В баре было многолюдно и очень шумно. Официанты разносили за столики закуски и напитки. Пенни, ранее доказав своё уникальное мастерство в приготовлении коктейлей, работала рядом с Карлосом. Бармен, обслуживал переполненные вечера подобно этому, когда жаждущая публика протягивала руки как зомби, которые тянутся к останкам своими костистыми руками.

Пять минут тому назад, Грант подошёл к стойке и что-то заказал мягким, мелодичным голосом. Увидев его, Пенни на мгновение замерла от шока, с зажатым в руках шейкером и ледяной пот, ручейком похожим на змею, сполз вдоль её спины. Она прошептала что-то Карлосу на ухо и быстро скрылась в маленькой комнате для персонала, в которой обычно снимают обувь и пальто.

Её коллега, Дебби, вошла именно в этот момент, чтобы взять из своей сумки и проглотить, не запивая водой аспирин, в надежде, что проклятая головная боль пройдет, и обнаружила Пенни, которая скрывалась как кошка в коробке.

— Что ты тут делаешь? — спросила она. — Там сумасшедший дом и сейчас не время для отдыха.

— Сейчас приду, — пробормотала Пенни, подглядывая из-за двери на Гранта.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего, все в порядке.

— Тогда поторопись, что за бредовые выходки.

Пенни кивнула и поднялась. Совершить побег было бы непродуктивно. Убегает добыча. Она не хотела ни чувствовать себя добычей, ни дать ему понять, что боится его. Хотя напугана она была до смерти. Её переполнял ползущий и тягучий страх, горячий и солёный. Страх, делающий её ноги тяжёлыми, а руки ватными.

Однако она вышла из комнаты и вернулась в бар. Грант всё ещё был там, он не сдвинулся ни на йоту, несмотря на осаду возбуждённой толпы. Его Кровавая Мэри стояла не тронутая, насыщенно красная, подобно крови, которую он желал высосать из неё. Пенни увидела как он, сладострастно облизал жёлтую соломинку, а затем провёл языком по губам. Она отвела взгляд, чувствуя отвращение.

Несколько часов подряд она пыталась игнорировать его присутствие. Грант отошёл от барной стойки, но всё ещё находился в зале, расположившись за столиком и заказав закуски, к которым, она могла сказать с уверенностью, не прикоснулся. Он сделал заказ лишь для того, чтобы оправдать своё присутствие в баре. Сидя в одиночестве, он обращал на себя внимание, потому что был красив, хорошо одет и не выглядел прогнившим как яблоко, изъеденное изнутри червями. Он завёл разговоры с парой девушек, но Пенни понимала, что он находился здесь ради неё. Грант оставался до самого закрытия, пока бар не начал пустеть. Неожиданно быстро, заведение осталось без посетителей и Дебби, командующая персоналом благодаря своей интрижке с хозяином, приказала Пенни отнести счёта паре клиентов.

— Не можешь отнести ты? — попробовала увернуться Пенни.

— Слушай детка, я работаю с шести часов, несмотря на сильную головную боль, которая никак не проходит. Ты работала, не выходя из-за барной стойки. Так что теперь пошевели своей задницей и отдай счета тем, кому я сказала.

— Есть один человек, который мне докучает...

— Не говори чушь. Я сразу же замечаю, когда кто-то домогается к работающим здесь девушкам. Никто к тебе не пристаёт. Ты параноик.

В самом деле, что она могла сказать? Что прекрасный парень, улыбаясь, наблюдал за ней весь вечер? Какое преступление этим он совершил? Она понимала, была уверенна, что эта улыбка приравнивается к непристойному обещанию, молчаливому способу сказать:

«Как только ты выйдешь, я сделаю тебе больно, так сильно, насколько это возможно».

Но объяснить всё это другим было достаточно трудно.

Итак, несмотря на страх, она отнесла ублюдку счёт. Грант продолжал улыбаться ей с бесстыдной сладостью.

— А вот и ты, девочка, — сказал он. — Я потратил целое состояние, чтобы находиться рядом с тобой, ты заметила?

— Плати и проваливай, — холодно ответила она.

— Заплачу, и ухожу, но я буду ждать тебя снаружи. Уже поздно, идёт дождь, а у меня есть машина. Я отвезу тебя домой, так что ты будешь в полной безопасности. А так как я люблю тебя, я так же оставлю тебе хорошие чаевые, понимаешь?

Он вытащил из своего кошелька пятидесяти долларовую купюру, после того как оплатил свой счёт за закуски к которым не притронулся. Затем, понизив голос, чтобы только она могла его слышать, прошептал:

— Это предоплата. Если ты стоишь дороже, я потом заплачу тебе остальные.

Пенни забрала деньги, за исключением пятидесяти долларов чаевых. Она отошла от него, чувствуя себя грязной, как будто кто-то вылил ей в лицо жидкие помои. Однозначно, она попала в передрягу.

У неё не было близких друзей, и она не могла ни к кому обратиться с просьбой, подкинуть её до дома. Такси не приезжали на вызов к бару, чтобы потом проехать пятьсот метров. Ей необходимо найти решение, способ не оставаться в одиночестве, на произвол больных и не слишком загадочных намерений Гранта.

В комнате для персонала она сменила обувь и надела пальто. Потом спросила кое о чём у Карлоса, и он ей ответил, комментируя:

— Ты ещё не устала?

После этого она добралась до заднего выхода. Улица вела в никуда, это был тупик, отделённый высокой стеной от близлежащей улицы.

Пришлось проявить изобретательность. Она забралась на мусорный контейнер, а оттуда пробралась через стену, увенчанную колючей проволокой. Пенни не отличалась особой гибкостью, но страх и желание избавиться от Гранта, намного улучшили её ловкость. Тем не менее, перелезая через колючую проволоку, она разорвала колготки. Чёрт возьми, теперь она сама должна заплатить за них.

«Сейчас думай, как вернуться домой целой и невредимой, о колготках подумаешь потом».

Перепрыгивая через стену, Пенни порвала колготки и на другой ноге. Она плотнее запахнула пальто, мысленно посылая проклятия Гранту и всей его семье.

Заглянув в боковой переулок, она увидела его. Он поджидал напротив входа в бар. В этом направлении идти невозможно, он будет следовать за ней с видом ангела во плоти и никто не заподозрит, что он питает намерения, полные крови и спермы.

Ей не оставалось ничего другого, как сделать то, что она запланировала прежде. Быстро перешла налево, а затем повернула за угол. Оттуда она побежала, постоянно спрашивая себя сколько осталось. На протяжении этих десяти минут, ни одно такси и ни один несчастный автобус не проехали мимо, чтобы поймать их на лету.

Периодически она оборачивалась, чтобы выяснить, не преследует ли её Грант. Его не было видно, если только он не прятался.

Затем она увидела разноцветную вывеску «Maraja». Маркус курил сигарету перед входом, вместе с цыпочкой, одетой в джинсы в обтяжку, сапоги на каблуках бесконечной высоты и вульгарный полушубок зелёного цвета. Девушка курила вместе с Маркусом и смеялась, как будто в прошлой жизни была овцой, страдающей от кашля.

Ускорившись ещё немного, она приблизилась к ним. Он стоял к ней спиной. Чёрт побери эту спину, казалось, будто Микеланджело самолично высек её из глыбы мрамора. Девушка обратила своё внимание на Пенни, наклонилась и повернулась, разглядывая её с любопытством. Только тогда Пенни осознала, как она выглядит: порванные колготки и ссадина на колене, из которой струилась длинная полоска крови, которая подобно слезе, бежала до белого теннисного ботинка. Пот застилал веки, а дыхание было тяжёлым.

В этот момент повернулся Маркус. Его глаза цвета расплавленной ртути на мгновение задержались на ней, как будто бы не узнавая. Наконец он спросил, глядя из-за обычного облака дыма:

— А ты что хочешь?

Взгляд Маркуса воплощал один, чёртов вопрос. Пенни подняла глаза к небу, как бы прося прощения за собственный интеллект, поскольку выбор пал на этого пещерного человека. А потом опустила их вниз на тротуар, как бы продолжая свою попытку извиняться, только на этот раз перед всем, что находилось ниже пояса, поскольку, несмотря на все хорошие и правильные рассуждения, эти части не хотели оставаться равнодушными перед этим доисторическим зовом. Ничего не поделаешь: этот парень притягивал её, вне всякого сомнения. Ей достаточно просто увидеть его, почувствовать его ДНК, как её эстрогены со всеми молекулами и атомами отправлялись на экзотическую вечеринку.

— Что ты натворила? — ещё раз спросил у неё Маркус, разглядывая ноги, кровь и пальто с яркой бижутерией.

— Ничего, небольшое столкновение с мусорным баком. Я могу тебе кое-что сказать, наедине? — произнесла она, указывая на девушку на каблуках и в зелёном мехе, которая продолжала курить и наслаждаться шоу только что прибывшей раненой бродяги. Он повернулся к женщине, и та, не услышав от него ни единого слова, пожала плечами и бросила сигарету, раздавив её заостренным кончиком сапога. После чего вернулась в клуб.

Как только они остались одни, на необычно пустынном тротуаре, Пенни вернулась к атаке:

— Я передумала, — заявила она с решительным видом.

— Ты что, напилась? Потому что я ничего не понимаю, — возразил он, в свою очередь, гася сигарету о землю и пиная окурок в сторону дороги.

Пенни вспомнила Гранта и его завуалированные угрозы, и выпалила на едином дыхании.

— Я сказала тебе, что мне ничего не нужно в обмен на услугу одурачивания твоего куратора.

У Маркуса приподнялись губы в односторонней ухмылке, типичной для тех, кто знает, что он был прав в отношении аргумента фундаментального значения.

— И ты передумала? Кто знает почему, но меня это не удивляет. Но в постель с тобой я не пойду, даже под угрозой смерти.

— Почему ты всегда думаешь, что женщина должна просить у тебя об одолжениях сексуального характера?

— Потому что это то, о чём все меня просят. Или быть может, ты хочешь моей помощи в решении математических уравнений или я должен сделать портрет акварелью?

— Ничего подобного. Хотя должно быть грустно.

— Что?

— Думать, что весь мир вращается всегда и только вокруг твоей... э-э... штуки.

— Мир вращается всегда и только вокруг моей «э-э штуки».

— Это неправда! Я его не хочу! Я имею в виду... я не хочу ничего материального. Я просто хочу заключить с тобой сделку.

Маркус прикурил ещё одну сигарету. Эта поза – плотно сжатые губы, глаза прищурены, прислонённое к сигарете пламя зажигалки, руки впереди, чтобы защитить от ветра, – спровоцировали её гормоны в полном комплекте вернуться на абордаж. Удалённая судорога, низко, слишком низко, чтобы быть сердечным приступом или на худой конец проявлением колита, заставила её задаться вопросом, что в конечном итоге он не был неправ. У неё имелось ужасное подозрение в собственном огромном желании его и его «безымянного друга». Маркус перевернул её устоявшиеся романтические идеи: глядя на него, она не могла думать о двух влюбленных, стоявших рядом и взявшихся за руки при лунном свете в обещании вечной любви. Глядя на него она хотела только чтобы он засунул язык ей в рот и так далее, и тому подобное. «Много всего такого». Но она находилась здесь, чтобы предложить ему совершенно другое и, несмотря на проклятый костёр, раздутый у неё под юбкой и негаснущий в течение последних десяти дней, она должна выглядеть неприступной.

— Я хочу, чтобы ты был моим телохранителем по ночам.

— Не понял?

— Это всего пятьсот метров. С того места, где я работаю до двери моего дома. Я не прошу у тебя ничего другого.

— Я же говорил тебе, что ты не нуждаешься в моих акварелях, — сказал он, продолжая смеяться с каменным лицом. — Это вторая вещь, о чём меня обычно просят. Секс и личная защита. Ты не очень оригинальна.

— Я не хочу быть оригинальной, — отрезала Пенелопа, — я хочу быть живой!

Возможно, Маркус заметил её искреннее беспокойство, потому что он перестал улыбаться.

— Кто хочет тебя убить?

— Есть один. Но история не интересна для тебя.

— Есть парень, который хочет тебя убить?

— Не вполне убить меня, но… э…. как ты говоришь устроить мне приключения.

— Не нравятся мне такие типы. Я не хочу связываться с этим. Если я застукаю одного такого, то убью снова, а я не хочу возвращаться в тюрьму.

— Я была в этом уверена.

— В чём?

— Что ты сидел в тюрьме не потому что убил ангела. Я была уверена, что ты убрал кусок дерьма. Однако я не прошу тебя никого убивать. Тебе просто нужно... составить мне компанию. Видя тебя рядом, он близко не подойдёт. Он трус.

— Так было всегда.

— Он трус выше среднего.

— Не пробовала заявить на него?

— Он никогда ничего мне не делал, кроме одного раза это... короче, ничего серьезного. Только угрозы. Но сегодня вечером он пришёл в бар, где я работаю, и... признаюсь, моё сердце убежало в пятки. Я скрылась через заднюю дверь и посмотри в кого я превратилась. У моей бабушки есть только я, и я не могу умереть или оказаться в какой-то беде.

— И что я получу взамен?

— Я же сказала, что расскажу много сказок мистеру «как-там-его-зовут».

— С мистером «как-там-его-зовут», я поверну всё как захочу, могу притворяться и в одиночестве. Всё что от меня требуется, так это пару месяцев не навещать Франческу, работать, и заниматься домом.

— Её зовут Франческа?

— Ну?

Это имя вызвало у неё странный дискомфорт. Франческа Лопес. Она представляла её красавицей, высокой, с тёмными волосами, с ногами и грудью вызывающими стон, и безжалостными глазами. Она понимала, что он сходил по ней с ума. Кто знает, как Франческа чувствовала себя, будучи любимой кем-то вроде Маркуса.

Пенни прогнала эту мысль и вернулась к мотиву, из-за которого она пришла.

— Если бы Франческа нуждалась в помощи, разве ты не был бы рад, что кто-то помогает ей?

— Франческа может разобраться сама. Однако я понимаю ход твоих мыслей. Хорошо, но я хочу чего-то большего.

— Не хочу походить на тех, кто повторяет песни других, но мою «штучку» я тебе не отдам.

Маркус рассмеялся, и на этот раз он, казалось, веселился на самом деле.

— Не обижайся, но я действительно не думал просить тебя об этом. Я подразумевал что-то более полезное.

— Вроде чего?

— Деньги.

— Я должна заплатить тебе?

— Ты хочешь телохранителя, не так ли? Это услуга, которая обычно оплачивается.

— Не то, чтобы я плавала в золоте.

— Я не претендую на многое. Я тоже достаточно стеснён в средствах, а ещё один доллар – это всегда дополнительный доллар. Договоримся о сотне в неделю?

— Ты сумасшедший! Где я их найду? Ах да, я могла бы заняться проституцией с Грантом, но в этом случае мне больше не понадобится твоя помощь. Тридцать тебе подойдёт?

— Тридцать? Этого мне не хватит даже на сигареты. Если ты хочешь чтобы работа была сделана хорошо, тебе нужно раскошелиться.

— Хорошо сделанная работа? Что ты собираешься делать? Тебе просто нужно пройти рядом со мной два квартала!

— А за сверхурочную работу.

— Я уже сказала тебе, что не хочу ничего «сверхурочного». Сорок, соглашайся или уходи.

— Шестьдесят? За эту сумму я перенесу тебя на руках, если повстречается лужа.

— Пятьдесят и не долларом больше. И если повстречается лужа, можешь взять свою сестру за руку и нырнуть вместе с ней, окей?

Маркус рассмеялся, покачав головой. Все атомы Пенни загорелись желанием. Они пожали друг другу руки, и у Маркуса она была большой, тёплой и немного грубой. У атомов Пенни случился секретный оргазм.

— За первую неделю вперёд, — сказал он. — Ты заплатишь мне завтра, если у тебя их нет сегодня. Подожди сейчас, я пойду предупредить, и мы сразу уйдем.

✽✽✽ 

Ночь начинала плавно переходить в рассвет. Оставалось совсем недолго до восхода солнца. Пенни перестала озираться в испуге. Вместе с Маркусом она не испытывала страх, и она не боялась «даже» Маркуса. Несмотря на то, что он сидел в тюрьме за убийство человека, не выглядел обнадеживающим и пошло разговаривал, она знала что с ним находится в безопасности. Он был чудовищно высоким. Стоя рядом с ним, она ощущала себя крошечной. Пенни задумалась, как будет ощущаться, если положить ему на грудь голову. Её атомы закричали, подобно кричащим поклонницам «Битлз» на их концертах в шестидесятые годы. Она закашлялась, от абсурдного впечатления, что он мог их услышать.

— Этого мудака зовут Грант? — в какой-то момент спросил Маркус.

— Да, имя для порядочного человека, не находишь?

— Но где ты откопала такого парня?

— Я встретила его в баре, где работаю.

— И ты ничего не заподозрила? Честно говоря, это дерьмовое место. Как ты там работаешь, я не понимаю.

— Это единственное место, достаточно близкое к дому, где меня наняли. В твой «Maraja» меня не взяли. Слишком невзрачная.

— В самом деле, там работают только горячие цыпочки ростом под метр восемьдесят.

— Спасибо за любезность: она включена в цену?

— Я не думал, что должен делать тебе комплименты.

— Комплименты нет, но, по крайней мере, не оскорбляй меня.

— Я тебя не оскорблял. Ты маленькая, окей? Ведь не считаешь же ты себя топ моделью?

— Во-первых, я не маленькая, это ты гигантских размеров. Во-вторых, ты неотёсанная деревенщина.

— Я не говорил, что ты уродлива. У тебя есть свои достоинства, если кому-то нравятся...

— Нравятся...?

— Такие девушки, как ты.

— Я подозреваю, что ты имел в виду что-то ещё, но предпочитаю не углубляться. Тем не менее, Грант вначале выглядел как нормальный парень. Даже более чем в среднем воспитанный: такой парень, кто открывает тебе в автомобиле дверь, пододвигает стул за ужином, дарит цветы и конфеты.

— Тот, кто делает это, безусловно, извращенец. Но вы, женщины, позволяете себя одурачить этой фигнёй. Я вот никогда не мечтал преподнести цветы, конфеты или другое подобное дерьмо никому из вас.

— Даже для Франчески?

— Никогда не делал подобного абсурда!

— Ты говоришь об этом, как будто тебя попросили отрезать свои яички и отдать их забальзамированными.

Маркус взорвался смехом в сотый раз за сегодняшний вечер.

«Я тебе не нравлюсь, но, по крайней мере, я поднимаю твоё настроение. Хотела бы я поднять тебе какую-нибудь другую штуку, но думаю, у меня нет надежды».

— Почти что! — воскликнул он, доставая из кармана пиджака пачку своих обычных сигарет.

— Ну, говоря твоими словами «я позволила себя одурачить». По сути, после нескольких спокойных встреч, обеда в изысканном ресторане и вечера в кино, за просмотром «Мстителей», он продемонстрировал мне раз и навсегда, что он не супергерой. Внезапно он изменил свой регистрационный номер.

— Он напал на тебя?

— Мы были в очень романтичном месте, куда приходят нарядные пары, и откуда с холма открывается красивая небесная панорама, порой бывающая просто неотразимой. И он, даже без, пожалуйста, или просьбы, приказал мне... короче... в...

— Взять его в рот?

— И откуда ты это знаешь?

— Ну, в подобной ситуации, находясь среди других людей, легче попросить минет.

— Между прочим, для записи, он не просил. Однако ты никогда не говоришь метафорами, правда? Всегда прямо по существу.

— Я использую слова, которые необходимы. Тебя это раздражает?

— Нет... странно, но нет. В каком-то смысле, вернее, мне кажется, что используя их часто, говоря свободно, некоторые слова теряют свою силу... как бы сказать... шокировать.

— Можно подумать, я так говорю, чтобы шокировать тебя. Это единственный способ, каким я разговариваю.

— Существуют также синонимы и антонимы, для облегчения моей жизни. Но это не имеет значения.

— Вернувшись к беспомощным, как тебе удалось от туда свалить?

— В тот вечер мои волосы были заколоты пластмассовой шпилькой. Я вставила её ему... э… туда... и убежала.

— Что? — Маркус остановился со своей сигаретой на половине пути в воздухе, уставившись на Пенни как будто восхищался такой большой смелостью.

— К сожалению, я не причинила ему много вреда. С тех пор он начал меня преследовать. Только словесные угрозы и никогда публично.

— У таких типов никогда не встаёт, поверь мне. Но они всё равно опасны, потому что смогут перерезать тебе горло из-за злости на то, что он у них не становиться твёрдым.

— Не разговаривай, таким образом, со стариками проживающими в доме, будь осторожен, иначе их хватит удар и твой куратор обвинит тебя в массовом убийстве с отягчающими!

— В настоящий момент я разговариваю только с тобой. На самом деле, я говорю абсолютно только с тобой.

— Действительно?

— Мы пришли.

Пенни встряхнулась и увидела перед собой дом. Мысль о том, что он разговаривал только с ней, хотя и использовал своеобразную манеру, выражаясь прямо и без каких-либо сентиментальных излишеств, встревожила её. Однако это был не страх, а скорее ощущение пробуждения чувств, по отношению к Маркусу, превышающих по значению те, что подсказывал инстинкт самосохранения.

Не просто обычное сексуальное влечение: нормальное для любой женщины с работающим набором инструментов, хотя и мало используемым. Это было чем-то запутанным и неразборчивым, что имело взаимосвязь с грудной клеткой, биением сердца и умением дышать. Это было плохо, это было абсолютно плохо. Влюбиться в кого-то, кто выглядел как гранитная статуя и распространявший феромоны на каждом шагу, который любил женщину с экзотическим именем и считал Пенни интригующей чуть менее чем садовый гном, было первой ступенью к бездонному несчастью.