнехоньки. Еду подкладывать почти не приходилось, зато опустевший бокал они наполняли с быстротой падающих на жертву коршунов.

У Фискеля и взгляд был как у хищной птицы: острый, внимательный, холодный как сталь. Здоровый глаз, конечно. У Мелли вырвался веселый смешок: и почему столь умные мысли приходят к ней, только когда она выпьет? Некая обособленная часть ее разума, однако, полагала, что они, возможно, приходят и в другое время, только не кажутся столь уж мудрыми на трезвую голову.

А вот сейчас голова у нее не трезвая, а пьяная. Мелли Пьяная Голова! Мелли рассмеялась, и Фискель тоже. Он был такой урод, когда смеялся, что Мелли закатилась еще пуще. Чернявая Алиша только улыбалась с коварством, свойственным женщинам Дальнего Юга.

Фискель опять подлил Мелли. Бокал дрожал у нее в руке, и вино выплескивалось на устланный камышом пол. Мелли нагнулась посмотреть, много ли пролилось, а выпрямившись, перехватила взгляд и кивок, которыми обменялись те двое. Алиша подошла к изножью кровати. Мелли, несмотря на всю свою пьяную удаль и зарождающуюся тревогу, позавидовала этой женщине: она двигалась как настоящая соблазнительница. Вольная грация ее походки с лихвой искупала некрасивость лица. Мелли рядом с ней чувствовала себя деревенской простушкой.

Гибкими, точно бескостными руками Алиша взяла свой вышитый мешочек, распустила его тесемки и достала свернутую змеей веревку. Среди витков что-то блеснуло. Мелли хотела разглядеть что, но зрение уже изменило ей.

Фискель развалился на мягком стуле с видом гуляки, наслаждающегося доброй пирушкой. Пьяная Мелли постепенно преображалась в Мелли-На-Иголках.

Блеск металла вызвал у нее дурноту. Алиша сняла с пояса нож с выложенной жемчугом рукояткой и, опустившись на колени, стала резать веревку. Она ловко обращалась с ножом и даже в эту работу вносила некоторое изящество.

Разрезав веревку на четыре части, Алиша распрямила красивую шею, явив едва заметную улыбку на некрасивом лице.

— Иди сюда, — сказала она, впервые заговорив при Мелли. — Не бойся, я не сделаю тебе больно. — Голос больше подходил к ее движениям, нежели к лицу, — приятный, с легкой хрипотцой, словно намекающий на некие неслыханные, запретные вещи.

Мелли стало страшно, она бросила взгляд на дверь и заметила, что это не ушло от внимания Фискеля. Его здоровая рука сжимала клюку, увенчанную большим узловатым наростом с кулак величиной. Мелли хорошо поняла угрозу, с которой пальцы работорговца стиснули набалдашник. Алиша, терпеливо сидевшая на кровати, поманила Мелли к себе — словно та была вольна поступать, как ей вздумается. Но Мелли-то знала, что выбора у нее нет и ласковый зов Алиши равносилен приказу. Женщина, словно читая ее мысли, сказала:

— Если пойдешь по доброй воле, все будет хорошо. А если заартачишься, мне, может быть, придется причинить тебе боль. — Шило наконец выпросталось из мешка.

Какую же страшную ошибку совершила Мелли, запив миндальный пунш таким количеством дешевого вина! Теперь она определенно не в силах ни бежать, ни драться. Однако есть еще один путь к спасению.

Мелли завизжала во всю мочь, приятно удивленная громкостью и пронзительностью звука, который сумела издать.

Она не видела, как мелькнула в воздухе клюка, лишь услышала треск и ощутила страшную боль от удара по голове. Слезы выступили у нее на глазах, а на губах запузырилась слюна. Сделав неверный шаг вперед, она упала прямо на руки Алише, и та втащила ее на кровать.

Голова у Мелли шла кругом от боли и опьянения. Ей ужасно хотелось сдаться и уйти в забытье, но она принудила себя не терять сознания и целиком сосредоточилась на боли. В затылке гудело, точно в улье. Несмотря на туман в голове, Мелли сообразила, что удар нанесен с умом: на затылке наверняка не останется ни синяка, ни шрама, а если и останется, то волосы скроют изъян. Фискель печется о состоянии своего товара. Мелли не без злорадства подумала, что товарец все равно уже подпорчен. Шесть рубцов на спине сильно отразятся на ее привлекательности — и на цене наверняка тоже.

Алиша, склонясь над ней, что-то делала с ее руками. Мелли ничем не могла помешать ей — все ее силы уходили на то, чтобы удержать расплывающуюся перед глазами комнату. Алиша, широко раскинув руки Мелли, привязала каждую к своему столбику кровати. Веревка, которой женщина пользовалась, оказалась шелковым шнурком и нежно ласкала запястья — но вот Алиша затянула узлы, и шнурок превратился в тиски. В желудке у Мелли бурлил страх, смешанный с желчью, и та же смесь жгла ей горло. Холодные пальцы Алиши легли теперь на ноги, подобным же образом раскинув их в стороны. Шнурок захлестнул одну лодыжку, потом другую.

Мелли, распростертая на кровати, приподняла голову — нешуточное достижение, ибо голова теперь весила вдвое против обычного. Фискель вернулся на свой удобный стул, Алиша же стояла над ней с ножом в руке.

Чернявая мастерски владела клинком — еще миг, и лезвие, коснувшись лифа, распороло платье Мелли.

Мелли почувствовала, как ее собственный нож свалился куда-то. Затаив дыхание, она ждала, когда Алиша его обнаружит. Прошло несколько мгновений, и Мелли снова отважилась приподнять голову. Алиша сидела, поджав ноги, на полу и как будто полировала что-то. Мелли скосила глаза. Обе половинки разрезанного корсажа были отвернуты в стороны словно лепестки. Ножа почти не было видно, только кончик рукоятки торчал из складок. Мелли едва заметно передвинулась, потом приподняла спину и плечи. Нож съехал чуть пониже, к талии, и Мелли легла на него.

Не успела она порадоваться своему успеху, как Алиша поднялась и села на кровать между ее ног. В руке она держала что-то, похожее на зеркальце. Мелли почувствовала, как сползают с нее панталоны, и вспыхнула от стыда.

— Какое красивое тело! — сказала Алиша. — Она не так худа, как я думала. Тут и сальца порядком можно натопить.

Мелли опять подняла голову — Алиша стояла на коленях между ее ног и разглядывала самые сокровенные части ее тела. Не снеся такого бесчестья, Мелли сердито дернулась в своих путах и ощутила укол: нож порезал ей спину. Страшась поранить себя снова, Мелли застыла как мертвая.

Алиша, успокаивая ее, приговаривала что-то — тихо, будто издалека. Что-то гладкое и прохладное осторожно надавило на лоно Мелли. Губы Алиши шевелились, словно в молитве, и непростыми были слова, которые она произносила. Нечто, вышедшее вместе со словами из ее рта, устремилось к Мелли, словно невидимая рука. Мелли испугалась. Она много чего наслышалась о ворожбе и даже сама однажды наблюдала ее — но эти чары, хоть и куда менее мощные, чем у Джека, вторгались в ее тело, и она не могла этого терпеть. Она напряглась, позабыв о ноже. Чуждое тепло шарило у нее внутри, и Мелли противилась этому всеми силами.

Алиша промолвила еще несколько слов; и посторонняя сила ушла, вернувшись к чародейке.

— Плева не тронута, — сказала она. — Девственность не нарушена. — Алиша встала, но ее ноги подкосились, и ей пришлось опереться о стену.

— Ты уверена? — спросил Фискель.

— Еще как. Плева у нее прочная, как старая кожа. Кому-то придется на совесть потрудиться над ней.

— Значит, крови будет много?

— Больше, чем обычно.

— Это хорошо. Я оценю ее дорого, — радостно заулыбался Фискель. — Моя южная красавица никогда не обманывает моих ожиданий. У тебя столько талантов, милая. Не знаю, что бы я делал без тебя. — Налив бокал наиса, он подал его женщине. — У тебя руки дрожат, Алиша. Что с тобой?

Алиша, глянув на Мелли, шепнула:

— Эта девушка не так проста, Фискель.

Мелли боролась со сном, но чувствовала, что ослабевает. Глаза, а следом и мысли заволакивало туманом. Веки, несмотря на ее усилия, опускались все ниже.

— Почему, прелесть моя?

— У нее сильная судьба. Эта сила восстала против моих чар и едва не вогнала их обратно в меня раньше срока. И чрево ее ждет своего часа. Ей суждено зачать дитя, вместе с которым придут и война, и мир.

* * *

Трафф выплюнул жвачку. Табак был плох — чересчур горек. Пришлось сплюнуть еще несколько раз, чтобы очистить рот.

Трафф следил за домом. Огни в нем погасили некоторое время назад — старуха, должно быть, спит крепким сном. Однако для пущей верности надо выждать еще немного. Неожиданность в любом деле помогает не хуже, чем самый острый нож.

Коротая время, Трафф втирал свою жвачку сапогом в снег. Пора, пожалуй, и вовсе отказаться от этой привычки. Он слыхал, что от табака зубы гниют. Раньше-то ему наплевать было на это — только бабы и попы носятся со своими зубами и заботятся о свежести дыхания. Но теперь, когда у него будет молодая красавица жена...

Госпожа Меллиандра, дочь лорда Мейбора, которую прочили в невесты принцу Кайлоку, теперь принадлежит ему. Родной отец отдал ее Траффу вместе с двумя сотнями золотых. Плохую сделку заключил лорд — он, Трафф, только рассказал ему кое-что взамен, вот и все. Старый дурак из ума, видно, выжил — взял да и отдал единственную дочку. Уж так не терпелось ему узнать, что замышляет Баралис, — вот разум ему и изменил, а прелестная Мелли досталась Траффу.

Теперь дело за малым — найти ее.

Это стремление и привело Траффа нынче ночью к скромному домику близ Харвеллской восточной дороги. Здесь жила старая свинарка.

Эту старую ворону надо бы взгреть уже и за то, что она не отдала свою усадьбу властям, как ей полагалось. Не дело вдовы вести хозяйство — этим она лишает законного куска хлеба кого-то из мужчин. Ее повесили бы, если бы слух о ней дошел куда следует, — и слух дойдет, уж будьте покойны, да только тогда ее поздновато будет вешать.

Трафф вылез из кустов, за которыми прятался, и направился к дому. Нож, заткнутый за пояс, льнул к бедру, как второй мужской член. Трафф вынул клинок, и тело рассталось с ним неохотно. Нож был отменный, длинный и тонкий — нож бойца или убийцы.

Трафф подобрался к дому сзади, пройдя между амбаром и хлевом. Запахло свинарником, и Трафф пожалел, что выплюнул жвачку, какой бы скверной она ни была. Свиньи, почуяв его, беспокойно захрюкали.

Он осторожно попробовал дверь: крепкие петли и прочный засов. Трафф двинулся вокруг дома, пробуя каждую ставню, пока не нашел одну с проржавевшими петлями. Если ее сломать, будет шум — ну и пускай: старуха, поди, глухая. Трафф что есть силы налег на ставню плечом, и петли треснули, как трухлявое дерево. Ставня провалилась внутрь, оборвав холщовую занавеску, и грохнулась на пол. Трафф, морщась от шума, пролез в окно.

Ну и темень, Борк милосердный! Трафф постоял, приучая глаза к мраку. Он оказался в кухне, а дверь в дальней стене вела, как видно, в спальню. Трафф, покрепче стиснув нож, направился туда. Дверь была незаперта и уступила его нажиму. В темноте он различил на кровати белую фигуру, а миг спустя разглядел, что старуха сидит на постели с ножом в руке.

— Не подходи, — сказала она. — Я купила этот нож на прошлой неделе, и мне страсть как хочется его попробовать.

Трафф рассмеялся. Забавно, право слово. Совсем, что ли, умом тронулась старая? Женщина взмахнула рукой, и что-то вонзилось ему в плечо. Эта сука метнула нож! Трафф, взъярившись, одним прыжком перелетел через комнату. Он сгреб старуху за тощую шею, вдавив большой палец ей в горло. Его охватило омерзение от прикосновения к старческому телу. Кровь брызнула на простыни и на пол — его кровь.

— Что, поубавилось храбрости-то, старая ведьма! — Трафф вдавил палец ей в гортань, другой рукой вертя нож и заставляя лезвие зловеще блистать в слабом свете из окна. Глаза женщины поблескивали заодно с ножом. Одержав верх над старухой, Трафф снова обрел спокойствие. Рана в плече, похоже, была не слишком глубока — кожаные латы не дали ножу нанести большого вреда. — Ну ладно — мне всего-то и надо, чтобы ты ответила на пару моих вопросов. Тебе ничего не будет, если скажешь правду. — Трафф говорил тоном родителя, увещевавшего непослушное дитя. — Один твой приятель сказал мне, что около пяти недель назад у тебя гостила какая-то пара. Верно это? — Трафф ослабил пальцы на горле женщины, чтобы она могла ответить, но она молчала. Трафф вдавил ей в грудь рукоятку ножа. Старуха закашлялась, брызгая слюной. — Будем считать, что это означает «да». Их звали Мелли и Джек? — Последовало новое нажатие — но на этот раз старуха сдержала кашель. Трафф быстро терял тот небольшой запас терпения, которым обладал. — Эй ты, сука, отвечай, не то я обе руки тебе отрежу, а потом подожгу твой драгоценный свинарник. — Показывая свою готовность выполнить первую из угроз, Трафф полоснул ножом по ее запястью. На коже тонкой чертой проступила темная кровь. В старухе еще порядочно юшки для ее лет. — Ну, полно артачиться. — Трафф снова обратился в снисходительного папашу. — Я хочу только знать, куда они пошли. — Трафф приставил нож к порезу, немного углубив рану.

— На восток, — со вздохом ответила женщина, и в темноте на ее щеке блеснула одинокая слеза.

— Хорошо, но может быть и лучше. — Нож Траффа царапнул по хрупким косточкам запястья. — Куда на восток?

— В Брескет.

— Нет такого места, старуха. — Нож перерезал сухожилие, скрепляющее одну кость с другой.

— Они сказали, что идут в Брескет, — крикнула старуха. Траффу показалось, что она говорит правду, и он сменил тактику.

— Может, они так и сказали, ну а по-твоему, куда они подались? Отвечай, старуха, не то твои свинки поджарятся заживо.

— Я думаю — в Брен они пошли.

— Последний вопрос, — улыбнулся Трафф. — Этот парень, Джек, трогал девушку?

— Не пойму, о чем ты.

— Сейчас поясню. — Трафф остался доволен страхом, звучащим в ее голосе. — Мелли — моя нареченная, и меня бы очень рассердило, если бы другой мужчина дотронулся до нее хоть пальцем. — Трафф снова запустил нож в рану на запястье. — Очень бы рассердило.

— Не трогал он ее, клянусь.

— Вот и славно. — Трафф взмахнул ножом и перерезал женщине горло. Потом вытер руки и нож о ее сорочку и встал. Его разбирала охота поджечь свинарник, но он пообещал «приятелю» старухи оставить свиней в целости — а Трафф держал свое слово, когда считал нужным.

Надо найти свечку и обшарить эту хибару. У старухи непременно где-нибудь золотишко припрятано. Трафф выспится, сытно позавтракает поджаренной свининой, а поутру двинется на восток. Мелли — его невеста, и он отыщет ее, где бы она ни была.

 

VI

Посольство Четырех Королевств поднималось к перевалу. Узкая тропа вилась вверх по горам. По обеим ее сторонам нависали молчаливой угрозой глыбы девственно-чистого снега. Воздух, и без того уже ледяной, стал редеть, и поврежденные легкие Мейбора напрягались при каждом вздохе.

Будь проклят Баралис! Это его вина. До несчастья в канун зимы Мейбор чувствовал себя наполовину моложе своих лет. И легкие у него работали, как кузнечные мехи, а теперь, из-за Баралиса и его гнусной отравы, они все в дырьях, словно сито сыродела.

Хорошо хоть ветер унялся — в первый раз за это треклятое путешествие он не впивается в тело и дает отдых усталым костям.

Если все пойдет хорошо и они достигнут перевала засветло, то до Брена останется три дня пути. Мейбору не терпелось поскорее добраться до города. Ему осточертело путешествие, опротивело глядеть на снег и лошадиные зады, а пуще всего надоела дикарская простота существования. Брен сулил все соблазны большого города: вкусную еду и крепкий эль, дешевых женщин и искусных портных. Да, портной — это первым делом. От происшествия в канун зимы пострадали не одни легкие Мейбора — ему пришлось уничтожить весь свой гардероб. Теперь он одет так, что вряд ли соблазнит даже трактирную прислужницу. Баралису за многое придется держать ответ.

Мейбор развернул коня — опасный маневр на столь узкой тропе — и поехал назад вдоль колонны. Пора им с Баралисом выяснить кое-что между собой. Здесь, среди отвесных скал и пропастей Большого Хребта, у Мейбора есть преимущество — ведь искуснее его нет наездника и никто так, как он, не умеет управлять конем. Баралис же таким искусством не обладает. Если Мейбор судит верно, советнику теперь весьма не по себе и все его внимание поглощено ездой по опасной, засыпанной снегом дороге.

Трудно подобрать лучшее время для словесной стычки с ним. А ежели лошадь Баралиса в пылу спора ненароком оступится и скатится вместе со всадником в снежную бездну — это будет лишь прискорбный несчастный случай, только и всего.

Тропы едва хватало на то, чтобы два всадника могли ехать рядом. Но Баралис предпочитал совершать путь в одиночестве — а может быть, просто не нашлось охотников ехать с ним бок о бок. Мейбор уже не раз замечал, что солдаты сторонятся королевского советника: они боялись Баралиса, хотя ни один не признался бы в этом. Мейбор понимал их страх как нельзя лучше: уж он-то знал, как опасен может быть Баралис.

Движение Мейбора встречь колонне доставляло значительные неудобства ездокам, вынужденным давать ему дорогу, но в свой срок Мейбор добрался до Баралиса.

— Чему я обязан, лорд Мейбор, столь нежданным удовольствием? — спросил тот, спокойный и отстраненный, как всегда. Мейбор невольно восхитился его способностью говорить тихо, но так, что слышно каждое слово.

— Я думаю, вы преотлично знаете чему. Есть дела, которые нам с вами необходимо решить.

— Решить? С каких это пор вы начали решать какие-то дела, Мейбор? Насколько мне известно, доныне ваши интересы ограничивались женщинами и засылкой убийц. Я не знал, что вы заодно и государственный муж.

— Напрасно вы дразните меня, Баралис. Вы верно заметили — убийствами мне тоже доводилось заниматься.

— Это угроза, Мейбор? Если так, то она наивна. Вам, быть может, и довелось состряпать парочку убийств, но вы лишь одаренный любитель в сравнении со мною. — Фраза вышла не столь ядовитой, как могла бы, ибо Баралису пришлось натянуть поводья, огибая крутой поворот.

— В верховой езде вы не столь искусны? — не удержался Мейбор, совершая тот же маневр с легкостью самого Борка. Глянув налево, он убедился, что снежный откос сменился отвесным каменным провалом, правый же, уходящий ввысь склон по-прежнему в снегу. Мейбор направил своего коня к лошади Баралиса, потеснив того к обрыву.

— Довольно шпилек, Мейбор. К делу. Что вы имеете мне сказать?

— Я имею сказать, что в Брене буду верховным послом. Я представляю короля.

— Не знал, что вы способны беседовать с мертвыми, Мейбор.

— Что вы хотите этим сказать?

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но вас назначили послом короля Лескета. Лескет же, как нам обоим известно, давно уже в могиле, и вы, если только не научились сноситься с его духом, в Брене никакими правами не обладаете.

Насмешливый тон Баралиса заставил Мейбора вскипеть от ярости. В порыве ненависти к надменному лорду он двинул своего коня еще немного влево. Теперь обе лошади почти соприкасались боками. Баралису пришлось придержать свою.

— В чем дело, Баралис? Неужто вы боитесь какого-то жалкого обрыва?

— Не надо играть со мной в эти игры, Мейбор. Вряд ли вам захочется потерять еще одного коня.

В глазах Баралиса Мейбор прочел холодный вызов. Серые и немигающие, они смотрели с откровенной наглостью. Мейбор откинулся в седле, не веря своим ушам. Итак, Баралис сам сознается в убийстве любимого жеребца — да еще когда на коне ехал сам Мейбор! Да нет, быть такого не может.

В лицо Мейбору внезапно дохнуло холодом, а следом послышался ужасающий грохот. Гора шевелилась — ее заснеженный склон сдвинулся с места.

— Лавина! — закричал кто-то.

В воздухе стоял гул. Мейбор, поддавшись панике, ринулся вперед. Снег несся на тропу могучим потоком. В колонне возник переполох — все стремились уйти из-под обвала. Один всадник свалился в пропасть. Куски снега и льда свистели вокруг, как стрелы.

Наконец лавина остановилась, и настала мертвая тишина. Белая снеговая пыль оседала на живых саваном.

Все уцелевшие собрались на повороте, не в силах оценить размеры ущерба. Погибли и люди, и припасы — лавина погребла под собой хвост колонны. Мейбор оглянулся, преисполнившись внезапной надежды, — однако Баралис остался цел. Мейбор проклял себя: ну почему он не воспользовался суматохой и не спихнул королевского советника со скалы?

Никто не решался двинуться с места. Мейбор обшаривал глазами уцелевший груз. Ни на едином бочонке не было его клейма. Проклятие! Пропали шестьдесят бочек с золотым несторским сидром — личный дар Мейбора герцогу Бренскому.

— Мой сидр! — вскричал он. — Может быть, бочки еще можно откопать?

— Кроп! — с тихой скорбью произнес Баралис.

Мейбор оглянулся. Баралис ехал обратно за поворот, ни на кого не обращая внимания. Мейбор обвел глазами оставшихся — здоровенного недоумка и впрямь недоставало.

— Лорд Баралис! — прокричал капитан. — Нельзя туда возвращаться, это небезопасно. Подождите пару часов, пока снег осядет, — тогда мы откопаем людей.

— К тому времени они все умрут, — ответил Баралис.

— Я отправлю с вами несколько человек, — заявил капитан.

— Я тоже поеду, — вызвался Мейбор — так он и позволит Баралису рыться в припасах без посторонних глаз!

Баралис повернулся лицом к остальным. Его лицо напоминало полированный мрамор. Он обвел взглядом всех, заглянув каждому в глаза.

— Поезжайте вперед! — скомандовал он властно, словно король. — Поезжайте! С опасностью я справлюсь один!

Сила этого голоса была такова, что люди начали разворачивать коней и потихоньку двигаться по тропе дальше. Мейбор бессилен был остановить их — слепое повиновение, охватившее их, оказалось слишком велико. Он видел, как Баралис спешился и скрылся за поворотом. Мейбора подмывало последовать за ним, но опасность была чересчур велика — Мейбору не хотелось похоронить себя под снегом.

Отряд остановился на первом же месте, достаточно широком, чтобы разбить лагерь. Люди молчали, на лицах читались мрачные мысли. Капитан велел произвести перекличку.

Прошло несколько минут, и над лагерем пронесся теплый ветер. Мейбор решил, что ему померещилось, но по удивленным лицам остальных понял, что это правда. Вот снова дохнуло теплом, раздался какой-то треск, и все ощутили явственный запах жареного мяса.

При всей тревоге, которую испытал Мейбор, вдохнув этот запах, он почувствовал, что рот его наполняется слюной. Он обвел взглядом своих спутников, но все отводили глаза, не желая делиться с другими своими ощущениями. Как будто, если встретишься с кем-то глазами, это поможет невысказанному воплотиться в жизнь.

Прошло какое-то время — насколько долгое, Мейбор судить не мог. Воздух снова остыл, но холодный ветер по-прежнему нес запах жаркого. В тишине слышался звук текущей из бочонка жидкости — у кого-то хватило ума сообразить, что сейчас самое время напиться.

В этот миг Мейбор увидел направляющегося к лагерю Баралиса. Тот шел пешком, ведя лошадь в поводу. Через ее спину был перекинут человек — по росту и сложению все сразу узнали Кропа. Баралис при ходьбе тяжело опирался на свою кобылу. Кроп шевелился — он был жив.

Капитан посмотрел на Баралиса. Тот угрюмо кивнул.

— Ступайте. Спасайте тех, кто еще жив. Почти все погибли. Я сделал, что мог.

Мейбор видел, что на языке у капитана вертится множество вопросов, но его сдерживает нечто более сильное, чем любопытство, — страх.

Баралис ввел свою лошадь под прикрытие скалы и подозвал одного из гвардейцев, чтобы тот помог ему снять и уложить Кропа. Лицо королевского советника говорило о полном упадке сил. Плечи его поникли, и руки дрожали. Он извлек из-под плаща стеклянный флакон и осушил его, будто умирающий от жажды. Мейбору показалось, что Баралис упал бы, если бы не опирался на лошадь.

Капитан уже собирал людей. Мейбор заявил, что тоже пойдет, чтобы оценить ущерб. Через несколько минут спасатели подъехали к заваленному снегом участку тропы. Запах жареного дразнил ноздри. Мейбор послал коня вперед.

В одном месте снег совершенно стаял, и с тропы вниз капала вода. Тела и бочонки выступили наружу. Проплешина имела форму неровного круга, и в середине ее лежали лошадь и всадник, сплавленные воедино, обугленные и черные. Они сгорели дотла. Несколько солдат не смогли сдержать рвотных позывов.

Никогда еще Мейбору не было так трудно отрицать существование магии. Самый воздух был насыщен ею. Мейбор сплюнул, освобождая рот от вкуса жареного мяса и колдовства.

— А ну вперед, ребята, — с нарочитой резкостью скомандовал он. — Там еще есть живые. Не время предаваться бабьей слабости.

Солдаты принялись разгребать оставшийся снег и скоро вытащили нескольких человек, еще подававших признаки жизни. Мейбор углядел за пределами растаявшего круга сугроб, в котором, похоже, покоилось немало бочонков — притом вроде бы с его клеймом.

— Прежде чем заняться мертвецами, откопайте мой сидр, — воззвал он. — Пять золотых тому, кто отроет больше всего бочек.

* * *

Настало время предполуденной трапезы. Тавалиск с удовольствием скушал бы мяса — сверху хорошо обжаренного в шипящем сале, внутри нежного и розового. Он с трудом удерживался, чтобы не дернуть звонок и не велеть принести себе огромную баранью ногу.

Тавалиск сидел на диете. Его лекарь — да сгноит Борк его душу — постоянно напоминал архиепископу об опасностях переедания. Но никакие ужасы не тронули бы Тавалиска, если бы гнусный шарлатан не обмолвился как-то, что ожирение может привести к ранней смерти. Уж это никак не входило в планы Тавалиска. Зачем было собирать столько золота и земель, если он не успеет насладиться ими?

Потому-то он стал мужественно урезывать себя в еде. Вместо обычного своего завтрака из трех блюд — яиц с ветчиной, копченой рыбы с рогаликами и холодного горохового супа — он ныне ограничивался двумя блюдами. Распрощался он, само собой, с гороховым супом — однако и это явилось немалой жертвой, весьма трудной для не привыкшего к самоограничению Тавалиска.

В качестве отвлечения лекарь прописал ему музыку. Архиепископ любил музыку не меньше всякого другого, она усмиряет диких зверей и тому подобное, но веселый мотивчик, даже в самом мастерском исполнении, оказался бессилен помешать желчи прожигать архиепископские кишки.

В дверь постучали — Гамил как пить дать.

— Войди, — крикнул Тавалиск, берясь за лиру, и забренчал что-то, мыслями не отрываясь от еды.

— Добрый день, ваше преосвященство.

— Не вижу в нем ничего доброго. — Архиепископ оборвал игру, подумав, что сам секретарь наверняка съел завтрак из трех блюд. — Выкладывай, что там у тебя, и убирайся, твое присутствие меня уже утомляет.

— Вы помните того человека, ваше преосвященство, который шпионил за рыцарем по нашему поручению?

— Разумеется, помню, Гамил. Я еще не настолько стар, чтобы утратить память. Ты говоришь о том шпионе, что караулил у дома Бевлина, а утром обнаружил там мертвое тело? — В открытое окно проник запах стряпни, и Тавалиск лихорадочно забренчал на лире.

— Да. И этот человек был замечен в низком обществе, ваше преосвященство.

— Насколько низком, Гамил?

— Он разговаривал с людьми Старика.

— Ах вот оно что!

— Да, ваше преосвященство. Его видели в квартале шлюх — он выходил из дома, известного как притон Старика, в обществе двух воров.

Тавалиск посмотрел на корзину с фруктами — больше в комнате ничего съедобного не было. Персики и сливы дразнили его своей налитой спелостью. Как же Тавалиск ненавидел их! Он стал щипать струны с удвоенным рвением.

— И что, его кошелек после этого потяжелел?

— Не могу сказать наверняка, ваше преосвященство, но от того дома он прямиком направился на рынок и купил себе две обновы.

— Шерстяные или шелковые?

— Шелковые, ваше преосвященство.

— Ну вот мы и получили ответ. Наш человек продал то, что знал, Старику.

— Ваше преосвященство столь же мудры, сколь и музыкальны.

— Так ты оценил мою игру, Гамил? — Тавалиск завел на лире новую, очень громкую мелодию.

— У меня нет слов, ваше преосвященство.

— С великими артистами всегда так, Гамил. Они будят чувства — не слова. — Архиепископ завершил свой мотив изысканной трелью, даже своим притупленным слухом поняв, что взял не совсем верные ноты. Ну да ничего — не одна лишь чистота исполнения служит мерилом гения. — Итак, Гамил, — сказал он, откладывая лиру, — насколько близко Старик знал Бевлина?

— Нам известно, что время от времени они переписывались, ваше преосвященство. Последний обмен письмами состоялся сразу после возвращения рыцаря с Ларна.

— Мне сдается, Гамил, Старику не понравится, что его доброго приятеля Бевлина пришил тот, кому он оказал помощь.

— Это так, ваше преосвященство. Старик известен верностью своим друзьям.

— И что он, по-твоему, предпримет?

— Кто его знает, ваше преосвященство, — слегка пожал плечами Гамил.

— Ты, Гамил! Ты знаешь. За это я тебе и плачу.

— Такие вещи трудно предсказать, ваше преосвященство. Возможно, он захочет отомстить за смерть Бевлина, убив рыцаря.

— Гм-м. Эта ситуация требует наблюдения. Последи за воротами и гаванью. Я хочу знать, не покинет ли город кто-либо из людей Старика.

— Слушаюсь, ваше преосвященство.

Тавалиск дернул звонок, терзаясь от голода. Игра на лире обострила его аппетит до предела. Неудивительно, что многие известные артисты жирны, как свиньи.

— А нашего человека, пожалуй, следует взять под стражу, Гамил. Я не могу допустить, чтоб мой шпион изменял мне безнаказанно. Притом, когда ему развяжут язык на дыбе, мы, глядишь, и выясним, что задумал Старик в связи со смертью Бевлина. — Тавалиск убрал лиру, напоминающую ему своей формой гранат — его любимый плод. — Что там еще у тебя?

— До меня дошел довольно тревожный слух касательно Тирена, ваше преосвященство.

— И что же в нем такого тревожного, Гамил?

— Тирен будто бы велел рыцарям перехватывать все рорнские грузы, идущие на север.

— Неслыханно! Кем алчный святоша себя возомнил? — Тавалиск снова дернул шнур звонка — теперь он нуждался не только в еде, но и в выпивке. — Я хочу, чтобы этот слух проверили как можно скорее, Гамил. Если он верен, надо будет предпринять ответные меры.

Если грядет война, пусть никто не посмеет сказать, что Рорн долго раскачивается. Архиепископ едва заметно улыбнулся. Право же, это возбуждает. В Обитаемых Землях давно уже не было приличной потасовки — а поскольку заварится она на севере, от нее не пострадает ни Рорн, ни сам архиепископ.

— Постараюсь докопаться до истины, ваше преосвященство. Позвольте покинуть вас, если я вам более не нужен.

— Прошу тебя, останься, Гамил. После легкой закуски я собирался проиграть все сочинения Шуга, и твое мнение крайне ценно для меня.

— Но это займет часов пять, если не больше, ваше преосвященство.

— Я знаю, Гамил, и хочу доставить истинное удовольствие такому страстному любителю музыки, как ты.

* * *

Ровас занимался делом, превращая шесть мешков с зерном в восемь. Джек наблюдал этот неблаговидный трюк во всех подробностях. Засыпав в мешок на четверть ячменя, Ровас добавил туда опилок, потом насыпал зерна доверху и завязал мешок бечевкой.

— Разве так можно? — сказал Джек. Ровас ухмыльнулся, оскалив белые зубы:

— Другие добавляют в зерно кое-что и похуже опилок, мой мальчик.

— Что, к примеру?

— Толченые кости, землю, песок, — повел рукой Ровас. — Те, кому достанется мое зерно, должны счастливцами себя почитать. Я постарался на совесть — опилки хорошие, чистые. Никто уж точно не подавится — а я слыхал, они и для пищеварения полезны.

— Не так для пищеварения, как для твоего кармана.

— А какой прок заниматься торговлей, коли ты на ней не наживаешься? — Ровас взъерошил Джеку волосы. — Ты еще молод, парень, и жизни не знаешь. Миром испокон веку правила выгода. — Он перекинул один из мешков через плечо. — Тебе еще многому надо учиться, Джек, — и я, с позволения сказать, как раз тот человек, который способен тебя всему этому научить. — И Ровас вышел, чтобы погрузить зерно на телегу. Закончив, он сказал Магре, хлопочущей у огня: — Пошли, женщина. Поедешь со мной на рынок, как подобает доброй жене. Видишь ли, парень, покупатели больше доверяют людям семейным.

— Может, и мне заодно поехать? — развеселился Джек. — Сойду за вашего сынка.

Ровас хлопнул его по спине:

— Ты все схватываешь на лету, парень. Однако ничего у нас не выйдет. Я знаю здешних покупателей много лет, и внезапно нашедшегося сына им будет трудненько проглотить.

— Как и твое зерно.

Ровас расхохотался, и даже всегда угрюмая Магра проявила признаки веселости. Контрабандист застегнул свой пояс, заткнув за него меч и кинжал.

— Когда я вернусь, парень, я поучу тебя владеть оружием, как подобает мужчине. — Он весело подмигнул и вышел, а Магра поплелась за ним.

Джек вздохнул с облегчением, радуясь, что остался в одиночестве. С самой гибели Мелли у него не было случая подумать как следует. Он придвинулся поближе к огню и налил себе чашку подогретого сидра. Сладкий хмельной аромат яблок напомнил ему о жизни в замке Харвелл. Там на кухне тоже часто пахло яблоками — их пекли или делали из них сидр. Как ему просто жилось тогда: ни опасностей, ни тревог, ни вины!

Джек провел рукой по густой колючей щетине на подбородке и шее — уже много дней, как он не брился. В последний раз он делал это в то утро, когда халькусские солдаты нагрянули в курятник... когда убили Мелли.

Джек швырнул чашку в очаг, разбив ее о заднюю стенку. Нельзя ему было тогда уходить! Это его, а не Мелли должны были забить до смерти. Он подвел единственного человека, который на него полагался. Джек уронил лицо в ладони, зарывшись пальцами в виски. Вина обретала осязаемость — она росла у него внутри, требуя выхода. Резкий вкус металла обжег язык.

Полка, висевшая над очагом, затрещала и рухнула, и все бывшие на ней горшки и сковородки посыпались в огонь.

Джек в ужасе попятился. Дверь позади него открылась, и вошла Тарисса.

— Что ты натворил? — вскричала она и метнулась к очагу, пытаясь спасти хоть что-нибудь из недельного запаса провизии, рухнувшего в огонь. — Да не стой же столбом, помогай мне! — Схватив кочергу, она выгребла из пламени баранью ногу. — Сверху все сгорело, но внизу еще порядочно мяса. Оберни руку ковриком и вытаскивай все горшки, которые сможешь.

Джек послушался и вытащил несколько горшков. Почти все они оказались пусты — их содержимое расплескалось и погибло в огне.

— А жаркое-то, а каша! — завопила Тарисса, но было уже поздно: самые главные блюда вовсю шипели на углях.

Джек, однако, спас горшок со свеклой, пару репок и связку колбас.

— Что такое стряслось? — допытывалась Тарисса — расстроенная, с сердитыми слезами на глазах. Достаток семьи измеряется тем, сколько еды запасено в доме.

— Не знаю. Полка сама упала. — Джек кривил душой — он знал, что это его гнев и досада свалили полку. Он не сомневался, что одно связано с другим, а связующим звеном послужило колдовство. Спасибо и за то, что обошлось без человеческих жертв. Но Джек в тот миг не испытывал никакой благодарности — слишком он был растерян и утомлен.

— Дай-ка я взгляну на твою руку. Коврик-то весь обгорел. — Тарисса присела рядом с ним на скамью и размотала обвязку. Кожа под ней побагровела. — Ты уж прости, Джек, — смягчилась девушка. — Не надо было мне заставлять тебя лезть в огонь. Прости, пожалуйста. — Ее пальцы легонько коснулись запястья.

Джек не мог смотреть ей в глаза. Рука болела нестерпимо, и он почти радовался этому — боль отвлекала его от правды. Колдовство сопровождает его как тень и не покинет до самой могилы.

Тарисса шарила по шкафам в поисках мази от ожогов. Внезапная перемена ее настроения глубоко тронула его. Ее доброта согрела душу, как нежданный дар. Он позволил ей смазать бальзамом пострадавшее место. Ее касания были легкими, словно она боялась сделать ему еще больнее. Он взглянул ей в лицо. Длинные светлые ресницы, короткий, чуть вздернутый нос, полные розовые губы. Она хороша — не красавица, а просто хороша собой. Она подняла глаза, и их взоры встретились. На долю мгновения они показались Джеку знакомыми — эти светло-карие глаза, где зелень смешивалась с орехом.

Ее губы слегка шевельнулись, и это было не менее откровенно, чем раскрытые объятия. Джек подался вперед и поцеловал ее — чистоту этого поцелуя нарушала только пухлость губ, и тех, и других. Опутанный нежностью этого рта, Джек протянул руку, чтобы привлечь Тариссу к себе, но она отпрянула и неловко поднялась на ноги, не глядя на него.

— Это ты свалил полку, — сказала она. Это было утверждение, не вопрос.

— Я к ней даже не прикоснулся, — глядя в пол, ответил Джек.

— Я знаю, — с раздражающей уверенностью улыбнулась она. Джек не сумел ничего придумать в ответ. Что толку лгать, если она угадала правду?

— Тарисса — твое полное имя? — ни с того ни с сего спросил он.

Она прыснула при этой его неуклюжей попытке сменить разговор, но возражать не стала.

— Нет, полное имя — Тариссина.

Джек воспрянул духом: она знает правду, но не осуждает его. Это ее второй дар ему.

— Такие имена в Королевствах дают благородным дамам.

— Возможно, — пожала плечами она, — но я почти всю жизнь прожила в Халькусе, а здесь никому нет дела до моего имени.

— Когда же ты покинула Королевства?

— Я была грудным младенцем, когда мать пришла сюда со мной. — В ее голосе появилось нечто новое — Джек не сразу понял, что это горечь.

— А что заставило Магру покинуть родную страну?

— Она стала помехой неким высокопоставленным особам, и ей грозила смерть.

— А тебе?

— Мне еще больше, чем матери, — холодно рассмеялась Тарисса.

— Но ведь ты была совсем малютка.

— Из-за малюток, бывает, и войны завязываются. — Тарисса отвернулась и принялась выгребать из очага остатки еды.

Джек понял, что она не хочет больше говорить об этом. Она сказала как раз достаточно, чтобы разжечь его любопытство, и вконец его озадачила. Он все еще чувствовал ее губы на своих губах, и память об этом удерживала его от расспросов. Ведь и она не стала допытываться, почему это полка рухнула в огонь. Он отплатит ей тем же.

Он опустился на колени рядом с ней и стал соскребать с решетки сгоревшее жаркое. Их взгляды снова встретились. Общие тайны, затронутые лишь намеком, а не в открытую, сблизили их. И когда их руки, отчищающие очаг, соприкасались, никто не спешил первым отвести свою.

Немного времени спустя, когда решетка засверкала, как свежеотчеканенная монета, дверь распахнулась и вошли Магра с Ровасом. Женщина нюхнула воздух, как гончая, и направилась прямиком к очагу.

— Что у вас случилось? — воскликнула она. Ее голос даже и в гневе не утратил изысканных интонаций, присущих благородной даме. Взор ее обратился к Джеку.

— Маленькая неприятность, мама, — ответила, опережая Джека, Тарисса. — Я помешивала жаркое, и вдруг полка обрушилась вниз.

— Как это могло случиться? — недоумевал Ровас. — Я приколотил ее на совесть перед самым приходом зимы.

— Ну, тогда мне все ясно, — бросила Магра. — Если у кого-то руки приделаны не тем концом, так это у тебя, Ровас Толстобрюхий.

— Оставь мое брюхо в покое, женщина. Ты не хуже меня знаешь, что торговец должен иметь цветущий вид. А объемистый живот — самый верный признак достатка.

Джек не мог взять в толк, как такая женщина, как Магра, может жить с Ровасом. Ведь они — полная противоположность друг другу. И речь, и внешность Магры выдают ее благородное происхождение, тогда как Ровас — просто хвастливый жулик.

— Не из-за чего шум поднимать, — говорил между тем Ровас. — Голод нам не грозит. Хорош был бы из меня контрабандист, не будь у меня тайников. Пошли, парень, поможешь мне. У меня в огороде припрятан сундук с солониной. Вспомнить бы еще где.

Прежде чем выйти, Джек послал Тариссе благодарный взгляд — она избавила его от необходимости отвечать на трудные вопросы.

Ровас заметил ожог у него на руке.

— Как это тебя угораздило?

— Помогал Тариссе вытаскивать горшки из огня.

— Жаль, что пострадала правая рука. Ну ничего, это не помешает нам. Настоящий боец должен одинаково хорошо владеть обеими руками. Вот ты с левой и начнешь.

* * *

Хват пробирался по людным улицам Брена, оглушаемый воплями торговцев и нищих. Он купил у разносчика пирог со свининой и бросил пригоршню медяков какому-то калеке и его слепой матери. Быстрота, с которой слепая сгребла монеты, была подобна чуду. Хват широко улыбнулся ей. Он знал, что она притворяется, но восхищался ее искусством. Для того чтобы так закатывать глаза, требовался недюжинный талант.

Пирог оказался отменный, горячий и сочный, — начинка и впрямь походила на свинину.

День был прекрасный, по крайней мере для такого холодного места, как Брен. Ясное небо голубело, и воздух был свеж. Хват чуял, что в городе происходит нечто важное. В северной части Брена, где стояли особняки вельмож и герцогский дворец, чисто вымели улицы и развесили флаги. Должно быть, ожидают каких-то знатных гостей. Впрочем, государственные дела Хвата не касались. Перед ним стояла одна-единственная цель: помочь Таулу.

Проходя мимо ларька с ручными зеркальцами, он взял одно и посмотрелся.

— Да уж! — вымолвил он и, поплевав на руку, поспешил пригладить волосы. Подумать только, что вчера он тащился за Таулом с этаким колтуном на голове! И воротник не слишком чист. Скорый бы его не одобрил. «Одевайся всегда чисто, — говаривал сей достойный муж. — Тогда люди не сразу поймут, кто ты есть». И Хват сознавал мудрость его слов.

Ему очень хотелось прикарманить зеркальце — оно стало бы ценным добавлением в его маленьком хозяйстве, — но продавец смотрел зверем, а Хват всегда гордился своим умением смекнуть, когда лучше воздержаться.

Солнце сопровождало его на пути в западный квартал. Полдень давно миновал, и Хват спрашивал себя, не следовало ли ему явиться к Таулу пораньше. Вся трудность заключалась в том, что промышлять всего способнее с утра, и Хвату не хотелось терять дневную выручку. Скорый счел бы такой поступок глупым. Лишь завершив свои труды, с полным кошелем монет за пазухой, Хват отправился на поиски рыцаря.

Он свернул на улицу Веселых Домов и отыскал строение, где вчера ночью оставил Таула. Запахи руководили им вернее любой карты. Каждый дом здесь имел свой особый аромат, и Хват быстро учуял тот, что запомнился ему с прошлой ночи. При дневном свете дом выглядел весьма неприглядно: все его деревянные части прогнили, а краска облезла. Волшебница ночь — под ее покровом заведение походило на дворец. Хват храбро постучал в дверь.

— Рано еще, ступай прочь, — ответили ему.

— Я ищу одного человека, по имени Таул. Он боец, — громко прокричал Хват в закрытую дверь.

— Нет здесь такого. Убирайся!

— Ночью он здесь был. Здоровый такой, с золотыми волосами и повязкой на руке.

— Может, и был — а мне-то какой с этого навар?

Хвату сразу полегчало: теперь ему стало ясно, на какой основе строить переговоры с безликим голосом.

— Два серебреника, если скажете, где он.

— Ищи дураков.

— Ну пять. — Дело обещало обойтись дороже, чем он ожидал. Ну ничего — деньги должны оборачиваться. Скорый читал ему пространные поучения на этот счет.

Дверь отворилась, и в ней возникла женщина с маленькими глазками — та, что воровала у Таула золото.

— Дай-ка мне глянуть на твое серебро.

Хват достал обещанные монеты.

— Могу ли я дерзнуть осведомиться об имени очаровательной дамы?

Женщина, слегка озадаченная, поправила свою замысловатую прическу.

— Для тебя я госпожа Тугосумка, юноша.

Пудра с ее волос реяла в воздухе, и Хват еле сдерживался, чтобы не чихнуть.

— Итак, госпожа Тугосумка, куда же направился тот господин?

— Он что, твой друг? — Голос у нее был пронзительный, как у гусыни в брачной поре.

— Ну что вы — я и в глаза-то его ни разу не видал. Я просто передаю поручение.

Госпожа Тугосумка удовлетворилась этим.

— Человек, которого ты ищешь, пьет в «Причуде герцога». Это таверна на Живодерке. Давай сюда деньги.

— Приятно было познакомиться, сударыня, — с поклоном молвил Хват, отдавая ей монеты. Сам Скорый подивился бы быстроте, с которой она упрятала их за корсаж, — и столь же быстро перед Хватом захлопнулась дверь.

Хват с наслаждением чихнул, наконец-то очистив ноздри от пудры. Он отправился в дорогу и вскоре нашел «Причуду герцога» — высокое, ярко раскрашенное здание. На пороге несколько мужчин играли в кости. Хвата разбирала охота присоединиться к ним — игру он любил еще больше, чем вкусные яства, однако он стойко прошел мимо, задержавшись только, чтобы посмотреть, как упали кости. Да, жаль, что он идет по делу, уж больно славно они легли. С такими только и пускать деньги в оборот.

Он вошел в таверну и протолкался сквозь толпу жаждущих. Здесь стоял густой запах хмеля, дрожжей и пота — запах пьющих мужчин.

Хват углядел в сутолоке соломенно-желтые волосы женщины, которая ночью собирала брошенные Таулу деньги, а после передала их старой Тугосумке. Преисполнившись негодования, Хват двинулся к ней. Она громко требовала еще эля, а компания мужчин и женщин поддерживала ее громкими возгласами. Эль прибыл — целый бочонок, — и она полезла в кошель, чтобы заплатить трактирщику. Кошель принадлежал Таулу. Эта бабенка поит Борк знает сколько народу на деньги Таула!

Рыцаря нигде не было видно. Хват прилип глазами к кошельку, и его руки, как всегда, опередили разум. Желтоволосая отвлеклась всего на миг, чтобы поднять заздравную чашу, но и этого оказалось довольно — Хват тут же стянул кошелек со стола и не знающими охулки пальцами спрятал себе под плащ. Радоваться удаче было некогда — Хват, потупив голову, устремился к двери. Миг спустя раздался вопль:

— Золото! Мое золото! Обокрали!

Хват едва удержался, чтобы не крикнуть в ответ, что это золото вовсе не ее. До двери ему оставалось всего несколько шагов. Позади в толпе возникло какое-то движение. Хват, не смея оглянуться, пробивался к выходу. По улице он продолжал шагать неспешно, не будучи уверен, заметили его или нет. Он уже собрался засвистать что-нибудь веселенькое, как вдруг услышал за спиной настигающие его шаги. Отбросив попытки сойти за невинную овечку, Хват пустился бежать во всю прыть.

Скорый при всем своем мастерстве понимал, что иногда приходится брать ноги в руки. «Никогда не беги по прямой, — поучал он Хвата. — Сворачивай за каждый угол, который тебе попадется, и норови нырнуть туда, где народу побольше... да мчись как ветер». Хват несся по улицам и переулкам, через торжища и людные площади. Погоня не отставала. Хват свернул в славный темный закоулок — и уперся в каменную стену. Он судорожно вздохнул. Тут слишком высоко, чтобы перелезть, — придется прорываться назад. Хват рылся в памяти, ища там какую-нибудь премудрость, изреченную Скорым на этот случай, но ничего подходящего не вспоминалось. Как видно, Скорый никогда не был так глуп, чтобы забегать в тупик.

С коленями, дрожащими больше от усталости, нежели от страха, Хват обернулся лицом к своему преследователю, темному на фоне яркого света. Человек шагнул вперед, и его волосы сверкнули золотом на солнце. Таул!

Прошло долгое мгновение. Солнце тактично удалилось, оставив рыцаря и мальчика наедине. Легкий ветерок пролетел по переулку, пошевелив отбросы и наполнив воздух их благоуханием.

Рыцарь с волосами цвета темного золота смотрел на Хвата. Его широкая грудь вздымалась, а лицо оставалось недвижимым, как маска. Потом Таул без единого слова повернулся и пошел прочь.

Хват остолбенел от изумления. Таул шел медленно, понурив голову. Мальчик не мог вынести этого зрелища.

— Таул! — крикнул он. — Погоди!

Рыцарь на краткий миг заколебался, а потом, не оборачиваясь, покачал головой. От этого легкого, почти пренебрежительного жеста у Хвата сжалось горло. Таул уходит от него!

Скорый много раз предостерегал своего ученика против дружеских чувств. «Никогда не подпускай к себе никого настолько близко, чтобы у тебя могли украсть кошелек», — говаривал он. У самого Скорого друзей не водилось, только сообщники, и дружба для него никакой ценности не имела. Хват, пока не встретил Таула, придерживался того же мнения. Но Скорый не всегда бывал прав. Язык у него, конечно, работал что твоя маслобойка, но при всем своем уме он не имел никого, кому бы мог довериться, и ему никто не доверял. Хват вдруг понял, что ему не так уж хочется стать таким, как Скорый, — человеком, который сперва спрашивает, что тебе надо, а потом уж — как тебя зовут. Он побежал за Таулом и тронул его за руку.

— Таул, это я, Хват!

— Уйди прочь, мальчик, — как ножом отрезал Таул, отдернув руку.

— На, — Хват протянул ему кошелек, — возьми свои деньги. Я украл их только для того, чтобы твоя подружка не промотала.

Таул оттолкнул деньги.

— Я в няньках не нуждаюсь. Возьми их себе, я добуду еще — мне это просто.

— Ты, стало быть, хочешь остаться в Брене?

— Чего я хочу, тебя не касается. — Таул ускорил шаг, но Хват не отставал.

— А как же твоя цель? Тот мальчик... — Хват чуть было не сказал «мальчик, за которым послал тебя Бевлин», но прикусил язык. Не время сейчас упоминать о покойном мудреце.

— Уйди прочь! — обернулся к нему Таул. В голосе рыцаря было столько злобы, что Хват и впрямь попятился. Он впервые как следует разглядел лицо своего друга. Таул постарел. Морщины, едва заметные месяц назад, превратились в глубокие складки. Гнев искажал его черты, но в глазах читалось нечто иное. Стыд. Словно почувствовав, что его разоблачили, Таул потупился и пошел своим путем, тихо ступая по булыжнику.

Ну и пусть идет, раз он ни в чьей помощи не нуждается, подумал Хват. Становилось поздно, и его прельщала мысль о горячем ужине в чистой таверне. Таул дошел до конца переулка и повернул на улицу. Прежде чем исчезнуть из виду, он провел рукой по волосам. Простой жест — Хват сто раз видел, как Таул это делает. Как хорошо, оказывается, Хват изучил рыцаря! Таул — его единственный друг, и оба они забрели далеко от дома. Ужин стал казаться Хвату не столь уж важным.

Он поспешил вдогонку за Таулом. Напрасно он так, прямо в лоб, напомнил рыцарю о цели его странствий и сообщил, что подруга его надувает. Если Хват хочет, чтобы Таул стал прежним, надо действовать потоньше. Рыцарь, как видно, хочет забыть свое прошлое, забыть мудреца, забыть о цели своих поисков и даже себя самого забыть. Так вот, Хват позаботится о том, чтобы он ничего не забыл. Мальчик был уверен в одном: рыцарь жил только ради своей цели — и то, что он теперь от нее отказался, казалось Хвату настоящей трагедией.

Однако в эту ночь лучше будет, пожалуй, просто последить за рыцарем. Хват дождется случая и еще вернет себе расположение Таула.

Выйдя на улицу, Хват купил пирожок у лоточника (обойтись без горячего — одно дело, а разгуливать с пустым желудком — совсем другое) и пустился обратно к «Причуде герцога».

 

VII

— Только одним способом, Боджер, можно узнать, девственна женщина или нет.

— И прямые волосы тут ни при чем, Грифт?

— Полно старушечьи байки повторять.

— Если уж речь идет о байках, то ты, когда надел эти свои тугие штаны, и впрямь стал смахивать на старуху.

— Я ношу их с чисто лечебной целью, Боджер. У меня такие чувствительные органы, что при первом же порыве ветра они обмирают, и вернуть их потом к жизни не так-то легко.

— Это неудивительно для столь горячих органов, Грифт.

— Так хочешь ты услышать от меня умную вещь или нет? Другие бы немалые деньги отдали, лишь бы узнать то, что я сообщаю тебе даром.

— Ну давай говори. Как узнать, девственница перед тобой или нет?

— Надо запереть ее вместе с барсуком, Боджер.

— С барсуком?

— Да, Боджер, с барсуком. — Грифт развалился в седле со всевозможным удобством, доступным едущему на муле человеку. — Берешь барсука и запираешь в одной комнате с девушкой, которую хочешь испытать. Оставляешь их вдвоем на пару часов, а потом приходишь и смотришь, как у них там дела.

— А на что смотреть-то, Грифт?

— Если барсук спит в углу, Боджер, то твоя девица уж точно побывала на сеновале. А вот если он лежит у нее на коленях, можешь не сомневаться: она девственница.

— А ежели барсук укусит девушку, Грифт?

— Тогда она подхватит оспу и всем станет наплевать, девственница она или нет.

Боджер кивнул с умным видом, признавая правоту Грифта. Приятели ехали в хвосте колонны, которая спускалась с горы по широкой, но крутой дороге. Воздух был тих и чист — ни ветра, ни птичьих голосов.

— Вчера ты был на волосок, Боджер.

— Мне повезло, что меня откопали, Грифт.

— Везение тут ни при чем, Боджер. Лорд Баралис сам распоряжается своей удачей. — У Грифта язык чесался выспросить у Боджера, что же, собственно, произошло на месте схода лавины, но он благоразумно помалкивал. Ни один из тех, кого откопали из-под снега, не желал говорить об этом. Да никто во всем отряде и не заговаривал с ними на этот предмет. Все делали вид, будто ничего не случилось. Добравшись до Брена, люди и думать об этом забудут. Между тем в катастрофе погибли шесть человек. Услышав позади шум, Грифт обернулся.

— Гляди-ка, Боджер, Кроп наконец-то нагнал нас. Это ведь он едет?

— Да, Грифт, его и в потемках ни с кем не спутаешь. Хотелось бы мне знать, зачем он утром задержался на месте происшествия.

— Давай выпытаем у него, Боджер. — Оба солдата отъехали в сторону и подождали, пока слуга Баралиса не поравнялся с ними.

— Ну и синячище у тебя на лбу, Кроп! — заметил Боджер.

— А уж болит-то как, — своим тихим, нежным голосом отозвался гигант.

— Это из-за него ты не поехал со всеми? Сил не было?

— Нет, — покачал головой Кроп, — мне надо было откопать кое-что.

— Клад небось, Кроп? — подмигнул Боджеру Грифт.

— Нет, Грифт, — ответил Кроп, нечувствительный к ехидству. — Я потерял мою коробочку в снегу. Вывалилась из кармана, и все тут. Уж я искал ее, искал. — Кроп с улыбкой похлопал себя по груди. — Ну, теперь-то она на месте.

— Ты меня просто изумляешь, Кроп, — сказал Грифт. — Никогда еще не слышал, чтобы ты вымолвил столько слов зараз. Не простая это, должно быть, коробочка, коли она извергла из тебя этакий фонтан красноречия.

Улыбка исчезла с лица Кропа.

— А вот это не твое дело, Грифт. Отстаньте от меня, вот что. — Кроп натянул поводья, придержав лошадь, а Боджер с Грифтом проехали вперед.

— Насколько я знаю Кропа, Боджер, он хранит в этой коробочке обрезки своих ногтей.

— Точно, Грифт, или волоски, которые из носа выдергивает.

— Для этого понадобилась бы коробочка побольше, Боджер.

Боджер согласно покивал.

— А все-таки Кроп не побоялся ехать через перевал один, лишь бы спасти эту коробочку.

— Перевал оказался не так страшен, как я думал, Боджер. Мы преодолели его в один миг.

— Да, Грифт. Если погода продержится, через два дня будем в Брене.

— Тут-то все и начнется, Боджер.

— Что начнется, Грифт?

— Так ведь в Брене еще не знают, что Кайлок теперь король. И поверь мне, Боджер, тамошние жители сильно переполошатся, когда узнают об этом. Выдать девицу за принца — одно дело, а за короля — совсем другое.

— Так ведь тем больше им чести, Грифт.

— Брен не из тех городов, что любят пускать пыль в глаза. Им главное — сохранять перевес в любом союзе. Попомни мои слова, Боджер: мы с ними еще хлебнем лиха.

* * *

Солнце скрылось за грядой облаков. А там уже и ночь на подходе — день долго не протянет.

В саду было холодно, и снег хрустел под ногами, как сухие опавшие листья. Дыхание двух мужчин густело в воздухе белым паром. Когда они сближались время от времени, выдохнутые ими облачка сливались воедино.

Джека поражала выносливость Роваса. Тот был лет на двадцать старше его, однако носился, как олень, и дрался, как бык. Джек понимал, что и в подметки ему не годится. Они бились на длинных жердях — в таком бою главное не быстрота, а сила. Джек начинал сознавать, что очень мало смыслит в боевых искусствах. До сих пор единственным его оружием был нож, которым резали свиней, и, хотя Джек ухитрился убить им человека, этому помогла скорее ярость, нежели умение.

Жерди сходились с тупым стуком, и Ровас раз за разом отбрасывал Джека назад. Джек сделал выпад, но его противник был быстрее и отразил удар.

— Зря старался, парень, — ухмыльнулся Ровас. Он молниеносно отскочил назад, перехватил жердь, как копье, и ткнул Джека в плечо. Застигнутый врасплох Джек повалился, ударившись головой о присыпанные снегом камни.

— Ты же сказал, что жердь надо держать обеими руками, — сказал он, поднимаясь и отряхивая камзол.

— Да ну? Это только доказывает, что ты не должен соблюдать ничьих правил, кроме своих собственных. — Вид у Роваса был весьма грозный — вдобавок лицо его побагровело, и пот лил с него ручьями.

— Значит, доверять нельзя никому?

— Кроме себя самого.

Джек отдал Ровасу свою палицу, и оба пошли обратно к дому. День для Джека был изнурительный. Ровас разбудил его на рассвете, и почти все светлое время они провели в саду сражаясь. Бородатый контрабандист оказался хорошим учителем и владел громадным запасом оружия — от обшитых кожей дубинок, особо любимых в Халькусе, до тонких и субтильных на вид, но, как Джек убедился, смертоносных исроанских мечей. И в этом собрании не было ни единого вида оружия, с которым Ровас не умел бы обращаться или не мог бы дать касательно него ценный совет. Ровас остановился у маленькой пристройки.

— Ты не поможешь мне начинить почки? Женщины у меня терпеть не могут возиться с внутренностями.

Джек постарался не выказывать своей растерянности.

Ровас со смехом открыл дверь и зажег фонарь. Запах свежей убоины ударил Джеку в ноздри. Потроха поблескивали при свете. Печень, оплывшая кровью, лежала на подносах, а почки ждали своей очереди в корзинах, наполняя воздух острым ароматом.

— Красота, правда? — сказал Ровас.

Джеку стало казаться, что у Роваса не все дома. Как можно находить такое зрелище красивым? Он кивнул в ответ — крайне сдержанно, как ему хотелось надеяться. Ровас широко улыбнулся, показав крупные, как булыжники, зубы.

— Это золотое дно, парень. В окрестностях Хелча есть люди, которые ни единой колбаски за зиму не видали. Они отвалят хорошие деньги за пару фунтов свеженькой требухи.

Ах вот оно что! Ровас в своем уме, он просто жаден.

— Откуда это все взялось? — спросил Джек.

Ровас поманил его к себе и произнес леденящим кровь шепотом:

— От моей доброй подружки по имени Люси.

Люси? Джек вздрогнул. Так звали его мать. Совсем простое имя — сотни женщин в каждом городе Обитаемых Земель отзывались на его легкий, мелодичный звук. Странно, что за все время странствий Джек услышал его впервые. Оно вызвало в нем тоску по прошлому, когда он лежал, прислонясь головой к материнской груди, и в мире не было тайн, а были только обещания.

Она работала не покладая рук. Джек как сейчас помнил серый пепел на ее лице и чуял его запах, помнил ожоги на ее руках. На ней были все кухонные печи: утром она выгребала из них золу, вечером присыпала пеплом угли. Кухонная челядь не знала пощады, весь день только и слышалось: «Веселее работай мехами, Люси. Люси, тащи дрова. Очисти колосники от золы, Люси, да смотри, чтобы блестели».

Но настоящее имя матери было не Люси. Джек не мог назвать миг, в который он это понял, — до него это дошло постепенно.

С тех пор как он себя помнил, он день-деньской торчал на кухне. Он старался вести себя «тихо, как мышка, и примерно, как курочка на яйцах», — ведь за всякую его проделку наказывали мать. Он забирался под огромные столы на козлах, находя там то огрызок яблока, то морковную кожуру, и наблюдал за всем, что происходит вокруг. Кухня была настоящей страной чудес: здесь витали вкусные запахи, гремела медная посуда и звучали разговоры, а от вида лакомых блюд текли слюнки.

Джек проводил долгие часы в мечтах. Нож мясника преображался в секиру Борка, передник мастера Фраллита — в знамя вальдисских рыцарей, а табурет у огня, на котором сидела мать, — в трон.

Когда мать уставала — а это случалось все чаще и чаще в год перед тем, как она слегла, — Джек помогал ей. Однажды, когда они оба отчищали колосники, главный повар за спиной у них крикнул: «Люси, почисти плиту, когда там управишься». Мать даже не оглянулась. Повар позвал погромче: «Люси, ты слышишь или нет?» Джек потряс мать за руку, и только тогда она отозвалась.

С того дня он стал пристально наблюдать за ней. Случаи, когда она не сразу откликалась на свое имя, были нередки. Позже, перед самой кончиной, когда Джек подрос, а она совсем ослабела, он отважился спросить ее прямо: «Мама, а как тебя зовут по-настоящему?» Он выбрал время с жестокой предусмотрительностью, зная, что она слишком больна, чтобы притворяться. Теперь он этого стыдился.

Мать вздохнула и сказала: «Не стану тебе лгать, Джек, при рождении меня назвали не Люси, это имя мне дали позже». Джек стал выпытывать у нее настоящее имя — сперва просьбами, потом криком. Но даже в болезни ее воля осталась твердой и уста не разомкнулись. Она не солгала ему, но и правды не сказала.

Ровас, хлопочущий вокруг своих потрохов, вернул Джека к настоящему — и хорошо: в прошлом осталось слишком много загадок.

— С почками вся беда в том, Джек, что они малость... как бы это сказать? Малость легковаты.

— Легковаты?

— Ну да, чересчур их много выходит на фунт. — Ровас улыбнулся, как нашкодивший мальчуган.

— И ты хочешь сделать их потяжелее, — смекнул Джек. Ровас усердно закивал.

— Молодец, парень, голова у тебя варит. Вот что мы будем делать. — Он положил одну почку на поднос и достал нож. — Надрезаем чуть-чуть вот здесь, около хрящика. — Он вскрыл почку, как хирург, и сказал, не вынимая нож из разреза: — Дай-ка мне вон тот горшок с полки. Только осторожнее, он тяжелый.

Джек снял горшок с полки и чуть не уронил его. Точно каменные противни мастера Фраллита — но те хотя бы были большие.

— Что там у тебя?

— Свинец, ясное дело. Тяжелый, как камень, мягкий, как хороший сыр. Подай-ка мне кусочек, да побольше — нам ведь не надо, чтобы он застрял у кого-то в горле.

Джек подал Ровасу кусочек серого металла, и тот мигом запихнул его в почку. Потом старательно затер разрез и дал Джеку пощупать.

— Неплохая работа, а?

— Человека убить можно, — заметил Джек, взвешивая почку на ладони.

— Если человек сидит всю зиму без мяса, он тоже долго не протянет. Надо же мне как-то на жизнь зарабатывать — а свинец авось найдут еще до того, как почка попадет в горшок. Так уж свет устроен, парень, — сказал Ровас, поймав осуждающий взгляд Джека. — В Халькусе настали тяжелые времена, когда началась война с Королевствами, и дела идут все хуже и хуже. Только и жди, как бы Брен не напал на нас с другой стороны. И если кто-то вроде меня привозит продукты, о которых люди и думать забыли, то простая честность требует, чтобы он получал за свои хлопоты хорошую выгоду.

— Почему ты думаешь, что Брен может напасть на вас? — спросил Джек, не желая вдаваться в вопросы купли-продажи — тут Роваса все равно не переспоришь.

— А ты что ж, не слыхал? Ваша страна объединяется с Бреном, и попомни мои слова — это отрыгнется не только нам, халькам. Аннис, Высокий Град, даже Несс — все всполошились. Люди боятся, как бы Брен, заручившись помощью Четырех Королевств, не захапал весь Север. — Ровас задумчиво сплюнул. — Не далее как утром я слышал, что Высокий Град в спешном порядке обучает войско. Вот это город — он не станет сидеть, словно кролик в норе, и ждать, когда на него нападут.

Джек услышал об этом впервые. Королевства объединяются с Бреном? Быстро же разворачивались события с тех пор, как он покинул замок.

— Значит, Кайлок женится... — Джек напряг память, вспоминая имя герцогской дочери, — на Катерине Бренской?

— Да, — кивнул Ровас, — и это приведет к войне.

Война. Этого не случилось бы, если бы Кайлок женился на Мелли, как и предполагалось. И Мелли осталась бы жива. Джек положил почку на блюдо и стал оттирать руки. Глядя на свои окровавленные руки, Джек не мог отделаться от чувства, что он как-то отвечает за происходящее. Глупости, сказал он себе. Он никоим образом не влиял на Мелли — она отказалась от замужества с Кайлоком еще до своей встречи с Джеком.

Чувство этой непонятной вины побудило Джека накинуться на Роваса — надо же было свалить хоть часть груза на чужие плечи.

— Ты-то только порадуешься, если большая война начнется, — выпалил он. — Чем больше дерутся, тем тебе выгоднее.

На миг Джеку показалось, что Ровас сейчас его ударит. Тот весь напрягся и уже занес руку — но сдержался. Джек ясно видел, как Ровас борется с собой. Наконец торговец пожал плечами и сказал:

— Пограничные стычки — одно дело, парень, а настоящая война — совсем другое. Да, нажиться на ней можно недурно, зато больше вероятность, что тебя убьют, не успеешь ты потратить нажитые тобой деньги. — Произнеся это, Ровас обрел прежнее благодушие. Джек почти пожалел об этом — ему хотелось подраться. — Вот, держи. — Ровас подал ему блюдо с почками. — Начини их. Хватит о войне на сегодня, пойду поужинаю. — И он вышел, закрыв за собой дверь.

Мысль о войне что-то всколыхнула в Джеке. Почему он принял эту весть так близко к сердцу? Почему из-за нее он чуть было не полез в драку с человеком, который бы его определенно побил? Впервые с тех пор, как Джек ушел из замка, он не находил себе места. Его одолевало знакомое стремление бросить все и уйти. Блюдо оттягивало ему руки. Джек поставил его и открыл дверь.

Ночной холод дохнул ему в лицо. Знакомое стремление — и знакомый голос рассудка. Идти ему некуда.

На снегу остались следы Роваса. Джек проследил их до самого входа в дом. Там, внутри, единственные люди, которые связывают его с миром: Ровас, Магра, Тарисса. Они не те, кем кажутся. У Магры с Тариссой есть какая-то тайна. Она ожесточила мать, а дочь сделала сильной. И Ровас только что чуть было не показал свое острие из-под мягкой покрышки. На вид семья как семья, а на деле совсем иное.

И дом у них — настоящий семейный очаг: сквозь щели в ставнях пробивается теплый свет, дым вьется над крышей, отполированная до блеска дверь так и манит войти. Джеку здесь не место. Он вдруг почувствовал себя усталым. Кто знает, когда ему еще доведется пожить в настоящем доме. Странствуя с Мелли, он позабыл о том, как одинок. Пока она была рядом, он только о ней и тревожился. Защищать, согревать и кормить Мелли было его единственной задачей. Теперь, когда ее не стало, он опять начал думать о себе.

Вот уже несколько месяцев целью его пути был Брен. Этому не было иной причины, кроме чувства, что он должен идти на восток. Теперь, когда Джек услышал о войне, он еще больше прежнего стал стремиться туда. Но нет, он не уйдет. Не сейчас, во всяком случае. Воин из него никудышный — раз уж он собирается туда, где зреет война, надо к ней подготовиться. А Мелли? Джек не мог смириться с тем, что уйдет, не отомстив за нее: она слишком много для него значила, чтобы он так запросто спустил врагу ее смерть. Уйти сейчас значило бы умалить память о ней. Девять лет назад, когда умерла мать, он продолжал жить как ни в чем не бывало, почти не оплакав ее. Больше он этой ошибки не повторит.

Джек закрыл дверь, оставив необъятную ночь за порогом. Он останется здесь и будет учиться. Пускай Ровас использует его, имея, как видно, свою причину убить халькусского капитана, а Джек использует его, научившись всему, что может предложить ему контрабандист.

Джек достал свой нож и взялся за почки. Ему вдруг стало жаль хальков: начиненное свинцом мясо — не самое худшее из того, что их ожидает.

* * *

Над Бреном зажглись звезды. Колокола в сырой мгле глухо прозвонили полночь. Тускло светили масляные фонари, и с ними союзничал снег, отражая и усиливая их скудные лучи.

Публика беспокоилась. Она ждала слишком долго, и жажда крови одолевала ее. Горожане пришли посмотреть на золотоволосого чужестранца, который походил на ангела, но дрался как дьявол. Слухи объявляли его то дворянином, впавшим в немилость, то воином из-за северных гор, то странствующим рыцарем. Смесь тайны, романтики и опасности пьянила бренцев, и поглядеть на того, о ком ходило столько разговоров, их собралось видимо-невидимо.

Дворяне, греющие душу из серебряных фляг, стояли впритык с торговцами, потягивающими из кружек, и крестьянами, хлещущими из мехов. Присутствовали даже женщины — низко надвинутые капюшоны прятали их лица, а толстые, плотно запахнутые плащи скрывали пол.

Хват оглядывал толпу. Охота нынче шла успешно. Он отлично понимал, что настоящие деньги надо искать не в руках и карманах дворян, а в купеческих кошелях. Скупость дворян всем известна, а купцы тратят деньги охотно, потому и носят их с собой. И хотя Хват дал себе обещание, что не станет промышлять, легкие деньги оказались слишком большим соблазном. Он лазил по карманам почти бездумно, как другой почесывает зудящее место. Горстка серебряных монет там, украшенный драгоценностями кинжал здесь. Крестьян он не трогал, памятуя слова Скорого: «Только самый отпетый негодяй ворует у бедных».

Но пришел он сюда не ради промысла, а чтобы приглядеть за Таулом. Рыцарь заставлял публику ждать. Его противник, высокий, могучего сложения детина, не скрывал своего нетерпения. Он уже намазался жиром и спустился в яму, Таул же еще не показывался.

Но вот настала тишина, толпа раздалась и пропустила Таула. Став над ямой, он сбросил с себя камзол. Толпа восхищенно ахнула, увидев его мускулистый, покрытый шрамами торс. Хвату стало так больно от того, что его друг обнажился перед этим сборищем во всем своем былом величии, что он отвел глаза.

— Мне уже доводилось убивать тех, кто заставляет меня ждать, — крикнул из ямы противник Таула, пытаясь привлечь к себе внимание толпы.

Зрители, которым этот возглас пришелся по вкусу, ждали от Таула не менее грозного ответа; он же сказал так тихо, что всем пришлось напрячь слух:

— Уж шибко ты скор на руку, приятель.

Толпа притихла. Хвату на глаза навернулись слезы. Он один понял, какая мука скрывается за этими словами, — Таул произнес их в упрек скорее себе, нежели противнику. Хват, который никогда не стремился ни к чему, кроме сытости и достатка, начинал сознавать, что такое трагедия человека, чьи идеалы потерпели крах.

— Начинайте! — закричали в толпе, и Таул соскочил в яму. Ставки, которые до прихода рыцаря заключались вяло, стали производиться с горячечной суетой. Бойцы кружили по яме, а наверху бились об заклад, перекрикивая друг друга. Хват воспользовался минутой, чтобы приглядеться к сопернику Таула. Это был крупный мужчина, широкоплечий и мускулистый, без капли жира. Поблизости кто-то ставил на него пять золотых, и Хват не устоял: на его взгляд, бой мог кончиться только одним — победой Таула.

— Ловлю вас на слове, сударь, — не без легкого укора совести сказал он.

— Идет! — Они обменялись бирками — палочками с зарубками, — и Хват отошел.

Бойцы сошлись, напрягая бугристые мышцы. Нож Таула целил в живот сопернику. Хват вознегодовал, увидев нож другого, — он был на целый кулак длиннее положенного. Нечестная игра!

— Десять золотых на чужака в шрамах, — выкрикнул он в пространство, выражая таким образом свою поддержку Таулу.

— Подними до двадцати, и я твой, — откликнулся какой-то дворянин.

— Идет. — Новый обмен бирками, на сей раз с учтивым поклоном, — и Хват затерялся в толпе.

Силы соперников поначалу казались равными. Каждый без видимых усилий проделывал подобающие финты и выпады. Бой разгорался, и гнев придавал блеска их обоюдному мастерству. Таулу пришлось отразить ножевой удар предплечьем, и лезвие вспороло ему руку до кости. В свете фонаря блеснула густая темная кровь. Толпа взревела, и Хват, как человек дела, воспользовался своим преимуществом: теперь-то все наверняка думают, что Таул проиграет.

— Ставлю один против двух на чужака!

Бирки посыпались на Хвата, будто осенние листья. Дела в яме, однако, тем временем обернулись к худшему. Рука Таула, из которой хлестала кровь, повисла плетью. Соперник прижал его к стене, приставив нож к горлу. Напряжение было так велико, что ставки почти прекратились. У Хвата подгибались колени.

— Пять против одного на чужака, — прошипел ему кто-то на ухо. Хват, возмущенный тем, что кто-то в такой миг может думать о деньгах, лягнул незнакомца в ногу.

После этого ему пришлось удирать, и он не увидел, что было дальше. Толпа вдруг словно обезумела — все топали ногами и орали во всю глотку. Снова оказавшись у ямы, Хват понял, что весы качнулись в другую сторону. Теперь Таул прижимал противника к стене, а нож того валялся на земле. Таул держал свой клинок у его горла, и в глазах рыцаря виднелась жуткая пустота. Нож трепетал в воздухе — оба воителя боролись за него. Казалось, он вот-вот вонзится в тело — но нет, он продолжал парить на волосок от мышц и сухожилий.

Противник Таула, собравшись с силой, одним великолепным рывком отвел от себя нож. Рыцарь отшатнулся, но тут же снова шагнул вперед — и это было последнее, что видел в этой жизни его соперник. Таул отклонился вбок и распорол соперника от пупка до паха.

Пораженная толпа застыла. Все произошло слишком быстро. Где же мастерство? Где изящество? Никто не знал, как отнестись к такому исходу. Хват был потрясен зверством Таула. Боец лежал в луже собственной крови, с выпущенными внутренностями. Но даже теперь Хват знал, что нипочем не бросит друга. Это не Таул сейчас дрался в яме, а совсем другой человек. Хват набрал в грудь воздуха и завопил:

— Слава победителю!

Толпа поддержала его. Зашедшие было в тупик бренцы снова были рады приветствовать того, кто оказался сильнее.

Поднялся оглушительный гомон, засверкали монеты, и убитый скоро скрылся под грудой серебра. Хват вытащил из-за пазухи бирки и стал высматривать своих должников. Дворянин, побившийся с ним на двадцать золотых, норовил улизнуть. Хват презрительно сплюнул. Дурак он, что связался с благородными. Всем известно, что они платить не любят.

Хват собрался заняться другими спорщиками, но тут кто-то хлопнул его по плечу. Он даже оглядываться не стал — вряд ли кто добровольно захочет вернуть ему долг, — но тут же с замиранием сердца подумал, что это может быть Таул. Хват обернулся. Нет, не Таул, — однако Хвату этот человек был знаком.

— Здорово, приятель. Неплохой был бой, а? — Это его Хват первым обокрал в Брене: широкогрудый, с огромными ручищами и блестящими черными волосами.

Хват подавил естественное желание удрать. Пусть-ка докажет, что именно этот мальчик увел у него кошелек. Потом Хвату вспомнился портрет — он был заткнут за пояс и мог выдать его с головой. Но мальчик, несмотря на охватившее его смятение, и бровью не повел.

— Да, ничего себе. Хотя в Рорне я видывал и получше.

— Значит, твой дружок оттуда? — Незнакомец глянул в сторону ямы. — Из Рорна?

Хват ощетинился:

— С чего ты взял, будто он мой дружок?

— Я видел, как ты для него старался. Ты потрудился на славу — набрал кучу закладов, а под конец спас его шкуру. — Незнакомец улыбнулся, показав белые зубы. — Всегда полезно иметь в публике своего человека.

— Я вовсе не его человек.

— Ты шел за ним прошлой ночью — когда он побил того деревенского парня.

Хват решил сменить тактику.

— А тебе-то что до этого?

Человек пожал плечами, и все его тело на миг напряглось при этом движении. И Хват понял, что перед ним стоит недюжинный поединщик.

— Пожалуй, мне лучше назваться. Я Блейз, герцогский боец.

Хват оторопел, но не подал виду.

— Надо же. Но тогда тебе следовало бы охранять герцога, а не шататься по улицам.

Блейз, надо отдать ему справедливость, пропустил шпильку мимо ушей.

— Я люблю смотреть на поединки, а твой златокудрый друг — единственный приличный боец, который мне попался за долгое время.

— Тем хуже для тебя.

— Как сказать, — снова пожал плечами Блейз. — До сих пор я побивал всех пришельцев. — Он был уверен в себе, не будучи спесивым, и хорошо изъяснялся для бойца.

— Я вижу, ты хочешь сразиться, чтобы подновить свою славу? — спросил Хват.

Блейз поморщился.

— Недосуг мне точить лясы с мальчишкой, у которого язык работает быстрее, чем мозги. Говори — знаешь ты парня, который только что выиграл бой? Если нет, я ухожу.

— Его звать Таул, а родом он с Низменных Земель. — Дружба — дело хорошее, но в такую ночь, когда монеты светятся ярче фонарей, трудно поверить в то, что на свете есть что-то важнее денег. И потом, какой вред Таулу от того, что Хват назовет его имя?

— Устрой мне встречу с ним, — бросил через плечо Блейз. — На закате третьего дня, считая от нынешнего, у трех золотых фонтанов. — И, даже не обернувшись, он исчез в толпе. Через пару мгновений Хват увидел, как он идет по улице, сопровождаемый стройной фигурой в плаще с капюшоном.

Хват разломал все свои бирки. Поди сыщи теперь, кто их давал. И Таул ушел. Даже если он разыщет Таула, тот ни за что не согласится пойти на устроенную Хватом встречу. Возможно, оно и к лучшему. У Блейза вид человека, не привыкшего проигрывать: все передние зубы у него на месте, и нос не сломан — это редкость среди поединщиков. А сложен-то как! Хват даже присвистнул от восхищения. Мускулов у него больше, чем у матросов с целого корабля. Таул против него не выстоит.

А может, все же выстоит? Хват начал пробираться к улице Веселых Домов. Таул обязан своими победами скорее злости, нежели мускулам, так что еще неизвестно, чем завершился бы их с Блейзом поединок. Известно одно — на этом можно зашибить хорошие деньги. Герцогский боец против последней бренской знаменитости — Хват прямо-таки слышал звон монет вокруг ямы. Это как раз такой случай, о котором Скорый мечтал всю жизнь, — а Хвату он сам идет в руки!

Шагая по улице, Хват стал испытывать незнакомое ему доселе чувство. Оно кольцом стиснуло ему грудь — неприятное, как боль в животе, только еще сильнее. Хват старался отвлечься и напрягал мозги, придумывая, как бы уговорить Таула встретиться с Блейзом, но боль не уступала. Она грызла его, терзала и не давала ему покоя. Хват пытался увалить все на особо злостное несварение желудка, но в глубине души он знал, что гложет его вина.

* * *

Мелли колыхалась в тумане между сном и явью. Какая-то, еще ясная, частица ее разума подсказывала ей, что хорошо бы уснуть совсем. А бурлящий живот прямо-таки кричал об этом.

Дешевое халькусское вино никак не желало уживаться с изысканным южным напитком, и Мелли уже сутки маялась из-за их неуживчивости. Езда в фургоне по бугристой дороге, явно построенной еще до первого пришествия Борка, тоже не улучшала ее самочувствия. Мелли мучила тошнота и жалость к себе.

Однако разум вопреки желудку спать не желал. Даже не открывая глаз, Мелли знала, что уже поздно. Сквозь веки просачивался неяркий золотистый свет — это горела свеча, а сквозь сон она слышала уханье совы и волчий вой. Сильно пахло миндалем и каким-то курением, а скоро Мелли с опозданием сообразила, что фургон остановился.

Открылась дверь, и в нее ворвался холодный воздух. Голос Фискеля произнес:

— Алиша, мне надо сказать тебе пару слов наедине.

— Лорра, — отозвался тихий, мурлычущий голос Алиши, — выйди-ка ненадолго.

— Но там холодно и темно. Я только начала засыпать...

— Ступай, — оборвала ее Алиша, — а не то я тебя всю ночь там продержу.

— Не посмеешь.

— Не преувеличивай своей ценности, Лорра, — засмеялась Алиша. — Мертвая ты будешь стоить немногим дешевле, чем живая.

Мелли невольно содрогнулась от этих жестоких слов. В ответ на них хлопнула дверь — Лорра, как видно, решила не ловить Алишу на слове.

— Как тут наша новенькая? — тихо спросил Фискель. Прошуршал шелк — наверное, Алиша пожала плечами.

— Ничего, жить будет. Ее желудок не привык к наису, вот и все.

— Ты уверена, что она спит?

— Она за весь день ни разу не шелохнулась.

— Хорошо. Давай-ка обсудим то, о чем ты говорила прошлой ночью.

Мелли наконец поняла, что так давит в самом низу живота: ей незамедлительно требовалось облегчиться. Решившись терпеть, она тихонько свернулась в клубок.

Двое собеседников еще больше понизили голоса.

— Она приносит несчастье, — сказала Алиша. — Даже путешествие с ней может накликать беду.

— Почему ты так уверена? Откуда мне знать, правда это или бред пьяной женщины?

— Пора бы уж тебе узнать меня получше, Фискель, — прошипела Алиша. — Кто, как не я, в прошлую зиму спас твою шкуру, предупредив о надвигающейся буре? Слушай меня или не слушай — воля твоя. — Звякнуло стекло, и что-то полилось в бокалы. Мочевой пузырь Мелли едва выдержал этот звук.

— Хорошо, я слушаю — что скажешь?

— Скажу, что нам надо сбыть ее с рук как можно скорее, пока мы все не пали жертвами ее судьбы.

— Но ведь я собирался увезти ее за Сухие Степи. В Ганатте она бы стоила целое состояние.

— До Ганатты несколько месяцев пути. Говорю тебе — избавься от нее еще до исхода луны.

Почему от нее столь спешно надо отделаться? Мелли силилась вспомнить, что было прошлым вечером. Они пили, что-то ели, пили опять, а потом... Мелли вся напряглась под тонким шерстяным одеялом... потом ее осматривали. Волна прошла по телу, и Мелли сглотнула желчь, ожегшую рот. Эта гнусная женщина что-то делала с ней, что-то донельзя грязное. Глаза защипало, и Мелли пришлось приоткрыть их, чтобы смигнуть слезы. На миг она увидела Фискеля и Алишу — сквозь пелену соленой влаги они походили на чудищ. Мелли, гордившаяся своим бесстрашием, испугалась.

Нож, который столько дней служил ей утешением, стал казаться бесполезной игрушкой. Он и теперь холодил ей бок. Одному Борку известно, как ей удалось сохранить его после того, как на ней разрезали платье. Но это уже не имеет значения. Эти двое, преспокойно обсуждающие, как с ней поступить — так, должно быть, делал и отец, готовя ее помолвку с Кайлоком, — эти двое властны над ее жизнью и смертью. Против этого с ножичком не пойдешь.

Но у нее, кажется, есть и другое оружие. Они ее побаиваются. Алиша, как видно, обнаружила что-то во время осмотра — и вряд ли это была дурная болезнь.

— Завтра мы приедем в Высокий Град. Ты многих там знаешь, — говорила Алиша.

— Ну уж нет. Слишком близко от нашего бравого капитана. Весть об этом мигом дойдет до него, и нам уже не удастся проехать через Халькус в целости и сохранности. — Послышался слабый шорох — как видно, Фискель пересел. — Если тебе так уж загорелось избавиться от нее, то лучшее, что я могу предложить, — это Брен. Хорошо бы погода продержалась — тогда мы будем там меньше чем через неделю.

— Скупщик тот же?

— Да. Он даст хорошую цену, но наш приятель в Ганатте дал бы вдвое.

— До твоей Ганатты еще доехать надо, — отрезала Алиша. — В наших краях таких, как она, зовут хитниками. Их судьбы так сильны, что берут другие себе на службу, — а если не могут взять добром, то похищают.

Мелли оторопела. Что в ней такого страшного? Ее мысли непонятно почему обратились к Джеку. Вспомнился тот день в доме свинарки, когда ей, Мелли, удалось заглянуть в будущее. В будущее Джека. Быть может, Алише открылась судьба Джека, а не Мелли? Или Мелли обманывает себя? Она попыталась припомнить свое видение. Ведь и она была там, рядом с Джеком!

Мелли совсем растерялась. Судьба, видения, колдовство — экая чушь! Отец отродясь ни во что такое не верил, и Мелли любила его за это. До встречи с Джеком она во всем соглашалась с отцом — теперь об этом и помыслить странно.

Мелли снова стала прислушиваться к людям, решавшим ее участь.

— Стало быть, едем в Брен, — сказал Фискель. — А там я подыщу ей замену.

— Как скажешь.

Снова прошелестел шелк, и огонь свечи затмился, словно кто-то заслонил его. Потом послышался чмокающий звук и глубокий вздох. Мелли отважилась открыть глаза. Фискель целовал обнаженные груди Алиши. Женщина, равнодушная к его ласкам, стояла прямая как копье, глядя прямо перед собой. Мелли снова зажмурилась — с нее было довольно.

Она сама не знала, сколько пролежала так, прислушиваясь к возне Фискеля. И велика была ее благодарность небесам, когда все наконец кончилось и Лорра вернулась в повозку.

 

VIII

Мейбор в третий раз проклял свои ушибы и павшего коня — а подумав немного, проклял заодно и Баралиса.

Они приближались к Брену. Стены города сверкали, словно стальные. Этим объяснялась причина дурного настроения Мейбора: знатные горожане, высланные им навстречу. Их разделяет всего несколько минут — а там настанет решающий миг, в который выносятся первые суждения. И в такой-то миг он, Мейбор, сидит на чужой лошади с одеялом, подложенным под седалище вместо подушки, и в плаще, который носит уже неделю!

Баралис, да сгноит Борк его душу, загубил сундук Мейбора с великолепным горностаевым плащом, выкапывая своего Кропа из-под обвала. Ну стоит ли жизнь какого-то слуги роскошного плаща? К счастью, весь прочий гардероб Мейбора, хоть и наспех состряпанный, уцелел, а плащ нужен человеку только на холоде.

Мейбор поторопил коня: он никому не позволит усомниться в том, кто здесь главный. Затрубили рога, и бренцы выступили навстречу новоприбывшим.

— Мы рады приветствовать вас здесь в этот чудесный день, лорд Мейбор, — сказал герольд. — Ваш приезд — честь для нашего города.

— Напротив, это вы оказываете мне честь, — ответил Мейбор, довольный, что его узнали.

— Дозвольте сопроводить вас во дворец, где ожидает герцог.

— Буду счастлив последовать за вами. — Мейбор, величественно кивнув, занял место во главе процессии и въехал в Брен.

Увиденное превзошло все его ожидания. Размеры города ошеломили его — Харвелл по сравнению с ним казался захолустьем. Улицы были вымощены камнем и булыжником, высокие дома теснились друг к другу, а вдоль улиц толпился народ. Солдаты виднелись повсюду — они сопровождали процессию, сдерживали толпу, и длинные мечи без ножен висели у них за поясами. Герцог, как видно, знал толк в невысказанных угрозах.

Приветственные крики горожан звучали музыкой в ушах Мейбора. Он не желал этого брака, но не мог отрицать, что это блистательный союз, и намеревался урвать свою долю почестей. Он махал бренцам рукой, а они в ответ еще усерднее вопили и размахивали флагами. На многих знаменах виднелось чье-то изображение, и Мейбор не сразу понял, что это красивое улыбающееся лицо принадлежит, по мнению бренцев, принцу Кайлоку. Новый король, возможно, красив, но Мейбор не мог припомнить, чтобы хоть раз видел его улыбающимся.

Не успел он оглянуться, как они достигли дворцовых ворот. Тускло-серые и коричневые одежды горожан уступили место синим мундирам церемониального караула. Ворота распахнулись, и Мейбор оказался перед гранитной твердыней, именуемой герцогским дворцом. Он затаил дыхание — и напрасно: его еще не окрепшие легкие в ответ на это судорожно жались.

Охваченный трепетом при виде дворца и одолеваемый непрошеным приступом кашля, Мейбор встретился лицом к лицу с герцогом. Гарон Бренский был одет в синее, как его солдаты, и тоже носил у пояса обнаженный меч. Он был строен, как уличный боец, и на его лице выделялся благородный орлиный нос. Герцог поставил своего коня бок о бок с конем Мейбора и протянул послу руку. Последовало стальное военное пожатие, в котором каждый постарался не выказывать слабости. Дворцовый двор был забит людьми, и все, от дворян до конюхов, молчали в ожидании слов, которые произнесут эти двое.

— Добро пожаловать, друг, — сказал герцог.

Мейбор сознавал, что все взгляды устремлены на него, и искал наиболее верные слова, которые произвели бы надлежащее впечатление на бренский двор.

— От имени его величества короля Кайлока, правителя Четырех Королевств, — сказал он, — благодарю вас за теплый прием.

Экий дурак, подумал Баралис, услышав взволнованный ропот толпы. Нашел время и место, чтобы сообщить герцогу о смерти старого короля.

Герцог заметно побледнел. Не было во дворе ни единого человека, которому не бросилось бы это в глаза. Баралис хорошо знал герцога: он был не из тех, кто показывает свои чувства на людях, и его бледность была красноречивее самой лютой ярости. Убить бы Мейбора за это!

Новость разойдется по городу, прежде чем двор сядет за пир в честь прибытия гостей. Кайлок теперь король, будут говорить люди, и герцог был потрясен, услышав это!

Баралис двинул свою лошадь вперед, и все взоры обратились к нему. Мейбор взглянул на него с отвращением — хоть бы на людях сдержался. Герцог приветствовал Баралиса легким наклоном головы и произнес холодно:

— Лорд Баралис, не скажете ли, когда умер король Лескет?

Баралис посмотрел в пристальные ястребиные глаза.

— Король мирно скончался во сне через две недели после нашего отъезда из Харвелла, ваша светлость. Эту весть нам доставил гонец.

— Его величество поручил мне уведомить вас о том, что он по-прежнему всей душой желает этого союза, — встрял Мейбор, полный решимости не оставаться в стороне.

Бренский Ястреб, как называли его враги, пропустил реплику Мейбора мимо ушей. Подняв руку в перчатке, он развернул коня и поехал обратно ко дворцу. Свита последовала за ним во внутренний двор, увлекая за собой Баралиса и Мейбора.

Герцогу не понравилось, что ему сообщили о смерти Лескета в присутствии дворцовой челяди. Это надо было сделать совсем по-другому. Новость следовало сообщить ему наедине, а там пусть бы он сам решал, когда и как сказать об этом своему народу.

Баралис потер ноющие руки. Быть может, из глупости Мейбора еще удастся извлечь какую-то пользу. Герцог горд и не станет относиться благосклонно к тому, кто выставил его дураком. Баралис отыскал глазами герцога — тот спешился и отдавал распоряжения своему конюшему. Закончив говорить, он ушел в маленькую боковую дверь. Баралис слез с лошади и последовал за ним.

Это была старая часть дворца — сырой камень выдавал ее возраст. Много веков назад здесь была крепость, потом — замок, а еще позже мощная цитадель. Баралис восхищался мастерством строителей, столь искусно скрывших правду. Теперь здание выглядело как прекрасный дворец, хотя укреплено было так, что могло выдержать любую осаду.

Весь город был опоясан стенами. Эти кольца, словно на дереве, отмечали возраст — каждый последующий герцог усовершенствовал укрепления тысячью мелких, не бросающихся в глаза способов. Глуп будет тот полководец, который недооценит оборону города Брена.

Баралис потрогал каменную стену, почти лаская ее.

— Мне кажется, это жест собственника, лорд Баралис, — холодно и без улыбки произнес герцог.

— Нет, — ответил Баралис, оборачиваясь к нему, — это всего лишь знак восхищения.

— Выходит, я должен чувствовать себя польщенным и ничего не опасаться?

Слишком уж он скор. Баралис искал способ увести разговор от столь опасного и нелегкого предмета.

— Я пришел, чтобы принести извинения за несдержанность лорда Мейбора.

— Извинения мне ни к чему, лорд Баралис. Кайлок уже предпринял какие-то действия против Халькуса?

Ястреб смотрел прямо в корень. Он уже прикидывал, как отразится воцарение Кайлока на его северных соседях. Баралис порадовался, что они здесь одни: некому изобличить его ложь.

— Мелкие стычки на границе Кайлока не интересуют. Все его внимание обращено на придворные дела.

— Город Брен полагал, что получит принца, — не уступал герцог.

— Вы не могли рассчитывать, что он надолго сохранит этот титул. Ни для кого не было секретом, что Лескет прикован к постели.

— Я рассчитывал, что Кайлок останется принцем до заключения брака. — Герцог шагнул вперед, выйдя на свет. — Будем откровенны, лорд Баралис. Север и без того уже обеспокоен этим союзом. Кайлок, вступивший на престол, — дурная новость. Кайлок, выигрывающий сражения, — угроза.

— Раньше я не замечал за вами миротворческих склонностей.

— Политика Брена — мое дело, не ваше.

— Даже если она оказывает влияние на весь юго-восток? — Баралиса не так-то легко было смутить. — Тирену посчастливилось обрести союзника в Брене — других друзей у него, как это ни прискорбно, нет.

— Рыцари подвергаются гонениям. Брен предлагает им тихую гавань.

— С каких это пор, ваша светлость, под тихой гаванью понимается участие в войнах, которые ведет Брен?

Впалые щеки и тонкие губы герцога будто окаменели — в этом лице не было ни капли жира, только мышцы.

— Тирен волен поступать как хочет. Никто не принуждает его помогать мне.

— Какая выгодная дружба! Вы следите за тем, чтобы никто не мешал их торговле, а они оказывают вам военную и финансовую помощь. — Герцог хотел ответить, но Баралис жестом остановил его. — Не надо говорить мне, ваша светлость, что Север волнуется, — вы прекрасно знаете, что Север опасается Брена, а не Королевств.

Рука герцога сжала рукоять меча, и драгоценные камни сверкнули между пальцами.

— Лорд Баралис, советую вам хорошо запомнить то, что я сейчас скажу. Не дерзайте бросать мне вызов. Возможно, в Харвелле вы и пользуетесь властью, но в Брене всем распоряжаюсь я. И я говорю вам: этот брак состоится лишь в том случае, если я сочту это нужным. И ни один захудалый лорд пребывающего в застое двора не будет руководить мною. — Герцог повернулся на каблуках и ушел, оставив за собой последнее слово.

* * *

Тавалиск вертел в руках свою флейту, слишком слабый, чтобы дуть в нее. Четыре дня воздержания от пищи чуть было не доконали его. Голод сделал его злым, и весь день он придумывал способы казни своих лекарей, новые пытки для содержащихся в темницах рыцарей и способы истребления всех до одного музыкантов. Эти изыскания только обострили его аппетит, и теперь он не мог думать ни о чем, кроме следующей трапезы.

Единственным утешением служила ему лежащая рядом Книга Марода. Глядя на нее, он вспоминал причину, по которой обязан прожить как можно дольше. Война в Обитаемых Землях — дело почти решенное, и он, Тавалиск, если верить Мароду, должен сыграть ключевую роль в ее исходе. И архиепископ не собирался умирать, не исполнив эту роль до конца.

С этой мыслью он дернул звонок. Лекари заблуждаются: если он не поужинает, это убьет его скорее, чем тысяча пиров.

К несчастью, на звонок отозвался секретарь.

— Гамил, я звонил в надежде, что меня накормят, а не заставят скучать.

— Мне казалось, лекари посадили вас на хлеб и музыку, ваше преосвященство.

— На этой неделе я поглотил столько музыки, что на всю жизнь хватит. Клянусь, я велю высечь и повесить каждого музыканта в Рорне. — Архиепископ сладко улыбнулся. — Ты играешь на чем-нибудь, Гамил?

— Увы, ваше преосвященство, я не владею этим искусством.

— Когда-нибудь ты скажешь мне, каким же, собственно, искусством ты владеешь. Пока что я не замечал за тобой никаких талантов, кроме выдающейся способности досаждать мне. — Тавалиск наклонился и ткнул флейтой кошку. Та издала весьма приятное для слуха шипение — все-таки и от музыки бывает какая-то польза. — Раз уж ты здесь, Гамил, расскажи, что нового ты узнал за время нашей разлуки.

— Шпиона нашли, ваше преосвященство. Я взял на себя смелость допросить его...

— Смелость, Гамил? — прервал Тавалиск, раздраженный тем, что его лишили возможности полюбоваться на пытки. — Ты хочешь сказать, что допросил человека без моего ведома и согласия?

— Я думал, вашему преосвященству будет приятна моя предприимчивость.

— Если бы я нуждался в предприимчивых людях, Гамил, я никогда не взял бы тебя на службу. — Мизинец Тавалиска застрял в одной из дырочек флейты. Понимая, что в этот миг нужно сохранять достойный вид, архиепископ укрыл плененную руку под платьем. — Еще один такой промах — и я возьму на себя смелость уволить тебя. А теперь продолжай.

На лице Гамила отразилась едва прикрытая злоба.

— Старик послал двух своих людей в Брен. Они, по-видимому, покинули город дня два назад.

— Гм-м. Мщение за смерть Бевлина не заставляет себя ждать. Старик, как видно, намерен убить рыцаря. — Тавалиск дергал палец, стараясь освободить его. — Наш бывший шпион раскаялся в своем предательстве?

— Да, как раз перед тем, как ему вывихнули на дыбе левую руку, он выказал некоторое раскаяние.

— Отрадно это слышать, Гамил. Должен похвалить тебя за разумный подбор пыток. — Тавалиск счел, что был слишком суров с секретарем, и хотел возместить урон. — Еще новости?

— Рыцари Вальдиса начинают наглеть, ваше преосвященство. Заручившись поддержкой Брена, они только и смотрят, как бы нам досадить. Слухи о том, что они перехватывают идущие на север рорнские товары, подтвердились. Близ Несса захвачено десять повозок с соленой рыбой и семьдесят штук тончайшего шелка.

Тавалиск остался доволен этим известием. Теперь по крайней мере он может предпринять решительные действия против Тирена и его окольцованных дружков. Он сейчас как раз в подходящем настроении.

— Разошли письма в Тулей, Марльс и Камле с требованием, чтобы каждый город выделил пятьсот человек для охраны южных грузов. Напиши, что такое же число поставит и Рорн. — Архиепископ подумал немного. — Притом рорнские ополченцы получат приказ убивать всех рыцарей, которые им попадутся, — даже тех, которые не занимаются грабежом.

— Но, ваше преосвященство, эти державы не согласятся охранять дороги, если Рорн станет вершить свою личную месть.

— Когда эти державы узнают о моем приказе, будет уже поздно. Если хоть один наш человек укокошит рыцаря на их землях, в этом обвинят не один только Рорн.

— Но и другие южные державы.

— Вот именно, Гамил! Пусть Тулей и Марльс оправдываются — ничто так не обличает виновного, как рьяное отрицание вины. Впрочем, и времени не останется, чтобы тыкать в кого-то пальцем, — такие дела разгораются как-то сами собой и очень быстро. — Архиепископ с грустью вздохнул.

— Поражаюсь хитроумию вашего преосвященства.

— Спасибо, Гамил. — В волнении Тавалиск еще глубже засадил палец во флейту и делал под полой отчаянные усилия, пытаясь его вытащить. — Тут, конечно, надо будет действовать тонко.

Гамил устремил удивленный взор на колени архиепископа и не сразу ответил:

— О да.

— Я не собираюсь втягивать Юг в войну — пусть себе Север воюет. Я просто хочу расставить все по местам. Если все пойдет как надо, наши южные друзья будут рады согласиться с любым планом, который поможет отогнать рыцарей от их порога.

— Ваше преосвященство ведет опасную игру.

— Только такие игры и стоит вести, Гамил.

Тавалиск отпустил секретаря, слишком поглощенный новой интригой, чтобы дать ему какое-нибудь унизительное поручение. Как только за Гамилом закрылась дверь, Тавалиск вплотную занялся флейтой. Убедившись, что палец вытащить ему не удастся, он разбил инструмент об стол. Палец он освободил, но поранился об острые щепки. Пожав плечами, он сунул палец в рот и стал посасывать. До следующей еды сойдет.

* * *

Сорок девять, пятьдесят — все, довольно. Джек распрямился, и его позвонки хрустнули, будто упрекая его за то, что он слишком долго сидел скрюченный. Шесть клинков — и каждым нужно было провести по точильному камню пятьдесят раз. Джек испробовал остроту одного, разрубив свой волосок, и убедился, что старался не зря.

По настоянию Роваса Джек учился ухаживать за оружием. Целыми днями он обшивал дубинки кожей, смазывал клинки, перетягивал луки и счищал ржавчину с наконечников копий. Делать что-то руками доставляло ему удовольствие — особенно теперь, когда он был волен уйти, а не работать из-под палки, как в замке. Хорошо было напрягать до боли мускулы, потеть и не думать ни о чем.

Джек отвел волосы со лба. Слишком уж они отросли. Фраллит схватился бы за нож от одного их вида. Может, самому их обрезать, благо лезвие под рукой? Буйная грива перепуталась, и зимнее солнце зажигало золотые блики в каштановых прядях. Джек отхватил полоску бычьей кожи и связал волосы сзади. Незачем ему подчиняться чьим-то правилам.

Довольный этим маленьким проявлением независимости, он направился к дому. Не странно ли, что всего лишь два дня назад его так и подмывало уйти отсюда? И чего ради? Теперь Джек не мог этого понять. На что ему сдался Брен? Желание уйти охватывало его с такой же силой, как прежде в замке Харвелл, когда он лежал всю ночь без сна, полный решимости отправиться на поиски приключений, но к утру это желание проходило.

Дом встретил его теплом и уютом. Ярко пылал огонь, приветливо озаряя все вокруг. Магра шила, сидя на высоком стуле, а Тарисса помешивала жаркое. Джек вдруг позавидовал Ровасу. Он видит это каждый вечер, приходя домой: двух женщин, ожидающих его, яркий огонь и горячую еду в очаге.

Сам Ровас был поглощен одним из своих сомнительных занятий: он вдувал воздух в бараньи ноги. Если надуть сухожилия как следует, мясо кажется более жирным и нежным, чем на самом деле. Джек порадовался, что сей мастер своего дела не взвалил эту работу на него.

Магра начала накрывать на стол: поставила свежий хлеб, жареных цыплят, начиненных яблоками и орехами, жаркое из кролика и тушенную в сидре репу. Вкусная еда обеспечена контрабандисту каждый день. Взяв ножи, все принялись за ужин. Как во многих сельских домах, за едой здесь не разговаривали. Джек никак не мог смекнуть, что держит этих троих вместе. Сперва он предположил, что Ровас и Магра — муж и жена, но скоро понял, что это не так. Странная подобралась компания: Магра со своими изящными манерами и надменной повадкой, Ровас с грубоватыми шуточками и презрением к высоким материям, и Тарисса, находящаяся где-то посередине. Она не обладает материнской утонченностью, характер у нее более мягкий и уступчивый, а все же есть в ней что-то от Магры: гордость, быть может.

Еда, очень вкусная, была сдобрена многочисленными травами и специями, любимыми в Халькусе. Джек украдкой поглядывал на Тариссу, сидевшую напротив. У него не было случая поговорить с ней с того дня, как он свалил в огонь недельный запас провизии, но он живо помнил ее поцелуй. Ему раньше случалось целоваться: в замке Харвелл хватало девчонок, которые были не прочь чмокнуть парня в губы, а иные предлагали счастливцу свои язычки и нежные грудки. Он даже с дочерью лорда целовался — с Мелли. Но поцелуй Тариссы значил больше, чем те. В нем были власть и тайна — на такое способна только зрелая женщина.

Джек полагал, что она старше его лет на пять. Она среднего роста, статная, и бедра у нее пышнее, чем у зеленых девчонок. Джек смотрел, как она ест. Аппетит у нее не хуже, чем у Мелли, — вон как она обгрызает куриные косточки, обильно запивая их сидром. Однако она в отличие от Мелли помогала готовить то, что ест. Суп и пироги она состряпала сама. Она умеет разводить огонь в очаге и присыпать угли на ночь. У нее мозолистые, мускулистые руки, а лицо все в веснушках от солнца. Тарисса не знатная дама — она привычна к черной работе и свежему воздуху. Джек с восхищением смотрел, как она заворачивает остатки сыра в тряпицу, смоченную элем. Такая девушка может стать хорошим другом.

Да только ли другом? Джек перевел взгляд на ее лицо. Губы у нее блестели от куриного жира, щеки разрумянились от сидра, и кожа чуть увлажнилась от тепла и обильной еды. В ямке на шее скопилась капелька пота, помедлила и скатилась на грудь. Джек проследил, как она скользит по белой коже и исчезает за вырезом платья.

Тарисса, подняв глаза, перехватила его взгляд, и Джек, к своему ужасу, почувствовал, что краснеет.

— Жарко тут, правда? — сказала она с улыбкой женщины, знающей себе цену.

Джек был благодарен ей за эти слова, оправдывающие его багровый румянец, но смущение не оставило его: ведь она видела, как он пялится на ее грудь. Чтобы скрыть это, он брякнул первое, что пришло на ум:

— Очень жарко. Пойду прогуляюсь.

— Хорошая мысль, — подхватила Тарисса. — И я с тобой.

Джек так удивился, что не нашелся с ответом. Его выручила Магра:

— Поздно уже для прогулок, Тарисса.

— Да и холодно, — добавил Ровас.

Джек понимал, что Магра с Ровасом просто не хотят, чтобы Тарисса оставалась с ним наедине. Странно — ведь три дня назад их это не пугало. Тарисса, однако, не собиралась уступать.

— Чепуха, — сказала она. — Закутаюсь потеплее, и пройдемся до калитки. — Она одарила Джека улыбкой сообщницы.

Они вместе направились к двери. Тарисса задержалась, чтобы надеть плащ. Джек чувствовал на себе неодобрительные взгляды — Ровас почему-то был недоволен еще больше, чем Магра.

Пока они ужинали, настала ночь. Черноту неба не озаряла ни луна, ни звезды. Они дошли до калитки и присели на стенку, окружавшую загон, где доили коров. Единственным светом были лучи, пробивавшиеся сквозь оконные ставни дома. Тарисса повернулась к Джеку:

— Ну как, красивая у меня грудь?

Джек не сдержал улыбки — ему нравилась ее прямота, и в то же время эти откровенные слова ввергли его в трепет. Произнеся их, она сразу стала в его глазах взрослой женщиной, смелой и умеющей любить. Он выругал себя за то, что не может придумать какой-нибудь галантный, остроумный ответ. Тариссу же его молчание ничуть не смутило.

— Ты же не станешь отпираться, что смотрел на меня за столом?

— Ты будешь обижена, если я сознаюсь?

— Я бы больше обиделась, если бы ты сказал «нет». Женщине нравится чувствовать себя привлекательной.

— Ну, для этого тебе мои взгляды не нужны.

Тарисса улыбнулась, и на щеку ей упал свет из окна.

— Сколько тебе лет, Джек?

— Двадцать один, — соврал он.

— Что ж, ростом ты достаточно высок, и плечи у тебя широкие, а вот лицо выдает. — Какой у нее теплый и красивый смех! Это как раз то, чего недостает ночи, чтобы возместить отсутствие звезд.

— Мне восемнадцать.

— Вот оно что. — Тарисса уселась поудобнее. — А хочешь знать, сколько мне лет?

— Нет.

Наконец-то он сказал то, что ей понравилось. Она нагнулась к нему. Ее плащ распахнулся, показав ложбинку между грудей. Она нежно приникла губами к его губам. Губы у нее были мягкие и солоноватые от куриного жира, а влажный язык отдавал сидром. Без дальних проволочек они прижались друг к другу. Рука Джека легла ей на бедро. Тарисса отстранилась. Она тяжело дышала, и грудь ее бурно колыхалась. Джек не мог понять выражения ее лица. Она мягко сняла его руки со своих бедер.

— Пожалуй, ты все-таки молод для меня.

Это был жестокий удар, и она это знала, потому что избегала смотреть ему в глаза. Джек растерялся, но не удивился. Грифт много разного рассказывал ему о женщинах и всегда повторял что женщины рождены, чтобы сбивать с толку мужчин. Джек знал, что Тарисса хотела его: один поцелуй чего стоил. Неудовлетворенное желание обратилось в гнев.

— В чем дело? — спросил он, хватая ее за руку.

— Я тебе уже сказала. Или я должна еще раз повторить, как нянька ребенку?

Джек замахнулся, и только большое усилие воли помешало ему дать ей оплеуху. Тарисса это поняла.

— Скажи мне правду, — попросил он, продолжая держать ее за руку. — Что я для тебя? — Ясно было, что этот вопрос касается не только того, что сейчас произошло между ними. — С тех пор как я здесь, я не слышу ничего, кроме лжи и отговорок. Зачем вам так нужно убить капитана, который расправился с Мелли? И что случилось с ней на самом деле? — Джека трясло. — Ты была там, когда ее убили. Расскажи, что ты видела.

Тарисса повернулась спиной к свету.

— Отпусти руку, тогда расскажу.

Джек послушался и, увидев красные следы, которые оставил на ее коже, почувствовал некоторое раскаяние, но не показал этого: гнев помогал ему лучше, чем смирение.

Раздался крик совы — зловещий звук, возвещающий о приходе самых темных часов ночи, посвященных колдовству, обману и еще более худшим делам. Ветерок, слабый, но холодный, пронизал Джека до костей.

— Я не слишком-то много видела в тот день, — начала Тарисса. — Ведь мне пришлось спрятаться, чтобы хальки меня не нашли. Я была далеко — за деревьями у пруда, где ты положил покойника. Я увидела, как скачут всадники. Двое, капитан и его ординарец, вошли в курятник и закрыли за собой дверь. Они пробыли там не больше часа, а когда вышли, на дубинке ординарца была кровь. Позже, когда всадники уехали, я пробралась к курятнику. Твоя Мелли лежала мертвая на полу.

У Джека свело желудок и в горле пересохло: Мелли пришлось выстрадать больше, чем он думал. Это он должен был умереть. Нельзя было оставлять ее одну.

— Значит, ее тело по-прежнему лежит там?

— Нет-нет, — поспешно ответила Тарисса, не глядя ему в глаза. — На следующий день капитан прислал двух солдат, и они забрали тело.

Сова прокричала снова — невидимый хищник словно подтверждал сомнения Джека. Тарисса не все ему сказала. Он старался разглядеть ее в темноте. Она потупила глаза, и жилка на шее билась едва заметно, но руки выдавали ее: она с такой силой скомкала подол платья, что ткань порвалась. Джек схватил ее за плечи и начал трясти.

— Говори правду!

— Полегче, Джек, — произнес Ровас с явной угрозой в голосе. Тарисса, вырвавшись от Джека, взглянула на него.

— Ступай домой, Тарисса, — сказал Ровас. Она не двинулась с места. — Я хочу поговорить с Джеком, как мужчина с мужчиной. — Тарисса постояла еще немного и направилась к дому. Двое мужчин молча смотрели ей вслед, пока дверь за ней не закрылась. Ровас повернулся к Джеку: — Если ты еще раз тронешь хотя бы волосок на ее голове — Борк мне свидетель, я убью тебя!

Джека почти обрадовала эта угроза — теперь его гнев получил законную основу.

— Ты полагаешь, что это тебе так просто удастся?

— Тебе против меня не выстоять, — презрительно бросил Ровас. — Ты просто хилый переросток и меч в руках держать не умеешь.

— Есть вещи и пострашнее оружия.

Ровас пристально посмотрел на него, прищурив глаза. Они постояли так несколько мгновений — и Ровас, к удивлению Джека, вдруг хлопнул его по спине.

— Ты мастер пугать, Джек, — сказал он. — Тебе никогда не хотелось вступить в халькусскую армию? Они там только и умеют, что пугать. — И Ровас расхохотался над собственной шуткой.

Джек чувствовал, что Ровас принуждает его присоединиться, и засмеялся тоже, но не потому, что находил шутку забавной.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Ровас покровительственно положил руку на плечо Джеку.

— Послушай, приятель. Ты был прав: Тарисса сказала тебе не всю правду. Не упрекай ее за это: она хотела пощадить твои чувства. — Ровас глубоко вздохнул, вобрав в грудь ночную тьму. — Твою девушку изнасиловали, потом избили. Тарисса нашла ее с отрезанной головой. — Ровас сжал напоследок руку Джека и вернулся в дом.

Снова раздался крик совы — но Джек, рыдающий у стены, не услышал его.

 

IX

Баралис подошел к окну, отпер ставню и посмотрел на Большое озеро. Оно омывало северную стену герцогского дворца. Ранним утром на озере лежал туман, лишая его блеска. Но хуже всего была сырость.

Баралис потер руки. Они болели так, что ему хотелось их отрезать. Может быть, пойти к герцогскому управителю и потребовать сменить эту комнату на южную? Нет, нельзя. Это будет расценено как слабость, и герцог, крепкий и телом, и умом, получит перед Баралисом преимущество. Лучше уж потерпеть, чем прослыть слабаком.

Он велел Кропу приготовить церемониальное платье и начистить цепь. Мейбор прав: титул посла принца ничего теперь не стоит. Пора напомнить всем, что он королевский советник.

Вечером состоится пир в честь прибытия посольства. Герцог предусмотрительно отложил его на день, чтобы дать усталым путникам отдохнуть. Баралис скривил губы. Не внимательность двигала герцогом, а осторожность. Добрый герцог хотел узнать, как воспримет Брен известие о восшествии Кайлока на престол. И лишь убедившись, что у предстоящего брака еще остались сторонники, он отдаст распоряжение готовить пир.

Ястреб не хочет упускать добычу. Да, он выказал недовольство, но Баралис знал разницу между истинным нежеланием и его видимостью. Герцогу союз с Королевствами необходим. Мало того что он не имеет наследника мужского пола — его город потребляет зерно и древесину в таких количествах, что уже не способен обеспечить себя сам. Заключив союз с рыцарями, он восстановил против себя Юг, а прибрав к рукам приграничные городки и села, вызывает недовольство Севера. В довершение ко всему он хочет именоваться королем. Союз с Королевствами принесет ему и достаток, и могущество, и титул.

Может быть, герцогу и не по душе, что Кайлок стал сувереном, но он не позволит своему недовольству испортить свадьбу. Ему просто выгодно делать вид, что все еще может измениться.

Баралис прошел в центральную часть дворца. Он ступал медленно и часто останавливался, восхищаясь мастерством каменщиков, придавших этим толстым стенам столь изящный вид. Менее чем через год он, а не герцог будет здесь хозяином. В этот самый миг, когда Баралис сходит по лестнице, чтобы поздороваться с хозяином дворца, Кроп в его комнатах распаковывает яды, которым суждено убить герцога.

Кончина Ястреба не будет внезапной и не вызовет подозрений. Вскоре после свадьбы Катерины и Кайлока он начнет жаловаться на легкий разлив желчи. Пройдет несколько месяцев, герцогу будет делаться все хуже, судороги и рвота измучают его, а потом появится кровь в моче. К этому времени заподозрят отравление, и герцог велит пробовать все, что ему подают. Но будет поздно. Яд, который герцог примет, празднуя с королевским советником брачную ночь своей дочери, так глубоко въестся в его желудок и печень, что ничто, кроме милости Борка, его не спасет.

За этот яд следует поблагодарить Тавалиска. Сведения, которые почерпнул Баралис из книг его библиотеки, оправдывают цену, уплаченную за пользование этими книгами. Что значит какая-то война, если она поможет Баралису выиграть другую, более славную?

Этот яд так же нежен, как шелковые ковры Исро, и так же смертоносен, как тамошние клинки. Достаточно будет одной порции: яд осядет в кишках и постепенно разъест их. У него, правда, резкий вкус — но Баралис надеялся заглушить его травами и специями, выдав свое зелье за традиционный брачный напиток.

Но это дело будущего — главное сейчас добиться заключения помолвки. Напрасно он вчера ввязался в спор с герцогом — глупость Мейбора, как видно, заразительна. Надо всячески подольщаться к герцогу и его двору, успокаивая и умасливая, а если и это не поможет — останется подкуп.

Баралис дошел до великолепной гостевой галереи. Высокие, куполом, потолки лишь недавно вошли в моду на Юге, а на Севере таким куполом мог похвалиться только герцогский дворец. В гулком пространстве звучали чьи-то голоса, и Баралис сразу узнал раскатистый бас Мейбора.

— Как видите, ваша светлость, Кайлок намерен покончить с войной раз и навсегда.

— Вот как, лорд Мейбор? — ответил тихий и обманчиво спокойный голос герцога. — Я рад это слышать.

Баралис пересек выложенный плитами пол с быстротой пантеры и, даже не взглянув на Мейбора, склонился перед герцогом.

— Доброе утро, ваша светлость.

— Надеюсь, вы хорошо почивали, лорд Баралис. Мой управитель опасается, что в северном крыле может быть немного сыро, — я же ответил, что судить об этом должны вы.

— Я вполне доволен своим помещением.

— Рад слышать. Королевский посол только что рассказывал мне о желании Кайлока как можно скорее выиграть войну с Халькусом.

— Я думаю, он пошлет побольше войск на границу, — вставил Мейбор.

Баралиса обуяла такая ненависть, что за ней чуть не последовал выплеск колдовской силы. Он набрал в грудь воздуха, стараясь овладеть собой. Ни разу с юных лет сила еще не выплескивалась из него вот так, против воли. Мейбор точно злокозненный бес: неужто он не понимает, что любой намек на воинственные намерения Кайлока может повредить помолвке? Он не имеет ни малейшего понятия, собирается Кайлок слать подкрепление на границу или нет. Герцог же хитер: льстит ему, именуя королевским послом, и выворачивает Мейбора наизнанку, словно чулок.

— Как королевский советник, — сказал Баралис, — я первым узнал бы о намерениях Кайлока выступить против Халькуса. — Надо побить Мейбора его же оружием — и если уж лгать, то напропалую. — Кайлок просил меня заверить вашу светлость в том, что, хотя он, как заявил только что лорд Мейбор, и желает выиграть войну, до брачной церемонии он ничего не предпримет.

Мейбор открыл было рот, но промолчал, не найдя, как видно, достаточно дипломатичного возражения. Вид герцога выражал недовольство.

— Я вижу, что вы, господа, еще не пришли к согласию относительно того, как представить нынешнюю позицию Кайлока. Посему я оставлю вас одних, чтобы вы могли выяснить это между собой. — С этими словами герцог откланялся и ушел.

Баралис и Мейбор смотрели друг на друга, пока шаги герцога не смолкли в отдалении. Мейбор погрозил Баралису пальцем, укоризненно цокнув языком.

— Вы ввели его светлость в заблуждение. Я же как королевский посол счел своим долгом открыть ему истинное положение дел.

Это было уж слишком. Колдовской заряд слетел у Баралиса с языка со всей силой его ненависти, и Мейбор скрючился от боли.

— Если вы еще хоть раз выставите меня дураком, — прошипел Баралис в его согнутую спину, — клянусь, я уничтожу вас на месте. — Уверенный в том, что угроза дошла до Мейбора, Баралис снял чары.

Какой-то слуга, проходя мимо, посмотрел на них. Мейбор разогнулся, часто дыша, с багровым лицом.

— Ты в аду будешь жалеть об этом дне, — прошипел он. Баралис невольно восхитился силой воли Мейбора — тот, преодолевая боль, ушел с высоко поднятой головой.

Этот удар был всего лишь предупреждением. Неразумно ворожить против кого-то вот так, напрямую. Всегда есть вероятность, что чужая воля отбросит чары назад к колдуну с силой натянутой тетивы. Не один чародей погиб таким образом. Колдовством можно парализовать мускулы, можно проникнуть в мозг, чтобы выведать какие-то тайны, можно обнаружить болезнь — но это все временные меры, не приносящие человеку вреда. Если же хочешь убить кого-то, то гораздо мудрее и безопаснее сделать это, не прибегая к колдовству. Пусть ворожба будет твоим сообщником, а не наемным убийцей.

То, что случилось в канун зимы, — это исключение. Сверкнул нож убийцы, сила излилась сама по себе — и Баралис дорого заплатил за это.

С бессловесными тварями расправиться проще, хотя опасность есть и там. Баралис рисковал, входя в коня Мейбора. Колдовство — что зараза: оно приводит в действие природную защитную силу. Животные, особенно крупные, порой отражают чары. Баралис видел раз на Дальнем Юге, как погиб человек, вороживший против медведя.

Баралис отправился в Ганатту через месяц после того, как схоронили мать. Их маленькая община не подозревала, что в ее смерти повинен он. Все качали головами, и говорили, что это выкидыш. Только наставники Баралиса знали. Но что они могли? Он был ребенком и натворил бед по ребячьей глупости. Тем не менее им хотелось избавиться от него, и они сказали, прикрываясь мнимой заботой: «Нам больше нечему учить тебя, Баралис. Ты превзошел нас. А вот на Дальнем Юге есть чему поучиться». Они надеялись, что он не вернется больше.

Ему было тринадцать — а его послали в путь через Сухие Степи и горы. Он шел с паломниками — рыцарями и священниками. Дождь стучал по кожаному верху шатра — но не это разбудило Баралиса, а мужская рука, крадущаяся по его бедру под грубым одеялом. Кинжал, прощальный дар отца, вошел в живот насильнику легко, как клин в бочонок с элем. Магия отточила клинок, но направила его рука Баралиса.

Утром его нашли крепко спящим рядом с мертвецом. Воздух был так влажен, что на бедрах мальчика еще не просохла кровь.

И снова его оправдали. Кто мог осудить мальчика, защищавшего себя от гнусного посягательства? Тем не менее паломникам, как прежде учителям, не терпелось от него избавиться.

Ганатта была так необычна, так не похожа на все, что он видел до сих пор, что испугала и заворожила его разом. Красавцы, радовавшие глаз, чередовались здесь с калеками, непонятно как оставшимися в живых. Баралис отыскал человека, к которому имел письмо. Письмо это он прочел еще сто миль назад. В нем содержалось явственное предостережение: «Способности Баралиса блестящи, но его необходимо обучить доброте и человечности, иначе он станет таким, что мы все схватимся за голову».

Лейсские мастера просчитались — они послали Баралиса к человеку, которого заботили только способности ученика, а никак не нравственные ценности. Последовали четыре блистательных года опытов и открытий. Не осталось ничего, что бы они не испробовали. Ни одно деяние не казалось им слишком гнусным, ни один ритуал — слишком кровавым, ни одно животное — слишком ценным, чтобы его потерять.

Магия Дальнего Юга сильно отличалась от той, что была принята в Лейссе. Здесь меньше полагались на травы и физическую силу, зато все было намного сложнее. Баралис узнал, как подчинять себе живые существа, и научился входить в тело, чтобы осматривать его изнутри. Оглядываясь назад, он полагал, что рукопись, ставшая причиной смерти его матери, была, должно быть, из Ганатты.

Опасность сопровождала его неотступно. Его руки впервые пострадали, когда он возложил их на буйволицу с целью вызвать у нее выкидыш. Она бурно воспротивилась этому, природа была на ее стороне — нить лопнула, и Баралис мигом получил ожог обеих рук. Отраженной силе нужно было куда-то излиться. Он и по сей день носил на себе эти шрамы.

Но это было ничто по сравнению с тем, что он увидел позднее, на площадке для травли медведей близ мясного рынка.

Медвежьей травлей в Ганатте занимались на каждом углу. Это было излюбленным городским развлечением, и на собак ставились громадные деньги. Баралис любил это кровавое зрелище, любил наблюдать за лицами зрителей, когда собаки кидались на зверя. В ту ночь толпа, охмелевшая от наиса и изнуренная недельным постом, была особенно возбуждена.

Собаки, участвовавшие в травле, принадлежали очень богатому и влиятельному человеку, и ошейники на них были золотые. Их специально разводили для этой забавы: шеи у них были толстые, челюсти крепкие, а зубы, вцепившись в жертву, не отпускали ее до самой смерти. Их втолкнули в загон, и они кружили вокруг медведя, стараясь раздразнить его и сбить с толку. Поначалу все шло хорошо. Один пес отвлекал медведя, другой подбирался к нему сбоку. Зверь взвыл что есть мочи, когда одна из собак вцепилась ему в переднюю лапу. Он встал на задние лапы и поднял собаку на воздух, а после с бешеной силой тряхнул ее, да так, что она отлетела на другой конец загона. Все слышали, как треснул ее череп. В загоне осталась только одна собака, и ее богатый владелец стал проявлять беспокойство.

Баралис видел, как он ищет взглядом кого-то в толпе. Вот он кивнул какому-то нищему, и Баралис почувствовал струю колдовской силы. Он мигом смекнул, что происходит: колдун пытался лишить медведя силы. Ошибка чародея заключалась в том, что он делал это слишком медленно. Нужно было, чтобы все выглядело естественно, будто бы зверь устал. Начал колдун хорошо — он ограничивал приток крови к сердцу медведя, отчего тот двигался медленнее. Потом медведь испугался. Не связываясь больше с собакой, он бросился на изгородь и сокрушил ее. Толпа шарахнулась назад, но один парнишка застрял среди расщепленных кольев, и обезумевший зверь кинулся на него.

Колдун начал отходить — в его действиях сквозила паника. Толпа вопила, медведь разрывал свою жертву на части, и сила оборачивалась туда, откуда вышла. Медведя, одержимого кровавой лихорадкой, поддерживал инстинкт. Стремление выжить слилось с вековым, накопленным поколениями знанием — и кровь зверя, прорвав заслон колдуна, бурно понеслась по его жилам.

Человек, одетый в лохмотья, упал, изо рта у него выступила пена, тело забилось в судорогах, и кровь потекла из носа, глаз и ушей. Через минуту он умер — отраженная сила раздробила ему череп.

Никогда нельзя задерживаться надолго в живом существе. То, что нужно сделать, следует делать быстро. Баралис не дал времени Мейборову коню — он проник в него с грацией танцора и поразил его с быстротой молнии. Тот случай у мясного рынка научил его осторожности. Он не желал погибнуть бесславно, как колдун, вороживший против медведя.

* * *

Хват соскреб навоз с подошвы, прокляв всех животных, а в особенности лошадей. Когда следишь за кем-то, тут уж не до того, чтобы смотреть под ноги. Грязь — столь же неотъемлемая часть города, как рынки и торговцы, и обычно Хват ничего против нее не имел, но нынче утром его угораздило стянуть пару очень красивых и очень непрочных шелковых туфель. Скорый говорил, что обувь карманника — лучшая его защита, и всегда стоял за ткань, не за кожу. Да, когда ты обут в шелк, тебя не слышно — зато эти злосчастные башмаки мигом промокают от мочи и нечистот, стоит человеку выйти за дверь.

Таул сидел в таверне по ту сторону улицу. Как бы уговорить его встретиться с Блейзом? Деньгами его не соблазнишь — хотя кто знает? Рыцарь заявился в «Полное ведро» в компании женщины с соломенными волосами и хозяйки публичного дома, госпожи Тугосумки. Если и есть на свете женщины, которые любят деньги больше этих, то Хвату они не попадались.

Надо было что-то делать — и Хват в туфлях, хлюпающих на каждом шагу, пересек улицу и вошел в таверну. «Полное ведро» следовало бы скорее назвать «Худым ведром» — эль тут был повсюду, а не только в чашах и бочонках. Башмаки Хвата по щиколотку ушли в пенную лужу. Вокруг кричали, пели и ссорились. Две женщины боролись, кто кому прижмет руку, мужики обменивались оскорблениями, а кто-то заглядывал в чашу, стараясь рассмотреть, что там на дне.

Кайлок, Кайлок, Кайлок — слышалось со всех сторон. Даже бранящиеся мужики не обходились без него.

— Ты хитер, как Кайлок, а с виду смахиваешь на труп его отца, — заявил один, вознагражденный одобрительным ропотом толпы.

— О своем будущем короле надо говорить уважительнее, — отозвался другой.

— Никогда Кайлок не будет здесь королем!

— Герцог ему не позволит.

— Герцог тоже не вечен.

— Бреном будет править Катерина, а не Кайлок.

— Она выйдет за него, воспользуется его армией, ограбит его страну, а его отошлет обратно к матушке!

— Верно! — радостно вскричали все в один голос.

Хвата вопросы политики мало интересовали. Ему было все равно, кто будет править в Брене. Главное — монета, а не короли. Он расталкивал толпу, лягаясь и наступая на ноги тем, кто не хотел убраться с дороги. Скоро ему стал слышен пронзительный голос госпожи Тугосумки.

— Моя сестра приезжает в будущем месяце, — говорила она. — Она ни минуты больше не желает оставаться в Королевствах. Такое захолустье! — Тут достойная дама заметила Хвата. — Это ведь ты приходил ко мне третьего дня, мальчик? — Она взбила свои густо напудренные волосы и улыбнулась. — Я лиц никогда не забываю.

— Хорошая память — лишь самое малое из ваших достоинств, госпожа Тугосумка, — с поклоном ответствовал Хват. Дамам никогда нелишне польстить — даже таким уродинам.

— Какой милый юноша! — сощурила глазки она. — Снова с поручением?

— Вы столь же прозорливы, сколь и прекрасны. — В голове у Хвата зародилась некая мысль, — Не скажете ли, рыцарь здесь?

— Он вон там, с моей дочерью Корселлой.

Вот, значит, как звать эту крашеную воровку.

— Не могу поверить, — сказал он.

— Поверить во что? — растерялась Тугосумка.

— Что вы ее мать, — ослепительно улыбнулся Хват. — Скажите правду — вы, наверное, сестры?

Хихикая, Тугосумка сказала:

— Ты не первый меня об этом спрашиваешь. А все благодаря крысиному маслу.

— Крысиному маслу?

— Да, только оно очень дорогое. Надо выжать множество крыс, чтобы набрать каких-нибудь полчашки.

Хват опешил. Он знать не знал, что это за крысиное масло такое.

— Но оно стоит своих денег, — рискнул заметить он.

— Я мажу им лицо два раза в день. — Этим многое объяснялось. — Позвать тебе рыцаря? — спросила она. Хват, потупившись, потряс головой. — В чем дело, юноша? Я что-то не вижу в тебе особого рвения.

— Вы очень проницательны. Мне и в самом деле неохота встречаться с ним.

Тугосумка ответила так, как Хват и надеялся:

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

— Госпожа Тугосумка, мне совестно обременять вас. А между тем дело у меня очень... — Хват сделал вид, что ищет нужное слово, — очень важное.

— Важное?

— И прибыльное.

При этом слове госпожа Тугосумка вздрогнула всем телом и властно опустила руку Хвату на плечо.

— Расскажи мне все, милый мой мальчик.

— Вы ведь знаете Блейза, герцогского бойца? — Тугосумка жадно кивнула. — Так вот, он хочет встретиться с нашим рыцарем.

— Он хочет сразиться с ним? — вскричала Тугосумка.

— Ш-ш. Зачем же всей таверне знать об этом?

Тугосумка опомнилась.

— Ну-ну, продолжай.

— Нет нужды говорить вам, какие огромные ставки будут делаться во время подобного боя.

— Это верно, — прошептала она.

— Сейчас я скажу вам большой секрет. — Пальцы Тугосумки впились Хвату в плечо. — Если рыцарь погибнет — а надо сознаться, что это вполне возможно, — кому-то придется его хоронить.

Жадность, пылавшая на лице достойной дамы, несколько померкла.

— Хоронить?

— Поскольку у рыцаря в городе нет родных, тот, кто возьмет на себя заботу о его теле, получит его долю.

— Да он мне как сын родной! — воскликнула Тугосумка. — Я долгом почту похоронить его как подобает.

— Вы замечательная женщина. Однако к делу. Рыцарь должен встретиться с Блейзом нынче на закате у трех золотых фонтанов. Можете вы устроить так, чтобы он туда пошел?

— Быть спокоен.

— Хорошо. До скорой встречи, сударыня. — Хват глянул на Таула — тот опорожнял очередной мех с элем, не видя ничего вокруг. — Пусть пьет сколько влезет. Это сделает его сговорчивее.

Госпожа Тугосумка согласно кивнула и протянула Хвату руку для поцелуя. Хват исполнил это неохотно, не в силах отделаться от мыслей о крысином масле, выбрался из таверны и зашагал к трем золотым фонтанам. Чтобы его план удался, ему нужно переговорить с герцогским бойцом раньше Таула.

* * *

Ровас ворвался в дом как ветер.

— Слухи подтвердились: Лескет умер, а Кайлок намерен выиграть войну.

Магра и Тарисса переглянулись. С лица Магры исчезли все краски. Тарисса встала, уронив шитье, опустилась на колени рядом с матерью и поцеловала ей руку. Магра отстранилась.

— Когда это случилось? — спросила она высоким, звенящим голосом — гневно, как показалось Джеку.

— Он умер во сне около месяца тому назад, — не глядя на нее, ответил Ровас.

Настала тишина. Никто не двигался. Огонь бросал вокруг пляшущие тени. Тарисса закрыла лицо руками. Магра сидела очень прямо, устремив взор в пространство. Ровас и Тарисса, как видно, ждали, чтобы она заговорила первая.

Наконец она встала и подошла к огню — по-прежнему прямая как струна.

— Кайлок выиграет эту войну, — сказала она.

Несмотря на значительность этих слов, все как будто вздохнули с облегчением. У Джека осталось ощущение, что Магра перевела разговор на другое.

— Как это отразится на его браке с Катериной Бренской? — поспешно спросила Тарисса. Вопрос ее был обращен к Ровасу, но смотрела она на Джека, желая понять, какое впечатление произвела на него эта странная сцена. Джек сидел с бесстрастным лицом. Тарисса ласково улыбнулась ему, и он, хотя и подозревал, что это не просто улыбка, невольно улыбнулся ей в ответ. Тарисса — самая соблазнительная женщина из всех, кого он встречал. Джеку вдруг расхотелось задавать вопросы.

— Мне кажется, свадьба все-таки состоится, — сказал Ровас. — Дело зашло так далеко, что отступать нельзя без большого конфуза для обеих сторон. — У контрабандиста был усталый вид. Он налил себе большую кружку эля и осушил ее одним глотком.

И все трое принялись обсуждать возможные последствия войны — но Джек больше не слушал, а только наблюдал за ними. Красивые губы Тариссы шевелились, выговаривая слова. Джек помнил их мягкость и вкус — от этого у него перехватывало дыхание. Почему она оттолкнула его прошлой ночью, если сама поощряла его? Кто ее знает — если верить Грифту, у женщин это дело обычное. Стражник не раз остерегал Джека против опасностей любви. «Если ты сбит с толку, словно павлин, попавший в метель, — говаривал он, — то все идет хорошо. Но если ты блаженствуешь, словно моллюск на камнях, — жди беды». Опыт Джека в общении с женщинами был невелик, но он все-таки подозревал, что Грифт не всегда бывает прав. Впрочем, чем он недоволен? Он удостоился поцелуя женщины старше и опытнее его — прекрасной женщины с глазами, где орех сочетается с золотом. Джек даже устыдился своих мыслей — тут о войне говорят, а у него одна похоть на уме.

Оторвав взгляд от Тариссы, Джек увидел, что Ровас смотрит на него. На миг Джеку показалось, что тот читает его мысли. Ровас по какой-то причине не хочет, чтобы между Джеком и Тариссой что-то было. Днем, когда они сражались на длинных мечах в поле за домом, поесть им принесла Магра. Сначала Джек подумал, что Тарисса его избегает, но теперь, видя враждебный взгляд Роваса, стал сомневаться — быть может, это контрабандист велел ей держаться подальше?

Решив проверить свои подозрения, Джек потянулся и встал.

— Что-то я зачерствел, как хлеб недельной давности. Пойду прогуляюсь, пока не стемнело. — Он повернулся к Тариссе: — Не хочешь пойти со мной?

Этот простой вопрос вызвал целую войну предостерегающих взглядов и непонятных чувств. Тарисса набрала в грудь воздуха.

— Что ж, пожалуй. — И взглянула на мать, словно обращаясь к ней за помощью.

— Скоро ужин, девочка, — сказал Ровас. — Надо помочь матери.

Все ждали, что скажет Магра. Она пристально посмотрела на Роваса, и на ее лице возникло выражение, которого Джек не понимал — не хотел понимать.

— Я сама приготовлю ужин, — сказала она. — Ступай, Тарисса, только ненадолго.

Между Магрой и Ровасом возникло явное напряжение — оно потрескивало как огонь, но было невидимо, как его жар. Всем было понятно; что контрабандист не согласен с Магрой, но она была Тариссе матерью, и ее слово оставалось решающим. А все-таки она боялась чего-то, и не она одна: руки дочери тоже дрожали, когда она завязывала плащ.

Грох! Ровас пнул ящик с дровами, и поленья раскатились по полу.

— Ну, чего ты ждешь? — заорал он. — Раз собралась готовить ужин, так готовь, черт тебя побери!

Тарисса мигом очутилась рядом с матерью.

— Я никуда не пойду.

— Нет, — сказала Магра, — ступай и погуляй с Джеком.

— Но ведь...

— Ступай, — тоном, не терпящим возражений, отрезала мать и принялась подбирать дрова. Ровас стоял у огня спиной к остальным и не обернулся, когда молодая пара вышла.

Холод охватил Джека, сделав еще заметнее противный вкус колдовства во рту. Ровасу повезло. Джек протянул руку, то ли ища поддержки, то ли предлагая ее. Тарисса ответила крепким пожатием — и стало уже не важно, что ею движет.

Они шли в молчании, словно заключили безмолвное согласие не говорить ничего, пока не отойдут от дома. Небо тускнело, и ветер дул им в спину. Голова у Джека была тяжелой, будто каменный противень Фраллита. Он и не заметил, как внутри стало что-то расти. Его смутила сцена, которую он наблюдал, и рассердил впавший в буйство Ровас. Так рассердил, что тайная сила чуть было не излилась наружу.

Страшнее всего то, что колдовство становится для него привычным — настолько, что он даже не замечает его присутствия. Если бы Ровас сделал хоть один шаг к Тариссе, он упал бы мертвым. Джек был в этом уверен — ведь то же самое он сделал и для Мелли.

При мысли об этом у Джека потемнело в глазах. Ничто не имело больше смысла, кроме одного: убить человека, обесчестившего и убившего Мелли. Все остальное — суета: и Ровас, и бредовые замыслы удрать туда, где воюют, и Тарисса с ее мягкими каштановыми волосами и загрубевшими от меча пальцами.

— Джек, ты делаешь мне больно. — Тарисса отняла руку.

— Прости, — опомнился Джек, — я думал о... — Он не смог сказать «Мелли», не смог выговорить ее имя вслух. Его и без того не покидали жуткие слова Роваса о том, как Тарисса нашла ее с отрезанной головой. Если он назовет имя вслух, слова могут стать зримыми.

— Ты думаешь о своей подруге. — Тарисса повернулась к нему. — Мне очень жаль... — Джек ждал — и небо тоже ждало, и ветер в деревьях ждал. Но Тарисса сказала не то, что хотела сказать, а совсем другое: — Мне очень жаль Роваса.

— Он за тебя горой стоит — прямо как отец. — Джек впился глазами в лицо Тариссы и почти обрадовался, когда на нем ничего не отразилось.

— У нас никого нет, кроме него. Он взял нас к себе без гроша и заботился о нас все эти годы — а взамен просит так мало.

— А что ему нужно от меня?

— Я думала, ты знаешь. Он хочет, чтобы ты убил капитана.

— Зачем? — Джеку почему-то казалось, что этими своими вопросами он от чего-то освобождает Тариссу.

— Ровас раньше дружил с ним — или, скорее, у них были общие дела. Контрабандист должен иметь связи среди военных, чтобы избежать обысков и конфискаций. Чтобы на его дело смотрели сквозь пальцы. Но капитан стал жадничать и вместо всегдашнего вознаграждения потребовал доли в доходах. Ровас отказал ему и с тех пор лишился возможности возить свои товары в Хелч — капитан отдал приказ их перехватывать.

— И Ровас хочет, чтобы я избавил его от затруднений.

— Капитан и твой враг, не только его.

— Похоже, я подвернулся как раз вовремя, — не скрывая злости, сказал Джек.

— Скорее для меня, чем для Роваса. — Тарисса прошла еще несколько шагов и повернулась лицом к ветру. — В тот день капитана должна была убить я.

Ночь вдруг стала глубже, темнее и сделалась тесной, как пещера.

— Почему ты?

Тарисса запахнулась в шаль и потупилась.

— Джек, не заставляй меня отвечать.

Он схватил ее за плечи и повернул к себе лицом.

— Почему ты? Ровас в тот день был на холме — он мог бы сам застрелить капитана.

Тарисса, не поднимая глаз, покачала головой.

— Я лучше стреляю из длинного лука.

— Лжешь.

Тарисса высвободилась, отвернулась от него и крикнула:

— Ну хорошо! Если уж тебе так надо знать, он грозился выгнать нас с матерью из дома, если я этого не сделаю.

Остолбенев, Джек уставился ей в затылок. Как может человек так поступать? Как мог Ровас угрожать тем, кого любит? Плечи Тариссы тряслись — она плакала. Джеку хотелось обнять ее и защитить. Он уже протянул руки, но тут у него мелькнула темная мысль. И он, не успев спохватиться, высказал ее вслух, произнеся слова менее чем на ладонь от ее уха:

— Ровас для того хотел заставить тебя убить капитана, чтобы покрепче привязать тебя к себе. Если бы ты это сделала, у него было бы чем тебя припугнуть. Вы с Магрой не смогли бы уйти от него из страха, что он тебя выдаст. Ему важно не столько убийство, сколько власть, которую он приобрел бы благодаря этому.

Тарисса, перестав плакать, медленно обернулась к нему.

— Напрасно ты так говоришь, Джек. Это неправда. Неправда, и все тут. — Ее голос звенел, готовый сорваться. — Никогда больше не говори так. Никогда. — И она убежала, пригнув голову от ветра, а шаль хлопала у нее за спиной.

Джек посмотрел ей вслед. То, что он сказал, было правдой, и они оба знали это.

 

X

Еще глоток — и он, быть может, добьется своего. Таул потянулся к меху. Эль — чистое золото и стоит, должно быть, дорого. Но это не важно. Главное — забыться.

Но сколько бы он ни пил, как бы неистово ни дрался, что бы ни делал — забыться ему не дано. Анна и Сара, малыш, а после Бевлин — все они доверились ему, а он их предал. Он потерпел крах как мужчина, как брат и как рыцарь. Все, что было ему дорого, ушло, и осталась лишь оболочка, холодная и глубокая, как могила. Но в могиле хотя бы обретаешь покой — так сказал ему мудрец.

Таул не мог сказать, сколько дней, недель или месяцев прошло со смерти Бевлина. Все слилось в одно мутное пятно, где разными были лишь лица мужчин, с которыми он дрался, да сорта эля.

Но и эль действовал на него все слабее. Три меха он выпил за вечер, но рука у него твердая, точно дуб, шаги ровные, как у городского стражника, а ум ясен и остер, как битое стекло.

Собственное тело предавало его. Оно насмехалось над ним, дразня его своей мощью, твердостью мускулов, гладкостью кожи и туго натянутыми жилами. Это неправильно. Он теперь получеловек, и тело его должно быть таким же.

Два образа въелись в его мозг не хуже, чем кольца в его плоть. На что бы он ни смотрел, перед глазами у него вставали то выжженный кусок земли, где был когда-то их дом, то окровавленное тело. Никакая драка и никакой эль не могли отогнать этих видений. В Вальдисе говорили: «Человек расплачивается за свои грехи в будущей жизни, а рыцарь — и в настоящей, и в будущей». Раньше Таул этого не понимал, а теперь понял.

— Пошли, Таул. Мы опоздаем, если ты не поторопишься. — Корселла схватила его за руку и вытащила на улицу. Она ошибалась, думая, что он пьян. Хотел бы он напиться пьяным.

— Пусть уж он допьет этот мех, милочка, — сказала госпожа Тугосумка. Эта женщина что-то замышляла. Она забрала у него нож, а теперь подстрекала его пить.

Они вошли в тень дворца и направились в центр большой, мощенной плитами площади. Там журчали три украшенных позолотой фонтана и стоял темноволосый, крепкого сложения человек. Он выступил вперед и поклонился:

— Добрый вам вечер, дамы. Здорово, приятель.

— Я тебе не приятель, — резко сказал Таул, перекрывая хихиканье женщин.

— Тогда позволь представиться. Я Блейз, герцогский боец. — И он умолк, полагая, что этим все сказано.

Таул повернулся к Тугосумке:

— Вот, значит, что ты задумала. Мало ты на мне нажилась?

— Дорогой мой Таул, я забочусь только о твоих интересах. — Рука Тугосумки взмыла и опустилась на грудь, словно раненый мотылек.

Блейз выгнул свою черную бровь:

— Я понимаю твое нежелание, Таул. Кому хочется потерпеть поражение?

Тугосумка и ее дочка согласно вздохнули.

— Хочешь раздразнить меня, да? — сказал Таул. — Дешевый это трюк со стороны человека, носящего столь дорогие одежды.

Блейз, и не думая оскорбляться, взглянул на рукав своего расшитого камзола.

— Я ношу их благодаря своим победам. Ты можешь добиться того же. Если, конечно, не окажешься в саване, — пожав плечами, добавил он.

— Что, славу подновить требуется? Нужна победа над достойным противником? Тут я тебе не помощник. Не намерен прокладывать кому-то дорогу к славе. — Таул повернулся и зашагал прочь.

— Это меня нисколько не удивляет, друг мой. Разве может привести к славе тот, кто покрыл себя бесславием?

— Что ты хочешь этим сказать? — резко обернулся Таул.

— Я слышал, будто ты — вальдисский рыцарь и бои в ямах не самый худший твой грех.

Миг — и Таул вцепился Блейзу в горло. Он знал, что тот только этого и добивается, но ему уже было все равно. Его душевная рана была слишком свежа, чтобы сыпать на нее соль. Пальцы Таула впились в намасленную душистую кожу. Мускулы под ней были как сталь. Женщины раскудахтались, как напуганные курицы. Таул нашел два уязвимых места под самой челюстью — и получил тычок ножом в бок.

— Пусти меня, — прохрипел боец, подкрепив свои слова новым, более чувствительным тычком.

Краем глаза Таул увидел, что к ним приближаются два стражника с копьями наготове — их, должно быть, привлекли женские вопли. Таул отпустил Блейза, ненавидя себя за трусость.

Даже теперь, когда ему незачем жить, что-то побуждает его спасать себя. Чего ради?

Блейз махнул рукой, прогоняя стражников.

— Ты выбрал неподходящее время и место, — сказал он Таулу. — Ровно через неделю я буду ждать тебя в яме к югу от дворца. Там мы сможем закончить то, что начали. — Он картинно отер кровь с ножа. — Если, конечно, тебе дорога твоя честь.

— Мало чести в том, чтобы тыкать ножом в безоружного. — Таул внезапно устал. — Я приду. Но не обессудь, если наши силы окажутся равными.

— Честный бой — вот все, о чем я прошу.

Таулу хотелось одного: уйти. И выпить чего-нибудь. Уже настала ночь. Тихая и безоблачная. Только бы найти место, где можно забыться. Женщины больше не способны отвлечь его — оставалось только пить и драться. Что ж, он будет делать, что может, и, Борк даст, следующий бой окажется для него последним.

* * *

Мейбор выплюнул мясо, жесткое и невкусное, — павлин, что ли? Он терпеть не мог эти выверты. Где оленина, свинина, говядина? Около герцога, конечно. Он-то не станет есть эту приторную, черт знает чем напичканную птицу. Герцог любит настоящее мясо, с кровью.

Мейбор обвел взглядом огромный пиршественный стол, уставленный свечами, блюдами, кубками и заваленный костями. Вокруг него восседала самая отборная бренская знать. Все мужчины одеты в тусклые тона и коротко острижены. Ни единой бороды, ни единого яркого пятна. Берут пример с герцога, поклонника военной простоты. Он даже на пиру не расстается с мечом — и какое же это великолепное оружие! Мейбор подумал, что и ему следовало бы опоясаться мечом — он притягивает взоры вернее, чем самый искусно расшитый шелк.

Хорошо, что хоть дамы не следуют примеру его светлости. Красиво скроенные платья подчеркивают формы, не менее соблазнительные, чем в Королевствах. Голоса у них резковаты, зато станы пышны, и у каждой в бедрах побольше мякоти, чем в паре битых павлинов. Не одна из этих чаровниц бросает взгляды в его сторону, и кто их за это упрекнет? Среди их серых мужчин он блещет, как король. Если Брен славится своими портными, то ткачи и красильщики здесь, вероятно, работают в потемках.

— Вам не нравится эта грудка? — повернулась к нему Катерина. В этом зале, полном красавиц, равных ей нет. Мейбору очень хотелось бы найти в ней какой-нибудь изъян — но вот он сидит рядом с ней, их пальцы лежат на одной хлебной дощечке, и что же? Он ослеплен. Живописец нисколько не польстил ей — она само совершенство. Кожа ее светится, волосы сияют, губы точно ангелами вылеплены. Непорочная принцесса, готовая стать женщиной.

На миг Мейбора ошеломил ее вопрос, но он тут же смекнул, что речь идет о птице.

— Я не любитель павлиньего мяса, госпожа моя.

— Тогда мы угостим вас чем-нибудь более основательным. — Она хлопнула в ладоши, и к ней подскочил слуга. — Оленины для лорда.

Перед Мейбором водрузили огромное блюдо с мясом. Он старательно выбрал самый жирный кусок и положил его Катерине.

— Вы оказываете мне честь, сударь.

— Для меня честь — находиться в вашем присутствии, сударыня. — Мейбор был доволен: он сумел поступить надлежащим образом. Баралис, видевший это, бросил на него злобный взгляд. Королевский советник сидел рядом с престарелой матерью герцога, глухой как пень, сморщенной и безобразной.

Баралис должен умереть — это не подлежит сомнению. Остается только решить, когда и как. Мейбор никому не спустил бы того, что сделал Баралис нынче утром. Никому. И никакие хитрые трюки Баралису не помогут. Королевский советник упокоится навеки.

Однако Мейбор пострадал не зря! Он выставил Баралиса дураком и лжецом, а сам, похоже, с легкостью покорил Брен: герцог к нему благоволит, Катерина предупреждает все его желания, словно заботливая дочь, и даже сосед слева, знатный и богатый Кравин, относится к нему с должным уважением. Катерина говорила с тем, кто сидел справа от нее, и Мейбор воспользовался этим, чтобы затронуть предмет, о котором думали все, но не говорил никто:

— Скажите, лорд Кравин, как Брен воспринял новость о восшествии Кайлока на престол?

Лорд Кравин тщательно отер соус с пальцев. Он не поднимал глаз, но Мейбору показалось, будто его сосед примечает, не смотрит ли кто в их сторону, не прислушивается ли, затаив дыхание, к ним. Лорд протянул руку, взял штоф с вином и бросил, точно стрелу в цель пустил:

— Не так уж плохо.

Интрига раскрывалась перед Мейбором словно редкостный благоуханный цветок. Будь осторожен, сказал он себе и, в подражание лорду Кравину, принялся выдергивать перья из остатков павлина.

— Значит, все пойдет как задумано?

— Если кто-то не дерзнет изменить ход событий. — Кравин подал Мейбору блюдо с угрями.

— Надо бы нам встретиться и обсудить... — Катерина больше не разговаривала с соседом справа.

— Не угодно ли отведать угрей? — вставил Кравин, тоже заметивший это.

— Благодарю — они недостаточно скользкие на мой вкус.

— Сейчас мы их смочим. — Катерина взяла серебряный поднос и полила угрей густо-розовым соусом. — Надеюсь, теперь они легче пройдут в горло, лорд Мейбор.

Мейбор, пристально посмотрев на девушку, прочел на ее лице одно лишь заботливое внимание. Баралис внезапно встал, держа в руке кубок.

— Дамы и господа бренского двора, — произнес он, и скрытая сила его голоса заставила всех умолкнуть. — Я поднимаю этот кубок за прелестнейшую и достойнейшую деву всех северных земель — Катерину Бренскую. — Присутствующим оставалось только ответить на этот тост, но Баралис еще не закончил: — За сим я хотел бы выпить за здоровье величайшего из правителей и славнейшего из полководцев — герцога Бренского. — И снова придворные подняли кубки. Баралис направлял их, как пастух своих овец. Мейбор догадывался, что последует дальше. Этот человек — мастер вертеть другими. — И последний мой тост — за самый славный, самый благородный и самый блистательный союз в истории Обитаемых Земель: за брак Кайлока, суверена Четырех Королевств, и Катерины Бренской.

Все встали, крича и бряцая кубками, — общий порыв был так заразителен, что даже Мейбор начал топать ногами. Баралис потрудился на славу: он вверг одолеваемый сомнениями двор в восторг и ликование. Кто бы мог сказать теперь, глядя на них, что Брен против этого брака?

Разве что тот, кто заглянул бы в лицо герцогу. Его рука, когда он поднял кубок, была чуть напряжена, улыбка не совсем искренна. Ему не понравилось, что его двор обвели вокруг пальца. Мейбор потер свой колючий подбородок. Тут открываются богатые возможности. Где тонко, там и рвется. Помолвка состоится наверняка — Баралис об этом позаботился, — но помолвка — еще не свадьба. За те несколько месяцев, что пройдут между ними, многое может случиться. Кайлок, к примеру, может одержать победу над Халькусом — от этого им здесь, уж верно, станет не по себе. А возможно, герцог передумает. Кроме того, наметилась интрига с Кравином.

Мейбор взглянул на своего соседа. Тот изображал бурную радость, словно заправский лицедей. Мудро — и Мейбору, пожалуй, следует вести себя так же. Сейчас лучше выказать себя сторонником брака. Удар всего способнее наносить неожиданно. Мейбор поднял кубок и присоединил свой голос к общему хору. И если вино показалось ему несколько горьким, он не дал себе этого заметить.

* * *

Катерина Бренская сняла жемчужную диадему и вынула жемчужные серьги из ушей. Взглянув на себя в зеркало, она слегка улыбнулась. Занятный выдался вечер.

Она сидела между двумя дураками — занудливым и напыщенным.

Да, о королевском после сказать особенно нечего: он только и знал, что плеваться, выщипывать перья да строить куры, а вот королевский советник... Улыбка Катерины стала чуть шире. Это человек, с которым следует считаться. До вчерашнего дня предполагалось, что на пиру она будет сидеть рядом с ним, а не с лордом Мейбором. Как видно, отец решил за что-то наказать Баралиса. Не лорд ли Баралис приложил руку к внезапной кончине полоумного короля Лескета?

Вечер поистине получился занятный. Она хорошо играла роль безмозглой хлопотуньи: чаши ее гостей никогда не пустовали, их тщеславие умасливалось, а мясо щедро поливалось соусом. Катерина начала расшнуровывать платье. Лорд Кравин потихоньку выразил свое недовольство, надеясь обрести союзника в лорде Мейборе. Пусть их: они ничем не смогут помешать свадьбе. Стоило посмотреть, как ловко лорд Баралис окрутил весь двор, чтобы увериться в этом.

Она станет королевой не одной, но двух стран.

В дверь робко постучали.

— Ступай, Стазия, я разденусь сама. И не беспокой меня до утра.

Катерина сбросила с себя тяжелое, густо затканное золотом шелковое платье. Когда она стягивала через голову полотняную сорочку, та зацепилась за что-то внизу и порвалась.

— А, будь ты проклят! — прошипела Катерина, адресуясь к железному, сковывающему ее бедра поясу девственности.

Скованный из двух обручей, наглухо закрытый и тяжелый, но льнущий к телу, как змея, он был мукой всей ее жизни. Он был сделан точно по мерке и соединял мастерство кузнеца с выдумкой оружейника. Как и весь этот дворец, она была соблазнительна, но неприступна. Пояс постоянно давил ей на живот и ягодицы, вызывая потертости и язвы. В первый год она чуть было не умерла от заражения крови, и пояс послали к кузнецу на переделку. То, что вышло в итоге из его рук, было чуть изящнее, но не менее чудовищно.

Пять лет терпела она эту пытку. Пять лет не могла ни помыться, ни облегчиться как следует. Пять лет пота, ржавчины и унижений.

Никто таких поясов больше не носит. Они отошли в прошлое, о них только в книгах читают да шушукаются со смехом, сидя за пяльцами. А вот она, высокородная дама величайшего двора Обитаемых Земель, закована в железо не хуже каторжника. Ее отец строго придерживается старинных обычаев — обычаев, заведенных предками. Считалось, что женщинам их рода свойственна ненасытная похоть. Никогда Катерина не простит этого отцу.

Впрочем, нет худа без добра. Пока она носит пояс, она вне подозрений. Катерина нежно погладила металл. На нем выгравированы древние защитные руны — но Катерина давно убедилась, что они бессильны помешать ей. Сосредоточившись на том месте, где к поясу был припаян замок, она стала потихоньку нагревать его. Во рту появился металлический вкус — это ее возбуждало. Дело могло кончиться рвотой — ну и пусть. Железный шпенек размягчился от жара, и весь пояс стал теплым на ощупь. Тепло между ног еще больше возбудило Катерину.

Чутьем уловив миг, когда шпенек размягчится окончательно, она потянула за петлю — и пояс приоткрылся настолько, что она смогла стянуть его вниз и переступить через него. Глуп тот, который полагает, что его добро в безопасности, только потому, что запер дверь.

Ноги ослабли и подгибались под ней. Она добрела до постели, торжествующая и словно во хмелю. Где Блейз? Он нужен ей сей же час.

Налив себе бокал красного вина, Катерина стала ждать. Герцог оказал ей услугу, надев на нее пояс девственности: чтобы избавиться от пояса, ей пришлось обучиться колдовству. Ее камеристка Стазия имела тетку, знавшую в этом толк. Катерина, конечно, скрыла от нее свои истинные намерения, сказав, что ее украшения часто ломаются и она хочет сама чинить их. Сомнительное объяснение — но кто осмелится перечить герцогской дочери? Только не старуха, занимающаяся ворожбой в обход законов.

Сперва старуха сказала, что у Катерины нет дара, что он передается с кровью, а герцогский род наделен земной, но не магической силой. Однако кое-что в девушке было — возможно, с материнской стороны. Немного, совсем чуть-чуть, но с этим уже можно было работать. Так Катерина научилась размягчать припой и освоила еще несколько полезных штучек. Старая ведьма умерла несколько месяцев назад, и Катерине ее недоставало — недоставало запретных уроков и новых открытий.

Катерина провела ладонями по бедрам, наслаждаясь их гладкостью. Какие красивые у нее ноги, а кожа белая, без единого изъяна, если не считать маленького родимого пятнышка чуть выше лодыжки. Знак ястреба — им помечены все мужчины и женщины Бренского рода. Знак того, что она дочь своего отца, — и Катерина носит его с гордостью.

В ставню трижды постучали. Да, уже пора. Не потрудившись прикрыть наготу, Катерина подошла к окну, отодвинула щеколду и отступила, дав дорогу герцогскому бойцу.

— Где ты был так долго? — спросила она. Блейз хотел поцеловать ее, но она отстранилась — от него пахло элем.

— Улаживал кое-какие дела. — Он смотрел на ее груди. Катерина прикрыла их руками.

— Что еще за дела?

— Договаривался о бое с желтоволосым, который пришел издалека. — Блейз подошел к столу и налил себе вина. Он стоял, красуясь, зная, как хорош в своем новом камзоле, с бокалом в руке. — Все в порядке. Мы деремся на следующей неделе.

— Отец рад будет слышать это. Ему нужно зрелище, чтобы развлечь гостей.

— Он его получит. — Блейз, весьма довольный собой, сел на кровать и хлопнул себя по ляжке, подзывая Катерину. В другой раз она, быть может, и не пошла бы, но колдовство еще горело в ее крови. Она села к нему на колени. Как он силен и мускулист! Боец, а не придворный.

— Расскажи мне о своем противнике, — сказала она.

— Э, чепуха. Падший рыцарь, которому до сих пор просто везло. Не могу понять, почему вокруг него подняли такой шум.

— Так ты уверен в победе?

— Я чуть не убил его там же, у трех фонтанов, где мы встречались. Он схватил меня за горло.

— Тебе нельзя проигрывать этот бой, — сказала, подумав, Катерина.

— Я и не собираюсь.

— Но о нем толкует весь Брен.

Блейз оттолкнул ее:

— Понапрасну языки треплют.

Катерина приникла к нему, подставив груди для поцелуя. Он злился и потому был груб — именно этого она и хотела. Они слились в бешеном порыве — это больше походило на борьбу, чем на любовные объятия. Блейз прижал ее к постели, лаская языком красные следы, оставленные поясом целомудрия. Его слюна жгла растертые места, но тем желаннее был он для нее.

Позже, когда свечи совсем догорели, а они лежали обессиленные на постели, Катерина нашла руку Блейза, охваченная нежностью к нему. Скоро она выйдет за другого. Ее ждет блестящее будущее, а у Блейза только и есть, что его титул герцогского бойца. Звание это зависит от телесной мощи его носителя и потому преходяще.

— Ты победишь в бою, правда?

Блейз нежно целовал ее запястье.

— Конечно, любовь моя. Не о чем беспокоиться.

— А вот я беспокоюсь. Вдруг он сумеет нанести тебе удачный удар? — Катерина спохватилась, что зашла чересчур далеко. Блейз встал и начал одеваться. — Прости, я не хотела тебя обидеть.

Он повернулся к ней и тихо сказал:

— Катерина, неужто ты и вправду думаешь, что я в столь важном деле способен положиться на случай?

Она затрепетала от возбуждения.

— Что ты задумал?

— Я побил бы этого парня даже с завязанными глазами, но ты верно говоришь — всегда есть опасность ловкого удара. — Блейз умолк, и Катерина кивнула. — Поэтому я сговорился с хозяйкой гостиницы, где он живет, хотя «гостиница» — слишком почетное название для этого притона.

— Эта женщина держит публичный дом?

Блейз кивнул.

— Потому-то она и знает цену монетам герцогской чеканки. Короче говоря, она подсыплет отравы ему в еду. И к вечеру поединка резвости у него порядком поубавится.

Катерина обняла Блейза и поцеловала в губы, щекоча языком: она снова хотела его. Мужчины делаются привлекательнее, если, помимо мускулов, пользуются еще и мозгами.

 

XI

Было раннее утро. Тарисса разводила огонь, а Магра у стола чистила репу. Ровас, который уже несколько дней молчал и дулся, ушел час назад, сказав, что до ночи не вернется. Джек порадовался этому — без Роваса было спокойнее. Хорошо было просто сидеть и попивать горячий сбитень, вбирая в себя звуки и запахи начинающегося дня.

Суп начинал разогреваться, и его вкусный запах сливался с коричным ароматом сбитня. Сушеные травы, висящие на стропилах, в тепле благоухали вовсю. Шарканье щетки, скрежет совка, что-то отбивают, что-то перемешивают: знакомые, успокаивающие кухонные звуки. Женщины одарили его улыбками, когда он чуть раньше взял нож и стал резать лук. Джек не видел в этом ничего особенного: на кухне замка Харвелл мальчик, который ничего не делает, сам напрашивается на трепку.

Меч, который дал ему Ровас, стоял у чана с соленьями. Джек всегда был сильным — недаром он готовился в пекари: замешивая ежедневно хлеб для всего замка, он набрал мускулы на руках и груди, — но для длинного меча требовались иные мускулы и иная сила. Спина должна выдерживать немалый вес оружия, а бока — резкие выпады бойца. Ногам тоже доставалось. Ровас постоянно толковал о равновесии — не только о том, чтобы правильно держать меч, но и о том, как уравновесить верхнюю и нижнюю половины тела. «При работе с длинным мечом верх начинает перевешивать, — говорил он. — Нужны хорошие мускулы на ляжках, чтобы низ справился с ним». Контрабандист заставлял Джека бегать в гору и катать ногами бочонки.

С тех пор как Джек бросил ему вызов, отправившись гулять с Тариссой, Ровас стал пользоваться их уроками как наказанием. Учебные бои становились опасными. Ровас превосходно владел клинком: он был легок на ногу, тверд на руку и мог ударить молниеносно. Джеку не удавалось с ним сладить. Сейчас, рубя свиные кости на холодец, Джек все время видел свидетельства того, как взъелся на него Ровас: руки у него были все в порезах и синяках.

Но дела у Джека все же пошли немного лучше. Вчера контрабандист издевательски прижал его к дереву — но Джек собрался с силами и ухитрился нанести приличный удар. Его клинок оцарапал меч Роваса и порезал контрабандисту запястье. Негодующее удивление на лице Роваса смягчило последующий разгром.

Джек не знал, что и думать об этом странном семействе, в котором очутился. Чувствовалось, что здесь давние счеты, — но он не знал, в чем дело и почему его присутствие усугубляет их. Магра, гордая и холодная, как придворная дама, была для него загадкой: сначала он думал, что она его не выносит, но вот только что он отпустил какую-то шуточку насчет лука, и она ласково потрепала его по плечу. Он мало понимал в таких вещах — что он видел в жизни, кроме бесконечных хлебов и трепок, — но ему казалось, что Магра проявляет к нему благосклонность лишь для того, чтобы позлить Роваса.

Верно одно: и Магра, и Тарисса боятся плечистого, всегда такого веселого контрабандиста. Они посмеиваются над ним и дразнят его, но делают это с осторожностью, словно опасаются разбудить спящего медведя.

Тарисса солгала, сказав, что Ровас дает много, но очень мало просит взамен. Убить человека — это очень высокая цена. Как может человек требовать такого от девушки, которая ему все равно что дочь? О том, чтобы уйти, не может быть и речи. Если Джек сейчас уйдет, Тарисса никогда не избавится от Роваса — они станут соучастниками в убийстве, накрепко связанными своей тайной, страхом и виной.

Джек взглянул на Тариссу, которая раздувала огонь мехами. Она закатала рукава, и под кожей бугрились мышцы. Молодая женщина, сильная и уверенная в себе. Руки Джека сжались в кулаки. С чего Ровас взял, что она способна кого-то убить? Как он посмел посылать эту честную, работящую девушку на такое дело?

Ненависть вздувалась в Джеке, и он не мешал ей расти. Ровас только и знает, что помыкать этими женщинами. Он хочет иметь власть над их жизнью и смертью.

Тарисса отложила мехи и улыбнулась Джеку:

— Я дую и дую, как ураган, а мой огонь все одно на ладан дышит.

Она испачкала золой нос и волосы. Непослушная прядь упала ей на щеку, и Тарисса сдула ее, как перышко. Она такая прямая — не кокетничает, не жеманится, и все у нее на виду.

Джеку стоило труда улыбнуться ей в ответ, но он сделал это усилие. Растягивая губы в улыбке, он уже твердо знал, что должен будет убить халькусского капитана. Не даст он Ровасу впутать эту славную девушку в убийство и потом стращать этим.

Магра встала, нарушив чары ненависти и молчаливых обетов.

— Схожу-ка я на усадьбу к Ларку. Пора взять у них свежих яиц.

Это было полной неожиданностью. Джек и Тарисса переглянулись, и у нее был не менее озадаченный вид, чем у него. Магра хочет оставить их одних — другого объяснения не подберешь. Она ведь знает, что Роваса весь день не будет. Накинув плащ из алой шерсти, она завязала его у горла, и Джек впервые понял, что двадцать лет назад она, должно быть, была ослепительно хороша. Она выше и стройнее дочери, а гордая осанка придает ей не меньше прелести, чем тонко очерченное лицо.

Тарисса, перехватив взгляд Джека, улыбнулась — видно было, что она гордится матерью. Ему так много хотелось узнать о них! Почему они бежали из Королевств? Как оказались тут? И отчего лицо Магры избороздили горькие морщины?

Уходя, она взглянула на дочь предостерегающе и в то же время решительно.

Как только дверь за ней закрылась, Джек подошел к Тариссе. Он не мог удержаться — ему хотелось быть поближе к ней. Она не отодвинулась и, глядя ему в глаза, спросила:

— Ну, что делать будем, Джек? — В ее словах был вызов, но глаза призывно сияли. Джек, одурманенный ее близостью, испытал внезапное безумное желание сжать ее в объятиях. Тарисса медленно улыбнулась. — Опять целоваться? Или ты собрался меня удивить?

Взбудораженный Джек обхватил ее за талию и поднял на руки. Дразнящая улыбочка мигом пропала с ее лица. Она засмеялась, завизжала и стукнула его. Он знал, что рука у нее не из легких, но такого тумака не ожидал — и отпустил ее.

Словно двое ребят, оставшихся без надзора, они принялись бегать по кухне, фыркая, лупя друг дружку и кидаясь старыми горшками. Их все смешило: и суп, и огонь, и недочищенная репа. Сознание того, что они одни во всем доме, кружило им головы.

— От тебя луком несет, — сказала Тарисса, отбегая от Джека.

— Спасибо. Значит, мои усилия не пропали даром.

Она лягнула его и стрельнула прочь, как заяц. Он стал гоняться за ней по кухне, раскидывая камыш на полу. Тарисса никогда еще не была так хороша: она разрумянилась, вьющиеся волосы растрепались, грудь тяжело колыхалась. Джеку было немного стыдно, что он примечает все это, но прелести Тариссы сами лезли в глаза и не шли из головы.

Она догадалась об этом и залилась смехом. В ее веселом хохоте не было издевки, и Джек присоединился к ней. Она совсем околдовала его — такая искренняя, такая земная. Не то что какая-нибудь неприступная дама. С ней он не чувствовал никакой неловкости. Она выросла на чужбине, но принадлежала к его миру. К миру, где почти вся жизнь проходит на кухне, где друзья собираются у огонька и где все трудятся поровну, а за ужином каждый может сказать свое слово.

Они остановились передохнуть, и Тарисса протянула ему руку для поцелуя. Сердце Джека неистово забилось. Рука у нее была крепкая, ногти короткие и не слишком чистые. Ладони потрескались от постоянных упражнений с мечом, и на пальцах наросли старые, зароговевшие мозоли. Джек поцеловал их, а не гладкую белую кожу на тыльной стороне. Тарисса прыснула, и он заново перецеловал все ее пальцы.

Она восхищала его. Куда девалась испуганная девочка, с которой он говорил три ночи назад, куда девалась надменная гордячка, подарившая ему первый поцелуй? Ровас совершил роковую ошибку: пытаясь разлучить их, он сблизил их еще больше. Три дня они не могли даже словом перемолвиться — и вот итог. Раньше они были чужими, а теперь близки, словно заговорщики.

Тарисса хихикнула, когда он снова стал целовать ей руки, и попросила его перестать. Он не послушался — тогда она дернула его за волосы и укусила за ухо.

Потом укус начал преображаться в нечто более нежное и влажное. Джек с трудом удержался, чтобы не сдавить ее в объятиях. Язык, покинув ухо, направился ко рту. Ее груди были совсем близко, и ничто, ничто не могло помешать ему коснуться их. Легкий вздох ее удовлетворения возбудил его еще больше, чем упругая плоть под ладонями. Тарисса снова обернулась зрелой сведущей женщиной — она вела его и учила.

Джек перенес руку повыше, чтобы ласкать кожу, а не ткань. Тарисса отстранилась.

— Мы чересчур спешим, — сказала она, не глядя ему в лицо.

Все, что говорил ему Грифт о женщинах, в этот миг показалось Джеку чистой правдой. Все они лживые, бессердечные и своими вывертами могут свести мужчину с ума. Ну почему в жизни все так запутано? Его прошлое, его будущее, его странный дар — нигде ни единого просвета, а теперь вот его отвергла женщина. Больше в досаде, чем в гневе, он откинул волосы назад и вздохнул.

— Что я сделал не так?

— У тебя красивые волосы, — с удивившей его нежной улыбкой сказала она. И отвела с его лица непослушные прядки. — Прости, Джек. Твое возбуждение захватило и меня и занесло туда, куда не следует. — Она дала ему руку, и он взял ее.

Разве можно ее ненавидеть? Страстное желание покинуло его, оставив нежность.

— Ну и ты меня прости, — улыбнулся он: Грифт не раз говорил, что женщины вечно заставляют мужиков извиняться за несуществующие прегрешения. Но Джек ничего не имел против. Грифт позабыл сказать, что одно другого стоит.

— Из-за Роваса мы ведем себя, будто влюбленные дурачки, — сказала Тарисса, — а ведь мы почти не знаем друг друга. Ты сказал, что жил в замке Харвелл, но я понятия не имею, чем ты там занимался, и почему ушел, и кто твои родные.

Вот он, этот вопрос, которого Джек боялся всю свою жизнь, — он, как видно, неизбежен. Главное — это семья. Она дает понять, кто ты и откуда. О человеке судят по его родне. Ему же, чью мать все считали шлюхой, а отца и вовсе никто не знал, похвастаться нечем — зато есть чего стыдиться.

Теперь не время говорить о его семье. Джек старался не поддаваться дурному настроению, встал, поднял Тариссу и сказал:

— Неужто я не говорил тебе, что был учеником пекаря?

— Пекаря? — восхитилась она.

Джек подвел ее к столу.

— Вот именно. И пожалуй, сейчас самое время блеснуть перед тобой своим искусством. — Он усадил ее у большого, на козлах, стола и принес муку, воду и жир. Потом водрузил посреди очага каменный противень.

— Что ты хочешь делать? — спросила Тарисса, поставив локти на стол и не сводя с него глаз. Он в раздумье потер подбородок и улыбнулся.

— Что-нибудь сладкое, мне сдается. — Джек работал быстро, добавляя в тесто все, что было под рукой: сушеные фрукты, мед, корицу. Он поднял глаза — Тарисса наблюдала за ним со спокойным вниманием. — Помоги мне месить, — сказал он. Она потрясла головой, но Джек, не сдавшись, потянулся к ней через стол. — Дай-ка мне руки. — Она послушалась, и Джек мигом измазал ее пальцы тестом. — Ну вот, теперь и помесить можно, раз ты все равно в тесте.

Тарисса скорчила гримасу, однако подошла. Джек, став позади, погрузил ее руки в тесто и вместе с ней стал месить и раскатывать, объясняя, что у каждого теста своя натура и каждое по-своему показывает, готово оно или нет. Он направлял ее руки и двигал ее пальцами.

Ее близость волновала его. Линия ее шеи казалась самым захватывающим зрелищем, которое он когда-либо видел. Ее руки, которые он держал в своих, наполняли его плотоядной радостью. Тесто вскоре было забыто — остались только их соприкасающиеся тела.

Дверь заскрипела, и вошла Магра. Джек с Тариссой тут же бросили свое занятие и покраснели, словно любовники, которых застали за поцелуем.

— Я вижу, вы спечь что-то надумали? — сказала Магра.

— Джек учил меня, как замешивать сдобу, — ответила Тарисса, торопливо счищая тесто с пальцев.

— Так Джек у нас пекарь? — Магра со стуком поставила корзинку с яйцами на стол. — Что ж, в нашем захолустье лучшего ожидать не приходится.

Джек был смущен как никогда. Ему казалось, что Магра ушла с единственным намерением оставить их одних, а теперь она явно недовольна тем, что из этого вышло. Похоже, она считает, что он не пара ее дочери, зачем же она тогда старается свести их?

Тарисса, подойдя к тазу, стала отмывать руки. Джек домесил тесто, вывалил его на противень и прикрыл сверху большим медным горшком. Так в большинстве сельских домов создается подобие печи: жар, идущий от камня, застаивается под горшком. Джек не возлагал больших надежд на свою сдобу: тесто не успело подойти, и крендель будет тяжелым.

При взгляде на Тариссу в голову ему пришла нехорошая мысль: быть может, Магра сводит их потому, что без этого все может обернуться еще хуже?

Смущенный этими мыслями Джек быстро вытер со стола и вышел наружу, прихватив с собой меч. Ему нужно было поразмяться. Ровас подвесил на дереве пустой пивной бочонок, чтобы Джек упражнялся на нем в нанесении и отражении ударов. Джек качнул бочонок и начал свирепо тыкать в него мечом — только щепки полетели. Ему хотелось крушить и ломать. Железные обручи гнулись, оставляя зазубрины на клинке, зато дерево поддавалось, как масло. Джек изничтожал бочонок, видя перед собой человека, который его подвесил.

* * *

— Нет, Боджер, бренские женщины любят волосатых коротышек.

— Тогда тебе, глядишь, и повезет, Грифт.

— Как и тебе, Боджер.

— Я, может, и невелик ростом, Грифт, но волосатым меня никак не назовешь.

— А затылок ты свой видал? Не хотел бы я очутиться позади тебя в ночь полнолуния.

— Да неужто ты веришь этим басням про оборотней, Грифт? Мало ли что старые бабки рассказывают.

— А ты не замечал, что старые бабки как раз дольше всех и живут?

— Ну и что?

— Да то самое: они потому так долго живут, что знают, каких напастей остерегаться. Ни одна старуха не выйдет во двор при полной луне, не взяв с собой чернослива.

— Чернослива, Грифт?

— Да, Боджер, это самый мощный плод на свете.

— Как это так?

— Ну а что оборотни делают с женщинами? Сперва они имеют их, потом съедают. Не знаю, спал ли ты когда-нибудь с женщиной, которая перед тем наелась чернослива, — но уверяю тебя, приятного в этом мало.

Боджер понимающе покивал. Они выпили за светлый ум Грифта и поудобнее развалились на сиденье.

— А откуда ты знаешь, кого любят бренки, Грифт?

— Мне городской привратник сказал, Длинножаб. А вот в Рорне, он говорит, любят длинных. Кроме того, он рассказал мне кое-что про герцога.

— А что, Грифт?

— Яровит он, похоже, что твой филин. Только этим и живет. Но разборчив, надо сказать.

— Разборчив?

— Ну да. Он пуще всего боится подцепить дурную болезнь. Длинножаб говорит, будто его отец, прежний герцог, от нее помер. Сперва сливы у него отгнили, а после и сам окочурился. Поэтому нынешний герцог спит только с такими, кого никто не трогал.

— С уродками, что ли, Грифт?

— Нет, дуралей, — с девственницами. Только с ними можно быть уверенным, что ничем не заразишься. — Грифт допил свой эль. — Пора, однако, и за работу, Боджер, — скамьи сами собой не вымоются.

— Это ты ловко сообразил, Грифт, — договориться с капелланом. Если б не это, не миновать нам ходить за лошадьми.

— Да, Боджер. Я кого хочешь уговорю — недаром же я умом не обижен.

* * *

Лошадиный навоз поджидал на каждом шагу — странная, но верная закономерность. Может, так лошади меж собой сговорились — расстояние как раз такое, что человек теряет бдительность, а потом шмяк — и вступает.

Хват почти все время смотрел под ноги. Казалось, что он поступает так из-за грязи, но истинной причиной было новое для него чувство вины. Раньше он только слышал о людях, которых это чувство терзало и доводило до безумия. Сам Скорый утверждал, что «вина — это смерть для карманника», поэтому Хват считал, что вина — это какая-то непонятная хворь, которая может убить человека, если он не примет меры.

А все из-за Таула. Это он заразил Хвата. Надо же — человек делает то же самое, что и все уважающие себя люди: наживает деньги — а чувствует себя при этом, словно самый страшный на свете злодей. Дошло уже до того, что он не может смотреть людям в глаза и глядит себе под ноги. Словно пачкун, выискивающий монеты в уличной грязи.

Все шло хорошо, пока он не связался с той пахнущей крысами бабищей. Сделав это, он покатился под горку быстрее, чем намазанный салом архиепископ. Как его угораздило сказать этому задаваке Блейзу, что Таул стыдится своего прошлого? Тогда-то Хвату это казалось озарением свыше, верным способом заставить рыцаря дать согласие на бой. Так оно и вышло. Со своего наблюдательного поста за деревом на углу площади Хват видел все: спор, потасовку, вопящих женщин и стражников. Он даже слышал, как Таул сказал, что будет биться. В чем же тогда дело? Почему у Хвата так скверно на душе?

Хват пытался вспомнить, когда же он почувствовал первые уколы совести.

Кажется, это было, когда Таул ушел один, оставив Тугосумку и ее желтоволосую дочку Корселлу наедине с Блейзом. Даже самые большие уши не смогли бы уловить, о чем толкуют эти трое. Одно это уже было дурным знаком, ибо, как говорил Скорый, «чем опаснее заговор, тем тише шепчутся заговорщики». Там, у трех золотых фонтанов, явно что-то замышлялось — и это что-то не сулило добра рыцарю.

С тех пор вина и начала мучить Хвата — надо что-то делать, иначе она его убьет.

Ноги сами повели Хвата на улицу Веселых Домов. Монеты побрякивали в котомке, ухудшая и без того скверное расположение духа. Блейз щедро заплатил ему — дал целых двадцать золотых, не говоря уж о десяти серебрениках, которые Хват стянул, пока боец отсчитывал деньги. Незачем поминать также о золоте, которое он стащил у госпожи Тугосумки, покуда они толковали в «Полном ведре», — вот уж кто умеет прятать свои ценности! В конце концов, это только честно, если он отберет у этих воровок побольше Тауловых денег, а Хват не сомневался, что пригоршня монет, выуженная им из-под юбок Тугосумки, по праву принадлежит рыцарю. В общем и целом он славно поживился на этом деле.

Но что, если рыцарь проиграет бой? Или, хуже того, будет убит? Он, Хват, останется при деньгах, и вина, которая и без того гложет его день-деньской, вконец его доконает.

Надо принимать какие-то меры. Спасая рыцаря, он спасет и себя.

Хват пришел к дому с красными ставнями. В дверь стучаться ему по некоторым причинам не хотелось, посему он юркнул в переулок и нашел щелястую ставню, которая однажды уже оказала ему услугу.

Внутри царили мрак и запустение. Открываться было рано, и несколько утомленных девиц валялись на скамьях, спеша напиться до прихода клиентов. Тугосумки не было видно. По ярким волосам Хват нашел Корселлу, натиравшую румянами свое кислое личико. Разочарованный Хват хотел уже уйти, как вдруг услышал, что в доме кого-то рвет. Знакомые звуки для того, кто одно время жил по соседству с известным в Рорне отравителем — мастером Тухляком, владельцем таверны «Свежая рыба».

Рвота сменилась мучительным лающим кашлем, и Корселла шепнула:

— Ш-ш, Таул, ты разбудишь матушку.

Рыцарь, как видно, был в смежной комнате, и Хват обошел дом сзади. Если в переулке воняло, то там, на задворках, и вовсе дышать было нечем — смрад шел из открытой канавы, где плавало такое, что даже Хвату неохота было видеть.

Найти тут щелку оказалось не так легко, как он думал. Наконец он выдернул из стены какой-то чахлый побег — образовавшаяся трещина кишела пауками, но позволяла заглянуть в дом.

Таул скорчился на полу, дрожа всем телом. Хват на миг перенесся в хижину Бевлина, в день, когда рыцарь баюкал мертвеца на руках. От яркости этого воспоминания Хват похолодел, и руки у него задрожали. Юный карманник вдруг понял, что имеет дело с чем-то выше своего понимания. До сих пор в его жизни все было просто: увидел, захотел, взял. Были промысел, еда и кости. Но там, за стеной, корчился человек, для которого все это ничего не значит, — и, странное дело, Хвата тянет к нему по этой самой причине. Хват не знал слов, обозначающих любовь, и они ему были ни к чему. На своем веку он знал только дружбу. Поэтому свой гнев на того, кто это сделал — ибо он был не дурак и догадывался, что тут не обошлось без некоей пахнущей крысами руки, — он относил на счет этого знакомого ему вида привязанности.

Вина так допекала его, что в пору было упасть мертвым на месте. Пора, пора нанести хозяйке этого дома неожиданный визит.

* * *

— Спасибо, любезный, оставь на столе. — Мейбор небрежно махнул рукой, но не успел слуга выйти, как коршуном кинулся на шкатулку. Почта из Королевств.

Нудное послание от его управителя, озабоченного быстрой убылью зимних запасов, записка от слуги Крандла, сетующего, что хозяин был еще слишком болен, чтобы путешествовать в Брен, а вот это уже поинтереснее — письмо от Кедрака и некий свиток, отягощенный лентами и воском. В прошлый раз послание, написанное этой рукой, принес орел.

Сначала Мейбор обратился к письму от сына. Тот писал крупным, знакомым ему почерком, поэтому читать было сравнительно легко.

Отрадно, что Кедрак опомнился после того случая с горничной, — вот он пишет: «Ни одной женщине, тем более мертвой, не должно позволять рвать узы между отцом и сыном».

Мальчик умеет выбрать нужные слова. Мейбор был польщен. Кедрак снова вернулся к нему — а Мейбор теперь, когда Меллиандра, возможно, пропала навсегда, стал больше ценить оставшихся детей. По мере того как он читал дальше, его радость преображалась в волнение — Кедрак писал ему о новом короле. Как видно, Кайлок оказался недюжинным правителем: «Отец, он великий человек. Его план победы над Халькусом дерзок и в то же время талантлив. Он намерен послать батальон в тыл врага и атаковать пограничные войска сзади».

Мейбор задумчиво поскреб подбородок. Если Кайлок преуспеет, война, несомненно, сдвинется с мертвой точки — но уж очень это суровая мера по отношению к стране, которая, как принято считать, всего лишь защищает свои границы. Баралису это не понравится.

Складывая письмо сына, он злорадно ухмыльнулся. Кедрак снабдил его лакомым кусочком для герцогского стола. Мейбор будет осторожен. Никто не должен знать, что он против будущего брака, даже сын: из письма видно, как Кедрак восхищен своим государем. Возможно, Кайлок даже советуется с ним: военные планы — дело сугубо секретное. Да, необходимо соблюдать благоразумие. Зачем впадать в немилость у свежеиспеченного короля?

Теперь другое письмо. Оно заклеено воском, но не запечатано. По словам Крандла, оно пришло через несколько дней после отъезда Мейбора в Брен. Пальцами чуть более непослушными, чем ему бы хотелось, Мейбор развернул свиток. Проклятый чужеземный почерк! Одни петли да завитушки — глаза вывихнуть можно.

Постепенно слова стали обретать смысл. Это уже второе письмо от таинственного возможного союзника из какого-то южного города. Теперь, правда, тайна прояснилась: «Вы угадали верно — я служитель Церкви. Теперь спросите себя: кто тот единственный священнослужитель, обладающий властью, достойной внимания?» Архиепископ Рорнский, больше некому. По спине Мейбора прошел легкий, но ощутимый холодок. Он ввязывается в большую интригу. То, что следовало дальше, пришлось ему больше по вкусу: «Союз между Бреном и Королевствами укроет своей тенью весь Север. Тот, кто способствует этому союзу, приобретает большую силу». И потом: «Если вы питаете желание помешать намеченному браку, знайте: за вами Юг». Этот архиепископ не играет словами, подобно поэту-лирику, — он говорит все прямо в лоб.

Мейбор отложил письмо и взял чашу. Любопытнейшие послания, надо сказать. Они прямо-таки окрылили его. Однако нельзя забывать и об опасности — опасности, грозящей лично ему. Отравлять жизнь Баралиса — одно дело, а лишиться земель и положения при дворе — совсем другое. Он должен ступать легко, а говорить тихо и сладкозвучно, как ангел.

Он обмакнул перо в чернильницу и сел писать ответ на письмо с востока. Это заняло у него много часов — Мейбор старался выражать свои мысли как можно тоньше.

* * *

Хват громко постучал в дверь:

— Откройте! Откройте! По делу герцога!

Корселла, свеженарумяненная и отнюдь от этого не похорошевшая, открыла ему и тут же ощерилась:

— Проваливай, малявка.

Но Хват уже просунул ногу в дверь.

— Я друг вашей матушки. Я разговаривал с ней на днях в «Полном ведре». Это я устроил Таулу этот бой.

— Ты мне и правда как будто знаком. Ты кто ж такой будешь? — Корселла, с виду вылитая мать, ее смекалкой не обладала, что вполне устраивало Хвата.

— Я брат Блейза... — Хват приискивал подходящее имя, — Скорч. И должен незамедлительно переговорить с вашей матушкой.

Корселла хихикнула, вспомнив красивого бойца.

— Что-то ты на него не похож.

— Просто у него нос отцовский, а у меня — дядин.

— Гм-м.

— Мне-то все равно — хотите верьте, хотите нет, но что скажет ваша матушка, когда узнает, что вы закрыли дверь перед посланцем самого герцога?

Госпожа Тугосумка была, как видно, не слишком нежной матерью, ибо Корселла, пораздумав, сказала:

— Ладно, входи.

Они привела его в большую комнату, куда он заглядывал из переулка. Пребывающие там дамы не удостоили его взглядом. Здоровенный мужчина, которого Хват прежде не видел, точил нож, сидя в углу. Хват вознес про себя молитву, чтобы Таул оставался там, где он есть: недоставало еще подвергнуться разоблачению. Корселла ушла и вскоре вернулась.

— Матушка ждет тебя в своей комнате.

Госпожа Тугосумка в ночных одеждах являла собой незабываемое зрелище. В белой сорочке и белом же чепце она походила на безобразного ангела-мстителя. В комнате стоял какой-то мерзкий душок — не иначе как от крысиного масла.

Хвату было не по себе, но он решился не подавать виду. Он поцеловал ей руку.

— Добрый вечер, прекрасная госпожа.

Прекрасная госпожа, не поддаваясь на лесть, отдернула руку.

— Раньше ты не говорил мне, что ты брат Блейза.

— Случая не было, — пожал плечами Хват. И добавил: — Притом меня весь Брен знает — я думал, что и вы знаете тоже. — Этого как будто хватило — госпожа Тугосумка уверовала.

— Ну и чего тебе надо?

— Я насчет вашего с братом уговора... — Хват умолк, надеясь, что Тугосумка договорит за него.

— Это рыцаря травить, что ли? — не замедлила она.

У Хвата перехватило дыхание. Еще никогда в жизни он не испытывал такого гнева. Травить рыцаря — подумать только!

Не успев опомниться, он выхватил нож — слишком короткий, будь он проклят! Тугосумка завизжала и шарахнулась от него. Хват едва сознавал, что делает, — ему хотелось одного: поквитаться с этой женщиной. Она зарылась в простыни, и только ступня в домашней туфле торчала наружу. Хват изо всей силы вонзил в нее нож. Брызнула кровь, и Тугосумка в ужасе взвыла.

В комнату ворвались Корселла и человек, точивший нож, которым теперь и размахивал. Корселла с визгом замахнулась на Хвата — он увернулся и оказался лицом к лицу с ножом.

Тугосумка, держась за ногу, вопила:

— Убейте этого ублюдка!

Хват, точно по наитию, с размаху наступил на ногу человеку с ножом. Тот заорал, схватившись за мозоль, и Хват в тот же миг проскочил мимо него. Корселла схватила его за волосы, пытаясь повалить на пол, — Хват терпеть этого не мог и освободился, двинув ее в живот.

От воплей матери и дочки звенело в ушах. У самой двери Хвата догнал человек с ножом, созревший для убийства. Он заломил руку Хвата за спину, и мальчик услышал хруст, когда рука вышла из сустава. От боли глаза заволокло слезами. Вышибала приставил нож к его горлу:

— Сейчас я на ремни тебя порежу.

В этот миг в комнату кто-то вошел. Хват услышал звук ножа, извлекаемого из ножен, и знакомый голос:

— Попробуй только тронь мальчишку — и ты не жилец.

Таул!

Кровь тонкой струйкой брызнула Хвату на грудь, и ему стало дурно от сознания, что это его кровь.

Вышибала медленно попятился. Мать с дочкой затихли. Лицо Таула могло напугать кого угодно. Настала мертвая тишина.

Хвата подхватили сильные руки. Никогда еще ему не было так хорошо. Он потерял сознание, вдохнув напоследок родной запах рыцаря, выносившего его на улицу.

 

XII

Хват очнулся, чувствуя тупую боль в плече. Он попробовал повернуться, но легче не стало. Если не считать боли, он был устроен довольно удобно: лежал на соломе, не слишком свежей, но и не грязной, в каком-то теплом полутемном помещении, где явственно пахло лошадиным навозом. Если он был в конюшне, то не желал об этом знать. Лошади не относились к числу его любимых животных.

В памяти начали оживать недавние события. Надо же было свалять такого дурака — пырнуть ножом Тугосумку! Где были его мозги? И где, собственно говоря, его котомка? Хват мигом открыл глаза и стал осматриваться. Котомки нет и следа — и, что еще хуже, он действительно в конюшне. Все разгорожено на стойла, и на гвоздях, словно святые реликвии, висят уздечки, мундштуки и прочая лошадиная сбруя. А эти чертовы твари дышат вокруг и всхрапывают.

Когда он попытался встать, плечо прошила боль. Левая рука повисла плетью — видно, что-то не в порядке с сухожилиями. Все вернулось: человек с ножом, лезвие у горла, пришедший на выручку Таул. Хват ощупал горло. Оно было завязано, и что-то скверно пахнущее, но не иначе как целебное просочилось сквозь бинты.

Дверь конюшни открылась, и вошел Таул. Хват, накануне видевший его только со спины, был поражен произошедшей в рыцаре переменой. Таул был бледен, и под глазами появились темные круги.

— Как ты тут? — спросил он, складывая на пол какие-то горшочки и свертки. У Хвата одно было на уме.

— Где моя котомка?

— Должно быть, у Тугосумки осталась. — Таул крепко взял Хвата за плечи и усадил. — У тебя левая рука вывихнута.

— Надо пойти и забрать ее. Там целая куча золота.

Таул, не слушая, взял запястье Хвата и сильно дернул, другой рукой вправил ему руку на место.

Хват, не ожидавший такой подлости, громко завопил.

Боль была нестерпимая. В глазах у него помутилось, и голова пошла кругом. Но котомка не покинула его мыслей.

— Весь мой запас пропал. Сколько месяцев я его собирал... А-ай! — вскричал он, шевельнув больной рукой. Лучше пока не пользоваться ею, раз ее только что водворили на место. — Сколько месяцев! Надо вернуть котомку.

— Ты туда больше не пойдешь, — возразил Таул.

— Тогда пойди ты.

— Если я и надумаю вернуться туда, то по своему делу, а не по твоему, — отрезал Таул, и Хват, не решаясь нажимать, попробовал другой путь.

— Они давали тебе яд.

— Да, я так и подумал, когда прохворал два дня кряду.

— Это Блейз их подговорил.

— Что ж, разумно, — с усталым безразличием проговорил Таул. — Хотя я сомневаюсь, чтобы он велел Тугосумке уморить меня, — она, как видно, перестаралась. Не очень-то красиво колошматить человека, который едва держится на ногах.

Хват впервые осознал, что Таул очень болен. Он тут, как младенец, хнычет над своей рукой и горлом — а рыцарю небось уже дали столько яду, что на всех шлюх в борделе хватило бы.

— На вот, поешь, — сказал Таул, подавая ему свежий хлебец, — тебе надо поправляться.

— А ты? Тебя ведь отравили!

— Ничего. Я спохватился как раз вовремя.

— Почем ты знаешь?

Рыцарь, продолжая разворачивать покупки, долго не отвечал и наконец сказал тихо, не поднимая глаз:

— В Вальдисе я много узнал о ядах. Как распознавать их, как лечиться. Тугосумка пользовала меня болиголовом — на такое только новички способны. Щепотки его листьев довольно, чтобы убить человека, — а ведь Блейз хотел, чтобы я обессилел, но не умер. Я в первое же утро понял, что дело неладно. В Вальдисе нас учат следить за собой. Я почувствовал, как что-то разъедает мой желудок, и тут же принял древесный уголь.

— Глотать уголь! — скривился Хват.

— Если его правильно приготовить, он действует как рвотное, — расщедрился на улыбку Таул.

— Ну да, я слышал, как тебя выворачивало, — кивнул Хват.

— Я избавился от яда, прежде чем он успел мне навредить. Еще одно, чем я обязан Вальдису. — Рыцарь поднес ко рту ломоть хлеба, но так и не надкусил его. Хват видел, как дрожат его руки. То, что Таул ухитрился вызволить его из борделя, казалось прямо-таки чудом. — Но похоже, Блейз получил то, что и хотел: слабого противника.

— Уж не собираешься ли ты после всего этого драться с ним? — ужаснулся Хват. — До боя осталось всего два дня. Твое здоровье не позволяет.

— Ты мне не нянька. Я дал слово и сдержу его.

Хват ни в коем случае не мог этого допустить. Ясно же, что Таулу не выстоять против герцогского бойца. Блейз здоров как бык, а Таулу в пору лежать в постели. Это самоубийство! Настало одно из тех редких мгновений, когда без правды не обойтись. Хват набрал в грудь воздуха.

— Вот что — я пойду к Блейзу и скажу, что бой отменяется. Это я подбил Тугосумку заманить тебя на встречу с ним. Я это все и придумал. — И Хват съежился в ожидании головомойки. Но Таул ответил мирно:

— Теперь это уже не важно, Хват. Уговор дороже денег.

Хват ощутил острый приступ вины — а он-то думал, что навсегда отделался от нее.

— А если он тебя убьет?

— Лучше уж смерть, чем бесчестье. — Сказав это, Таул тут же пожалел о своих словах и рывком встал. — Поешь и отдыхай. Я вернусь засветло.

— Это тебе нужен отдых.

Таул открыл дверь.

— Мне много чего нужно, Хват. Вот теперь, к примеру, мне надо выпить. — Щеколда упала, и Хват остался один.

* * *

Бэйлор, главный управитель герцога, сидел в самой уютной комнате дворца — в своей. Уже семнадцать лет, с тех пор как стал править нынешний герцог, в Брене считалось неприличным обставлять свои покои с большей роскошью, чем его светлость. Придворным от этого приходилось туговато, ибо герцог был человек суровый и во всем любил простоту.

Впрочем, он иногда не прочь был пустить пыль в глаза. Дворец при нем приобрел невиданное прежде великолепие: два красивых новых двора, купол, фонтаны и витражи. Все это должно было скрыть другие, фортификационные улучшения. Амбразуры из поперечных переделали в продольные, четырехугольные башни снесли и заменили их круглыми. Крыши сделали более крутыми, а зубцы на стенах укрепили железом. Да, склонности герцога были просты: наступление и оборона.

И женщины.

Бэйлор подошел к окну. Его прикрывали деревянные ставни, но крепкие, специально отлитые петли могли бы выдержать и железные. Дамам железные ставни не нравятся — но с дамами не очень-то считаются в Брене.

Пора было заняться делом. В последнее время Бэйлор заметил, что герцогу быстро надоедают женщины, которых ему приводят. Все они были красивы — некоторые даже очень, — все молоды и сговорчивы, и почти все получили какое-то образование. Обыкновенно Бэйлор не стал бы возражать против непостоянства его светлости — ведь то, от чего герцог отказывался сегодня, назавтра переходило к управителю, — но герцог стал раздражителен и упрекал Бэйлора за то, что тот подбирает ему женщин, в которых нет ни огня, ни ума. Чего, собственно, его светлость ожидает? Он не желает тратить время на ухаживания и тайные свидания — ему нужна женщина, которую можно уложить в постель, и при этом он требует, чтобы она обладала манерами и изяществом придворной дамы.

Бэйлор тратил целые дни в поисках таких женщин. Он завязал связи с Камле, Аннисом, Высоким Градом, с поставщиками из Тиро и Челсса, с обедневшими дворянами, имеющими дочерей, и заслал шпионов во все женские монастыри. Все, что он имел — его пост, его комнаты, его туго набитые сундуки, его широкие полномочия, — зависело только от его умения находить герцогу женщин.

Дочери аристократов и близко бы к нему не подошли. Слишком велика была опасность, которой подвергались их драгоценные репутации: у герцога не было заведено возмещать девице ее позор. Труднее всего было потому, что надо было отыскивать девственниц, — у герцога это было непременным условием.

Да, нелегкая это была работа, но у главного управителя не возникало и мысли о том, чтобы переложить ее на кого-то: ведь на ней основывалась вся его власть.

Начинал Бэйлор смолоду, перенося любовные письма. Однажды некая высокородная девица обратилась к нему за помощью. Она была влюблена, но без взаимности, живописно проливала слезы и охотно соглашалась платить. Приворотное зелье обошлось ей в пять золотых. Оно почиталось в Брене дьявольским измышлением, и ни одна порядочная женщина не смела пускать его в ход открыто. Бэйлору же законы были не писаны. Зелья всякого рода, девушки, мальчики — он мог достать все что угодно и для кого угодно. Весь двор зависел от него и хорошо платил ему за молчание.

Бэйлор сменил шелка, которые носил, на шерсть и холст, более приличные его званию. Он давно понял, что проявлять скромность разумно, а кроме того, это помогает заключать более выгодные сделки.

Он прошел в маленькую приемную, которую называл своей, — столь же голую, сколь изукрашены были его покои. Его ждал безобразный калека — торговец живым товаром Фискель.

— Не надо вставать, друг мой. — Бэйлор с отвращением смотрел, как тот пытается подняться со стула. — Как поживаете?

— Все хорошо. Перевал мы миновали благополучно. — Разговаривая, Фискель брызгал слюной, и Бэйлор с трудом подавил желание убрать руку.

— Что же вы для меня припасли? Жительницу Анниса? — Аннис славился по всему Северу красотой своих женщин.

— Нет, уроженку Королевств. — Пронзительный голос торговца терзал Бэйлору слух.

— Женщины из Королевств все дурнушки, и характер у них скверный.

— Только не эта — она красавица. И воспитана как знатная дама.

— Дочь дворянина?

— Незаконная, — кивнул Фискель.

— Ну что ж, ведите ее сюда, — нетерпеливо бросил управитель.

— Полноте, Бэйлор. Вы же знаете, что я всегда договариваюсь о начальной цене, прежде чем показать товар.

— И сколько же?

Фискель развалился на стуле.

— Пятьсот золотых.

— Не смешите меня. Это, по-вашему, начальная цена? — Сумма, названная Фискелем, втрое превышала ту, которую запрашивали обычно.

Торговец, стиснув трость, приготовился встать.

— Ну что ж, придется устраивать свои дела в другом месте.

Любопытство Бэйлора было задето. Он не мог отпустить торговца, не увидав женщины, за которую запросили такую цену. Положив руку на плечо Фискелю, он сказал:

— К чему так спешить, мой друг? Останьтесь, выпьем по чарке вина.

— Я не пью, не завершив дела, Бэйлор, как и вы.

Они воззрились друг на друга.

— Триста, — сказал Бэйлор, — и вы покажете мне ее сей же час.

— Пятьсот — или вы ее вовсе не увидите.

Так дела не делаются — или он, Бэйлор, в чем-то поотстал? Будь проклят Фискель! Вся беда заключалась в том, что Бэйлору непременно надо было видеть эту девушку. Может, хоть она займет герцога дольше, чем на неделю.

— Ну хорошо, четыреста. Это мое последнее слово.

— Нет, не пойдет. — Здоровый глаз Фискеля хитро мерцал. — Послушайте, Бэйлор, мы с вами знаем друг друга много лет. Стал бы я спрашивать такую цену, не будучи уверен в своем товаре?

— Ладно, пятьсот. Но я не обещаю, что куплю ее.

Фискель встал:

— Вы ее купите.

* * *

Длинные изящные пальцы Алиши впивались в тело, как когти. Она ни на миг не отпустила Мелли с тех пор, как они вошли во дворец. Мелли ненавидела эту женщину. Все утро та скребла ее и выщипывала, точно тушку фазана, на Мелли надели новое платье, волосы украсили лентами, а запястья и шею — жемчугом. Алиша не знала жалости, пуская в ход жесткие щетки, щипчики, зубочистки и едкие мази.

Фискель возвратился. Когда Мелли увидела, как он хромает через двор, по спине у нее прошел озноб. Алиша еще сильнее сжала ей руку, увлекая ее навстречу Фискелю.

— Он согласен с ценой? — спросила не по-обычному взволнованная Алиша.

Запыхавшийся Фискель тяжело оперся на клюку.

— Да. Ступайте за мной. Надо показать ему товар, пока любопытство не угасло.

Товар? Это слово очень не понравилось Мелли. Она уперлась, отказываясь двинуться с места. Они находились в одном из внутренних дворов, и у фонтанов и кустарников гуляли дамы и кавалеры. Она могла бы позвать их на помощь, сказать, что она дворянка. Но она далеко от дома, и вряд ли имя Мейбора знакомо бренцам. А если даже и знакомо, с отца станется просто-напросто отказаться от нее.

Она попала в западню. Фискель и Алиша не спускали с нее глаз. Ее не выпускали из фургона целую неделю. Все, вплоть до пользования ночным горшком, приходилось делать на глазах у хитрой улыбчивой Алиши. Сначала Мелли держалась настороже, высматривала случай убежать и постоянно ощупывала нож под платьем, но случая не представлялось, и настороженность сменилась раздумьем. Придумывая планы побега, Мелли решила, что лучше всего будет дождаться, когда ее продадут. Тот, кто купит ее, не успеет ею попользоваться — она сразу улизнет от него.

Так ей по крайней мере казалось всего несколько часов назад. Когда они вчера поздней ночью въехали в Брен, у нее и в мыслях не было оказаться в герцогском дворце. Отсюда так легко не сбежишь. Все тут вроде бы нараспашку — снуют слуги, прогуливаются придворные, — но на каждом углу стоят часовые, и от подъемных решеток пахнет свежим маслом.

Пальцы Алиши добрались до кости, и Мелли шагнула вперед. Пока они шли по дворцу, на них оборачивались с понимающим видом. Наконец они пришли к маленькой деревянной дверце близ той, что вела на кухню. Фискель остановился и поднял палку, целясь Мелли в грудь.

— Одно лишнее слово, милочка, и я тебе все ребра переломаю. Ты останешься здесь, — сказал он Алише.

Фискель втолкнул Мелли в дверь, идя за ней следом. Они очутились в тесной комнатушке, освещенной четырьмя свечами. У простого стола сидел толстый человек в простой одежде.

— Вот она, Бэйлор. Ну, разве я лишнее за нее запросил?

Человек встал — его лицо ничего не выражало. Взяв Мелли за руку, он подвел ее к свету. Хотя одевался он просто, пахло от него дорогими маслами. Мелли старалась сохранять спокойствие. Помогало, как ни странно, то, что незнакомец как будто не слишком восхищался ею. Если бы он улыбался и пожирал ее глазами, было бы намного труднее. Через некоторое время мужчина повернулся к Фискелю:

— Я беру ее.

Торговец облизнул губы.

— Но мы еще не условились о цене.

— Цена ей пятьсот золотых. — По его голосу Мелли показалось, что он не простой слуга.

— Это начальная цена, — поправил Фискель. — Мы оба знаем, что она стоит дороже. — Он устремил взор на набалдашник своей трости. — Ну, скажем, восемьсот.

— Это смешно. Мне никто не позволит платить такие деньги. Его светлость...

— Поберегите дыхание, Бэйлор, — перебил Фискель. — Вы не с содержателем борделя торгуетесь. Мы оба знаем, что вы можете заплатить.

Мелли провела рукой по корсажу. Вот он, нож, на месте. Среди всего этого безумия только он, казалось, сохранял здравый смысл. Она не сомневалась, что Фискель добьется своего. Ей бы радоваться: она избавится от этой омерзительной парочки и, возможно, сумеет убежать. Почему же руки у нее трясутся, а ноги подкашиваются?

— Ну хорошо, Фискель, — говорил покупатель. — Я даю за нее восемьсот. — Он еще раз смерил Мелли взглядом. — Вы уверены, что она девственница?

Фискель, покончив дело, являл собой воплощенное смирение. Он низко склонился, скривив половину рта в подобии улыбки.

— Ее осматривала моя Алиша, а она родом с Дальнего Юга.

Покупатель удовлетворился этим объяснением. Как видно, женщины Дальнего Юга славятся не только двуличием и растительностью на лице.

Покупатель вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Вы неплохо нажились на мне, верно? — сказала Мелли, поняв, что может больше не бояться Фискеля. — На вашем месте я снесла бы эти деньги хирургу и попросила бы подправить рот.

Торговец сгреб ее за волосы и дернул так, что голова откинулась назад.

— Если ты вздумаешь убежать отсюда, клянусь — я выслежу тебя и убью. — Его здоровый глаз пылал злобой.

Мелли освободилась, не заботясь о вырванных волосах, и спросила холодно:

— А почему вы думаете, что я не сделаю то же самое с вами?

Дверь снова открылась, и Мелли отвернулась, чтобы не видеть, как золото переходит из рук в руки. Смысл того, что здесь произошло, начинал постепенно доходить до нее. Один из этих двоих продал ее, а другой купил! Ее, дочь Мейбора, былую невесту принца, продали, точно штуку марльсского шелка. Напрасно она бежала из замка Харвелл — стоило ли стараться, чтобы очутиться здесь, за сотни лиг к востоку, в чужом городе, в положении бесконечно более унизительном, чем когда ее выдавали замуж против воли.

— Прощай, моя милочка, — сказал Фискель, разыгрывая из себя благодетеля. — Надеюсь, ты запомнишь мой совет.

— Я ничего не забуду из того, что вы сказали или сделали.

Торговец бросил на нее угрожающий взгляд, которым Мелли пренебрегла. Как только дверь за ним закрылась, Мелли обернулась к покупателю:

— Кто же это заплатил за меня королевский выкуп?

Незнакомец улыбнулся — видно было, что он рад избавиться от Фискеля.

— Тебя ждет почетная участь, дорогая. Ты будешь представлена его светлости.

Мелли опешила. Такой титул обычно носят младшие братья короля, но в Брене короля нет... только герцог. Мелли поняла, о ком речь, а незнакомец восторженно закивал:

— Да, дорогая моя, теперь ты принадлежишь герцогу Бренскому. — Он осторожно взял ее за руку, чему Мелли почти обрадовалась, — от известия о том, что ее купил самый могущественный человек Севера, голова у нее закружилась. — Позволь представиться — я Бэйлор, главный герцогский управитель. А тебя как зовут?

— Мелли. — Она прислонилась к нему, ища поддержки. Ему это, как видно, понравилось, и он ласково потрепал ее по руке.

— А родом ты откуда?

— Из Темного Леса. Мелли из Темного Леса.

— Ага, — с сомнением протянул он. — Ну что ж, Мелли из Темного Леса, если ты будешь вести себя хорошо и делать то, что я тебе говорю, твое пребывание здесь доставит нам взаимное удовольствие. — Легкая ухмылка несколько подпортила приятные речи Бэйлора. — Сейчас я провожу тебя в твою комнату и дам тебе немного отдохнуть.

Мелли испытала облегчение — наконец-то она, впервые за много дней, останется одна.

* * *

— Итак, ваша светлость, когда же вы намерены назначить срок свадьбы? — Баралис поднес чашу к губам, но не выпил ни глотка. Они сидели в покоях герцога. На каменном полу не было ковров, а на окнах — занавесей. Баралис твердо вознамерился добиться ответа. Довольно Ястребу чертить свои круги — пора спустить его на землю.

— Еще и помолвка не объявлена, а вы уже о свадьбе. — Герцог даже и не притворялся, что пьет, — его чаша стояла на столе нетронутая.

— Помолвку можно заключить и по доверенности, уладив это дело прямо сейчас. — Баралис изменил тон, подбавив в гравий масла. — Вы же не станете отрицать, что ваш двор выразил согласие на этот брак?

Герцог встал, снял с пояса меч и стал разглядывать лезвие на свету.

— Вы ловкий политик, Баралис, но у нас в Брене ценят силу, а не бойкий язык.

— А у нас в Королевствах ценят прямые ответы.

К удивлению Баралиса, герцог как будто остался доволен этим замечанием и вернул меч на место.

— Раз так, то прошу и вас дать мне прямой ответ. Правда ли, что Кайлок замышляет предпринять новое наступление на Халькус?

Баралис мысленно проклял Мейбора. Вчера они оба получили известия из Королевств — и, похоже, тот незамедлительно доложил герцогу о намерениях Кайлока.

— Если король желает укрепить свои границы — что в этом плохого?

— Это больше похоже на вторжение, — с присущей ему невозмутимостью ответил герцог, — нежели на защиту границ.

— Кто упрекнет Кайлока за то, что он хочет разрешить пограничный спор раз и навсегда? Война тянется уже пять лет. Он хочет вручить новобрачной не только процветающую, но и мирную страну.

— Поистине высокие чувства, Баралис.

— Катерина будет королевой, ваша светлость.

— А там, глядишь, и императрицей?

Да, в этом вся суть. О многом ли Ястреб подозревает? И если он догадывается о планах создания Северной империи, насколько он готов поддержать их?

Баралис счел за благо пойти на попятный. Герцог не тот человек, которого можно одурачить красивыми словами.

— Когда две державы объединяются, всегда есть вероятность, что полученное целое назовут империей.

Герцог сжал тонкие губы в совсем уж узкую линию.

— Прежде чем я назначу срок свадьбы, нам надо договориться о некоторых пунктах соглашения.

Баралис не позволил себе ни малейшего знака облегчения, когда герцог оставил столь опасный предмет.

— Это дело законников, ваша светлость.

— Кое о чем мы можем договориться и сами, королевский советник. — Герцог произнес титул Баралиса почти с вызовом.

Насторожившийся Баралис мог лишь спросить:

— О чем же, ваша светлость?

— Начнем с поставок зерна и леса — а потом я попрошу вас дать мне письменное обязательство, что Брен не будет втянут в войну, которая не отвечает его интересам. — Герцог улыбнулся впервые с начала встречи. — Вы как доверенное лицо, безусловно, сможете это исполнить.

Герцог остер, ничего не скажешь. Требуя поставок зерна и леса, он берет союзников за горло. Притом он сможет предъявить народу нечто осязаемое, показать, как выгоден Брену будущий брак. Что до письменного обязательства, то Баралис его охотно напишет. Кто будет требовать его исполнения, когда его светлость умрет мучительной смертью?

— В каком количестве желаете вы получать упомянутые грузы?

— Я понимаю, что зерно и лес трудно возить через горы, поэтому достаточно будет отправлять их три раза в год. Скажем, пять тысяч бушелей зерна и триста кубов леса.

На этот раз Баралис пригубил чашу. Герцог запрашивал слишком много.

— Согласен. — Ничто не помешает этому браку состояться.

— А обязательство?

— Я составлю его к завтрашнему дню.

— Отлично. Пожалуй, это все. И я отпускаю вас. Можете считать, что помолвка заключена.

В комнату вошла прелестная девушка, рыжеволосая и белокожая. Увидев, что герцог занят, она быстро удалилась. Прежде чем она закрыла дверь, Баралис заметил в соседней комнате большую кровать.

— А срок свадьбы?

— Посмотрим, что напишет перо на бумаге, прежде чем высекать число на камне.

Баралис начал терять терпение.

— Если жениха томить слишком долго, его пыл может остыть.

— А если слишком торопить невесту, она может испугаться и убежать. — Герцог подошел и стал рядом с Баралисом. — Я назову вам число в течение этого месяца. А теперь меня ждут другие дела. — И он добавил с легким поклоном: — Приглашаю вас послезавтрашним вечером посмотреть, как будет драться мой первый боец. Бой устраивается в вашу честь.

— Очень любопытно будет взглянуть на лучшего бренского бойца.

— Он вас не разочарует.

* * *

Тавалиск кушал мозги. Это блюдо переоценивают — нужно море соуса, чтобы сделать его съедобным. Архиепископ нынче готовил его сам и подозревал, что слегка переварил мозги: последний кусок он жевал уже несколько минут и никак не мог проглотить.

Он ненавидел постные дни. Церковь установила в году около сорока постов. Предполагалось, что они очищают душу, возвышают ум и изгоняют скверну из тела. А на деле они только в грех вводят. Только узники да святоши постятся в такие дни. Но и тут, как везде и во всем, надо соблюдать видимость. Кухни в постные дни пустеют, колоды мясников стоят сухие, и весь город, закрывшись ставнями, украдкой ест скоромное.

Тавалиск взглянул на свою лиру. Вчера в припадке злости он наступил на нее. При этом он, правда, произвел лучшую свою ноту, но инструмент сплющился и стал непригоден для игры. Тамбурин постигла та же, хотя и более славная участь — архиепископская кошка до сих пор хромала. Тавалиск покончил с музыкой. Еда искушала его, подобно куртизанке, и чары музыки блекли рядом с ней.

Вошел Гамил, даже не постучав. Этот человек забывается.

— Слухи оправдались, ваше преосвященство.

— Какие именно, Гамил? В Рорне их столько, что языки рыбных торговок ни на миг не остаются без работы. — Тавалиск добавил приправ в горшок. — Кстати, о рыбных торговках — как поживает твоя матушка?

— Она давно умерла, ваше преосвященство.

Архиепископ извлек пригоршню мозгов и помял их между пальцами.

— Это хорошо. Передай ей мои наилучшие пожелания.

— Лескет умер, и Кайлок стал королем.

Тавалиск уронил мозги обратно.

— Он умер своей смертью?

— Согласно донесениям, ваше преосвященство, бедняга скончался во сне.

— Значит, не своей. — Архиепископ налил себе вина. — Теперь, когда Катерина выйдет за Кайлока, это будет настоящий военный союз. Обе державы так удачно расположены, что могут покорить весь Север. Умен проклятый пес Баралис, надо отдать ему должное.

— Почему вы так уверены, ваше преосвященство, что он замышляет именно это?

— Марод это предсказал, Гамил. «Когда две великие державы сольются в одну». — Тавалиск пригубил из чаши. — Мы присутствуем при рождении темной империи.

— Что мы можем сделать, чтобы помешать этому, ваше преосвященство?

— Больше, чем ты думаешь, Гамил. Нет создания более хрупкого, чем новорожденный. — Архиепископ помешал в горшке. — Можно втравить рыцарей в свару, можно поискать себе сторонников в Брене — а прежде всего нам следует предупредить все прочие северные державы о замыслах Баралиса, даже предложить им помощь, буде возникнет нужда.

— Но я не понимаю, как ссора с рыцарями поможет вам в вашем деле.

— В нашем деле, Гамил, — если ты не хочешь оказаться в мире, где не будет Церкви, чтобы платить тебе жалованье.

— Не понимаю, ваше преосвященство.

— Право же, Гамил, ты разочаровываешь меня, — печально покачал головой Тавалиск. — Ты, как видно, никогда не читал Книги Марода. Если верить ему, империя погубит Церковь. «Храмы падут» сказано у него. — Тавалиск глянул на секретаря. Достаточно для начала — пусть Гамил разжует пока это, прежде чем скармливать ему весь кусок. — Что до рыцарей, эти ханжи держат за руку герцога Бренского. Они даже помогли ему при взятии Ланкорна, где произошла большая резня: этот городишко дорого заплатил за свою строптивость. — Тавалиск подцепил порцию серого вещества и обмакнул в чесночный соус. В мозгах столько складок и петель, что они просто созданы для соуса. — Подстрекать Тирена — это лучший способ заинтересовать Юг тем, что происходит на Севере. Рыцари подрывают нашу торговлю, а герцог им помогает. Если Брен станет сильнее, то это и рыцарей коснется. — Тавалиск снял горшок с огня. Мозги так затвердели, что в пору использовать их вместо брони. — Ну а как там наше ополчение четырех городов? Есть уже убитые рыцари?

— Нет, ваше преосвященство.

— Экая жалость!

— Но одна стычка уже произошла — к северу от Камле. Мы отбили восемь повозок с товарами.

— Где эти товары теперь, Гамил?

— Хранятся в Камле до дальнейших указаний.

Тавалиск раздвинул в улыбке пухлые губы, показав ряд мелких белых зубов.

— Распредели эти товары поровну между Камле, Марльсом и Тулеем. Рорн ничего не возьмет. И позаботься, чтобы весть об этом разошлась повсюду.

— Но я не понимаю, ваше преосвященство.

— Гамил, ты глупеешь день ото дня. Тирену надо обвинить кого-то, так пусть он обрушится на города, присвоившие его товары. Я хочу, чтобы Тирен и его северные приятели думали, что против рыцарей весь Юг. А если Марльс, Камле и Тулей поделят добычу, то всем так и покажется. И никто не сможет сказать, что за этим стоит Рорн, раз мы ничегошеньки не получим. — Тавалиск выпил вина. — Все идет как надо. Теперь бы еще хорошую резню. Думаю, одного рыцаря уже недостаточно — надо бы перебить целый отряд.

— Я передам пожелания вашего преосвященства.

— Только осторожно, Гамил.

— Разумеется, ваше преосвященство. Если это все, разрешите мне удалиться.

Тавалиск сунул ему горшок с одеревеневшими мозгами.

— Поскольку на кухне сегодня никто не работает, пойди и приготовь мне легкий обед: мясо, рыбу, пирожное — ты знаешь, что я люблю.

Гамил, плохо скрывая свое раздражение и расплескивая подливку из горшка, вышел. Архиепископ поцокал языком: придется секретарю подтереть за собой, когда он вернется.

 

XIII

Сталь высекала искры, ударяясь о сталь. Ровас дрался как демон. Он побагровел, и капли пота летели от него во все стороны.

— Нападай, нападай! — кричал он.

Воздух жег Джеку легкие. Досада, а не умение двигала его клинком. Ему отчаянно хотелось достать Роваса, а тот, понимая это, дразнил его. Раз за разом Джек бросался вперед — но цель ловко уходила от него.

Они сражались на лугу к югу от дома. Их бой давно уже перестал походить на урок. По руке Джека змеилась кровь, доказывая это.

Близилась весна, и снег больше не скрипел под ногами. Повсюду слышалось журчание воды, и зеленые побеги пробивались сквозь белизну. Но Джеку недосуг было замечать смену времен года. Ровас вот-вот одержит над ним победу.

— Ну, давай, — подстрекнул контрабандист. — Иди сюда. — И Джек кинулся вперед, напрягшись для удара.

Клинок заскрежетал о клинок. Ровасу пришлось отступить. Джек вспомнил, как тот его учил: «Пользуйся любым преимуществом, даже самым малым», — и вздернул меч вверх, вынудив Роваса воздеть руки. Быстро, как молния, Джек взмахнул кинжалом, полоснув Роваса по запястью, и тот выронил свой короткий меч. Джек ногой отбросил оружие подальше, чтобы противник не смог его поднять. Теперь у контрабандиста остался только кинжал.

Джек соображал, как действовать дальше. Ровас постоянно твердил ему: «Неожиданность — лучшее оружие». К ней-то он и прибегнет. Он замахнулся кинжалом, целя в грудь Ровасу. Он бы все равно не попал, но это не имело значения: главное — он вынудил противника отклониться вбок. Джек метнулся вперед и прижал острие своего меча к его груди. Пришлось Ровасу поднять руки в знак того, что он сдается.

Джек с трудом удержался от улыбки. Прямо-таки отрадно были видеть, как контрабандист лишился и речи, и способности двигаться.

— Так ты сдаешься? — невозмутимо спросил Джек. Ровас понурил голову и выговорил:

— Да.

Джек убрал меч от его груди.

— Неплохой был бой, а, Ровас? — Джек подал ему руку, но тот не принял ее.

— Теперь ты уже и нос задрал? — Ровас подобрал свой меч. — Но это просто удачный трюк, ничего более.

Джек уселся прямо на снег, не боясь промочить штаны. Волосы прилипли к лицу, и он откинул их назад. Полоска кожи, которой он обычно перевязывал их, где-то потерялась.

— Как по-твоему, я уже готов?

— Что касается короткого меча — пожалуй. С длинным еще следует потрудиться, да и лучник ты плохой.

— Ты мне льстишь, — улыбнулся Джек.

— Лести, я так думаю, не всякий достоин, — тоже с улыбкой ответил Ровас.

— А кто ее достоин?

— Дураки. — Они оба рассмеялись, и напряжение, нараставшее между ними всю неделю, пропало. — Ты многого добился, парень, — отсмеявшись, сказал Ровас.

— Когда ты назовешь мне имя того капитана?

Ровас встал:

— Помоги мне покрасить рыбу, а я объясню тебе кое-что.

Джек последовал за ним в пристройку — теперь там воняло рыбой, а не требухой.

— На, — сказал Ровас, подавая ему тряпицу, — прижми к ране. Рыбу надо отвезти на рынок еще до полудня.

— Судя по запаху, ее следовало отвезти туда еще вчера. — Джек поморщился, зажав порез тканью.

— Запах не главное, главное — вид.

Тут же в комнате горлом вниз висела свиная туша, и кровь из нее стекала в большой таз. Ровас поставил таз на стол, окунул руки в кровь и принялся натирать этой уже загустевшей кровью рыбу. Рыба, имевшая прежде мертвенный синюшный цвет, стала приобретать вид свежего улова.

— Теперь о капитане, — сказал Ровас, продолжая свое занятие. — Он сидит в форте, где размещаются четыре сотни солдат, поэтому до него не так просто добраться. Надо будет проникнуть в форт ночью, найти его, покончить с ним и быстро убраться оттуда.

Джек удивился — он не предполагал, что дело обстоит так.

— А другого способа нет? Нельзя ли захватить его врасплох, когда он окажется за пределами форта?

— Ты к нему и близко не подойдешь. Он никуда не выходит без двух десятков охраны — они мигом уложат тебя.

Все верно — но что-то подсказывало Джеку не брать на веру слова контрабандиста.

— Я мог бы снять его из лука.

— Нет, парень, лучник ты никакой. Стоит тебе хоть раз промахнуться, и капитанская охрана накинется на тебя, как стая коршунов. Мой план лучше. Надо застукать его, когда он этого не ждет. Шасть туда, шасть обратно. — Контрабандист был уже по локоть в крови. — Кроме того, я знаю форт как свои пять пальцев. Есть там пара подземных ходов — они-то и помогут тебе скрыться.

Джек продолжал сомневаться.

— Если можно уйти подземным ходом, почему нельзя пройти через него в форт?

— Такие ходы всегда запираются изнутри, — отчеканил Ровас, точно заученную роль говорил, и, спохватившись, продолжил более естественным тоном: — Выберем праздничную ночь, когда все солдаты перепьются. На той неделе начинаются дни весеннего благословения, и часовые будут хлестать эль почем зря. Как раз то, что нам надо.

Полный неясных подозрений Джек попытался подловить Роваса:

— Тарисса рассказала мне, почему ты хочешь смерти капитана.

— Да ну? — поднял глаза контрабандист. — Напрасно она это сделала.

Джека подмывало сказать, что он знает: капитана должна была убить Тарисса, но он сдержался. Этим он только разозлит контрабандиста, а сейчас ему нужна не ссора, но более подробные сведения.

— Значит, вы с капитаном были деловыми партнерами?

— Ну да, а потом этого ублюдка жадность обуяла. Я расторг наше соглашение, а он взялся меня стращать. Я плачу ему десять золотых в месяц, чтобы он не выдал меня властям. — Вся рыба теперь сияла здоровьем благодаря свиной крови, и Ровас вытер руки о тряпку. — Он все соки из меня высасывает.

— Что ж, ночь весеннего благословения избавит тебя от этой докуки. — Несмотря на предостерегающий внутренний голос, Джек был взволнован. Близок час. Убрав с дороги халькусского капитана, он обретет свободу, сможет отправиться куда захочет и делать что ему вздумается. И он уже знает, куда пойдет: в Брен. Его мысли не покидали этого города.

Еще до того как Ровас рассказал ему о браке Катерины Бренской и Кайлока, Джеку хотелось там оказаться. Иногда он видел во сне город с высокими стенами, приютившийся у подножия великих гор, — и был уверен, что это Брен.

— Что слышно о новом короле? — спросил он.

— Говорят, будто он хочет развернуть настоящую войну. Если это правда, он, думаю, будет ждать до весны. — Ровас сплюнул. — Но весь Север держит ухо востро, особенно Халькус. Кузнецы зашибают больше денег, чем нужно для их же блага, и каждый сопляк старше тринадцати лет обучается махать мечом. В гарнизонах не протолкнуться от мужиков, желающих вступить в армию и задать жару Королевствам. — Ровас огладил бороду. — Или Брену, или и тем, и другим.

Джек помог Ровасу загрузить корзины с рыбой в повозку. Солнце пробилось сквозь тучи, и ветер почти утих.

— Значит, война неизбежна? — сказал Джек.

— Как только Кайлок вторгнется в Халькус, пути назад не будет. Прочие страны поддержат ту или другую сторону, и тогда войны не избежать. Вопрос лишь в том, насколько широко она распространится. Если в ней будут участвовать только северные державы, все еще может кончиться миром, но если в дело вмешаются такие города, как Камле и Несс, они потянут за собой весь Юг. — Ровас сел на козлы и взял вожжи. — Юг уже добрый десяток лет ищет случая разделаться с рыцарями, а северная война как раз и предоставит им такой случай.

— Значит, война может перекинуться и на юг? — Джек чувствовал себя полным дураком — он и не знал, что мир в Обитаемых Землях висит на волоске. Он начинал понимать, как уединенно жили они в Королевствах.

— Не уверен. Юг будет стараться, чтобы война не вышла за пределы Севера. Им совсем ни к чему, чтобы кровь запятнала их нарядные белые города. — Ровас тряхнул вожжами, и повозка тронулась с места. — Попомни мои слова, парень. Нас погонят на бойню, словно ягнят, и те, кто это сделает, построят империю на нашей крови.

Ровас уехал. Джек весь дрожал, сам не зная почему. Слова Роваса затронули что-то внутри. Империя крови, звучало вокруг. Небо приблизилось и выгнулось над ним сводом. Джек опустился на землю, больной и растерянный. Снег обжигал пальцы, а солнце — душу. Империя крови. Зеленые, голубые, белые цвета превращались в густо-багровый. Джек прикрыл глаза рукой, защищаясь от света. Безумие заполнило пустоту. Несчетные образы бились в нем словно крылышки насекомых. Империя крови. Город с высокими стенами. Человек с золотыми волосами. Ребенок, плачущий в запертой комнате. И Мелли, Мелли — она явилась и тут же исчезла. И еще много картин, почти неразличимых, — только кровь объединяла их.

Почему его руки мокры? Паника привела Джека в чувство. Он открыл глаза и вернул небо на место. Первозданные цвета вернулись, и снег охладил тело. Руки были мокры от слез — не от крови.

Джек заставил себя встать. К горлу подступила тошнота, похожая на колдовскую, — такая же горькая. Ноги подгибались в коленях. Едва передвигая их, он поплелся к дому. Мир точно размягчился, открыв свою сердцевину. У Джека колотилось сердце от этого зрелища. Империя крови. Да, но при чем тут он? Он пекарь, а не спаситель. Он замер на месте. Как он мог подумать даже на миг, что ему предстоит сыграть какую-то роль в грядущих событиях? И все же он чувствовал, что эти видения посланы ему недаром. Быть может, это предостережение? Но ведь предостережения посылаются только тем, кто способен что-то изменить.

Тяжело вздохнув, Джек попытался выкинуть все это из головы. Бой с Ровасом, а потом окрашенная кровью рыба — вот они, истоки всех его видений. Щеколда на двери показалась ему невероятно тяжелой. Наконец она уступила, и он вошел в тепло. Магра и Тарисса подняли глаза от своей работы и, увидев его лицо, бросились к нему. Джек упал на руки Тариссе. Она подтащила его к огню, и ее нежные, успокаивающие слова были последним, что он слышал.

* * *

Мелли мерила шагами комнату, и собственное отражение, как она его ни избегала, все время попадалось ей на глаза. Она побледнела и стала выглядеть старше. Скулы заострились под кожей, и тонкие линии пролегли на гладком прежде лбу. Этой весной ей стукнет девятнадцать, но не будет ни сладостей, ни лент, чтобы отметить день рождения. Легкая улыбка тронула ее губы. Отец огорчится, что не сможет ей ничего подарить. Он любил делать ей подарки — платья, ручные зеркальца, резные шкатулки, туфельки — и за ценой никогда не стоял. Он всегда стремился сделать ей приятное — этого у него не отнимешь.

Знать бы, где он сейчас и что делает. Возможно, в своем восточном поместье — готовится к весенним посадкам. То есть это только называется так — на самом-то деле он ночами пьет, а целыми днями пропадает на охоте. Работами занимается управляющий. Мелли снова попалось на глаза ее отражение: на глаза навернулись слезы.

Она скучала по отцу, скучала по его гордой, собственнической любви.

Упрекая себя за непостоянство, она поспешно смахнула слезы. Характером она пошла в отца и не терпела слабости ни в себе, ни в других. Сила всегда привлекала ее больше, чем внешность, титулы или деньги. Теперь она понимала, почему молодые придворные кавалеры оставляли ее равнодушной: в них не было ни силы, ни опыта, ни хитрости.

Мысли Мелли помимо ее воли обратились в другую сторону. Баралис. Вот кто имеет власть над людьми. Даже теперь, несколько месяцев спустя, его дыхание присутствует в ее легких. Один лекарь как-то сказал при ней, что воздух постепенно преобразуется в плоть. Значит, она носит в себе частицу Баралиса?

Теперь она старательно отворачивается от зеркала, боясь увидеть краску на своем лице. Ну почему ей в голову лезет такой вздор? Стремясь во что бы то ни стало отвлечься от мыслей о Баралисе, она перекинулась на Джека. Что с ним? Одно верно: он жив и здоров, — она знала это так же твердо, как свое имя. Судьба не для того выбрала его, чтобы дать ему погибнуть от руки врага.

Мелли прерывисто вздохнула — ее мысли устремились в совсем нежелательном направлении. Она уже несколько дней запрещала себе думать о том, что сказала Алиша Фискелю, когда они оба думали, что Мелли спит: «В наших краях таких, как она, зовут хитниками. Их судьбы так сильны, что берут другие судьбы себе на службу, — а если не могут взять добром, то похищают». Неужто она тоже избранница судьбы?

Тихий стук в дверь пришелся кстати.

— Войдите, — бросила Мелли, вспомнив свои придворные повадки. Вошел Бэйлор, одетый много наряднее, чем в прошлый раз. Его шелковые одежды шил хороший портной, но круглое брюшко и кривые ноги портили весь вид. Он взглянул на пустой поднос у кровати.

— Я вижу, аппетит у тебя здоровый.

— Если вы беспокоитесь о моей фигуре, в другой раз приносите поменьше. Я как хорошая дойная корова — ем все, что дают. — Мелли была уже не та, что вчера, и не собиралась никому давать спуску. Обильная еда, хорошая постель, ночь в полном уединении и отсутствие Фискеля с Алишей — все это вместе взятое подкрепило ее ослабевший дух.

— О нет, дорогая, ты не так меня поняла — это комплимент. Герцог любит женщин, которые едят ради живота, а не ради талии.

Мелли и раньше встречала людей, подобных Бэйлору: они, хотя и считаются слугами, привыкли, что все с ними обходятся уважительно, в том числе и дворяне. И держат придворных в руках, обеспечивая их модными ныне, но незаконными вещами либо развлечениями. В замке Харвелл имелось достаточное количество таких предприимчивых субъектов.

— И когда же я увижусь с его светлостью? — спросила Мелли с милой, как она надеялась, улыбкой. Было бы полезно подружиться с этим человеком.

Улыбка эта вызвала у Бэйлора не совсем желательный приступ тщеславия. Он втянул живот и оправил камзол.

— За этим я и пришел. Завтра в Брене большое событие. Герцогский боец дерется с таинственным золотоволосым чужестранцем — полгорода соберется смотреть этот бой. Будет присутствовать и его светлость с двумя вельможами, своими гостями. После таких зрелищ герцог имеет обыкновение удаляться к себе, где его ожидает... как бы это сказать? Нежная женская забота. — Выходит, кровопролитие разжигает его страсть.

— Я бы не хотел выражаться столь грубо.

— Да, это не в вашей манере. — Спохватившись, что сболтнула не подумав, Мелли поспешила загладить ошибку. — У вас слишком тонкие чувства, чтобы вы могли позволить себе грубость.

Бэйлор, оставшись доволен, втянул живот еще больше.

— Да и ты не простая девушка. Скажи мне, кто твои родители?

Мелли насторожилась. Он хочет поймать ее: ведь она уже сказала ему, откуда родом. Она проклинала свою глупость. С чего ей вздумалось изображать из себя знатную даму, если предполагается, что она незаконная дочь мелкого дворянина? Никто не должен узнать, что она дочь Мейбора. Она и так уже осрамила отца, сбежав из дому, и не причинит ему еще больше горя, назвав его имя. Ей пришло в голову, что Бэйлор способен вымогать у отца деньги, если вдруг узнает правду. Мейбор заплатит любые деньги, лишь бы весть о позоре его дочери не дошла до ушей двора.

Вспомнив, что она плела халькусскому капитану, Мелли сказала:

— Мой отец — лорд Лафф из Четырех Королевств, а мать — служанка из Темного Леса.

— Ага, — понимающе кивнул Бэйлор. — Все ясно. Королевства, значит? Ваш король хочет жениться на Катерине.

— Король? — У Мелли засосало под ложечкой.

— Ну да, — просиял Бэйлор. — Ты разве не знаешь? Лескет умер, и теперь Кайлок король.

Мелли пришлось сесть. Первая ее мысль была об отце. Как ему, должно быть, тяжело: ведь по всем меркам его дочь стала бы сегодня королевой! Она, Мелли, стала бы королевой! Мелли старалась отогнать эту мысль, но груз свершившегося был слишком тяжел. Какой властью она могла бы обладать! Невольное сожаление закрадывалось в душу. Всего несколько месяцев назад она думала, что Кайлок с Мейбором все равно отнимут у нее ту власть, которая ей полагалась бы. Теперь она понимала, что власть никому не дается просто так — ее берут сами. Уйдя из замка, она освободилась от опеки отца и взяла на себя власть над своей судьбой. Если бы она сегодня стала королевой, то была бы ею не только по названию.

Ей вспомнился Кайлок, и сожалений сразу поубавилось. Нет, не хотелось бы ей выйти за него замуж. Его красивое смуглое лицо никогда не выражает ничего, кроме презрения, и губы у него жестокие. Пусть себе женится на Катерине.

— Дорогая моя Мелли, — спрашивал Бэйлор, — что с тобой? Ты так побледнела!

Мелли с трудом собрала мысли, порхающие вокруг трона.

— Да голова немного закружилась. У женщин это бывает.

— Не зря же вас называют слабым полом, — кивнул Бэйлор. Мелли, перебрав свой арсенал улыбок, извлекла из него самую глуповатую.

— Когда же свадьба?

— Думаю, скоро — не пройдет и нескольких месяцев. Но тебе незачем забивать свою хорошенькую головку такими вещами. Смотри же, будь готова, когда я завтра зайду за тобой.

Мелли не хотелось, чтобы он уходил, — ей нужно было спросить его еще кое о чем.

— А нельзя ли мне погулять немного? От свежего воздуха я хорошею.

— Нет уж, милочка, — Бэйлор пригрозил ей пальцем, — не сейчас. Посмотрим, как вы с герцогом поладите, а там и о прогулках поговорим.

Новая улыбочка вышла у Мелли уже не столь удачно.

— Ну ничего — все равно теперь слишком холодно для прогулок.

— Вот-вот. — Во взгляде Бэйлора читалось явственное предостережение. — Я ухожу. Если тебе понадобится платье или какая другая дребедень, попроси часового вызвать Вьену — она принесет тебе все, что нужно. — Дверь за ним закрылась, и Мелли услышала звук задвигаемого засова.

Проклятие, он ее раскусил! Погулять ей захотелось! Надо же быть такой дурой! Он не случайно упомянул о часовом. Теперь он будет следить за ней, как коршун. Злясь на себя, Мелли топнула ногой и стала искать, что бы швырнуть об стену. Схватив с подноса оловянную чашу, она уже собралась запустить ею в зеркало, как вдруг увидела свое отражение. Вылитый отец. Лицо красное, подбородок вздернут, глаза горят — живой Мейбор.

Мелли выронила чашу и повалилась на кровать. Она проделала долгий путь лишь для того, чтобы убедиться, что отец ее никогда не покидал. С тихой улыбкой она свернулась на простынях. Мысли ее метались точно мотыльки. И она не сразу обрела покой.

* * *

Таул, войдя в стойло, скинул на пол два полных меха с элем. Потом, ни слова не говоря, подошел к Хвату и размотал повязку у него на шее. Он осмотрел рану, пощупал, нет ли вокруг опухоли, и достал из-за пазухи кожаный мешочек. Помазал рану смесью жира и сушеных трав, завязал снова и занялся рукой Хвата.

— Болит? — спросил он, осторожно приподняв ее.

— Ты что, убить меня хочешь? — негодующе заверещал Хват. — Ясное дело, болит.

— Ничего, выживешь, — засмеялся Таул. — Через пару дней рука заживет.

— Хорошо бы, если так, — она ведь у меня рабочая. — Хвата начинали раздражать заботы Таула: тоже еще лекарь нашелся. — Из-за тебя мне придется работать не покладая рук, когда я поправлюсь. Как ты мог спасти меня, а мою котомку бросить?

— Что в ней было, в твоей котомке?

— Да деньги же. Золото, серебро, драгоценности — целая куча. И все пропало.

— Нет, Хват, — сказал рыцарь мягко. — Не все.

— Как? Тебе удалось что-то спасти?

— Кое-что подороже золота. — Рыцарь присел на солому. Только бы он не хватался за свой мех, молился Хват. Таул раскупорил один из мехов, но пить не стал. — То, что ты делал там, в борделе, дороже всего на свете: ты рисковал всем, чтобы спасти друга. — Таул посмотрел Хвату в глаза. — Главное в жизни — защищать людей, которых ты любишь.

Его слова жгли Хвата огнем. Он не мог больше смотреть рыцарю в лицо. Слишком явной была боль, которую тот испытывал. Она колола глаза, как всякая правда. Хват вдруг почувствовал себя очень маленьким, и его первым побуждением было восстать против незаслуженной похвалы.

— Да ведь это я втравил тебя в эту историю. Если б не я, тебя бы не отравили...

— Это не важно, — потряс головой Таул. — Важно, что ты туда пришел.

— Если один добрый поступок может искупить целую кучу плохих, почему ты тогда не ищешь своего мальчика? — Не успев выпалить это, Хват понял, что зашел слишком далеко: этими словами он поднял из могилы Бевлина. Но рыцарь, к его удивлению, не проявил гнева.

— Он уже не мальчик, Хват. Пять лет прошло — теперь он мужчина.

Воспрянув духом, Хват продолжил:

— Почему бы нам тогда не поискать его? Я бы помог тебе — деньги бы добывал и все такое. Как в былые времена.

— Былые времена не вернешь.

— Но ведь...

— Ты ничего не знаешь, — начал сердиться Таул. — Ничего. Даже легион хороших поступков не в силах искупить того, что я сделал.

Отчаяние в голосе рыцаря заставило Хвата прикусить язык. Не надо было говорить всего этого. Хват невольно спрашивал себя, что же еще пришлось пережить Таулу, — ведь боль, терзавшая его, вытекала явно не из одного источника. Хвату хотелось обнять друга, прижать к себе и утешить. Но Скорый осудил бы подобную слабость, и он сказал только:

— Ты бы помазал этой мазью и свою руку тоже. Такой ожог и загноиться может.

— Ничего, заживет. Ему уже несколько недель.

Хват встал.

— А я настаиваю! Если завтра ночью ты собираешься драться, рана может открыться — корка лопнет, вот и все. — Он опустился на колени рядом с рыцарем, ожидая, что тот оттолкнет его, но Таул привлек его к себе.

— Ну, раз ты хочешь быть моим секундантом, можешь начинать прямо сейчас.

Только укоряющий образ Скорого помешал Хвату выдать свою радость. Он — секундант Таула! Это высочайшая, первейшая и единственная честь, которой он когда-либо удостаивался. Он пенился от гордости, разбинтовывая рану рыцаря. Руки тряслись от волнения, которое поселило в нем его новое звание.

То, что он увидел под бинтами, остудило его восторг. Вблизи ожог выглядел ужасающе. Он весь вздулся, и кое-где виднелось мокрое, лишенное кожи мясо. Хвату пришлось призвать на помощь всю свою недюжинную выдержку, чтобы сохранить невозмутимость. Через всю рану, пересекая кольца, как стрела, пролег старый шрам — только он был уже не старый, а яркий и свежий, как будто его только что нанесли.

 

XIV

Полная луна светила над городом Бреном. Ветер унес туман с озера на замерзшие северные равнины, и на ясном небе сияли звезды. Но пятитысячная толпа не замечала их. Дымные факелы пылали, образуя яркое кольцо посередине ночи.

Свет окружал яму, озаряя лица зрителей, притягивая к себе все взоры. Люди стояли тихо, наряженные в лучшие свои одежды, с кольцами на пальцах и разукрашенными кинжалами на поясах. Ни один разносчик не выкликал вслух свой товар. Единственным звуком был шепот бьющихся об заклад — и никогда еще Брен так яростно не заключал пари.

Мейбор плотнее запахнулся в мех. Хотя до весны и недалеко, нынче ночью в этом городе царствует зима. Скоро прибудет герцог. Двор в своем раззолоченном шатре нетерпеливо ждет его появления. Баралис тоже тут — стоит один, одетый в черное, и тень скрывает его лицо. Хорошо, что он не занял места, подобающего ему по чину, — теперь Ястреб целиком и полностью достанется Мейбору.

Лорду хорошо видно обоих соперников. Герцогский боец обнажился до пояса, чтобы показать себя во всей красе. Его тело смазано жиром, а вокруг головы повязка с цветами Брена. Отменный образец, плечистый и с буграми мышц под кожей, немного похож на самого Мейбора в молодости. Второй, высокий и золотоволосый, стоит в одиночестве. Под глазами у него темные круги, а рука завязана. У Мейбора не было и тени сомнения, на кого ставить деньги.

Хорошо, что женщин не допускают к яме, подумал он, оглядев толпу. Драка — мужское дело, и нечего портить его бабьим кудахтаньем.

Люди смотрят на него — красив он, должно быть, в своем новом, подбитом мехом плаще, да и подарок герцога тоже хорош. Громадная красавица собака, предназначенная для охоты на вепря, лежит у его ног. Ее маленькие глазки не знают покоя, плоские уши ловят каждый шорох, мощные челюсти — точно капкан, готовый сомкнуться. Мейбор рассеянно потрепал ее по голове. Большая честь — получить в подарок одну из гончих герцога. Ястреб сам привел ее, когда Мейбор рассказал ему о наступательных планах Кайлока. Достойная плата за столь секретные сведения. Мейбор улыбнулся. К тому же герцог доставил себе удовольствие, подразнив этим даром Баралиса.

А вот и сам герцог — идет через двор, сопровождаемый эскортом из дюжины человек. Толпа загудела. Ястреб не склонен наряжаться даже в особых случаях — на нем, как всегда, синий мундир. Мейбор не мог сдержать неодобрения: этот человек не знает, как важно иногда блеснуть.

Герцог прошел прямо к шатру, где стояли придворные. Он поклонился сперва Мейбору, потом Баралису, взошел на помост и стал ждать, когда стихнет шум. Все взоры устремились к нему. Настала тишина, и герцог вскинул правую руку. Бойцы выступили вперед — и, находясь по разные стороны ямы, оказались перед Ястребом одновременно.

Мейбор, сидящий позади герцога, видел все как на ладони. Первым представил свой нож герцогский боец. Ястреб взял его и приложил к своему предплечью, а после, найдя удовлетворительным, вернул обратно.

— Пусть Борк принесет тебе победу, — сказал он и проделал то же с ножом чужестранца, пожелав и тому удачи, но с меньшим пылом.

Оба противника имели секундантов. За герцогским бойцом стоял человек, который мог быть только его братом. Но красотой и мощью он уступал Блейзу, притом заметно хромал. Он что-то шептал брату на ухо, и его скошенные внутрь зубы блестели при свете. Другого противника сопровождал мальчик, едва доросший до того, чтобы держать меч, с правой рукой на перевязи. Можно было выбрать секунданта и получше.

Бойцы с секундантами отошли на свои места, не глядя друг на друга. Когда они заняли свои позиции у ямы, глашатай произнес:

— Честь Брена сегодня защищает Блейз, герцогский боец. — Толпа разразилась долгими восторженными криками. Когда все смолкло, глашатай прокричал: — Против него выступает Таул, рыцарь Вальдиса.

Прежде чем толпа успела осознать это, золотоволосый боец поднял руку:

— Нет, друг мой. Я не из Вальдиса.

Толпа взволнованно зашумела.

— Но мне сказали... — начал глашатай.

— А я говорю тебе, что я с Низменных Земель.

Мейбор должен был признать, что в словах этого человека слышна властная сила. Лорд потер руки. События приобретают интересный оборот. Небольшой спор перед боем — что соль для мяса.

— Прекрасно, сударь, — сказал глашатай. — Мы, бренцы, привыкли верить человеку на слово. — Он повысил голос. — Против герцога выступает Таул с Низменных Земель. — Это объявление вызвало больше шепота, чем криков.

Оба бойца спрыгнули в яму. Взвился красный шарф, и глашатай взглянул на герцога, ожидая сигнала. Герцог, продолжавший стоять, поднял правую руку, сжал ее в кулак и резким движением опустил. Шарф упал в яму.

* * *

Хват смотрел, как они описывают круги. Вряд ли Таул подметит у Блейза хоть одно слабое место. А вот Блейз определенно заметит, какой бледный и изможденный у рыцаря вид. Притом на правой руке у Таула ожог — но он хорошо прикрыт. Почти все думают, что Таул прячет под повязкой свои кольца, — даже теперь, когда он заявил, что не имеет отношения к Вальдису. Хват догадывался, как тяжело далось Таулу отречение от рыцарства.

Блейз сделал выпад ножом. Таул ушел вбок, но тут же вернулся и, пользуясь тем, что Блейз открылся, занес свое оружие словно для удара, но левым кулаком ударил Блейза в лицо. Толпа оцепенела, возмущенная столь хитрым приемом.

Блейз покачнулся. Таул нажал, стараясь его повалить. Но он не принял в расчет силы своего соперника. Тот отшвырнул Таула так, что рыцарь едва удержался на ногах. Хват ясно видел пот на лице Таула. Толпа обезумела — монеты замелькали, как челюсти саранчи, объедающей хлебное поле.

Блейз подскочил к еще не обретшему равновесие Таулу. Его намазанная жиром кожа блестела в свете факелов. Он поддел Таула пальцем за подбородок, стремясь его разозлить и вызвать новый удар кулаком. Рыцарь бросился вперед. Блейз приготовился к этому. Его локоть взвился вверх, врезавшись Таулу в челюсть. Это был рискованный прием, ведь рыцарь держал нож наготове. Но сила удара оказалась так велика, что Таул лишь оцарапал герцогскому бойцу бок — кровь едва проступила на месте пореза.

Блейз не дал Таулу опомниться. Перехватив нож, он ударил рыцаря в грудь. Бойцы сошлись так близко, что не видно было, что происходит. Потом Блейз отступил, и свет упал на Таула. Его холщовая рубашка окрасилась кровью. Толпа бешено взревела. У Хвата свело желудок: кровавое пятно расплывалось все шире.

Взглянув на шатер для знати, Хват увидел герцога. Тот, видимо, получал от зрелища большое удовольствие.

Блейз теснил Таула, не давая ему передышки, а Таул отступал. Хвату хотелось крикнуть: «Его же отравили!» — но он знал, что рыцарская честь не позволяет объявлять об этом. И Хват эту честь уважал — ведь это она делала Таула таким непохожим на всех остальных.

Трудно было судить, насколько тяжела рана. Еще красноречивее, чем кровь, было то, что рыцарь стал двигаться медленнее. Он находился на середине ямы, а Блейз кружил вокруг, как коршун. Герцогский боец все время совершал финты и ложные выпады, надеясь сбить защиту Таула. Кроме того, он дразнил противника словами: он, мол, не удивлен, что Таул не хочет больше именоваться рыцарем, — он, Блейз, такое о нем слышал! Хват сгорал от стыда — ведь это он дал в руки Блейзу это оружие.

Кровавое пятно на рубашке увеличилось. Таул дышал хрипло и часто. Пот лился по его носу и щекам, но он все-таки умудрялся держать противника на расстоянии. Толпа, недовольная этим, шикала и свистела, обвиняя Таула в том, что он уклоняется от боя.

Блейз терял терпение. Ему нужна была схватка, чтобы блеснуть своим мастерством.

— А я говорю, что ты рыцарь, и сейчас это докажу! — заорал он. Толпа поддержала его громкими криками. Блейз проделал ряд быстрых неуловимых движений, запутывая Таула. Нож бойца так и сверкал в воздухе, и в каждом взмахе была угроза.

Еще взмах — и нож разрезал повязку на правой руке Таула. Блейз отступил, и повязка упала наземь.

— А-ах! — пронеслось по толпе. Кольца оказались у всех на виду — кольца, ожог и шрам. Острая боль пронзила Хвата — он не мог смотреть на Таула. В глазах все плыло, и слезы катились по лицу. Во всем этом виноват он.

Таул обвел глазами толпу. Смешки и издевки смолкли — было в лице рыцаря что-то, требовавшее тишины. Его золотые волосы сверкали в свете факелов, а окровавленное пятно на рубахе казалась эмблемой. Его голос пронизал ночь, изменив ее природу.

— Я себя рыцарем больше не считаю, — тихо сказал он. — Я недостоин Вальдиса.

В этих словах звучали гнев и мука. Толпа глухо роптала, не зная, как вести себя перед лицом этой драмы. Блейз решил за всех. Недовольный тем, что внимание зрителей перешло к рыцарю Таулу, он атаковал.

Прыгнув на рыцаря сзади, Блейз повалил его. Таул выбросил вверх руки и ноги — Блейз отлетел, не удержался на ногах и упал сам. Таул взвился, как барс, и левым коленом с размаху придавил запястье Блейза. Хрустнула кость, и герцогский боец выпустил нож. Таул ногой отшвырнул его подальше и пригвоздил Блейза к земле. Придавив всей тяжестью его ноги, Таул не давал противнику вскочить.

Толпой овладел ужас, смешанный с восхищением, — свист и крики «ура» слышались в равной мере. Хват клялся Борку, что никогда больше не залезет в чужой карман, если Таул выиграет бой.

Нож Таула снижался, близясь к горлу Блейза. Блейз боролся с направляющей нож рукой. Но при сломанном правом запястье видно было, что дело его пропащее. Правая рука Таула, хоть и обожженная, легко одолевала левую руку Блейза.

Когда острие ножа уже коснулось кожи, что-то изменилось. Таул дрогнул. По руке, а потом и по всему телу прошла судорога. Левой рукой он схватился за грудь, отпустив противника.

* * *

Воздух дрожал от колдовской силы, и каждый волосок на теле Баралиса поднялся дыбом. Кто-то наводил порчу на золотоволосого бойца. Колдовство разъедало легкие, словно рак. Баралис насторожил свое чутье, ища того, у кого достало глупости пойти на такое.

Он был точно слепец, шарящий среди острых лезвий. Струя была слабая, плохо направленная — ворожил любитель. Баралис шел против течения к источнику. Вот и он: стройная, закутанная в плащ фигура.

Баралис почувствовал, как рыцарь напряг свою волю. Это была осязаемая сила, и судьба поддерживала его. Дух захватывало от подобной мощи. Глубоко в душе Баралиса вспыхнуло опасение. У этого человека с золотыми волосами, который прежде был рыцарем, непростая судьба, и она не позволяет ему поддаться колдовству. Он борется против чар зубами и ногтями. Баралису доводилось слышать о таких людях, когда он был на Дальнем Юге. Говорилось, что их судьбы отражают любое вмешательство со стороны — особенно колдовское. Их еще звали хитниками, но Баралис не мог вспомнить почему.

Рыцарь едва удерживал нож, но не сдавался. Колдун же слабел. Сила напряглась словно натянутая тетива — вот-вот отскочит назад. Хотя человеку в плаще и недостает опыта, он наколдовал достаточно, чтобы ему сожгло всю кожу на лице. От резкого вкуса ворожбы рот Баралиса наполнился слюной. Он пригляделся к чародею. Так мал ростом и хрупок — да это женщина! Любопытство преодолело осторожность, и Баралис сам пустил заряд, с величайшей точностью направив его вдоль чужой струи. Миг спустя фигура в плаще повернулась и посмотрела на него. Крики толпы звенели в ушах, и вкус колдовства стоял во рту. Баралис узнал Катерину Бренскую. Воля рыцаря смертельным ударом отразила чары, и в тот же миг Катерина утратила над ними власть. Баралис, не задумываясь, направил всю свою мощь в пространство между Катериной и рыцарем. Струя лопнула. Баралис слышал, как она щелкнула в воздухе, и бросился наперехват. У него не было времени подготовиться. Отраженная сила налетела на него как буря. Сознание рассталось с телом, и он провалился во мрак.

* * *

Хвату стало ясно, что Таул пропал. Блейз опомнился и нашарил свой нож. Взяв его в левую руку, он полоснул Таула по лицу. Таул, скрючившись от боли, успел все же отвернуться, и нож порезал ему ухо. Блейз снова занес клинок для удара. Толпа вопила, подбадривая его. Победа была близка.

И вдруг Таул разогнулся и отнял руку от груди. Взглянул Блейзу в глаза, улыбнулся и одним ударом подсек противнику колени. Тот свалился, и Таул мигом упал на него. Локтем он двинул Блейза в лицо, сломав ему нос. Кровь забрызгала лица обоих. К удивлению толпы, Таул отбросил нож, сжал Блейза за виски и стал бить его головой о землю. Снова и снова голова ударялась о каменное дно ямы, там уже натекла лужа крови. Толпа в ужасе замерла.

Кто-то дернул Хвата за руку. Он оторвался от ямы и оказался лицом к лицу с девушкой, портрет которой таскал при себе.

— Заставь его остановиться! — провизжала она. Все сразу стало на место — она, должно быть, подружка герцогского бойца. Как, однако, польстил ей живописец — в жизни она словно ходячая смерть. Все это молнией пронеслось в голове у Хвата, и он сиганул в яму, словно заправский герой.

Рыцарь, охваченный кровавым безумием, крушил врага. Хват, положив руку ему на плечо, спокойно сказал:

— Довольно, Таул, остановись. Бой окончен. — Рыцарь взглянул на него мутными, остекленевшими глазами. Хват понял, что Таул сейчас далеко отсюда и ведет бой, который никогда не будет окончен. — Ну пожалуйста, Таул, ради меня. Перестань.

Таул помедлил. Его взор прояснился. Он позволил Хвату оттащить себя прочь и сразу выбрался из ямы.

Толпа ждала в молчании. Хват не сразу понял, чего она ждет. Красный шарф победителя все так же лежал на полу.

Хват чувствовал, что Таул ни за что его не поднимет, — но это мог сделать и он как секундант. Хват поднял шарф с пола и воздел его над головой. При этом он оглядел толпу, ища девушку с портрета, но ее нигде не было.

* * *

Мальчишка поднял шарф над головой, и в толпе раздались недружные рукоплескания. Да, славный выдался вечер. А любопытнее всего было то, как Баралис грохнулся в обморок. Стоял-стоял со своей презрительной миной, стреляя глазами по сторонам, словно незваный гость, — и вдруг на тебе: побелел, как свиное сало, и ноги под ним подкосились. Слуги тут же унесли его прочь, застывшего, точно труп.

Почти никто не обратил на это внимания. Герцог едва соизволил оторваться от боя. Обморок посла, как видно, не столь уж важен, когда на карту поставлена честь Брена.

Мейбор надеялся, что некие предприимчивые придворные догадались отравить подлеца. А может, на него припадок накатил. Ну и ночь — сплошные припадки. Сначала схватило золотоволосого бойца — но он, как ни странно, оправился, как только свалился Баралис.

Не в силах сдержать улыбку, Мейбор откупорил флягу и подкрепился. Да, в эту ночь произошло множество драматических событий — и, похоже, им еще не конец.

Герцог явно недоволен. На щеке у него дергается мускул, а глаза холодные и темные, как Большое озеро, которое он считает своей собственностью. Все смотрят на него, ожидая знака или жеста, — надо же показать людям, как следует вести себя в таком случае. Ястреб, не выдавая своих чувств, встал и едва заметным кивком признал законность красного вымпела.

— Приведите ко мне победителя, — крикнул он.

Возникло замешательство. Мейбору показалось, что мальчишка чуть ли не волоком тянет рыцаря за собой. Наконец они оба стали перед герцогом. Рану на груди бойца наскоро перевязали. Судя по обилию крови на рубахе, нож вошел глубоко между ребрами. Вид у рыцаря был такой, словно его бьет озноб: кожа посерела, и лоб блестел от пота. Кольца, вызвавшие такое смятение, скрылись под лоскутом зеленого шелка, а на рубашке мальчика того же цвета недоставало рукава.

Толпа затихла в ожидании. Герцог сказал рыцарю:

— Я хочу задать тебе один вопрос. Свободен ли ты от своих обязательств перед Вальдисом?

Время замедлило свой бег. Бледный свет луны падал на помост и на лица толпы, повернутые к рыцарю.

— Я давно покинул Вальдис, — сказал он.

— И считаешь себя вольным человеком?

— Да.

— Тогда я предлагаю тебе принести присягу и зваться впредь моим бойцом.

Потрясенная толпа заволновалась.

Рыцарь посмотрел на своего секунданта и сказал:

— Я согласен принести присягу.

Мейбор, находясь совсем близко от герцога, не смог бы сказать, что у того на уме. Ястреб набрал в грудь воздуха и произнес голосом, прокатившимся эхом по всему городу:

— Повторяй за мной: я, Таул с Низменных Земель, торжественно клянусь защищать герцога и его наследников всеми силами души моей и тела, пока Борк не призовет меня к себе.

Прошла минута молчания, и рыцарь повторил клятву.

 

XV

Человек с золотыми волосами оказался в самом центре города. Высокие стены сомкнулись вокруг словно зубы хищника — никогда ему оттуда не выбраться.

Джек проснулся в смятении, сбитый с толку. Уголек в очаге внезапно вспыхнул ярким пламенем. Никогда еще Джек не видел столь живых, столь правдивых, столь трагических снов. Горечь потери одолевала его. Он чувствовал себя одиноким, заброшенным в чужой, незнакомый мир. Золотоволосый незнакомец покинул его. Джек знал, что больше никогда не увидит его во сне.

Странно: этот человек являлся ему прежде только однажды, но с ним было связано нечто очень важное. Столь же важное и дорогое, как надежда.

Холод пробирал Джека до костей. Он завернулся в одеяло — но разве могло оно согреть мозг в его костях? Угли угасали, и очаг превратился в темную пещеру с едва тлеющим красным отблеском в середине. Кто знает, который теперь час. Джек с равным успехом мог проспать несколько часов, несколько минут и несколько мгновений. В кухне тихо и темно — только очаг тлеет. Ровас спит в кладовой, а Магра с Тариссой — в комнате за дымовой трубой.

Джек встал и подошел к окну. Он отпер ставню и выглянул в ночь. Небо казалось невероятно огромным. Звезды соперничали с полной луной, но ничто не манило так, как тьма. Теперь Джек стал по-настоящему одинок. Что это значит? Почему человек с золотыми волосами так важен для него? И что будет теперь, когда тот ушел? Джек едва успел оправиться после вчерашнего, когда сны овладели его телом, а теперь вот это. Он искал ответ в небесах, но они равнодушно молчали.

Позади скрипнула половица.

— Джек, что с тобой? — спросил голос Тариссы. Он не обернулся.

— Не знаю. Что-то изменилось, но я не знаю что.

— Снова видение? — Тарисса положила руку ему на плечо.

— Видение или сон — не знаю.

— Сядь. Я раздую огонь.

Она была так близко, что Джек чувствовал затылком ее дыхание. Ее тепло манило его. Он так продрог, и только она могла отогреть его. Он обернулся к ней, ища источник теплого дыхания. Она приоткрыла губы, точно поняла, что ему нужно, и потянулась ему навстречу. Она была словно лекарство от огромности Вселенной, и ее тепло изгоняло холод, как пламя.

Губы встретились, тела соприкоснулись. Стоило потянуть за тесемку, чтобы ночная сорочка Тариссы упала на пол. Ее нагота предстала как дар. Лунный свет ложился на кожу, но язык искал мест, где залегла тень. Он тянулся к восхитительной ямке там, где горло соединялось с ключицами, к тяжелому исподу грудей, к влажным ароматным волосам подмышек. Он ласкал ее и не мог насытиться, стремясь заглушить чувство потери и муки одиночества.

Гонимый ненасытным желанием, он добрался туда, где не существует ничего — только мягкие складки плоти на краю глубины. Тарисса открыла свое тело, принеся себя в жертву великой нужде Джека.

* * *

Как только горничная вышла, Мелли повернулась к зеркалу и стерла румяна с лица. Не позволит она преподносить себя, словно блюдо на пиру. И платье тоже долой. Со времен своего краткого пребывания у тетушки Грил Мелли приобрела стойкую неприязнь к красному цвету. Наплевать ей, понравится она герцогу или нет.

Переодевшись в платье, которое дал ей Фискель, она в сотый раз проверила, на месте ли нож. Твердость металла радовала ее. Герцог обомлеет, если подойдет к ней слишком близко. Впрочем, она не собиралась доводить до этого. Она вгляделась в свое отражение: что бы еще сделать, чтобы показать себя в худшем свете? Тут ее осенило, и следующие десять минут она провела, обкусывая ногти до основания.

Становилось совсем поздно — по ее расчетам, уже давно перевалило за полночь. Быть может, у его светлости отпала потребность в женской ласке? Мелли не видела Бэйлора весь день, но то, что он прислал девушку подготовить ее, говорило о том, что она еще может понадобиться, несмотря на поздний час.

Она даже надеялась, что за ней пришлют. Что толку отрицать — ее будоражила мысль о столкновении с герцогом. Говорят, он самый могущественный правитель Севера. Любопытно посмотреть, что за человек стоит за такой репутацией. Мелли остановила свое слишком бойкое воображение и, чтобы наказать себя, целиком сосредоточилась на неприятной мысли: если он и вправду так жесток, как говорят, что он сделает, когда в его собственных покоях кто-то нападет на него с ножом?

В дверь постучали, а вслед за этим отодвинули засов. Вошел Бэйлор. Он долго смотрел на Мелли, потом сказал:

— Если убрать с лилии позолоту, цветок все равно останется.

Мелли почувствовала, что краснеет. Он раскусил ее попытку сделать себя некрасивой. Не желая сознаваться в этом, она сказала с невинным видом:

— Я решила не надевать красное платье — этот цвет мне не идет.

— И длинные ногти тоже?

— Я сломала один и решила подровнять под него все прочие.

— А румяна?

— Бледность в Королевствах считается верхом красоты.

Бэйлор не сдержал смеха.

— Вот подивится его светлость. Не знаю, что у тебя работает быстрее — язык или ум.

Мелли притворилась негодующей.

— Так я, по-вашему, лгунья, сударь?

— Скромной фиалкой тебя не назовешь, это уж точно. — Бэйлор бросил на нее оценивающий взгляд. — Пойдешь так, как есть. Следуй за мной.

Наконец-то он настал, этот миг. Мелли обнаружила, что нисколько не волнуется — просто ей не по себе. Она позволила Бэйлору вывести себя из комнаты. Они долго шли по галереям, потом спускались по лестнице. Чем ниже они сходили, тем больше беспокоилась Мелли. Ведь не в подвале же находятся покои герцога? Она остановилась.

— Куда вы меня ведете?

— Для внебрачной дочери ты держишься весьма дерзко, — остро глянул на нее Бэйлор. Мелли потупилась. — Не бойся. Герцог любит скромность во всем, особенно в сердечных делах. В часовне для слуг есть потайной ход, который ведет в его покои.

— Как удобно, когда все рядом: и грех, и спасение. — У Мелли отлегло от сердца. В словах Бэйлора она не сомневалась: замок Харвелл кишел потайными ходами — почему же герцогскому дворцу их не иметь? — Как прошел бой? — спросила она, когда они подошли к низкой деревянной дверце. Бэйлор круто обернулся:

— Не вздумай заговорить об этом с его светлостью.

— Почему?

— Он потерял сегодня своего бойца.

— Этот человек убит?

— Хуже — ему мозги вышибли. Еле жив. Лекари делают что могут, но мало надежды, что он переживет эту ночь.

— А что стало с победителем?

— К нему судьба добрее. Герцог назначил его своим новым бойцом. — Бэйлор оглянулся и продолжил: — А что ему оставалось, если там присутствовал весь двор и зарубежные послы? Герцог — гордый человек, и ему огорчительно, что его боец потерпел столь сокрушительное поражение. Так что смотри не заговаривай с ним о бое. — Бэйлор со значением посмотрел на Мелли — и тут дверь, перед которой они стояли, распахнулась.

— То-то мне показалось, будто я слышу голоса. Только для службы уже поздновато. — Мелли сразу распознала выговор Четырех Королевств и безотчетным движением отвернулась от человека, открывшего дверь.

— Ты не из дворцовой стражи, — сказал Бэйлор. — Что ты делаешь в часовне в такой час?

— Мы с приятелем выполняем разные поручения капеллана. Сейчас вот моем полы. — За дверью стояло ведро и валялись тряпки.

— Мой вам совет на будущее: не задерживайтесь так поздно за работой. А теперь пропустите-ка нас.

Входя в часовню, Мелли низко нагнула голову. Сердце у нее бешено билось. Она была почти уверена, что это стражники из замка Харвелл. Они узнают ее сразу, если увидят в лицо.

— Как тебя зовут, любезный? — спросил Бэйлор у того, который открыл дверь.

— Грифт, сударь, а моего приятеля — Боджер.

— Так вот, Грифт, ты знаешь, что язык полезно держать за зубами?

— Можете положиться на нас с Боджером, сударь.

— Отрадно слышать. — Бэйлор взял Мелли за руку. — И сдается мне, что сейчас вам лучше отправиться на покой.

Тот, которого звали Грифт, понимающе кивнул:

— Конечно, сударь, ни слова больше. Мы уже уходим. — И оба стражника направились к выходу.

Бэйлор подождал, пока дверь за ними не закрылась.

— Пьяное дурачье, — буркнул он и повел Мелли к алтарю.

За алтарем висели живописные панно, изображающие преображение Борка из пастуха в героя, а затем в Бога. Бэйлор подошел к среднему панно и нажал на него слева. Доска повернулась на петлях, словно дверь, и пораженная Мелли отскочила. Нервы ее были натянуты: случай со стражниками совсем выбил ее из колеи.

— Иди за мной, — сказал Бэйлор.

Они стали подниматься по узкой винтовой лестнице. Мелли поняла, что их ждут, потому что лестницу освещали факелы. Они всходили все выше, к самому сердцу дворца. Наконец они оказались у двери. Бэйлор легонько постучал, и им открыл часовой в синем мундире. Кивнув, он пропустил их. Они прошли через маленькую прихожую в большую, но скудно обставленную комнату. Какой-то человек стоял в одиночестве у не закрытого ставнями окна. Бэйлор прочистил горло.

— Ваша светлость, разрешите представить вам Мелли из Темного Леса.

Человек обернулся и взглянул на Мелли. За всю ее жизнь никто еще не смотрел на нее так: холодно и оценивающе. Этот взгляд будто раздевал ее догола и с презрением отметал то, что осталось.

— Уведи ее, — сказал герцог.

— Но, ваша светлость...

— Я сказал: уведи ее.

В Мелли вспыхнул гнев. Никто еще не отсылал ее прочь столь бесцеремонно.

— Делайте, как он велит, Бэйлор. Ведь у него выдался такой печальный вечер — пусть скорбит о своем бойце один. — Она повернулась и пошла обратно.

Герцог догнал ее в тот же миг и закатил ей пощечину. Мелли пошатнулась и с трудом устояла на ногах. Обретя равновесие, она выпрямилась во весь рост, взглянула герцогу в глаза и сказала:

— Жаль, что ваш боец не смог нанести такого удара, — тогда бой мог бы кончиться совсем иначе.

Серые, как кремень, глаза смерили ее заново. Не глядя на Бэйлора, герцог сказал:

— Оставь нас.

Мелли услышала звук удаляющихся шагов. Она решила не отводить глаз первой и стойко выдерживала взгляд герцога. Он шагнул к ней, и она невольно сморгнула.

— Не так смела, как кажется, — сказал герцог, растянув губы в подобии улыбки.

— Вам, я вижу, хочется отыграться на ком-то за недавние события. И я подвернулась как раз вовремя. — Мелли вздернула подбородок. — Но если вы собираетесь побить меня, предупреждаю — я дам сдачи.

— Не сомневаюсь в этом. — Герцог подошел к столу и налил вина в один бокал. — Вот, возьми.

Мелли опешила, но не подала виду.

— Пожалуй, мне лучше отказаться. Вдруг в вино что-нибудь подсыпали — я не намерена облегчать вам победу над собой.

Герцог поднес бокал к губам и отпил глоток. Мелли думала, что он предложит ей остаток, но он поставил бокал обратно на стол.

— Нет такого места — Темный Лес, — сказал он.

— Должно быть, вы плохо знаете Королевства.

— Я знаю их как свои пять пальцев, — просто, без похвальбы сказал он. Эти слова испугали Мелли.

— Зачем же вы изучили их столь досконально?

Ответ последовал быстро, как удар кнута:

— А почему ты лжешь о месте своего рождения?

Мелли обвела взглядом комнату, увидела в углу простой письменный стол и направилась к нему. Ей нужно было выиграть время. Какая голая комната: каменный пол красив, но на нем нет ковров, чтобы погреть ноги или порадовать глаз. На стенах висят одни только мечи. Герцога нелегко будет одурачить. Ум у него острый, и он из тех, кто привык добиваться ответа. Мелли решилась принять вызов.

— Я лгу потому, что это коробит людей меньше, чем правда. Я внебрачная дочь, ублюдок.

— Нрав у тебя и правда как у ублюдка, отдаю тебе должное.

— Вы бьете женщину — значит тоже недалеко ушли.

Герцог расхохотался:

— Неужели у всех жительниц Королевств на языке крапива?

— Это вы мне скажите — вы ведь так хорошо знаете Королевства. — Мелли показалось, что она зашла слишком далеко. Ничего смешного нет в том, что герцог хорошо знает ее страну. На столе у него лежат карты — и королевские леса на них обведены как нечто заветное.

Герцог увидел, куда она смотрит, но даже не подумал убрать карты.

— Это обычное дело — если собираешься заключить союз с каким-то государством, нелишне ознакомиться с его географией.

— И богатствами?

— Ни для кого не секрет, что Брен нуждается в лесе, — пожал плечами герцог. — Что проку заключать союз со страной, если она ничего не может тебе дать?

— А что Брен дает ей взамен?

— Право пользоваться самой могучей армией Обитаемых Земель.

Мелли содрогнулась, и краска отхлынула от ее лица. В ее сознании открылся провал, и она боролась изо всех сил, чтобы не улететь туда: в его глубине таилось пророчество. Как и в тот раз в доме свинарки, когда она поддалась водовороту, он затягивал ее, суля показать все, что ждет ее в будущем. Но она не хотела этого видеть. Будущее, в котором самая могучая армия Обитаемых Земель играет видную роль, ничуть ее не привлекало. Мелли заставила себя вернуться в настоящее, и брешь, в которой виднелось будущее, закрылась.

Она так крепко уцепилась за стол, что костяшки пальцев побелели. Брак Кайлока с Катериной — это гораздо больше, чем венчальный обряд и свадебные пиры.

— Ступай теперь, — сказал герцог. — Часовой проводит тебя обратно в твою комнату.

Мелли, слабая и сбитая с толку, держалась на ногах только благодаря столу. В холодном приказе герцога она не видела никакого смысла. Или он что-то увидел в ее лице? Шли мгновения, и ей казалось, что она только что взбежала на высокий холм и стоит, задыхаясь, на его вершине. Герцог ждал, теряя терпение от того, что она не уходит.

Она рискнула сделать шаг вперед. Ноги не подвели ее. На том конце комнаты была большая дверь с бронзовыми барельефами, и Мелли направилась к ней.

— Нет, не туда, — остановил ее герцог, — в ту же сторону, откуда ты пришла.

Мелли не помнила, откуда она пришла. Скорее бы остаться одной, отдохнуть, поспать — забыться. Герцог направил ее в маленькую боковую дверцу. В передней ждал тот же часовой. Он взял ее под руку, а когда Мелли оглянулась, герцога уже не было.

Обратный путь показался ей бесконечным. Она с трудом нащупывала ногами ступеньки. Когда они добрались до часовни, ее мысли пришли в полное смятение. Испытанное ею потрясение исчерпало ее телесные силы, но ум оправился быстро.

Ночь прошла совсем не так, как ей думалось. Нож оставался при ней, но ей ни разу не пришло в голову пустить его в ход. Самая эта мысль казалась нелепой. Герцог оказался куда более твердой и внушительной натурой, чем ей представлялось, к тому же его покои, видимо, хорошо охраняются. Бежать оттуда явно не удастся. Ей придется пересмотреть свои планы. А все же встреча вышла интересная: самый могущественный человек Севера — отнюдь не дурак, но она сумела-таки его одурачить. Неудивительно, что Джек не любит говорить о своей семье, — но стоит только сказать, что ты незаконный отпрыск, как все расспросы, как правило, прекращаются.

Часовой проводил Мелли до самой комнаты. Как только дверь заперли снаружи, она бросилась на кровать, прижав к себе подушку. Здорово она все-таки вела разговор с самым могущественным человеком Севера.

* * *

Таверна с наступлением ночи опустела — остались только пропойцы да круглые дураки. Дешевые сальные свечи отчаянно дымили, а в камыше на полу кишели черви. Трафф раздавил сапогом крысу, получив удовольствие от смачного хруста. Убитую тварь он отшвырнул пинком на тот конец комнаты — как раз под ноги человеку, которого тоже собирался убить.

Он терпеть не мог хальков. Грязные подонки, собакоеды. На той неделе они напали на него и увели лошадь. А его самого избили и бросили, сочтя мертвым. Пора вернуть им должок. Нынче он съел сытный, обильно приправленный специями ужин, выпил три меха эля и заказал комнату на ночь. Недостает самой малости: денег, чтобы за все это заплатить. Тот жирный халькусский купец, что спьяну клюет носом в углу, как раз и даст ему требуемое.

Трафф встал и подсел к купцу.

— Добрый вечер, приятель. Чашу эля?

Купец смерил его взглядом:

— Нездешний, я вижу?

— Да, я родом из Силбура.

— А здесь по какой надобности?

Траффа так и подмывало двинуть кулаком по этой жирной любопытной роже.

— У вас тут драка намечается — не с Королевствами, так с Бреном.

— Ты больно далеко забрался на восток, чтобы драться с Королевствами, — а о Брене говорить еще рано.

Трафф, еле сдерживая себя, сказал:

— Да, ты раскусил меня, приятель. Я выполняю поручение одного вельможи.

Интерес торговца к Траффу сразу возрос.

— Какого вельможи?

— Не могу сказать — но и тебе может кое-что перепасть, если поможешь мне немного. — Трафф придвинулся поближе. — Я ищу одну женщину.

— А кто она тому вельможе? — спросил купец, дыша на Траффа луком.

— Она ему вконец голову заморочила. — Купец кивнул, и Трафф продолжил: — Кожа у нее белая, волосы темные и выговор как у жительницы Королевств.

— Высокая такая? — заволновался купец. — Красивая?

— Редкая красотка. А ты что, видел ее?

— Была у нас похожая в городе недели три назад. Останавливалась в этой таверне. Я ее своими глазами видел. Тут у нас из-за нее целая заваруха вышла. Человек, с которым она путешествовала, убил солдата, а ее капитан Ванли взял в плен.

Трафф с трудом сдерживал волнение. Он впервые услышал о Мелли с тех пор, как пересек границу Королевств.

— А где она теперь?

— Ванли ее продал, — захлебываясь, сообщил торговец. — Весь город об этом толковал. И сорвал на этом хороший куш, потому как она девственница.

— Кто ее купил?

— Фискель, торговец живым товаром, и, как я слышал, поехал с ней на восток.

— В Брен, что ли?

— Может, он и туда заедет, чтобы набрать побольше девушек, — пожал плечами купец, — но вряд ли задержится там. На Дальнем Юге куда больше можно выручить.

— А что сталось с парнем, который с ней шел?

— Удрал, ищи его свищи. — Купец сощурился. — Ты обещал как будто, что мне кое-что перепадет?

Трафф того и ждал.

— С меня пять золотых, если это и правда она. У меня в повозке есть ее портрет. Пошли посмотрим — тогда и рассчитаемся.

Выходя, Трафф сказал служанке:

— Мы вскорости вернемся.

Ночь была ясная и холодная. От дыхания в воздухе стоял парок. Заворачивая за угол, Трафф достал нож. Купец, не видя никакой повозки, недоуменно обернулся, увидел нож и хотел крикнуть. Но крик не успел сорваться с его губ. Одной рукой Трафф ухватил его за чуб, откинув назад голову, другой перерезал горло. Тело на миг застыло, потом качнулось назад. Трафф подхватил его и опустил на землю.

Потом быстро огляделся. Час поздний, и вокруг никого. Он стал рыться в одежде убитого, но денег найти не мог.

Купец был тяжелый, и ворочать его было трудно. Обозлившись, Трафф искромсал на нем всю одежду и, содрав окровавленный камзол, увидел подвязанный под животом кошелек. Трафф жадно сгреб его. Там было два золотых, пять серебряных монет и большой, красиво ограненный рубин — настоящее сокровище.

Трафф сперва думал спрятать труп и переночевать в гостинице, но теперь это стало казаться опасным, да и волочь куда-то этого толстяка ничуть не хотелось. Трафф еще пару раз пнул мертвеца и пошел прочь из города. Надо идти в Брен — а уж там он нападет на след Мелли.

Трафф шел и насвистывал. Эта ночь принесла ему добрые вести: его невеста жива и все еще девственница. Больше и желать нечего.

 

XVI

Проснулся Джек от того, что Ровас немилосердно тряс его:

— Чего это ты заспался?

Джека обуяла паника. Где Тарисса? Где ее одежда? В каком виде они оставили кухню? Ставню хотя бы догадались закрыть? Джек поглядел по сторонам. Все на месте: у его лежанки опрятный вид, в кухне чисто, ставня наглухо закрыта. Джек вздохнул с облегчением и только тут спохватился, что Ровас следит за ним.

— Ты что, вставал ночью? — прищурившись, спросил контрабандист.

— С чего ты взял? — Новая ошибка: нельзя отвечать вопросом на вопрос.

— Огонь погас — кто-то разворошил его.

— А, вон что. Да, я ночью озяб. — Джек встал и поплескал водой на лицо. Он стоял спиной к Ровасу, но знал, что тот не сводит с него глаз. Джеку неохота было играть в молчанку. То, что произошло ночью, было слишком дорого ему. — Слушай, — сказал он Ровасу, — если ты хочешь что-то сказать, то говори.

— Да, хочу, — холодно ответил тот. — Держи свои руки, свои гляделки и свои мысли подальше от Тариссы.

— А если я не послушаюсь?

— Тогда я тебя убью.

Тут оба умолкли, потому что открылась боковая дверь и вошла Тарисса с корзиной грязного белья. Мигом поняв, что здесь происходит, она направилась прямо к Джеку и влепила ему пощечину.

— Ты нам с матерью полночи спать не давал — топотал тут взад-вперед. В другой раз, когда тебе не спится, веди себя тихо. — Она была великолепна: глаза пылают, щеки горят, сама вся дрожит от гнева. Джеку захотелось ее поцеловать. Он видел, как Ровас сперва опешил, потом смешался и наконец совсем обалдел. — И нечего тут ухмыляться, Ровас. Обычно это твой храп мешает мне спать.

— Я не храплю, женщина.

— Как же, как же. А еще ты у нас добрый, честный лавочник.

Все трое дружно рассмеялись. Ровас вместо извинения потрепал Джека по плечу. Джеку захотелось отпрянуть, но Тарисса бросила ему предостерегающий взгляд. Не для того она разыгрывала весь этот спектакль, чтобы товарищ по сцене ее подвел. Ради нее он сделал над собой усилие и стерпел панибратство Роваса. В дверях появилась Магра с лицом бесстрастным, как маска.

— Ну, мне пора, — сказал Ровас. — У меня в городе один парень три дня режет из дерева перчинки — думаю, он уже достаточно наковырял, чтобы удвоить вес моего перца и утроить мой доход. — Он заткнул за пояс краюху хлеба и направился к двери. — Я вернусь засветло.

Как только дверь за ним закрылась, Магра сказала Тариссе:

— Ты, я вижу, весьма довольна собой. Повеселилась на славу, выставив Роваса дураком.

— Мама, я...

— Тарисса тут не виновата, — вмешался Джек.

— Знаю. — Магра, сразу как-то устав, села у огня и налила себе чашу горячего сбитня. — Джек, мы обязаны Ровасу больше, чем тебе представляется. Больше двадцати лет назад, будучи совсем молодым, он взял нас к себе: меня, ненавистную чужестранку, и Тариссу, грудного младенца. Никогда нам не расплатиться с ним за это. Никогда.

Тарисса смотрела в пол, пылая виноватым румянцем.

— Прости меня, мама. — Она нашла руку Джека и легонько сжала ее — это был знак молчать. Она не хотела, чтобы он перечил, когда речь идет о Ровасе.

— Да нет, ты правильно поступила, — ответила Магра. — Все к лучшему.

Магра права: так лучше. Не для него — он-то Роваса не боится, — а для них: они вынуждены оставаться с ним. Джеку хотелось бы забрать отсюда их обеих и дать им дом, где они не будут чувствовать себя обязанными. Ровас готов на все, чтобы удержать власть над своей мнимой семьей, — на вымогательство, на убийство, на принуждение. Пора положить конец его двадцатилетней тирании.

Прошлая ночь все изменила. Тарисса отдалась ему. По-другому и не скажешь: она угадала его горе и прекрасным, лишенным всякого себялюбия жестом отдала ему свое тело, чтобы утишить боль.

Вслед за нуждой пришла страсть. Джек не знал, сколько времени они провели так, в камыше и лунном свете, — ему казалось, что целую вечность. А позже, много позже Тарисса несколько часов проспала в его объятиях. И все-таки она успела тихонько встать, собрать свою одежду, оправить лежанку и закрыть обличительную ставню. Этим утром она еще раз спасла его.

Впервые в жизни Джек почувствовал себя в долгу перед кем-то. Фальк делал ему не менее драгоценные подарки, чем Тарисса, но отказывал ему в чести считать себя должником. Тарисса — дело иное. Джек занесся мыслями вперед. Он заберет ее отсюда, будет работать, чтобы дать ей новый дом, хорошую еду и нарядные платья. Ни в какой Брен он не пойдет и никаких приключений искать не будет. Все это теперь утратило смысл.

Прошлой ночью что-то произошло. Он не понимал что — но теперь все изменилось. Много месяцев он чувствовал, будто что-то тянет его вперед — к событиям и местам, которые он не выбирал. А нынче утром это чувство пропало.

Теперь важно совсем другое. Всю жизнь ему хотелось иметь семью — и вот она, семья, перед ним. Почему он не видел этого раньше? Тарисса может принадлежать ему. Как только халькусского капитана не станет, он будет волен идти куда захочет. Он сможет уйти в Аннис или Высокий Град и сделаться там пекарем. Занимаясь этим ремеслом да еще подрабатывая писцом на стороне, он скоро сумеет забрать к себе Тариссу и Магру.

Пока Джек строил свои планы, малая часть его сознания, оставаясь в стороне, напоминала ему, что он всего лишь стремится заполнить пустоту, образовавшуюся прошлой ночью. Так что же, если и так? Судьба освободила его, и то, как он поступит со своей жизнью, никого больше не касается, кроме него самого.

* * *

— Нет, Боджер, если мужик налегает на зелень, это еще не значит, что у него стоит, как у жеребца.

— Но Длинножаб говорит, что чем больше зелени человек ест, тем лучше он способен ублажать баб.

— Тот, кто смахивает на зеленый лук, никого не сможет ублажить больше одного раза. Нет, Боджер, ты уж поверь: истинный признак мужской силы — это волосы в носу.

— Волосы в носу, Грифт?

— Они, Боджер. Чем больше волос торчит у мужика из нюхалки, тем круче он обходится с бабами. Взять мастера Фраллита — у него в одной ноздре волос больше, чем у всей королевской гвардии под мышками, — и нет другого, у кого хлеб всходил бы так быстро после первого замеса.

— Да у тебя там у самого целые заросли, Грифт.

— Спасибо, Боджер. У тебя тоже было бы порядком, кабы ты их не выщипывал.

— Но я никогда не выщипываю волосы из носа, Грифт.

— Ну тогда тебе лучше сосредоточиться на качестве, чем на количестве.

Боджер поспешил скрыть свой недостаток, припав к сосуду с элем.

— Как ты думаешь — не попадем ли мы в беду из-за того, что оказались прошлой ночью в часовне, Грифт?

— Думаю, нет, Боджер. Капеллан поставил нас стеречь дверь — и грех ему жаловаться, если мы приняли малость священного винца.

— Мы ведь еще и полы помыли, Грифт.

— Да, ты надраил их на совесть, Боджер.

— А когда там несет караул дворцовая стража, Грифт?

— Единственные караульщики — это мы с тобой, Боджер. Капеллан