Рассказы Дэвида Райли издавались во многих сборниках и журналах, включая такие, как «The Year's Best Horror Stories», «The Mammoth Book of Terror», «New Writing in Horror & the Supernatural», «The Pan Book of Horror Stories», «First World Fantasy Awards», «World of Honor», «Whispers», «Fantasy Tales», «Fear». Недавно писатель закончил третий роман под названием «Болото гоблинов» («Goblin Mire»).

Рассказ «Из тлена» публикуется впервые. Когда вам в следующий раз придется спускаться в подвал, вы непременно станете нервно оглядываться по сторонам...

Данную рукопись обнаружили в доме Раймонда Грегори после его исчезновения в октябре 1934 года. Поскольку так и не нашлись ни тело автора, ни сведения, подтверждающие, что он числится в живых, полицейские следователи не смогли придумать ничего лучшего, чем объявить содержание записей показателем психического состояния мистера Грегори.

Итак, вот где он обустроился, подумал я прекрасным сентябрьским днем чуть меньше года назад, когда завернул за поворот и остановился перед коваными двустворчатыми железными воротами. Несмотря на яркий солнечный свет, я не смог подавить чувство разочарования. Потому что видневшийся вдалеке унылый серый дом явился олицетворением всего того, что так не понравилось мне в городке, от которого я отъехал всего две мили, перед тем как проехать мимо раскинувшихся вдоль дороги лугов и ферм. За воротами царила мерзость запустения: окна без портьер, усыпанные листьями дорожки, тронутые плесенью голые глинистые проплешины нагоняли уныние. По своей доброй воле я бы ни за что не стал наведываться в подобное место ни днем, ни в сумерки, когда удлиняющиеся тени лишь усугубляют уродство подобного строения. Как Пулу пришло в голову купить такой дом, я не понимал и ругал себя за то, что с готовностью согласился погостить у друга па выходных. Мне оставалось только надеяться, что внутреннее убранство дома окажется гостеприимнее фасада.

Пока я шел от машины до двери и стучался, дом провожал меня взглядом пустых старческих окон. Вскоре я оказался в заново отделанном кабинете Пула с книжными полками и изобилием полированного дерева, картин и кожаных кресел. В окружении купидонов и цветов черного дерева пылал угольный камин. Пул — высокий и худощавый, со скрытой силой альпиниста — был в наилучшем расположении духа. Чего нельзя было сказать обо мне. Тут мне стало немного лучше, но все равно не отпускало необъяснимое чувство отвращения. Дом мне определенно не нравился, и без тени сомнения я знал наверняка, что первое впечатление не изменится, как бы ни усердствовал приятель. Пул повел меня на экскурсию по дому, и чем больше помещений я осматривал, тем острее ощущал неприязнь.

На втором этаже царило полнейшее запустение. В больших и мрачных комнатах поселилось эхо, они заросли паутиной и слоем пыли в палец толщиной. Глядя на это, мне на ум пришли строки:

Дом без гостиной Для мертвого, Зовется он могилой!

— Не думаю, что мне понадобятся комнаты верхнего этажа, — словно отвечая на мои мысли, объяснил Пул. — Может, я буду использовать их в качестве кладовых, а две-три отремонтирую для гостей.

Вскоре мы спустились вниз, в прихожую, и по настоянию Пула вошли в сводчатую нишу, где находилась массивная деревянная дверь, ведущая в подвал. Взяв с полки керосиновую лампу, Пул ее зажег, отомкнул дверь и повел меня по осклизлым ступеням в осязаемую темень, принявшую нас в хладные, словно воды Стикса, глубины.

— Некогда, — начал Пул, поднимая лампу над головой так, чтобы осветить подвал, — здесь хранили вино. — До сих пор на каменных плитах пола между битых бутылок и полок для хранения вина кое-где догнивали днища покрытых плесенью винных бочонков. — Попадаются урожаи весьма достойных лет, — заметил он, подбирая одну из бутылок.

С бутылки шелухой отскочила этикетка. Из горлышка высушенной виноградиной выпал свернувшийся паук и покатился по полу.

Еле различимые вдали, между толстых колонн, темнели неясные ходы. Я спросил о них у Пула, и он ответил, что большинство из них давным-давно заложены кирпичами. И добавил:

— Или же, когда обвалились потолки, их засыпало щебнем.

— И часто ты спускаешься сюда? — спросил я, удивленный интересом друга к этому мрачному подземелью.

— Нет, — сказал он непередаваемым тоном. В оцепенении качая головой, он продолжал: — Сперва я нанял рабочих, чтобы расчистить подвал, но вскоре понял, что это пустая грата времени. Они обнаружили здесь нечто, что заставляет меня возвращаться сюда снова и снова. Но я нечасто бываю здесь. — Он повернулся и повел меня к противоположной стене подвала со словами: — Я тебе кое-что покажу, чтобы ты мог составить об этом собственное мнение.

Мы шли вперед, и воздух все больше и больше сгущался болезненными парами, окутывая удушающим смрадом разложения. Наши шаги эхом разносились по темным просторам подвала, когда мы шли под сводчатым проходом, ведущим в один из аппендиксов. Я ожидал, что он окажется просто альковом, но коридор протянулся ярдов на тридцать и оканчивался четырехугольным помещением, стены которого были выложены старинным крошащимся кирпичом, из которого почерневшими от времени костлявыми пальцами торчали обгорелые огрызки факелов. Повесив лампу на один из них, Пул указал на пол. Там оказалась глубоко вырезанная в необработанных каменных плитах пятиугольная звезда, расположенная в двух кругах, вокруг и внутри которых были врезаны различные знаки и арабески.

— Поклонение дьяволу? — спросил я, рассматривая углубления.

Они были примерно два дюйма глубиной и почти до краев заполнены какой-то отвратительной слизью.

Пул пожал плечами:

— Все могло быть, но наверняка я не знаю. Мне не известен ни возраст этой штуки, ни кто ее творец.

— Звезда очень старая, — убежденно сказал я, выпрямляясь во весь рост, чтобы взглянуть на композицию в целом. — И несколько знаков мне известны.

— Мне тоже, — мрачно подтвердил Пул. — Поэтому я спускаюсь сюда нечасто. Подвал — единственное место во всем доме, где мне как-то не по себе. Может, страх связан с отзвуками прошлого, все еще ощутимыми здесь, — сложно сказать. Но вот в чем я уверен: то, для чего изначально было сооружено все это, едва ли было столь же невинно и наивно, сколь занятия доморощенных колдунов нашего времени. Зачем нужно было вгрызаться столь глубоко под землю, если не в целях скрыть страшные крики? Возможно, это дьявольское творение поливали кровью. Может, слизь в углублениях как раз и есть кровь.

Сомнительная прелесть, которую явно видел во всем этом Пул, вызывала у меня только отвращение, поэтому я предпочел рассматривать стены. Повсюду на разной высоте из них торчали ржавые железные болты. Вряд ли они представляли собой интерес, но все же один привлек мое внимание. Похоже, кирпичи вокруг болта сидели неплотно. Пул тоже заинтересовался этим фактом, и мы вдвоем стали расшатывать и вытаскивать кирпичи, чтобы узнать, нет ли за кладкой чего-нибудь интересного. Спустя несколько минут пять кирпичей уже лежали на полу, а в стене образовалась порядочная брешь. С первого взгляда показалось, что мы наткнулись на узкую расщелину, но, когда мы разобрали побольше кирпичей, оказалось, что за стеной проходит нора или туннель такой ширины, что туда мог бы пролезть человек. Располагался ход примерно на уровне груди и просматривался на несколько ярдов, а потом уходил вверх. В свете лампы были видны корни, свешивающиеся в ход, словно пряди спутанных седых волос.

Пул сосредоточенно вглядывался в открывшийся туннель, что-то тихонько бормоча себе под нос, а я стал рассматривать кирпичи, которые мы сложили на пол. Я взял один из них и обнаружил, что с одной стороны он был исцарапан будто бы когтями. Очевидно, на протяжении многих лет крысы пытались пробраться сквозь стену и претерпели неудачу, но кладка расшаталась от крысиных стараний, и мы смогли запросто завершить начатое грызунами.

Пул все так же вглядывался в туннель, что немало меня раздосадовало.

Взяв его за руку, я сказал:

— Пойдем. Самое время выбраться из этого подземелья. Здесь сыро и промозгло. Может, тебя не страшит подхватить ревматизм, но мне что-то не хочется...

Тут в туннеле посыпались камни и комья земли и, словно мыши, покатились к нашим ногам. И оттуда пахнуло невообразимо омерзительным смрадом. Пул побледнел, и я, конечно же, тоже. С трудом сдерживая тошноту, мы отшатнулись от туннеля.

— Канализация? — спросил я.

В отзывающейся эхом пустоте подвала мои слова прозвучали как-то немного нереально. Воздух на глазах выцветал, лампа померкла, пуская черный от копоти дым. Интуитивно чуя опасность, я схватил лампу и снова дернул Пула за руку.

— Пора сматываться, — пробормотал я, желая лишь одного — скорее убраться отсюда.

Посыпавшаяся из туннеля земля не на шутку встревожила меня. Мгновением позже мы уже неслись через весь подвал по направлению к лестнице. Мигом взлетев по ступеням, мы остановились только в ведущих в прихожую дверях. Я обернулся и напоследок еще раз вгляделся в непроницаемую тьму подвала вместе со всеми его трухлявыми бочонками и гниющим мусором. Видеть и слышать было нечего, разве что где-то вдалеке капала вода, тем не менее мне показалось, что кто-то или что-то стояло, скрытое всеобъемлющим мраком, и пристально смотрело мне прямо в глаза. Волосы зашевелились у меня на голове, и я почувствовал, как мною овладел тошнотворный приступ страха. В следующую же секунду я выскочил из жуткого подвала, захлопнув успокоительно-тяжелую и прочную дверь.

Тем вечером о непонятном явлении мы больше не говорили. Возможно, печать молчания была связана со страхом или нервозностью, но мне кажется, что, скорее всего, наши уста сковал стыд. Ведь мы бросились в паническое бегство всего лишь из-за нескольких комков земли и неприятного запаха.

Разошлись спать мы около полуночи.

Странно и непонятно то, что, когда я оказался в своей комнате и приготовился ко сну, всю усталость словно рукой сняло и навалилась бессонница. Казалось, я уйму времени ворочаюсь в постели, пытаясь заснуть. Теперь, когда я остался один, как будто сама мрачная атмосфера дома усиленно давила на меня. Было уже совсем поздно, когда я решил, что натерпелся достаточно, вылез из постели и направился к чемодану за снотворным, хотя и подсмеивался над врачом, прописавшим мне это лекарство. Острой нужды в снотворном не было, но я не хотел весь следующий день ходить словно в воду опущенный, а это непременно случится, если мне не удастся выспаться.

Пока я шел через комнату к чемодану, я ненароком выглянул в окно на залитый лунным светом парк. Сложно сказать, что в застывшем свете луны он выглядел привлекательно. Скрюченные деревья и кусты, не говоря уж о похожей на тростник траве, напоминали кошмарно изуродованные джунгли, совершенно нежданно пустившие корни вокруг дома. Пейзаж выглядел на редкость уныло, и я уже собирался отвернуться от окна, когда заметил, что в кустах что-то движется. Я замер, прижавшись лицом к окну. Чтобы холодное стекло не запотело, я затаил дыхание. Я разглядел мужчину, наполовину скрытого тенистым полумраком. Похоже, одет он был в темное пальто до пят, полы которого развевались на ветру. Мужчина пробирался между деревьями, по плечам рассыпались всклокоченные космы волос. Луна светила ярко, но мне не удалось как следует разобрать черты его лица, хотя было очевидно, что оно чрезвычайно бледно.

Медленно незнакомец шел своей дорогой и завернул за угол дома, где я и потерял его из виду, после чего решил, что подсматривал за бродягой — для вора одет он был уж очень бедно, — и завершил начатое, то есть взял флакон со снотворным. Через несколько минут я уже лежал в постели, где без воды проглотил две таблетки сразу и подождал, пока через десять минут меня поглотил неминуемый сон.

На следующий день я проснулся поздно, и, когда встал, Пул уже завтракал.

— Что будешь есть? — спросил он меня.

— Только черный кофе, — ответил я, садясь за стол.

— У тебя такой вид, словно ты скверно спал, — заметил Пул. — Может, в комнате слишком душно? Или кровать неудобная?

— Порой меня донимает бессонница, — пожал плечами я. — Дело не в комнате, или, по крайней мере, я так не считаю. Хотя кое-что меня действительно встревожило. — (Тут Пул бросил на меня внимательный взгляд, может чересчур внимательный, подумал я.) — По саду бродил человек. Я видел его из окна после часу ночи. Сюда часто заходят бродяги?

— Бродяги?

Что это, облегчение на лице Пула?

— Так я решил, — сказал я. — Хотя в темноте мне было не очень хорошо видно. Окаянные вязы не дают лунному свету пробиться.

— Да, я подумываю срубить некоторые, — глядя в чашку, сказал Пул.

— А раньше ты видел здесь каких-нибудь подозрительных типов? — спросил я, подозрение обострило все мои чувства.

— Этим утром ты еще проницательнее, чем я предполагал. Но ты, конечно же, прав. Раз или два я видел мужчину, которого принял за браконьера, идущего в лес напрямик кратчайшим путем. Чуть поодаль от дороги, на той стороне ручья, раскинулся густой лес. — Он спокойно рассмеялся. — Полагаю, браконьер рассуждает примерно так: если он пройдет через парк, то с меньшей долей вероятности встретится с кем-то, чем если продолжит путь по дороге, особенно если ночь выдалась удачной и он нагружен дичью.

Покончив с кофе, я вышел на свежий воздух. Солнечным сентябрьским днем парк выглядел получше, чем ночью, и я даже нашел его слегка привлекательным, но однозначно нуждающимся в умелом садовнике. Через несколько минут ко мне присоединился Пул.

— Ты уже взглянул на дом отсюда? — с явной гордостью спросил он.

Глядя на несуразное здание, я размышлял, что же в нем могло так сильно понравиться Пулу.

— Похоже на то, что дом пытались не раз перестроить, — тактично заметил я, отмечая, что в едва различимых изначальных балках нижних этажей ранней эпохи Тюдоров ничто не вязалось с отделкой в стиле эпохи короля Георга, королев Анны и Виктории, а в куполе на крыше и вовсе прослеживались штрихи восточного регентства, — очевидно, завершению отделки помешала или нехватка средств, или преждевременная кончина хозяев.

Все это придавало дому незаконченный вид, словно никто из владельцев не жил в нем достаточно долго для того, чтобы завершить задуманные переделки. Я поведал о своих впечатлениях Пулу, на что он снисходительно рассмеялся н сказал, что по нескольким параметрам дом просто замечательный.

Он подвел меня к одной из дверей.

— Как тебе известно, — начал он, — мне пришлось проделать уйму дел, перед тем как я смог переехать сюда. Реставрацией руководил Мортимер (из компании «Слетеридж, Гилбрейт и Мортимер», ни больше ни меньше), и дом его чрезвычайно заинтересовал, причем не только с точки зрения профессионала. Ты, кстати, не заметил, что каждая дверь или оконная рама тут несколько кривобока? Я сам не обратил на это внимания, когда первый раз осматривал дом. А он заметил. И даже знает, отчего это. Вовсе не из-за недостатка мастерства строителей, потому что Мортимер говорит, что, несмотря на запущенность, это один из самых прекрасных домов той эпохи. Видишь ли, основная часть дома была построена в начале правления Якова Первого. Тогда влияние суеверий на повседневную жизнь было очень сильно, гораздо сильнее, чем мы можем себе представить. Поэтому даже при постройке домов люди того времени принимали меры предосторожности против сверхъестественных сил. Один из способов обезопасить жилище основывался на представлении о том, что ни один злой дух не может проникнуть в дом через кривой вход. Поэтому все оконные рамы, двери и даже дымоходы тут кривобокие, не то чтобы слишком, а так, слегка. Зато наши предки были уверены: ночью от праведного сна их точно не разбудит злобный взгляд суккуба, взгромоздившегося на кровать.

— Посетили ли этого Мортимера еще какие-нибудь озарения по поводу дома? — спросил я. — Например, насчет подвала?

— Однажды он заглянул туда с порога. Он только вздрогнул и сказал — довольно грубо, как мне показалось, — что лучше бы подвал замуровать. Но я не уверен. Почему-то мне кажется, что это пустая трата денег.

Мне тоже показалось, что «замуровать» — было бы лучшим, что можно было сделать на тему подземелья, поэтому я сказал:

— Может, ты и в состоянии убедить себя в том, что приключившееся вчера в подвале не случалось вовсе, но я — нет. Ты забыл об этом?

Пул неохотно покачал головой:

— Утром я заглянул туда, возможно, дабы убедиться в том, что мы позволили воображению свести нас с ума, но...

— И что же? — нетерпеливо поторопил я с ответом друга.

— Но почему-то — сам не знаю почему — я просто не смог заставить себя сделать хоть шаг вниз по ступеням. Как будто бы тьма или нечто таящееся в ней удерживали меня, отгоняли, и я просто не мог спуститься.

Чувствуя, что задерживаться на этой теме не стоит, я прекратил расспросы. Сказал, что хотел бы взглянуть на соседнюю деревушку.

— В одном из писем ты упоминал, что место это очень живописное. Если она получше городка, через который я проезжал по пути сюда, я не прочь прогуляться.

— У того городка с деревней — ничего общего, — заверил меня Пул. — Не думаю, что ты разочаруешься. Но у меня есть неотложные дела, намеченные на сегодня, поэтому, боюсь, мне не удастся прогуляться с тобой. У тебя машина, а до деревни всего десять минут езды. Нужно ехать прямо по дороге, заблудиться невозможно. Там очень милая церковь двенадцатого века.

Когда я уехал из поместья, то испытал изрядное облегчение. Проезжая по дороге, над которой вековые деревья раскинули свои ветви, я размышлял о том, что некоторые дома обладают удивительно гнетущей атмосферой. Под сенью дома Пула нервы мои почему-то были напряжены до предела, и лишь немного легче становилось в парке. Теперь же я расслабился и наконец-то почувствовал себя непринужденно. И с радостью предвкушал встречу с живописной деревушкой Фенли.

По пути я размышлял о наших с Пулом разговорах, из которых сделал однозначный вывод: на моего друга дом влияет нездорово. Он вконец растерял задор, отличавший Пула в течение долгих лет нашей дружбы. В столь же подавленном состоянии он находился лишь в тяжелые месяцы после кончины жены пять лет тому назад, когда чуть не лишился рассудка. Но теперь это было в прошлом. Я был уверен: происходящее с другом сейчас не имеет отношения к событиям пятилетней давности. Кроме того, я считал, что тревога его была другой природы.

Все дело в доме, это точно. Поэтому ради блага Пула я решил хоть что-то разузнать о поместье. Заметив возле центральной лужайки библиотеку, я заглянул туда. За столом в углу у входа сидел маленький худой мужчина в роговых очках, с ввалившимися щеками, а молоденькая девушка выдавала дамские романы пожилым разговорчивым леди. Человек за столом не обращал внимания на громкий щебет старушек, углубившись в каталог. Я подождал, пока девушка освободится, и спросил, нет ли в библиотеке справочников по истории окрестностей.

— Вы интересуетесь чем-то определенным? — спросила девушка.

Я заметил, что пожилой джентльмен, вероятно библиотекарь, с любопытством меня рассматривает.

— Я остановился у друга, который недавно приобрел старинный дом по соседству. Я подумал, может, об имении есть что-то в справочниках. Старинные поместья — мое хобби, — солгал я.

— Вы, должно быть, остановились у мистера Пула? — неожиданно спросил библиотекарь, вставая из-за стола и приближаясь к нам. Он осторожно положил каталог на край стойки.

Я ответил, что так и есть. И спросил:

— Вы его знаете?

— Едва ли. В деревне он много времени не проводит. Вероятно, предпочитает уединение.

— Он занят работами по дому, — объяснил я. — Полагаю, дом был в ужасном состоянии, когда друг его приобрел. Поэтому до сих пор у него совсем не было времени знакомиться с соседями.

Интересно, что из сказанного мною было правдой. Однако библиотекарь, из вежливости или же действительно соглашаясь, принял мои объяснения и произнес:

— Кто бы мог подумать, что этот дом стоит времени, забот и вложений. И вот на тебе, пожалуйста. Но мне показалось, что вы только что спросили о книгах по истории окрестностей.

— На самом деле меня занимает сам дом, — уточнил я. — Думаю, с ним связано что-то любопытное. Вероятно, прежние владельцы были людьми весьма влиятельными. Есть ли у вас что-нибудь, что поможет мне разобраться в этом?

С тонкой улыбкой библиотекарь ответил:

— Я могу порекомендовать вам несколько книг: «Странствуя по Фенли» Пита или «Пейзажи Барчестера» Альберта Дадли; некоторые главы посвящены данной области, но повествование в них достаточно сухое и несколько педантичное. В такой прекрасный день не стоит предаваться подобному чтению. К тому же ни в одной из книг не повествуется о темных аспектах дома, который купил ваш друг.

— Значит, что-то с домом не так? — подтолкнул я собеседника.

— Что-то, — эхом отозвался библиотекарь, кивнув седеющей головой. — Но что именно, я так никогда и не смог понять.

— Что-то связанное с колдовством или поклонением дьяволу? — спросил я, вспомнив пентаграмму в подвале.

Мужчина с удивлением взглянул на меня.

— Значит, вы кое-что слышали, — решил он. — Как ни крути.

— Я ровным счетом ничего не слышал, — заверил его я. — Знаю только то, что видел своими глазами.

И описал странную высеченную в камне пентаграмму, которую мы нашли прошлой ночью. Но что случилось после — опустил. Когда я закончил рассказ, библиотекарь взглянул на карманные часы и предложил:

— Послушайте, уже время ланча. Если вы еще не успели перекусить и располагаете свободным временем, мы могли бы сходить в кафе на углу. Я вам рассказал бы кое-что интересное.

Я согласился на предложение и подождал, пока библиотекарь предупредил сотрудницу, что вернется через час, мотом взял шляпу с вешалки, и мы вместе пошли по улице.

Кафе оказалось весьма приятным старомодным заведением с изображениями сцен лисьей охоты на стенах. Библиотекарь представился Десмондом Фостером. Рассказал, что в Фенли живет всего десять лет, но живой интерес к истории окрестностей помог ему узнать о районе столько всего, что и не каждый старожил знает. Его давно интересовал дом моего друга, Дом Вязов, как его называют здесь.

— История у дома долгая и беспокойная, — рассказывал Фостер. — На самом деле настолько тревожная, что даже в паше просвещенное время большинство людей удержалось бы от покупки этого дома. Конечно же, возраст его не соответствует внешнему виду, который весьма странен.

Я сказал, что заметил это.

— Дом выглядит так, словно сменявшимся владельцам он доставался на весьма краткий срок и никто из них не успевал до конца воплотить свои замыслы по перестройке, — повторил я фразу из беседы с Пулом.

— Совершенно верно. Что же до самого дома, то весь он, с первого этажа до последнего, сложен из развалин первоначально стоявшего на этом месте здания. Задолго до того, как сэр Роберт Толбридж, небезызвестный племянник третьего маркиза Барчестера, решил в тысяча шестьсот восьмом году возвести возле Вязового леса дом, там лежали руины древнего аббатства, замшелые камни уже вросли в землю. В восемнадцатом веке в Фенли пришли монахи и собрались основать монастырь. Их приняли радушно и помогли со строительством. Отношения между монахами и местным народом сложились на редкость благожелательные. Но к сожалению, гармония существовала недолго. В летописях говорится, что нрав монахов сделался скверным, в служении Господу проявлялось все более явственное небрежение, а требования к местному народу сделались воистину ненасытными. Крестьяне, возвращавшиеся с полей поздно вечером, видели в аббатстве неприглядные зрелища, вселявшие страх в их сердца, и слышали вопли, наводившие на мысль о завываниях терзаемых животных.

— Самобичевание? — спросил я.

— Едва ли, — без энтузиазма отозвался Фостер. — Подробности слишком туманны, чтобы выдвинуть точное предположение, но для тех, кто знает толк в подобных вещах, есть лишь одно разумное объяснение: монахи склонились к поклонению рогатому, то есть дьяволу. Монахи показали свое истинное лицо: бессердечные, жестокие и циничные, они находили нескрываемое удовольствие в порабощении всех, кого могли заполучить в распространяющиеся сети своего могущества и влияния. Их ненавидели все жители: и мужчины, и женщины, и дети. Наконец, вытерпев не один месяц, народ взбунтовался, разгромил монастырь и перебил всех монахов. Аббата же обрекли на казнь более лютую. На сельской площади, вот на этой самой, которую мы с вами видим в окно, — Фостер показал на мальчишек, гоняющих по зеленой лужайке мяч, — настоятеля монастыря казнили. Из некоторых источников, в особенности это явствует из серии гравюр на дереве Адриана Уика «Хроники сельской жизни», изданных в Лондоне в конце восемнадцатого века, следует, что расправа была воистину садистской. Виной тому были несчастья, которые аббат навлек на жителей округи. Его вздернули на виселице, но в последний момент веревку обрезали и спасли нечестивцу жизнь, однако лишь для того, чтобы палач выпустил ему кишки и сжег их на глазах самого аббата. Когда он испустил последний вздох, тело рассекли на четыре части, а останки опять же вздернули на железной виселице для того, чтобы дождь, разложение и летний зной сделали свое дело.

— Жестокое правосудие, — заметил я. — Даже для такого нечестивца.

Фостер в раздумье поднял брови.

— Кто знает, — проговорил он. — Даже если справедливость правосудия можно назвать спорной, весьма удивительна сила духа, с которой аббат встретил свою участь. Когда ему на шею накинули веревку, он произнес, причем ухмыляясь, фразу весьма убийственного содержания: «Exurgent mortui et ad me veniunt!» Что в переводе с латинского означает: «Восстаньте, мертвые, и придите ко мне!» — Фостер сделал паузу, глядя на меня пытливым взором поверх очков. — С этой фразой я сталкивался до того, как прочел обстоятельства смерти аббата, и понял, что народ Фенли никоим образом не ошибся в жутких подозрениях относительно монаха:

это слова из древней магической книги «Красный дракон», сочинение которой приписывают папе римскому Гонорию.

Если по-особому произнести эту фразу, думаю, она прозвучит как угроза, — предположил я.

Совершенно верно. Именно эта мысль пришла в голову народу Фенли, когда на следующее после казни утро обнаружилось, что останки аббата больше не висят на виселице, а исчезли, причем без малейшего следа. Обращаясь к церковным суевериям, некоторые сочли, что ночью явился дьявол, чтобы забрать принадлежавшее ему по праву и унести в ад. Я же думаю, что одному или нескольким монахам удилось избежать резни и именно они забрали труп аббата и похоронили его в соответствии с обрядами своей порочной веры. Но события той ночи так и останутся под мраком тайны, а весьма живописная картинка рогатого дьявола, когтистыми пальцами выдергивающего c. виселицы кости аббата, как изображено на одной гравюре в книге Уика, будет привлекать внимание любителей подобных историй.

— Значит, пентаграмма в подвале относится к временам аббатства, — решил я.

— Полагаю, что так. Подвалы стали принадлежностью нового здания, выстроенного на этом же месте.

— Признаюсь, я удивлен, что кто-то решил строиться там.

— Сэр Роберт Толбридж был таким человеком, который запросто возвел бы дом хоть в преддверии ада. Ему было наплевать на все то, чего боялись остальные. На самом же деле я даже думаю, что именно поэтому он решил строиться именно там.

— И что же, хорошо ли ему там жилось?

— К сожалению, недолго он наслаждался новым домом. Вскоре после переезда его убили ночью в парке.

— Что, конечно же, доказало реальность страха призрачного мщения.

— В данном случае — нет. Вскоре повесили двух человек. Их обвинили в убийстве с целью грабежа. Но прошлое поместья нельзя назвать счастливым. Казалось, этот дом и несчастья связаны неразрывно. Говорят, это место невезучее.

— Что, сказки о блуждающих призраках? — поинтересовался я. — Вопящие черепа и пятна крови на полу?

Возможно, Фостер решил, что мой вопрос продиктован иронией, поэтому холодно ответил, что несчастливым считался не сам дом, а окружающие его земли.

— Внутри дома смерти наступали от естественных причин, — сказал он. — Другое дело — парк... — Он многозначительно замолчал. — Кто-то назовет это суеверными выдумками, но лишь беспечный и неосмотрительный глупец осмелится ночью сунуться в парк Дома Вязов.

— Ну, по крайней мере один местный житель так не считает, — заметил я.

— Местный, вы говорите? — живо заинтересовался Фостер. — Вы меня удивляете. В Фенли народу немного, еще того меньше тех, кто по доброй воле рискнул бы отправиться в это дурное место ночью. Вы случайно не знаете, кто бы это мог быть?

— Боюсь, что нет. Я видел его поздно ночью и не смог в темноте разглядеть лицо. Я принял его за бродягу, а Пул, который видел этого человека и раньше, считает его браконьером, кратчайшим путем добирающимся в лес.

— Очень странно. И только доказывает, как плохо я изучил эту местность за десять лет. Считается, что единственным браконьером, который не побоялся побывать там, был Ян Тэб, чье растерзанное тело поставило констеблей перед неразрешимой задачей. Убийц так и не нашли. Печальный пример бедняги сослужил уроком: с тех пор люди туда не ходят. Но это произошло лет тридцать назад, и, быть может, нынешняя молодежь ничего не боится. — Фостер многозначительно посмотрел на часы и сказал, что ему пора возвращаться на работу. — Было приятно побеседовать с вами, — сказал он на прощание, — но в библиотеке еще столько работы до закрытия! Однако я надеюсь, что вы снова зайдете ко мне, когда окажетесь в Фенли.

Обдумывая на обратном пути услышанное, я решил, что, хотя в Фенли я узнал много интересного, полученная информация вряд ли поможет мне умерить восторг Пула по поводу дома. Зато у него чуть уляжется беспокойство насчет подвала и пробудится интерес к истории.

Когда я зашел в холл, то очень удивился, что Пула дома нет. Перед моим отъездом в Фенли друг говорил, что никуда не уйдет, поэтому я никак не мог объяснить себе его отсутствие. Пулу вовсе не было свойственно говорить одно, а делать другое. Я бросился на поиски с необоснованной поспешностью. Может, с ним произошел несчастный случай, подумал я, вспомнив прохудившийся пол в верхних комнатах. Шли минуты, ни в одной комнате Пула не было, и смутные опасения начали перерастать в тревогу.

— Пул! Где ты? — кричал я, большими шагами пересекая холл, созерцая убегающий вверх бурый сумрак лестницы.

Но мой зов лишь эхом какофонии отозвался в недрах дома и остался без ответа.

Меня угнетало незаметно подкравшееся чувство одиночества. Вместе с тем меня посетило предчувствие беды, странное предвестие гибели. Я знал наверняка: если бы Пул был дома, то уже ответил бы мне. Я пытался бранить себя паникером, который еще посмеется и поиздевается над собой, когда Пул, не ведающий о моих детских страхах, вернется домой. Но мне никак не удавалось заглушить чувство: что-то пошло наперекосяк. Но что, я не знал. Словами невозможно было объяснить сие загадочное чувство. Может показаться странным, но теперь, задним числом оглядываясь в прошлое, я понимаю, что сама атмосфера дома, еле уловимо преобразованная или изменившаяся, говорила мне: за время моего отсутствия произошло что-то страшное. Случилось нечто настолько ужасное, что не смогло улетучиться полностью, а налетом присутствия осталось, как это бывает с последними отзвуками крика. Пока я рыскал повсюду, начиная с первого этажа и до последнего, включая чердак, в доме оставалось одно место, которое я сознательно игнорировал, хоть и ощущал при этом некую долю вины, и, когда все поиски оказались тщетными, я неохотно приблизился к двери, ведущей в подвал. Лишь только я посмотрел на полку, то сразу понял, сколь напрасным было мое нежелание думать о подземелье: одной из двух керосиновых ламп на месте не оказалось.

Схватив оставшуюся лампу, я зажег ее спичкой. Лишь одно прикосновение — и дверь подалась. Но зачем ему понадобилось идти в подвал? Я нервно топтался на верхней площадке лестницы и вглядывался в пресыщенную тьму, пучину которой слабо освещал тусклый свет лампы. Меня поразила решительность Пула, которому зачем-то понадобилось одному спускаться в кромешную и словно наделенную сознанием тьму. Я боялся и не отрицал этого. После минутного колебания я решил окликнуть Пула. Ответило мне лишь резкое пустое эхо. Чувствуя себя еще более одиноким, чем прежде, я начал медленно спускаться по ступеням. Лампу я держал высоко, чтобы свет по возможности освещал побольше пространства. Я медленно шел вперед, и единственные живые существа, встречавшиеся мне на пути, были бледно-серые пауки, спасавшиеся бегством во тьму; когда я проходил мимо колонн, их таинственные тени струились, словно нечто осязаемое, сливались воедино. Меня интересовала вполне определенная часть подвала, и, хотя меня ужасала сама мысль об этом месте, я был уверен, что Пул пошел в тот зал, который мы исследовали накануне.

Не успев добраться до ведущего туда коридора, я увидел нечто, что сначала принял за груду тряпья, лежащего на полу недалеко впереди меня. Подойдя ближе, я вдруг понял, что передо мной лежит Пул. Тонкая струйка крови начертила бессмысленную линию на плите возле его головы. Я опустился на колени и коснулся лица друга; оно оказалось таким же холодным, как камень. Холодным, обмякшим и бледным. С первого взгляда, даже не слыша жесткого прерывистого дыхания, было ясно, что Пул ушибся весьма серьезно. Это было мне очевидно — может, даже слишком, — как и то, что произошло. Полный решимости, он спустился в подвал, но в конце концов тьма лишила его мужества, темное зло из зала или узкого лаза дало себя знать, и Пул в панике бросился назад по коридору, споткнулся о выступающую каменную плиту и ударился головой при падении.

— Джон, Джон, — зашептал я. — Зачем ты пошел сюда? Зачем пытался доказать себе самому или мне, что здесь нечего бояться?

Эхо глухо повторяло мои слова, и я внезапно почувствовал, что вовсе не один на один с Пулом. Хотя ничто не пошевелилось, ни один звук не потревожил глубокую тишину вокруг нас, я знал, что на меня смотрят. Во рту вмиг пересохло, когда я поднял глаза и всмотрелся в туннель, где в густом мраке тонул свет. Там, теряясь в тенях на границе света и тьмы, нечетко видимая, словно в тумане, стояла, глядя на меня, недвижимая фигура. Я поднял лампу высоко; круг света немного расширился, видение рассеялось.

Когда я встал на ноги, то понял, что в мрачной пустоте разрушающегося прохода не было Ничего. И все же даже теперь, когда я удостоверился в обмане зрения, я не мог избавиться от чувства, что за мной следят. Я чувствовал чей-то взгляд все острее с каждой секундой и наконец помял, что уже не в силах этого выносить. Теперь ясно, отчего пиал в панику Пул. В подвале было нечто, что особо явственно ощущалось тут, в коридоре, ведущем к четырехугольному залу. Игнорировать это было невозможно: оно обладало тупой настойчивостью и возрастающей силой зубной боли.

Поспешнее, чем мне хотелось бы, я поднял Пула, подсунул плечо под его обмякшее тело и двинулся к лестнице, поднялся по ней и наконец оказался в холле. Когда я положил друга на диван в кабинете, он начал стонать, словно стал приходить в себя. Но вскоре стало ясно, что он все еще без сознания. В невнятном бормотании я улавливал смысл отдельных странных слов и фраз, которые не на шутку встревожили меня:

— ...скребется... Я тебя слышу! Землю царапают... кроты, такие бледные... белые кости... Нет! Убирайтесь! Кости!., вгах'-нагл... Я вижу голову... Нет!., ш'ш'ш'фтарг... (нечленораздельная речь), хватит, надо уходить, скорей отсюда, белые костлявые руки, когти впиваются в тело, сдирают кожу, тянут по полу, страшная сырость, и мерзкие глаза зажглись, горят. Нет! Надо уходить... Помогите! Господи, помоги мне! Помогите!.. Я не должен, не могу произнести эти слова... не должен, вы не заставите... Нет, нет, нет!., дьявол!., ш'ш'ш'... (бормотание) нужно остановиться... остановиться...

Наконец после нескольких минут мучений он затих, дыхание смягчилось и выровнялось. То, что ему пришлось пережить наяву или в воображении в подвале, должно было быть воистину ужасно,- коль скоро последствия он переносил так тяжело. Я даже решил вызвать врача, но потом передумал: похоже на то, что Пул оправился от раны, и я знал, что страдает он не из-за ушиба.

Повинуясь порыву, я позвонил в библиотеку Фенли и позвал к телефону Фостера.

— Что случилось? — спросил он после того, как я представился. — У вас взволнованный голос.

Я рассказал ему обо всем.

— Не знаю, что означает бред Пула, — подытожил я, — но он как-то связан с тем, что случилось в подвале.

— Невротические галлюцинации?

— Не думаю. Не похоже на него. Хотя, должен признать, он был сам не свой. Думаю, что-то действительно случилось. Там, в подвале. Хотя что?

— Вы хотите это выяснить. Ведь поэтому вы и позвонили мне?

Я признался, что именно так:

— Вы знаете о доме то, чего не знаю я.

— Вы имеете в виду историю? Значит, вы считаете, что вашего друга поразило что-то из прошлого дома?

— Совершенно верно. Здесь, очевидно, есть нечто, нечто столь сильное, столь могущественное, что здравые рассуждения не помогут.

— Настолько сильное, что даже крайне материалистически настроенный мужчина готов засомневаться в своих прежних убеждениях и задать вопрос: «А что если...»?

Легкость, с которой Фостер воспринимал мои речи, заставила меня на мгновение задуматься: удивлен ли он происходящим? Или же он знал больше, чем говорит? Мне стало легче уже оттого, что с ним можно поделиться страхами, к тому же Фостер обладал обширными знаниями в данной области. Я спросил, сможет ли он после закрытия библиотеки заехать сюда.

— Буду вам крайне обязан, если сможете мне помочь. К тому же, думаю, вам это покажется небезынтересно.

Фостер рассмеялся, признаваясь, что был бы разочарован, если бы просьба о помощи не последовала.

— Мне всегда хотелось обследовать этот дом, — отвечал Фостер. — Уверен, что во многих отношениях он интересен, как никакой другой в целой стране. Меня всегда интересовала парапсихология, только возможность провести исследования в этой области не часто подворачивается.

— Вы думаете, что в этом кроется объяснение происходящему? — спросил я.

— Разве бы еще не догадались? — в свою очередь спросил Фостер таким голосом, словно знал: я догадался.

И, несмотря на бессознательное презрение к парапсихологии, я не смог этого отрицать. Внутри Дома Вязов подобные вещи вовсе не казались нереальными. Пришлось сознаться, что подобная мысль мне приходила в голову.

Потешаясь над моей скрытностью, Фостер рассмеялся вновь и сказал, что в этом случае с полной уверенностью утверждает, что дом определенно «аномален». На прощание он спросил, смогу ли я заехать за ним, потому что машины у него нет, а идти пешком до Дома Вязов порядочно. Я согласился и пообещал приехать за ним в семь вечера.

Договорившись о встрече, я вернулся к Пулу. Он пребывал в умиротворенном состоянии, пришедшем на смену бреду. Решив, что лучше всего оставить его в покое, я укрыл его одеялом и написал записку на тот случай, если он очнется до нашего с Фостером возвращения. С сознанием выполненного на данный момент долга я сел в машину. Солнце начало чуть клониться к западу, яркостью красок обогащая теплый предвечерний воздух. До встречи с Фостером у меня было три часа, которые мне хотелось провести подальше от гнетущей атмосферы дома. Чтобы воспрянуть духом, мне необходимо было впитать в себя живительную силу здоровой сельской местности с ее деревьями, папоротниками и изгородями. Выехав на дорогу, я бесцельно катался между типичными для окрестностей Фенли округлыми холмами и долинами с сонными реками, лесами и полянами, маленькими сельскими домиками из местного камня и высокими церковными шпилями, видневшимися вдали. Здешние окрестности славятся спокойствием и мягкой красотой. Именно в таком отвлечении внимания я нуждался и всецело предался наслаждению местными достопримечательностями. И все же я не позволил себе забыть то, что случилось, и по пути раздумывал над этим. Не забвение было моей целью, а ощущение свободы, освобождения от болезненной атмосферы дома, в чем я остро нуждался.

В семь я приехал на окраину Фенли к Фостеру, который жил в небольшом коттедже со ставнями, среди шелестящих рододендронов. Хозяин сам открыл мне дверь и провел в кабинет. Когда мои глаза привыкли к царившему в помещении мягкому полумраку в коричневатых тонах, я огляделся вокруг. Почти всю комнату занимала пара кресел по обе стороны от видавшего виды газового камина, стол палисандрового дерева у стены, возле окна, с бюстом Гёте, письменный стол со скругленными углами. Судя по резному орнаменту на потемневшем дереве, к Фостеру он перешел в наследство от предка, служившего в индийской колонии. С этой монументальной реликвии мой взгляд перебегал на другие предметы, находившиеся в кабинете, по которым я пытался оценить характер своего нового знакомого. Вдоль стен стояли застекленные шкафы с китайскими орнаментами, бюстиками, статуэтками и старинными вещицами. Когда мы обменялись рукопожатием, я с любопытством просмотрел корешки книг на аккуратных рядах книжных полок, висевших на стене.

— Вижу, вы неплохо подкованы в области сверхъестественного, — заметил я, обращая внимание на труд сэра Оливера Лоджа «Выживание человека», «Тайную доктрину» мадам Блаватской и «Справочник по демонологии Кромптона», изданный Николаем Кафре, стоящие среди других книг подобного рода.

На секунду меня одолели сомнения. С одной стороны, подборка книг говорила о глубоком знании оккультизма, а с другой — о странностях и чудаковатости хозяина. Но серьезность умного аскетического лица Фостера развеяла мои сомнения.

— Не ожидал увидеть вас снова так скоро, — проговорил Фостер, усмехаясь интересу, с которым я разглядывал книги. — Как не ждал и столь интригующих новостей. — Хозяин предложил мне сесть в кресло. — Вы упоминали о том, что в подвале мельком видели фигуру, — начал он, раскуривая трубку. — Можете описать, какова она из себя?

— Едва ли, — признался я. — Если там на самом деле был кто-то, а это не игра воображения, то я созерцал видение лишь мгновение. Этого времени едва ли хватит на то, чтобы вообще заметить что-то, но я могу сказать, что фигура была среднего роста, бледная. И худая. Очень худая.

Фостер кивнул. Сказал, глядя на меня:

— Не думаю, что вам доводилось слышать местную легенду о призраке, который бродит около Дома Вязов. Быть может, мельком видели вы как раз его. Считается, что он худой и бледный — опустошенное существо, крадущееся между деревьев. Мне кажется, что Эллиотт О'Доннелл в одной из книг писал как раз про этого призрака, но точно не припомню в какой.

— Известно ли, почему он там бродит? — спросил я.

— Мне думается, что он имеет отношение к аббатству и самому аббату, останки которого столь таинственно исчезли целую вечность тому назад. «Exurgent mortui et ad me veniunt!» — «Восстаньте, мертвые, и придите ко мне!» — сказал он. Возможно, он знал, что вернется. Пожалуй что так. Каким-то образом с помощью дьявольской магии богохульных и порочных практик самому аббату или же его приспешникам удалось вдохнуть подобие жизни в его труп. Знаю, звучит это неправдоподобно, но поговаривают о швах на теле этого призрака.

Чувствуя, что мы зря тратим время на обсуждение вопроса, вряд ли имеющего отношение к трудностям, с которыми нам предстоит столкнуться, я взглянул в окно на темнеющие небеса.

— Что бы ни лежало в корне проблемы, — прервал я Фостера, — что может быть хуже выдвинутых вами предположений? Эта информация поможет нам подготовиться к тому, что нам предстоит выяснить. Но сейчас, я думаю, было бы лучше поехать в дом к Пулу. Не хочется оставлять его там одного, тем более с наступлением темноты. Сложно сказать, что он предпримет, если в одиночестве очнется в таком состоянии.

Фостер согласился. Надевая в прихожей шляпу, он признался:

— Я, так сказать, в предвкушении охоты совсем забыл о вашем друге.

Когда мы отъезжали от коттеджа Фостера, последние яркие лучи заходящего солнца золотили верхушки деревьев. Когда мы подъезжали к дому Пула, солнце уже село и унылые окрестности тонули в тускло-сером сумраке. На фоне окрашенного багрянцем неба возвышался темный и безжизненный дом.

— Едва ли мне доводилось видеть место более зловещее, — только и сказал Фостер, когда мы, подрагивая от холода, вышли из машины и направились к дому.

С наступлением сумерек поднялся ветер, раскачивающий окружавшие дом деревья.

Хотя компания Фостера несколько смягчила тревогу, навалившуюся на меня, как только я открыл входную дверь и ступил в безмолвный полумрак, царивший внутри дома, беспокойство не исчезло. Словно пытаясь скрыть страх от себя самого, я окликнул Пула, хотя почему-то знал наверняка, что он еще не очнулся. Я почувствовал пожатие руки Фостера. Возможно, он ощущал атмосферу дома столь же болезненно, как я, и понимал переполнявший меня страх. Подавленным голосом он сказал:

— В аббатстве, стоявшем здесь несколько веков назад, практиковались страшные обряды. Память о кровопролитиях не умерла вместе с истерзанными на этом самом месте телами. Она даже сейчас эхом висит в воздухе, нарушая покой, который должен был бы наполнять это место.

Включив свет, я вошел в кабинет. Пул все еще спал.

— Думаю, не стоит пока его беспокоить, — сказал я. — Если в следующие часы что-нибудь произойдет, лучше ему этого не знать.

Фостер не возражал.

— Он уже заглянул в преисподнюю. Теперь наша очередь. И надеюсь, — добавил он с мрачной усмешкой, выдававшей сильное беспокойство, — что мы справимся лучше.

— Внутри дома нам ничего не грозит, — сказал я. — Об этом позаботятся двери и оконные рамы.

— Надеюсь. — Фостер пожал плечами и сел в одно из кресел возле камина.

Последние тлеющие угольки потемнели и подернулись пеплом. Повинуясь внезапному порыву, я подошел к камину и добавил в него угля.

— Сегодня ночью мы спать не собираемся, и нам будет уютнее полуночничать в компании весело гудящего камина, — объяснил я. — Я так понимаю, что вам интересно взглянуть на то, что рыскает в окрестностях.

— Вы имеете в виду браконьера? Да. Хотя я чувствую, что первопричина всего кроется в подвале. Но не думаю, что кому-нибудь из нас улыбается перспектива посетить это место сегодня ночью. Может, хотя бы браконьер прольет немного света на тайну.

Разговор увял. Фостер спокойно читал книгу, которую принес с собой в кармане, а я попеременно смотрел то на Пула, то на парк за окном. Наступала ночь. Слышалось лишь тиканье часов на каминной полке, тихое завывание метра и шелест бумаги, когда Фостер переворачивал страницы. На небе, посеребрив листья вязов, взошла луна. Шли часы, ничего не происходило. Я зевнул и начал дремать: от скуки я утомился даже больше, чем от событий дня.

Я находился на грани между дремой и бодрствованием и желал лишь одного: предаться сну в комфортной постели, когда Фостер вдруг заговорил. Не улавливая смысла слов, я отвернулся от окна и посмотрел на него. Он замер, глядя на Пула и подняв руку в знак молчания.

Я услышал чье-то бормотание. Я был озадачен и не сразу понял, что это бормочет Пул. Голова его покачивалась из стороны в сторону, губы шевелились едва уловимо. Вдруг он вскрикнул. Воздух прорезал высокий пронзительный вопль, и Пул, содрогаясь, вскочил на ноги. Тут же возле него оказался Фостер. Раз и другой он сильно хлестнул Пула по лицу, потом схватил и усадил обратно на диван.

— Что это было? — озадаченно спросил я.

Фостер криво усмехнулся. Его била дрожь, свидетельствовавшая о внутреннем напряжении.

— Хотел бы я это знать, — нервно отвечал он. — Сначала я услышал слова, срывавшиеся с его губ.

— Что это были за слова?

— Слова старинные — мало кто знает их в наши дни. — Тело его содрогнулось сильнее прежнего. — Должно быть, кто-то прошелся по моей могиле, — попытался кисло шутить Фостер.

От сильного порыва ветра камин задымил. Угольки почти потухли. Пытаясь преодолеть сковавшее меня беспокойство, я попробовал раздуть в камине пламя. Холод, отступивший было от жара неохотно разгоравшегося огня, заполонил кабинет. Больше я не спрашивал у Фостера, что сказал Пул. Просто не желал этого знать.

От очередного шквалистого порыва ветра задребезжали оконные стекла. Я не сразу понял причину вибрации стекол и в тревоге вскочил на ноги, а потом, раздосадованный собственной нервозностью, снова занялся камином. Раздувая угли, я услышал голос Пула: низкий, необычно свистящий. Я взглянул на Фостера и поразился застывшему на его лице выражению ужаса. Не успел я даже шевельнуться, как Фостер схватил с комода статуэтку и треснул ею Пула по голове.

— Какого дьявола!.. — закричал я, подхватывая падающего на пол Пула. Из раны на лбу струилась кровь. — Вы с ума сошли? Сегодня он уже ушибся один раз, а теперь, без всякой на то причины, вы...

Тут мне стало очевидно, что Фостер не обращает на мои слова ни малейшего внимания. Безмолвно подойдя к окну, он всматривался в заросли.

— Выключите свет! — мгновением позже шепнул он.

Приказ прозвучал столь настойчиво, что мне, несмотря на гнев за скверное обращение с Пулом, ничего не оставалось делать, как снова опустить друга на диван и поторопиться с выполнением. Свет потух, и комната, освещенная лишь серебристым светом луны, погрузилась в тусклый полумрак. Возле окна скрючился, словно прячась от кого-то, Фостер. Я прокрался к нему.

— Что вы там увидели? — спросил я, но он шикнул на меня, призывая к молчанию.

Я проследил за его взглядом. Какое-то время, пока глаза привыкали к темноте, мне казалось, что ничто в парке не изменилось. Предвещая бурю, на ветру раскачивались деревья, ближе к земле их движениям вторили кусты и неряшливые клочья травы. Темный лес вокруг дома казался почти черным и практически непроницаемым во мраке ночи. Когда я смог различать объекты менее приметные, то увидел, что в траве кто-то ползет.

— Браконьер? — шепотом выдвинул я первое, что пришло в голову.

— Браконьер?! — Фостер тихонько рассмеялся. — А зачем браконьеру ползти на брюхе через парк? Какую дичь здесь ему высматривать? — Вытерев запотевшее от дыхания стекло, он показал влево и добавил: — Кроме того...

Я посмотрел левее и заметил в траве бледное пятно. Может быть, чье-то обращенное к нам лицо? Избегая объяснений аномальной бледности, я высмотрел еще одно пятно, на сей раз частично скрытое кустами. Ошибался ли я? Может, обман зрения?

— Наверное, это какие-то дети, — неуверенно предположил я, замечая все больше фигур.

— Это среди ночи-то?! — поинтересовался Фостер.

— Что же это тогда? — Я схватил собеседника за руку. — Во имя всего святого, что это?

Фостер высвободился. Презрительно указал на Пула:

— Спрашивайте его.

Тут я вспомнил, как Фостер набросился на моего друга лишь несколько минут назад, а вместе с тем охватившую меня ярость до того, как мое внимание привлекло то, что пряталось в зарослях. То, что явилось вновь на земле. Несомненно, мое лицо выдавало внутренние переживания, когда я пытался оправдать действия Фостера основательными причинами к тому, ибо он спросил:

— Неужели вы сомневаетесь в том, что именно из-за его стараний мы видим за окном крадущихся в ночи?

— Всего лишь несколько подозрительных типов, — пренебрежительно бросил я.

— Типов! Вы говорите так, словно этот дом по мановению волшебной палочки вдруг сделался спокойным и нормальным. Вы все еще не поняли, что это на самом деле?

От окна донесся звук, словно кто-то царапает по стеклу, и я успел заметить тонкую белую руку, через секунду скрывшуюся из виду. Невольно я вскрикнул. Неудивительно: ссохшаяся плоть, приставшая к костям, была трачена тленом. С трудом сдержав тошноту, я отвернулся от окна. Фостер знал, с чем мы столкнулись, но и его била дрожь. Однако у него хватило силы духа изъясняться вразумительно:

— В дом они проникнуть не могут. Ни один. Их не пропустят искривленные двери и оконные рамы.

— «Их»? — ошеломленно пробормотал я. — Что они такое?

Когда он заговорил, голос его был сухим, бесстрастным и деловым.

— Это монахи, убитые на этом самом месте, — пояснил мне Фостер. — Даже после смерти они служат тому, кто основал здесь их гнусное аббатство. Тому, кого повесили, выпустили кишки и четвертовали в деревне. Именно они или, точнее, их останки бродят вокруг дома.

Снаружи донесся звук, словно ломали ветки, и в окно влетел камень. На пол посыпались осколки. Завывая и свистя, ворвался в комнату порыв ветра. Чудовищными крыльями захлопали на ветру занавески.

— Отойдите! — крикнул Фостер. — Как можно дальше отойдите от окна!

Не успел он закончить фразу, в окно влетел очередной камень, сметая остатки стекла в раме, и, отскочив от письменного стола, со звучным стуком ударился о стену в дальнем конце комнаты.

— Надо унести отсюда Пула, иначе какой-нибудь камень убьет его.

Фостер кивнул в знак согласия и предложил:

— Отнесем его наверх. Там он будет в большей безопасности.

Взвалив бесчувственного Пула на плечи, мы заторопились из кабинета. И очень своевременно: еще два камня один за другим влетели в окно. Пока мы поднимались вверх по лестнице, удары и стук раздавались один за другим, камни летели все чаще, их бросали с нарастающей яростью, словно на дом обрушился чудовищный град.

— Они пытаются нас запугать и вынудить на безрассудную попытку бегства, — объяснил Фостер.

Мы выглянули посмотреть, что делается в парке, положив Пула в безопасности в коридоре второго этажа. Прячущиеся в глубоких тенях деревьев фигуры были в некотором смысле нереальны. Они казались какими-то противоестественно размытыми, зрение не могло должным образом на них сфокусироваться. Старательно напрягая глаза и вглядываясь в темноту, я смог мельком увидеть безобразные костлявые тела, замотанные в лохмотья, которые, вероятно, раньше были монашеским одеянием.

В стену с глухим стуком ударился камень.

— Теперь они пытаются добраться до нас здесь, — сказал Фостер, когда мы ретировались из комнаты и закрыли за собой дверь.

Послышался звон разбившегося стекла.

— Зачем же такие крайности? — спросил я, вцепившись в перила, спускаясь вместе с Фостером.

— Возможно, они боятся нас.

Боятся?! — Едва ли мне удалось скрыть недоверие.

Покачивая головой, Фостер сказал:

— Не заблуждайтесь относительно этих существ, наделяя их несокрушимостью лишь оттого, что они якобы победили смерть. Все это видимость и обман. Они не в состоянии ни остановить червей, разъедающих их тела, ни вздохнуть своими пергаментными легкими. Они с такой легкостью разбили окна, но у них не получится проникнуть в них, чтобы добраться до мае. Может быть, поэтому, — продолжал он, с каждым словом становясь все увереннее, — мы сможем порвать ту тонкую, хрупкую нить, что все еще связывает их с подобием жизни.

— И вы знаете, как это сделать? — спросил я.

— Возможно, — отвечал Фостер. — Но для этого нам придется спуститься к их истоку, добраться до первопричины. — Я бросил на него недоуменный взгляд, и Фостер уточнил: — Спуститься в подвал.

Я отчаянно затряс головой:

— Ни за что! Я уже достаточно там натерпелся. Ничто, ничто на свете не заставит меня вновь спуститься туда.

— В таком случае, — сказал Фостер, — не стану вас вынуждать следовать за мной.

— Вы действительно собрались туда? — на всякий случай переспросил я.

— Да. Возможно, я выгляжу как чудак или старый дурак. Бог его знает, может, так и есть в некотором смысле. Но я осознаю свой долг и постараюсь исправить то зло, которое высвободил ваш безрассудный друг.

— Да и до Пула водилась нечисть, — гнул свою линию я. — Вы же сами говорили.

— Да, водилось, — твердо отвечал Фостер. — Нечто одинокое и безмолвное, неспособное собрать под свое крыло других. Так было до тех пор, пока это нечто не проникло в подвал и не завладело голосом Пула, чтобы произнести необходимые слова заклинания и возвратить к подобию жизни свою дьявольскую братию. — Он раздраженно покачал головой. — Мы теряем время. Если вы не пойдете со мной в подвал, то, может, хотя бы проведете до ведущей туда двери? Мне может понадобиться ваша помощь.

— Конечно же, я пойду с вами туда, — сказал я, — если вы считаете это необходимым.

Добравшись до двери, Фостер остановился и осмотрел расположенные рядом с ней полки. На одной оказалась груда инструментов: молотки, гвозди, ржавые плоскогубцы, пила и нечто напоминающее часть коловорота. Потянувшись за одним из самых тяжелых молотков, Фостер сказал:

— Это пригодится на тот случай, если я нарвусь на неприятности.

Он сухо хмыкнул, достал керосиновую лампу и зажег ее. Легонько встряхнув, прислушался к обнадеживающему плеску в почти полном резервуаре с керосином.

Приторочив к поясу молоток, он взялся за дверную задвижку и спокойно ее открыл. Из распахнутой двери хлынуло отвратительное зловоние, смрад разложения, и нас обоих затошнило, стоило чуть вдохнуть подвального воздуха. В ужасе вскрикнув, Фостер отпрянул от двери. Во мраке мне померещилось какое-то движение, послышался странный шаркающий звук. Одним порывистым, но решительным движением Фостер высоко поднял лампу. Свет разогнал тьму, и мы увидели сутулую косматую фигуру в лохмотьях, с ссохшимся, как будто отмеченным проказой лицом, на котором горели глаза, свирепо буравящие нас. Под остатками монашеской рясы спина существа согнулась пополам, оно все дрожало, силясь распрямиться, стоя на самой верхней ступени лестницы.

Не хватит слов описать тот ужас омерзения, который тварь вселила в меня своим видом: когтистые руки, щели глазниц в складках гниющей плоти, страшные пятна разложения, испещрившие тело. Даже когда я увидел на лице существа неровные, покрытые пятнами шрамы в местах, где заново соединили расчлененные останки аббата, от ужаса я не мог заставить сорваться с губ крик, душивший меня.

Надтреснутым шепотом я просил Фостера отойти от двери подальше на тот случай, если скрюченная мерзость потянется к нему когтистыми лапами. Онемев от ужаса или омерзения, Фостер лишь качнул головой со словами:

— Он может просунуть руки в дверь ничуть не лучше, чем я смог бы проникнуть своими пальцами вглубь каменной кладки. — Тут он сухо рассмеялся и добавил: — И этим обстоятельством грех не воспользоваться.

С этими словами он внезапно выхватил молоток из-за пояса и занес руку для удара. Раскачивающаяся лампа отбрасывала на лицо существа резкие тени, подчеркивая жуть разложения, словно под кожей копошились невидимые личинки. Со всей силы Фостер опустил молот на голову страшилища. Существо едва ли заметило молоток, готовый сокрушить его кости. Послышался сухой треск крошащихся костей, старых и хрупких, из мерзкой раны вытекла черная гниль. Руки аббата слабо дернулись, словно пытаясь добраться до Фостера, но тот мгновенно отпрянул, руки его уже были вне досягаемости. Молоток упал на пол, а труп заколыхался в дверях. Вместе с отвратительной черной жижей из раны в черепе пульсирующим потоком извергались извивающиеся белесые черви, падавшие на пол.

— Предание гласит, — в страшном оцепенении заговорил Фостер, — что продавшиеся дьяволу души состоят не из праха, а из жира, который разъедают черви, покуда из тления не разовьется страшный источник жизни, и мучит их сера земная, и раздуваются они ужасно, и мучаются этим... и учатся ходить, ползая!

Более не в состоянии смотреть на существо, которое, упираясь, упало на колени в обреченной попытке перебороть захлестнувшую костлявое тело слабость, я глядел в пол. Кошмарное в своей «жизни», в своей «смерти», оно смогло достичь новых измерений безобразия и ужаса. Не мог я выносить вида жгучей глубины буравящих запавших глаз, через нас проникавших взглядом в дом. Во взгляде было нечто такое, отчего сама собой во мне поднималась паника.

Вдруг за нашей спиной послышались звуки, словно кто-то быстро сбегал по лестнице. Это произошло так неожиданно, что я не смог среагировать сразу. Когда же я все-таки сообразил повернуться, мимо меня пронесся Пул. Я предостерегающе вскрикнул, но он оттолкнул меня и яростно набросился на Фостера. Маленький библиотекарь собрался обернуться, когда его настиг удар в челюсть. Даже не успев охнуть, Фостер отлетел к двери в подвал, пытаясь за нее удержаться. Но Пул не дал ему время на восстановление равновесия и со всей силы ударил в живот. Фостер сложился вдвое, и тут Пул схватил его за руку и толкнул в дверной проем. Не успел я ничего предпринять, как Фостер полетел во тьму с верхней ступени подвальной лестницы. Словно возродившись, мерзкий аббат заключил Фостера в объятия. По-видимому, не слишком понимая, что делает, библиотекарь размахнулся керосиновой лампой, которую все еще сжимал в руке, и неистово огрел ею страшное существо. Гнилостное разложение, вытекающее из черепа, плеснулось на лампу, которая померкла на мгновение, а потом упала на пол. Пламя метнулось вверх, лизнуло рясу аббата, затем переключилось на лужу керосина, растекшуюся у их ног. Будто подпитываясь не пинтой-двумя керосина из резервуара лампы, а чем-то большим, гудящий огонь взмыл вверх, истребляя в ревущем лютом пламени обоих.

В отчаянии я закричал, когда внезапная вспышка опалила меня, и прикрыл глаза руками. Шагнул вперед, но жар был настолько силен, что мне пришлось отступить. Я огляделся в поисках Пула и почувствовал безрассудный гнев: единственным моим желанием было заставить Пула расквитаться за содеянное, я жаждал швырнуть его в ревущее адское пламя на ступенях, ведущих в подвал. Но стоило мне увидеть застывший на его лице ужас, как гнев мой утих. Ненависть, только что искажавшая черты его лица, бесследно исчезла.

— Я... я не мог остановиться, — в замешательстве бормотал Пул. — Не мог. — Он моляще смотрел на меня, словно искал поддержки. — Я не мог.

Я сказал, что понимаю, хотя знал: никогда мне не понять того, что здесь произошло.

Я оглянулся на затухающее пламя, в котором скорчились две вцепившиеся друг в друга фигуры. Словно разрушительные силы бессчетных столетий наконец-то обрушились на аббата, выплеснув дань мщения не только на нечестивого клирика, но и на Фостера. Угасали последние языки пламени, и на полу остались лишь обугленные и неузнаваемые осколки костей и пепел.

Оставив сотрясающегося от рыданий Пула, я вошел в кабинет посмотреть, не затаились ли в парке остальные монахи. Каково же было мое облегчение, когда я увидел первые признаки рассвета на небе над деревьями! Я подошел к вдребезги разбитому окну и выглянул в парк: ни единого существа там не было.

Ко мне шагнул Пул, я встретился с ним глазами. Если бы нервы мои не были столь напряжены, я, может, пожалел бы его, но невзгоды минувшей ночи очерствили меня. Пул

помнил, что сделал, но не помнил почему. Он, безусловно, понимал, что был одержим, но не ведал, что им руководило не его собственное невменяемое сознание, а нечто внешнее.

— Как я мог? — снова и снова повторял он. Интересно, заметил ли он то страшилище в подвале. Или лее его глаза не видели ничего, кроме Фостера? Пул опять задал тот же вопрос: — Как я мог?

Во мне вскипело раздражение, сдобренное страхом, и я велел Пулу перестать строить из себя идиота.

— Разве не знаешь, кто тобой управлял?

Он в тревоге посмотрел на меня, отчего раздражение во мне только усугубилось. Я схватил Пула за руку, подтащил к двери в подвал и показал обугленные кости: все, что осталось от аббата.

— Он заставил тебя сотворить это, — безжалостно сказал я. — Смотри же на него!

При виде останков воспоминания в нем будто бы всколыхнулись, Пул содрогнулся, подался назад и упал на колени, закрыв лицо руками.

— Что же нам делать? — вопросил он.

Что мы могли сделать? Глядя на непоколебимую громаду лесов и в унылый полумрак дома, я чувствовал себя загнанным в ловушку, навечно запертым в четырех стенах, словно я застрял в ночном кошмаре, от которого невозможно пробудиться и обрести душевное равновесие. Душевное равновесие! Само это слово казалось здесь неуместным. Душевное равновесие! Что же это такое, если сама реальность уступает место безумию, когда раздвигаются завесы бытия и перед глазами возникает ухмыляющаяся маска хаоса? Какие слова утешения мог я вымолвить, если мой собственный разум скользил по направлению к безумию?

— Нужно выбраться отсюда, — наконец сказал я. — И никогда больше не возвращаться. Если мы останемся, здесь нас ждут смерть и сумасшествие.

Очнувшись, Пул спросил:

— А как же Фостер? Что мы можем сделать для него?

— Уже ничего, — ответил я. — Он умер и, надеюсь, ушел в лучший мир. Теперь мы ничего не сможем сделать для него.

— Но как же быть с его смертью? — вопрошал Пул, его голос практически срывался на крик. — Ведь я повинен в ней.

— Непреднамеренно, — напомнил я ему, глядя в холл. — Когда станет светло, мы похороним его и то, что осталось от аббата, под каменными плитами подвала. Сомневаюсь, что когда-нибудь их там найдут. Сделаем это как можно скорее и уедем... И я надеюсь, что в течение следующих месяцев мы сможем забыть то, что здесь произошло этой ночью.

Пул тут же согласился на мой план. Выбора у него не было. Он знал не хуже меня, что, если мы попытаемся объяснить полиции то, что здесь произошло, нас тут же осудят как лжецов. У нас не было убедительного способа объяснить смерть Фостера, даже если бы мы обладали достаточной силой воли, чтобы смело встретить судебное следствие по преступлению, которого не совершали.

Через несколько часов мы уехали из дома. Я гнал машину прочь из Фенли по направлению к Пиру, а оттуда мы направились к Тавестоку, где я жил. Пул остался в городе и несколько следующих месяцев провел в гостинице. Время от времени мы встречались. Я не то чтобы избегал Пула, просто мы оба поняли, что общество друг друга воскрешает в памяти воспоминания, которые лучше бы забыть. Похоже на то, что случившееся в Фенли так и осталось нашим личным секретом. Улеглась шумиха, вызванная непонятным исчезновением Фостера, но Пул так и не оправился после пережитого испытания. Сомневаюсь, что он хотя бы на мгновение смог забыть о случившемся. Судя по покрасневшим векам и осунувшемуся лицу, его мучили бессонные ночи.

Иногда он жаловался на то, что ему кажется, будто за ним следят. Он утверждал, что ночью перехватывал чьи-то взгляды, кто-то всматривался в его комнату с улицы. Я говорил ему, что виной тому расшатанные нервы и игра воображения, а еще страх перед тем, что кто-нибудь обнаружит два обугленных трупа, похороненные в его доме.

— Но пока ты являешься владельцем этого дома, никто не может проникнуть внутрь. Значит, никто ничего не узнает, — убеждал я Пула. — Не волнуйся, мы в безопасности. Забудь. Все в прошлом.

На протяжении последующих месяцев я надеялся лишь на то, что у Пула не случится психического расстройства и хватит силы воли, чтобы справиться с беспочвенными страхами. В конце концов он уехал из Тавестока. Быть может, я слишком напоминал ему о том, что он хотел забыть. Его отъезд меня не расстроил. Напротив, даже принес облегчение. Порой мы писали друг другу письма. По крайней мере, их я мог отшвырнуть прочь, если содержание меня выводило из душевного равновесия, ибо Пул беспрестанно жаловался, что кто-то следит за его домом даже теперь. Было ясно, что он потихоньку теряет самообладание. Навязчивая идея настолько овладела им, что с наступлением темноты он не мог выходить из дому. «Они подстерегают меня, — как-то раз написал он из нового дома, который купил в Пире. — Выжидают удобного случая, когда я допущу оплошность».

Только прошлым вечером, когда я прочел о его смерти в газете «Обозреватель Барчестера», я впервые понял, какие кошмарные десять месяцев он пережил, потому что расчлененное, изувеченное тело Пула нашли неподалеку от его дома. Полиция никого не заподозрила. Был лишь один ключ к разгадке страшной тайны отвратительного убийства: следы праха на расчлененных останках тела и обломки человеческих ногтей, найденные в трупе. Но как выяснилось сегодня, ногти эти обладали весьма непонятным качеством, по крайней мере для полицейских, расследующих дело смерти Пула: они были очень-очень старые и никак не могли отломиться от пальцев живого человека. Как мне сказал инспектор, по-видимому, эти ногти какой-то негодяй с извращенным чувством юмора выкопал из могилы и вогнал в мертвое тело.

Только я один знаю правду о смерти Пула. И я уже заметил, что ночью за моим домом следят. Именно поэтому с наступлением темноты я не выхожу из дому. Я повесил распятия во всевозможных местах, через которые можно проникнуть в мой дом.

Они ждут, когда я допущу хоть одну незначительную оплошность, как это в конце концов случилось с Пулом. Они хотят отомстить и мне. Если эта рукопись попала к вам в руки, значит, я уже совершил эту оплошность. Господи, помилуй мою душу, если это произойдет!

Для нашего сборника Грэм Мастертон сочинил нечто новое и неординарное. Не слишком забегая вперед, можно сказать, что «Похищение мистера Билла» — смелое сочетание древнего мифа с игрой детского воображения, вполне подходящее для данной антологии.