Я на передовой. Снова ужасный интернет, снова те же трудности с электричеством. Последние дни установилась солнечная погода, благодаря которой я подзарядил свои приспособления от солнечной батареи, и теперь вот пишу.

Похолодало. Ударили морозы, наконец-то хоть немного сковавшие эту невыносимую грязь. Сырость усохла, ушла где инеем, где тонкими льдинками в трещины почвы. Мне выпала очередь стоять на боевом посту, и теперь вокруг меня заснеженная, морозная степь:

Степь зимой

Уже около недели в наших краях стоит настоящая зима, и всё это время у меня в голове почему-то постоянно крутится песня «Девять граммов, да в грудь…» которую я очень давно знаю наизусть:

…Девять граммов да в грудь мне загнали свинца, Эх, правее бы чуть — не видать бы конца, Эх, чуть-чуть бы да вверх или вниз бы чуть-чуть Не уйти б мне тогда в непролазную жуть. Не трясите меня, не будите, На исходе морозного дня Схороните друзья, схороните, Помяните по-русски меня. Эх, на секунду бы раньше иль позже мне встать Не пришлось бы сейчас бездыханным лежать, Не алела бы кровь на горячем снегу, Я б не раз передёрнул затвор на бегу. Не будите меня, не будите, На исходе морозного дня Схороните в земле, схороните, Помяните по-русски меня! Цепью рота бежит на заснеженный дот, И к земле прижимает братков пулемёт, Эх, помочь бы мне им, да заткнуть ему пасть, Но на красную масть вышла чёрная масть. Громыхает по полю литая броня, Мне бы в руки такого ж стального коня Да на тот же на самый, на жизненный путь, Но пораньше чуть-чуть, иль попозже чуть-чуть. Не будите меня, не будите, На исходе морозного дня, Возвратившись назад, схороните, Помяните по-русски меня! Ну, а если б меня вместо кто-то другой Взял себе этот миг, поменявшись со мной, И обнялся б с «курносой», — до смертного дня Укоряла бы совесть живого меня! Полыхни же из тысяч секунда одна, Освети мою душу до самого дна, Пусть другой доживёт, добежит, победит За меня, за того, кто на взлёте убит! После боя меня не будите, На исходе морозного дня Забросайте землёй, схороните, Помяните по-русски меня…

С этой песней кажется совсем не страшной поджидающая меня смертельная опасность, нипочём становится затаившийся в лесополосе вражеский снайпер или крадущиеся в темноте к нашей боевой позиции бандеровцы. Хотя содержание песни очень грустное, но за ее словами есть более сложный и глубокий, духовный, смысл.

Ночь. Долгая, холодная, ветреная и непроглядная декабрьская ночь в степях Новоросси. Снега очень мало, но из-за пронизывающего сырого ветра очень холодно. Грязь под ногами подмерзает, но пока все-таки не схватывается как следует до конца. Зимняя ночь в отличие от ночи летней очень тиха. Шумит, свистит в ветвях деревьев ветер, шуршат где-то в траве мыши, изредка со стороны реки доносится крик какой-то птицы. Кажется, будто всё живое съёжилось и попряталось в это суровое, нагоняющее грусть, время года.

Но вот на другом берегу речки зло застучал пулемёт Калашникова. Это бандеровцы в темноте наскочили на наши позиции, завязался стрелковый бой. Я стоял на соседнем участке и слышал очень сильную перестрелку. Работали пулемёты и автоматы, позже подключились автоматические гранатомёты и крупнокалиберные пулемёты. Вот с одной из укроповских позиций в нашу сторону полетела цепочка красных трассеров. По ней тут же ударил наш пулемёт «Утёс», его поддержал мой товарищ Володя огнём из АГС. Над бандеровской позицией засверкали выпущенные им белые огни воспламенительно-осколочных гранат. Она умолкла, но другие их точки просто кипели огнём.

Со стороны противника были видны отсветы фар какой-то техники, там взлетали разноцветные сигнальные ракеты. Судя по всему, у укров возник сильный переполох, так как все признаки суеты с их стороны были налицо.

Недалеко от меня свистели и жужжали пули, одна из них впилась в землю с каким-то странным чавкающе-мяукающим звуком, что-то вроде «чмяв!» Летом я таких звуков не слыхал, видимо так звучит раскисшая и затем подмёрзшая сверху земля, когда в неё вонзается пуля.

Где-то в ночной дали ухала тяжёлая артиллерия, а в стороне Дебальцево небо озарялось вспышками от разрывов снарядов. Не дремали и наши миномётчики: над занятым противником бугром загремели разрывы мин, вспышки разрывов полыхнули и в той стороне, откуда раздавался грохот тяжёлых орудий. На ближайших к нам позициях укров одна из наших мин попала во что-то уязвимое, отчего в небо взвился огненный след взлетевшей на воздух то ли бочки, то ли бака, то ли чего-то ещё.

Следует заметить, что здесь я описал лишь свои наблюдения, выводы из которых могут оказаться ошибочными. Я могу писать лишь то, что представляется мне с моей точки зрения, ничего не утверждая наверняка.

По характеру перестрелки было ясно, что рядом идёт настоящий бой, а не ведётся предупредительный огонь, открываемый ночью время от времени по кустам и зарослям деревьев. Я хотел было тоже стрелять из автомата по темнеющему вдали лесу, но затем всё-таки раздумал. Во-первых, стреляя наугад, можно было попасть по своим, во-вторых, я выдам противнику своё местоположение, потому что огонь из дула автомата виден в глухой ночной степи очень далеко, не взирая на имеющийся пламегаситель.

Как потом оказалось, эти соображения оказались совершенно верными: лес, по которому я хотел стрелять, уже был занят нашими бойцами. При всём рвении кинуться в бой, я учусь теперь трезво оценивать обстановку и не совершать действий от которых вреда может оказаться больше чем пользы.

В общем, участия в этом ночном бою я так и не принял, простояв на своём посту и пронаблюдав всё это время за своим участком обороны. Бой же прошёл успешно, бандеровцы отступили, у наших потерь нет. Утром в окружающих мой пост зарослях терновника стали видны перебитые пулями ветки…

Следы пуль на ветках близ нашей боевой позиции

Ночной бой показал необходимость укрепить оборону, чем мы и занялись на следующий же день. Вместо хлипкой палатки спрятанной за разрушенной саманной хатой, мы взялись обустраивать бывший рядом хороший, добротный погреб. Он был вполне достаточной глубины, имел надежную кладку из местного камня и дополнительную насыпь сверху. Размеры погреба позволяли без труда расположить в нам печку-буржуйку и две койки, после чего в погребе оставалось еще немало места. Прочность этого сооружения надежно укрывала от пуль, воспламенительно-осколочных гранат и позволяла надеяться на укрытие от мин и снарядов.

Однако пришлось много потрудиться, чтобы втащить в него тяжелую буржуйку. К ней была приварена длинная труба, из-за которой печка не становилась на свое место. Пришлось сначала рыть под нее яму в полу погреба, затем ставить печь, и приподнимая ее, подсыпать вырытую землю назад. Это было очень непросто, ведь печь была очень тяжела, а погреб хоть хорош своими размерами, но все же он не позволял подойти к печке одновременно нескольким помощникам чтобы приподнять ее. Думая как быть, мы подвели под печку многожильный алюминиевый кабель со стальным сердечником, снятый с оборванной взрывами линии электропередачи, сделали из него петлю в которую просунули лом, и уперли его в имеющуюся в стене нишу за печкой. Действуя ломом как рычагом, удалось в одиночку приподнимать и некоторое время удерживать навесу печку, в то время как другой подваливал под нее вырытую ранее землю. Таким образом нам удалось правильно установить ее, а трубу печки мы вывели через пробитое еще до нас отверстие в крыше погреба. Рядом с печкой мы из подручных средств обустроили койку, затем легко разместили наши остальные вещи и оружие с боеприпасами. Получилось очень даже неплохо, обустроенный погреб по сравнению с прежними блиндажами стал настоящими хоромами! Не течет, не дует, не сквозит, укрывает от огня противника вполне надежно, совершенно незаметен на местности из-за разросшегося вокруг него терновника и покрывшей его скаты травы — что могло быть лучше? Говорят, что сменившие нас позднее бойцы принесли туда паласы, обвесили ими стены и бывший погреб стал едва ли не лучше боярской палаты.

Покончив с обустройством, напилили мы дров, затопили печку, заварили на ней чаю. Вышло отличное место отдыха: тепло, сухо — красота, да и только! Сразу поднялось настроение, отступили только что казавшиеся непреодолимыми трудности бытия, нипочем стали холод, грязь и сырость. До сих пор мы с глубокой благодарностью вспоминаем строителей этого погреба и его добрых хозяев вынужденных оставить свой угол из-за войны.

Погреб обустроенный под блиндаж

Однако стоя ночью на посту, я заметил досадный недостаток: из трубы топящейся печки летели искры, тем самым выдавая наше местоположение. Хотя труба оканчивалась вровень с земляной крышей погреба, тем не менее сильная тяга то и дело выносила из неё снопы искр, высоко поднимавшихся в воздух над скрывавшими нас густыми зарослями терновника.

Что делать, как быть? Выход нашёлся и здесь: мы бросили на отверстие в земле, куда выходила труба печки, рулон сетки-рабицы валявшийся без дела неподалеку от нашего рубежа. Теперь искры путались в сетке, застревали в ней и гасли, в то время как тяга оставалась прежней.

Вот так мы обустроились на одном из передовых рубежей, но жизнь солдата не всегда позволяет долго пребывать на одном месте.