Вот теперь Сергея с ходу взяли на завод.

— Так трудовой книжки нет у тебя, говоришь? — Инспектор по кадрам в офицерском кителе со следами орденов и пустым правым рукавом привычно развернул новенький паспорт, вытащил из сейфа новый бланк. — Кем тебя писать? Подручным штамповщика согласен? Вот тебе приемная записка, найдешь кузнечный корпус, спросишь Киреева, он наложит для проформы резолюцию, и обратно сюда. Все. Иди.

— А Владимир Шрамм не у вас работает? — задержался на выходе Сергей.

— Может быть. Долго искать надо.

Завод ошеломил Сергея: так вот он какой… Ну, читал раньше к газетах про заводы. В Лебяжьем у них был, тоже заводом назывался: кузница, столярка да пила-циркулярка. А тут этакая громадина. Глаз не охватывает. Корпуса, корпуса, корпуса. Крыши сводчатые. Как валы на море. И каждый — девятый.

Сразу от проходной — аллея. Широкая. Тополя, будто сейчас из парикмахерской, посторонились, дорогу новичку уступают. Рисованные портреты передовиков производства посматривают с холста на него. Кто улыбчиво, кто напустив строгость. И вот-вот спросят: ты к нам?

И вдруг — грачиный крик. Откуда бы? Задрал голову — в ажуре высоковольтных опор гнезда чернеют, грачи кружатся. Завод и… грачи. Вот это пейзаж!

Ишь, приспособились где. Сплошная электрификация. А до войны, говорят, здесь лес был.

— Дяденька, паровоз!

Сергея дернули за рукав. Вовремя дернули: перед самым носом черномазый паровозик из ворот цеха выползает. Низенький, словно на четвереньки встал. Сергей вздрогнул и попятился.

— Тебе что, жить надоело, под колеса лезешь?

Девчонка-подросток в рабочем комбинезоне насмешливо оглядела его всего — от пилотки до сапог.

— Извините, гражданочка, зазевался. Вы, случайно, не подскажете, где кузнечный корпус?

— За теплотрассой, налево.

— А теплотрасса где?

— Что, не работал ни разу, что ли? Вон видишь трубы? Обмотанные такие.

— Спасибо.

— На здоровье.

Сергей козырнул, девчонка полупоклонилась. И пошла, зацокала каблучками по асфальту. Маленькая, аккуратненькая, в рабочем комбинезоне.

Начальник отделения штампов Киреев был у себя. Нахлобучил клетчатую кепку на телефон, чтобы не мешал тут своими звонками, и терзает логарифмическую линейку. Меж пальцев авторучка и мундштук, сигаретка дым в глаза пускает. Киреев морщится, дует из горбатого носа на струйку дыма, шевелит губами. Свел брови, а они будто сплелись и никак разойтись не могут. Подвигал, подвигал Киреев ползунок, написал две цифры и задумался: что-то не то вроде. Сунул вместо мундштука кончик авторучки в зубы и вот тянет, раскуривает — щека к щеке прилипает.

Сергей кашлянул. Киреев вскинул глаза. Брови моментально разбежались по своим местам.

— Вы к кому?

— К вам. На работу.

— Где же ты был раньше? — Киреев сгреб в кучу всю свою бухгалтерию. — Садись, настоишься. Запарился, поймаешь: план о-е-ей, людей нехватка, реконструкцию затеяли, оборудование допотопное, меняем. Один молотишко был — еще Чингисхан на нем пику ковал. И рабочий нынче шире в плечах стал, развернуться ладом негде ему, так стенки раздвигали.

Он так плотно лепил слова, что Сергей не понял, почему Чингисхан пикуковал на молоте и раздвигали стенки.

— Вот заседаю, поймашь, бабки прибрасываю. В цехе конец месяца, в техникуме конец года. Хоть разорвись. На пятом десятке учиться приспичило. К механике этой, — Киреев пихнул от себя логарифмическую линейку, — никак приноровиться не могу: цифрешки маленькие, план большой. Вот и гадаешь: то ли спереди нолей добавлять, то ли сзади. Ковырнешь запятую, да не там — без премии. Учишься где-нибудь? Да, ты ж из армии. Деньжата, в общем, нужны. Поставлю-ка я тебя на самый денежный штамп: на новый семитонный. Вот такие рубли кует, — Киреев стукнул костоватыми пальцами по краю стола. — Один полплана делает. Договорились?

«Ну, оратор», — подивился Сергей его способности столько говорить без передыху.

— Тогда не сиди, расселся, поймаешь, дуй в фотографию, чтобы утречком мне пропуск получил, и сюда.

Утром, раным-рано, Сергей топтался около окошечка бюро пропусков. Вставало солнце, пахли медом тополя, шли на завод люди.

«Скоро они там»? — Сергей поскреб ногтем по фанерке, фанерка отодвинулась.

— Вам чего?

— Пропуск.

— Не терпится, Демарев?

— Так точно.

— Получите.

Сергей принял его обеими руками. Твердокорый, упругий такой. Чувствуется, что документ.

— Подручный штамповщика, — еще раз прочел он. Полюбовался на фотокарточку, будто в зеркальце погляделся, бережно сложил вдвое и заспешил к проходной.

А проходная бурлила. Из трамваев, троллейбусов, автобусов, ближние своим ходом шли, шли и шли рабочие. Волга в половодье. И кажется, закрой сейчас двери перед ними — проходная всплывет. Сила. Сергея протолкнули мимо вахтера — пропуск не успел предъявить.

Киреев встретил его на лестнице.

— Где ты долго? Заждался, поймаешь.

— Здравствуй… — хотел поздороваться Сергей.

— Некогда, некогда. Давай айда пошли быстрее за спецовкой.

Кладовщица, пожилая и то ли заспанная, то ли больная до неповоротливости, хоть бы шевельнулась.

— Давай принаряди парня.

Пожмурилась, позевала.

— Опять но-о-о…венький?

— Новенький, новенький.

— Ему бе-у или парадное?

— Парадное, парадное. Срочно, поймаешь.

— Понимаю. У-у-у… сем срочно, всем парадное, а бе-у кто носить будет? Они месяц поошиваются и тягу отсюда…

— Не ворчи, разворчалась. Не свое выдаешь, государственное.

Киреев, пока кладовщица рядилась, осмотрел все полки со спецовкой, выбросил Сергею куртку, брюки.

— Примеряй.

— Что вам тут ателье мод? Подштанников ваших я не видывала, — возмутилась кладовщица.

— Не теряй время, переодевайся, пока пимы ищу. Иди сюда.

Сергей, пожав плечами (кого слушать?), спрятался за стеллаж, как по тревоге, сменил одеяние.

— О! Уже? — обрадовался Киреев. — Ты что, хозяйка медной горы в «Каменном цветке»? Распишись. Э-э-э. Брюки штанин… наоборот, штанины брюк поверх голенищ. Техника безопасности, поймаешь. Расписался? Пошли дальше.

Ходил Киреев быстро. Еле поспеваешь за ним.

— Мастеров, поймаешь, нет, везде сам. Все рысью да рысью, — оправдывался он. — А почему? Бюрократию расплодили. Пустяк: шкаф рабочему в раздевалке выделить, а подписей этих, что под Стокгольмским воззванием. Начальник цеха, комендант цеха, начальник АХО. О-хо-хо… Ты, слышь, погоди меня тут, я один скорей их соберу.

Вернулся минут через десять. Мокрый.

— На. Легче было бы на луну слетать. Предъявишь бумаженцию банщице, она окончательную резолюцию наложит. Уморился, поймаешь.

Банщица на бумаженцию и не взглянула.

— Наколи на гвоздик. Ящик тебе? Полно свободных, любой занимай.

Сергей сунул в шкаф сапоги, повесил свое ХБ БУ, запомнил номерок — и назад.

Киреев испереживался. Сигаретку докурил — мундштук трещит, а он все сосет его.

— Где ты долго? Давай айда пошли, поймаешь, не отставай.

Не отставай. Он тут все ходы и выходы знает, а человек первый раз на заводе.

В цехе — что в осажденной крепости. Паровозы гудят, мостовые краны названивают, молота лупят крепостной артиллерией, штампы-автоматы шпарят длинными очередями, стреляные гильзы-болты аж красные вылетают. Из нагревательной печи выметнулся язык пламени, чуть пилотку не слизнул. Сергей — в сторону, Киреев за куртку его.

— Куда? Жить надоело?

Глянул вдоль киреевского пальца — над головой железная коробка с болванками полнехонькая висит. Шарахнулся обратно.

— Ты спокойней, не паникуй. Шагнул — осмотрись, осмотрелся — шагни… Не отставай, на семитонный тебя веду, учти. Один полплана дает, а он еще, слыхать, не работает, а на часах, учти, девятый. Ребятишки там хорошие, из премии не вылазят.

Штамп стоял. Косолапый, грузный, лоснящийся. Как медведь над колодиной в росное утро. Сергей покосился на боек — железяка метр на метр.

«Вот это колотушка…»

Бригада сидела. Кто на болванке, кто на краешке корыта с водой. Трое мужчин в годах и девчонка. У «ребятишек» самокрутки в зубах. Чадят — потолка не видно. Девчонка прутиком от метелки бездумно чертит квадратики на полу.

«Да это ж та, вчерашняя», — узнал ее Сергей.

— Перекур, значит? — Киреев тоже зарядил мундштук.

— А что делать? — развел руками худой и сутулый дядька.

— Растерялся, поймаешь. Что делать… Печь грели бы, бригадир.

— Нагрета. Толку-то. — Сутулый поднялся. Как нерасправленный складной метр: что ни сустав, то колено. — Ты лучше, Матвей Павлович, людьми обеспечивай. Во.

— Легко сказать — обеспечивай. Если бы я богом был. Налепил бы из глины, выломал по ребру для профилактики, и работай они.

— Ты нам библию не разводи, ты постоянного человека давай. Суешь каждый день разных и план требуешь. Ну-ка покажи, кого привел.

Киреев разгородил новичка, Сергей растерялся: что он должен? Поздороваться? Так здороваются сразу. А то прятался, прятался за спиной начальника — привет, товарищи. Представиться? Подумаешь: Демарев. Ни рабочий класс, ни крестьянство, ни интеллигенция. Белая ворона. А он б есть белая ворона в этом брезентовом костюме с иголочки. Ишь, подкрадываются: и рассмотреть поближе хочется, и спугнуть боятся, улетит. Не ахти обрадовались новичку.

— И надолго он к нам?

— Постоянно, — свел брови Киреев.

— То он и поседел сразу.

— Ты, Сюткин, такие шуточки брось, поймаешь. Проинструктируй и поставь на вилку для начала. Ну, я побежал. Да! И второго подручного ведь не видно где-то. Бригадир!

— Да вон, является итэеровец.

Итэеровец чинно вышагивал по середине главного пролета. Руки назад, походочка с пятки на носок. Подшитые валенки как два пресс-папье перекатываются, промокая лужицы от утренней поливки. Шел, шел — встал, любезничает с крановщицей мимикой.

Киреев прижал уши и закусил удила — сейчас понесет. Сюткин два пальца в рот, свистнул — паровоз отсвистнулся, грозит кулачищем.

Повлияло, мчится второй подручный — полы порхают. Сунул в карманы голые руки, вынул в рукавицах. Зацепил мимоходом длинный крючок с инструментального щита — и уж готов к труду и обороне.

«Что-то вроде фигура знакомая», — вглядывается Сергей. Вглядывался, вглядывался — Вовка Шрамм.

Конечно, Вовка. На брезентовой куртке ни единой пуговицы, на вороте армейской гимнастерки — тоже. В женском берете набекрень.

— Скучаем, лебеди?

— У тебя, лебедь, наверное, премия лишняя?

— Через почему, Матвей Павлович?

— Через задержки твои.

— Так это в интересах производства. У нас как? Вовремя к работе приступил — когда раскачаешься? К концу месяца. Милое дело — опоздал. Сразу винтовку на изготовку, — Вовка взял крючок наперевес, — и на штурм. Давай-давай! Шевели — поехали. И потом бригада не в комплекте, тарщ начальник.

— Уже в комплекте. — Киреев важно, будто он вправду вылепил человека из глины, показал на Сергея.

— Е мое… Сережка? Ты зачем здесь.

— Работать.

— А я смотрю: что за свой брат авиатор? Матвей Павлович, у вас листочка бумаги чистого не найдется.

— Для чего?.

— Заявление на отгул напишу.

— Отгул за прогул? Не найдется.

Сюткин повернулся к Сергею:

— Где работал до нас?

— Я? Нигде.

— Тогда слушай инструктаж. — Бригадир показал Сергею, чтобы тот шел за ним. Вовка тоже поплелся следом. — Работешка наша не ювелирная, конечно. Всего инструменту клещи да рукавицы. Твоя задача: подать поковку на пресс. Будешь обслуживать этот вот агрегат. Вилкой называется.

Они остановились у нехитрого приспособления: от штампа к прессу рельс вверху проложен, на рельсе колесики, цепочка висит.

«Ну и агрегат. Ухват на цепи».

— Механизация с автоматизацией, — пнул Вовка вилку. — Кнопку нажал — спина мокрая.

Сюткин отстранил Шрамма, дескать, не суйся, куда не просят, впрягся в вилку, потаскал ее туда-сюда.

— Понял? Сегодня шлепаем рейку экскаватора. «Жар-птица», по-нашему, называется. Продержишься смену?

— Он на хвосте ероплана летал, продержался, — опять встрял Вовка.

Бригадир хмыкнул:

— Тогда шевели-поехали. Юля! Крутани!

Сюткин свистнул. Девчонка крутанула какой-то вентиль, в печи пыхнуло и загудело, подручные, как орудийный расчет на огневой позиции, разбежались по своим номерам: первый, второй, третий. И застыли.

Вовка, прикрыв рукавицей лицо, выудил крючком белый кругляш из печки, катнул его по желобу. Заныла, загрохотала жесть, розовой чешуей окалина отваливается, искры разлетаются, болванка подскакивает, разогналась.

«Бегите, ноги переломает!» — хотел крикнуть Сергей, но бригадир с первым подручным цап ее клещами, только склацали — и на штамп.

— Яша, подмажь, тяж его в маш!

Яша мазутной тряпкой на проволоке шаркнул по бойку, Сюткин давнул рычаг.

— Ух-х!

Что фугаска взорвалась. Сергей голову в плечи — и за станину.

— Хоп-п, хоп-п, х-хох, — тискает штамп железо, как дородная стряпуха тесто.

— Э-ээ-эй! Шевели-поехали-и!

«Меня зовут».

Сергей вилку за поручни — и к штампу. Вот она: «жар-птица». Лучится — глаза слепит. За что там ее цеплять? Жарища — со звездочки на пилотке эмаль отскочила. Заворотил нос на сторону, тычет наугад. Пока щупался — на штампе новая заготовка. Так и обдало огнем. Паленым запахло. Бросил вилку, отбежал подальше, обмахивается рукавицей. Сюткин с Яшей посмеиваются: дескать, твердоватое жаркое, да?

«Врете, поддену», — закусил удила Сергей.

Ругнулся шепотом. Шепотом, а помогло. Поддел. Теперь вези, не тормози. Как бы не так — вези, если новые пимы еле пола касаются. Деталь рабочего перетянула. Ну, не смех ли? Смеются. Сюткин советует:

— Надувайся!

— Как в духовом оркестре! — уточняет Яша.

И:

— Го-го-го! — вдогонку.

— Х-ха… Хм. К-ха, — сдерживается штамп, чтобы тоже не расхохотаться. По выгнутой спине окалина барабанит. «Жар-птица» чуть держится на кончике вилки. Да, твердоватое жаркое.

Сергея заносило то вправо, то влево, руки сгибались в локтях, когда он из последних напружинивал их, плечи поднимались выше головы.

— Нет, не работать мне здесь: жидковат, — вслух сказал он сам себе и встал на полдороге.

— Книзу, книзу дави, топчешься ты, что кот на пепле.

Прессовщик рысью подбежал к Сергею, резко давнул поручни книзу. Поковка сползла к цепочке, стало терпимо.

— Архимеда не забывай. Наша работа — тоже произведение силы на плечо.

Сергей, плохо соображая, о чьем плече толкует ему прессовщик, вытер о свое едучий пот с подбородка, не продохнет никак.

— Переберись за самые кончики держака, поймался ты за середину. Не бойся, не выскользнут.

Перебрался — совсем легко.

— Так. Теперь давай.

— Сам давай, я щекотки боюсь, — отшутился приободренный Сергей.

— Обтерпишься. Все мы ее поначалу боялись. Давай вези, не тормози.

Интересная штука работа. Великую ли хитрость показали ему, а пошло дело. Мало-помалу приноровился, бегом забегал. Разгонится, резко дернет на себя вилку — и «жар-птица» в гнезде.

— Ат-та, — похваливал прессовщик и нажимал педаль.

Пресс, довольный новичком, мурлыкал шестеренками, шмякалась на поддон тушка, а крылья, венчики и хвост летели в коробку для обрези. А штамп ахал и ахал. Девчонка-нагревальщица поддала огоньку. Одна за одной катились болванки. Вовка то и дело макал в корыто с водой крючок, Яша вылизывал тряпкой на проволоке мазут из ведра, Сюткин согрелся, скинул куртку, вертится волчком, «шевели-поехали» кричать некогда.

— Ах! Ах-ах.

Сергей заметил, что штамп с каждой деталью делает все меньше и меньше ударов.

«На прочность испытывают, заполошные. Попить бы…»

— Пере-кур-р!

Бригадир первым кинул в воду клещи. Клещи пискнули, взметнулось облачко пара.

Снимали рукавицы, вытирались кто чем, сворачивали цигарки, шли на улицу. Сергей — к будочке с газировкой. Сейчас он ее ведро выпьет. Нацедил стакан, хлебнул и задохнулся.

— Крепка-а. Не сравнишь с покупной.

Газировка шипела во рту, щекотала нёбо, взбадривала.

— Крепка. Хоть закусывай-к, — икнул Сергей и выплеснул недопитое.

Семитонновские отдыхали в прицеховом скверике. Разлеглись по-цыгански кружком — голова к голове, ноги веером, — чадят самокрутками. Они здорово были похожи на колесо, которое вот только-только крутилось так, что сперва со спиц сорвало обод, а потом и само улетело в этот скверик и спокойно валялось теперь на молодой траве. В колесе не доставало одной спицы, и Сергей воткнулся на свободное место: сперва сунулся на коленки, а потом на локти.

— Ну, как? — сощурился Сюткин. — На танцы не поманит?

— Не умею.

— Вилка научит.

Сергей выдавил улыбку.

— Неужели ничего придумать нельзя? Мотор бы какой-нибудь приладить…

— И спидометр вставить, — хихикнул Вовка.

Сюткин улегся поудобнее, затянулся — карманы отдулись, окутался дымом.

— Можно придумать. У нас образованьишка маловато, инженерам пока не до того, руки не доходят.

Сюткин поднялся, смахнул с брюк прильнувшие былинки.

— Шевели-поехали, ребятишки. Ты, тьма! Вставай.

— Вставай, поедем за соломой, быки голодные ревут, — спел Вовка, перекатываясь со спины на живот.

Сергею перекур показался шибко уж коротким. Ни разу не работал человек. По телу слабость. Сейчас бы в корыто с водой, где клещи с крючком мокнут, и лежать, лежать.

Бригада потянулась за Сюткиным. Бригадир, как гусак, вертел шеей, шипел, чтобы поторапливались. Грудь узкая, плечи широкие, руки — чуть не до колен. Догнал трех тетенек, обхватил сразу всех. Тетки визжат, вырываются, а он только посмеивается.

— Да пусти, не наобнимался со своей Груней, основатель Москвы.

Сергей не понял, причем здесь основатель Москвы, и спросил у Вовки.

— А его у нас Юрием Долгоруким зовут, — хохотнул Шрамм. И посерьезнев: — Трудновато тебе?

Сергей и ждал, что Вовка спросит, и ответить не знает как. Сказать «тяжело» — раскис, подумает. Сказать «нет» — чего там «нет», если «да».

— Привыкнешь. У нас в деревне, где я родился, пожарник с вышки падал. Уснет и вывалится. Раз ребро, раз руку сломал. В третий — хоть бы тебе ушибся. Привык.

— А это не ты был?

— Через почему я?

— Ты же чуть в котел с борщом не упал.

— Вспомнил. Пошли быстрее. Боцман наш вон свистит уже. Может, я вилку потаскаю?

— Да ну-у. Что я, слабее тебя?

— Ну, смотри.

Цех накалялся. Снаружи солнцем, изнутри работой. Воздух загустел до того, что коробки с деталями, покачиваясь, свободно плавали в нем, даже тросы ослабли. Архимед со своим рычагом выдохся, плохо помогает. Каждая рейка на вес золота. Конец месяца.

У штампа, словно с крыши упал, зарябил клетчатой кепкой Киреев.

— Трудится товарищ?

Сюткин показал большой палец.

— И план будет?

— Едва ли. От работы отвлекаете. Во, пожалуйста, и Шрамм тут как тут.

— Я что хотел узнать, Матвей Павлович: отпуск мне когда? Демобилизованным через шесть месяцев отпуск положен.

— Потом, потом. После смены, поймаешь.

— После смены вас поймаешь, пожалуй.

— Чего тебе загорелось? Студенты придут на практику — отгуляешь. Так я побежал. Мне чтоб план был. Конец месяца. Учти, бригадир.

Киреев исчез, Вовка и моргнуть не успел.

— Много там еще? — кивнул Сюткин на печь.

— Все, кончилась посадка.

— Тогда все. Тогда обед.

В столовую ввалились кучей. В нос шибануло сытным духом котлов, кастрюль, противней. Кухня кипела, дымилась, шкворчала на разные голоса.

Кто как работает, тот так и ест. Сюткинцы ели старательно. Яша после второй тарелки щей снял куртку. Вовка, зачистив кашу, достал из кармана стеклянную баночку с водой, в которой желтел брусок масла.

— Для смазки шарниров, — подмигнул он Сергею.

А Сергею ничего не лезло. Поковырял, поковырял котлету, выпил компот и вылез из-за стола.

В скверике холодок. Упал на спину. По небу «жар-птицы» ползают.

— Отстрелялся, солдат?

Сергей скосил глаза — нагревальщица пристраивается рядом.

— Иди обедай.

— Не обедаю, талию навожу.

Подошли остальные. Погомонили и затихли. Вовка вертелся около Сергея, язык чешется, не виделись столько, но другу, видимо, не до расспросов. Пусть отдыхает. Впереди еще полсмены.

Время бывает разным. На хвосте самолета пять минут Сергею вечностью показались, здесь обеденный перерыв промелькнул солнечным зайчиком по стене. Опять вставай-поднимайся.

Возле штампа Сюткин позагребал клешнями, собрал бригаду.

— Будем давать норму, ребятишки?

— За-а-автра, — сморщился Вовка.

— Завтракать ты, тяж твою в маш, масла — два куска, работать — роба узка.

Бригадир повернулся к новичку.

— Выдюжишь?

— Если надо.

И никто «молодец» не сказал, по плечу не похлопал. Натянули рукавицы и разошлись по номерам: первый, второй, третий. «Если надо» — это пока теория. Ты практику покажи. Они и про Архимеда знают не от книги, от собственных мускулов.

— Юленька-доченька, шевельни-кось на всю железку, — ласково попросил нагревальщицу бригадир.

Вот она когда работа началась. Штамп ходил ходуном. Земля вздрагивала так, что через валенки пяткам больно было и сердце чуть-чуть не обрывалось. Вовка Шрамм, как зубы козьей ножкой дергал, выхватывал крючком белые болванки из разинутой до отказа пасти, и после каждого вырванного с корнем зуба нагревательная печь только судорожно облизывалась сухим и шершавым пламенем. Сергей, оттащив деталь на пресс, бросал вилку, подбегал к газировке, выливал стакан в рот, стакан за шиворот, передергивал лопатками, смотрел на огромный циферблат над их штампом, но от штампа неслось неумолимое «Э-э-эй!», и он снова хватался за тяжелеющую вилку. Часы остановились.

— Э-ге-гей!

Подбегает — Сюткин стоит, обняв обдувной вентилятор, рубаха пузырем; Яша сидит на ведре из-под мазута, клещи поперек коленей.

— Все, парень. Норма.

— Шагай сюда.

Шагнул и пошатнулся. Кто? Он или штамп? Оба.

— А ты настырный. Через «не могу» можешь.

Сюткин, выключив вентилятор, подергал Сергея за борт куртки.

— Сними-кось.

Снял, недоумевая, зачем бригадиру его куртка понадобилась. Взял ее осторожненько Сюткин за плечи, расправил — на плече против лопаток белые полукружья.

— Соль земли видел? Вот она.

Рассмеялись. Яша дружески похлопал новичка по мокрой шее.

— У нас не протухнешь. Пошли мыться.

…После первой своей рабочей смены Сергей шел и вымытый и выжатый, и впечатлений полный. Полощутся они давеча в душе, народу много. Вода лопочет, люди гомонят. Про футбол, про политику толкуют. Слышит, спрашивает Сюткина какой-то дух:

— Ну как новенький ваш?

— Упирается. Рейку шлепали — отстоял.

— На вилке? Вот это кадр!

Коротка похвалка, а до сих пор приятно: может Сережка Демарев работать. Может!

— Куда двинем, Сережка?

— Сегодня никуда.

— А то завернем ко мне? С женой познакомлю. Пацана посмотришь. Копия, — Вовка стукнул себя в грудь.

— Сколько ему?

— Два года.

— Когда ж ты успел?

— А я Нинку с приданым взял. Мировой мальчонка. Я его воспитываю в духе преданности рабочему классу. Ребятишки ведь все одинаковые родятся?

— Не рожал, не скажу.

Сергей отщипнул от ветки сирени листочек и пожалел: зачем? Помял, поднес к носу, нюхнул, не пахнет. Бросил.

«Дети, может, и одинаковые родятся, да отцы всякие».

— Ну, надумал?

— К тебе-то? Давай завтра.

— Гляди. Чтобы разговору не было. На работу не проспи!

Пришел Сергей в общежитие и как сел на кровать, так утром еле растолкали его.