1

На этот раз я не пользовался шнуром, в отвесной стене ямы были, оказывается, ступени — нечто вроде лестницы, выбитой в грунте. С правой стороны ступеней попадались скобы из прочного дерева, и за них я держался, когда отдыхал или когда выпадала необходимость поправить не спине расслабленное тело красавицы. Блеклый круг над головой становился все шире и все ярче; выделялось на небе облако, напоминающее чайку с простертыми крыльями. Там — раздолье, там дуют ветры и текут реки, есть моря и горы. Я уже начал думать, что никогда не вылезу из этой дыры, наполненной дымом, что я пробыл в загадочных недрах планеты долгие дни. Девушка постанывала в забытьи, руки ее вяло перекатывались по моей груди. Вот и кончилось мое мучительное восхождение. Встретила меня толпа воинов. Поначалу я испытал приятное чувство: все-таки ждут, волнуются и, значит, привыкают, но тут же наступило разочарование — мое появление никого не обрадовало и не удивило. Мужчины, юные и весьма преклонных лет, галдели, вздымали кулаки, напирая на брата Моего Скалу и на Червя Нгу. Скала застыл с копьем наотлет, презрительно щурясь. Червяк Нгу стоял на карачках, выгнув спину, как худая собака, и терзал зубами мой шнур, привязанный к большому пню, шнур, по которому я спускался в преисподнюю.

— Ты слаб, Червяк Нгу, ты слаб и глуп! — кричал брат мой. — Эту веревку тебе не перекусить до сезона дождей. И после сезона дождей тебе ее не перекусить. И сыну твоему, если ты способен родить сына, тоже не перекусить.

Нгу устрашающе вращал глазами, рвал шнур ртом, и с губ его капала слюна.

Я отнес девушку в тень, положил ее там на сухую землю. Спасенная открыла огромные, пустые от боли глаза и опять застонала.

— Голова, будь готов взять эту красавицу в гондолу.

— Хорошо.

— Она еще слаба, пусть полежит немного.

Я сел в изнеможении на валик сухой травы.

Червя Нгу уже пинали в зад — требовали, чтобы он признал поражение и уступил место другому. А желающих было немало. Сперва Нгу пинали деликатно, потом широколицый и дюжий малый со шрамом на щеке хватил его ногой так, что раздался чмокающий звук и бедняга воткнулся носом в землю, но шнура изо рта не выпустил, лишь передвинулся дальше, не покинув окончательно поле боя, — он не хотел сдаваться.

— Никто не перекусит веревку! — заявил брат мой Скала, торжествуя.

Второй воин упал на карачки, вцепившись зубами в злополучный шнур, третий… Толпа угрюмо сопела, все напирая на Скалу, который понемногу спячивался к яме, не теряя, однако, достоинства и чувства превосходства над очевидной и безусловной серостью толпы. Червя Нгу совсем заклевали, поскольку всякий считал своим долгом как можно ловчее дать бедолаге под зад. Положение истового бойца усугублялось еще и тем, что он не имел возможности обернуться и запомнить обидчика. Нгу лишь выгибался пуще, и по худой его спине обильно катился пот. Скала сделал ловкий маневр, подбежал ко мне, сел рядом и покрутил головой.

— Что там, Хозяин?

— Где?

— Внизу.

— Темно.

— Там нет солнца?

— Нет.

— Устал?

— Устал, Скала.

— Это я придумал, Хозяин, — веревку перекусывать.

— Зачем придумал?

— Они хотели меня бросить вниз. Они — сердитые.

— Почему они сердитые?

— Старики ушли, старухи ушли. Пророк молчит. Что дальше?

Над нами бежали облака, небо синело, воздух был легкий. И жить было хорошо. И печаль моя истаяла, я с любопытством наблюдал, как мужчины состязаются в удали. Я и сам азартный. В школе Первой ступени, помню, провисел на турнике чуть ли не сутки, пока меня не сняли, пока силой не расцепили сведенные судорогой руки. Мы, конечно, поспорили, кто продержится на турнике дольше. Я выиграл состязание, но какой ценой: имя мое склонялось в школе долго — меня упрекали в бессмысленном упрямстве, говорили, что я замкнут и воля моя зла. Но торжество победы, ни с чем не сравнимое торжество, поднимало мой дух и давало терпение сносить наговоры. Напрасно они, старшие, искали грех там, где его нет. Товарищи мои, те, которые упали с турника раньше меня, пожимали плечами и улыбались с пренебрежением: дескать, можно было висеть и еще, но какой в том смысл? Конечно, великого смысла в том нет — висеть на турнике, но ведь состязание есть состязание. Древние закаляли тело и, главное, закаляли волю под девизом; побеждает самый достойный. Самый достойный среди равных. Вот так!

Червя Нгу оттащили от шнура, его отволокли, как неодушевленный предмет, он некоторое время лежал ничком, распластанный, и хрипло дышал, потом вскочил и начал кулаками прокладывать себе дорогу назад — нет, он не сдался, он хотел бороться, упрямец, но опять получил дружный отпор и был повержен с окровавленным носом. Воины образовали свалку — каждый жаждал показать себя — и затеялась рукопашная, где один с кошачьей ловкостью дрался против всех. Это уже непорядок, это уже не по правилам. Я собирался уже подняться и раскидать неистовую публику, но Скала опередил меня, издав пронзительный крик, не сплошной, а с перепадами и паузами. Примерно так орут у нас ослы невесть по какой причине — скорее всего, от тоски. И свершилось чудо; воины рассыпались по деревне с прыткостью ртутных шариков и тут же была запущена система защиты от стрекотух, начал закрываться верхний полог. Начал он закрываться от центра к периферии. Сперва лепестками упал полог со столба Пророка, затем от первой круглой стены — на следующую. Спустя минуту сделалось темно, и лишь между листьями, прилегающими кое-где неплотно, жилками пробивалась густая синева. Это было даже красиво. Я забыл, что у меня есть фонарь, и крадучись пробрался в ту сторону, где лежала спасенная мною красавица. Я нашел ее руками, ощупал лицо, почувствовал щекотное прикосновение ресниц. В плечо мне дышал Скала. Я спросил его:

— И долго это будет продолжаться?

— Недолго. Они опять захотят столкнуть меня в яму, Хозяин.

— За что?

— Я прокричал тревогу, а стрекотух-то нет.

— Нехорошо обманывать, брат мой.

— Может, и нехорошо, но они бы побили друг друга. У нас мало здоровых мужчин. Ты отвлеки их чем-нибудь, Хозяин.

— Это мысль. Попробую.

Когда брат мой дал отбой (он сложил руки трубой возле рта и произвел весьма нежный звук), я научил воинов древней игре-перетягиванию каната — и не рад был, что научил: вся деревня, даже малые дети, выползли из закутков, чтобы принять участие в соревновании. Поминутно назревала настоящая война, потому как ни одна сторона не умела, да и не желала признать поражение, и всякий раз находилась причина начать сначала. До глубокой ночи напрягались эти люди. Дело кончилось тем, что соперничающие стороны повалились в изнеможении и уснули мертвецким сном с мыслью назавтра схватиться опять.

— Они помрут, Хозяин! — с печалью сказал мне Скала. — Надолго их не хватит. Что будем делать, Хозяин?

— Будем жить! Без Пророка, без старух. Хорошо будем жить!

— Мы так никогда не жили, Хозяин. — Скала раздумчиво покачал головой. Он сомневался, зато я не сомневался — я любил их, забитых, обездоленных, голодных. И верил в них.

2

Как им помочь? Любая моя ошибка может перерасти в трагедию. Если накормить их досыта, устроить и обогреть, они поймут что я в силах делать это постоянно и без особого напряжения. Поймут и перестанут бороться за себя, легко и без угрызений совести сядут мне на шею. Если я стану защищать их, они бросят копья, воины потеряют форму в праздности. Если я стану думать за них, они, лишенные нужды познавать и накапливать опыт, превратятся в шумных идиотов. Очень легко, словом, разрушить этот хрупкий мир, это тонкое равновесие несовершенное и тем не менее способное существовать…

…Я опять сижу у экрана гондолы, смотрю, как выбиваются из сил мужчины, перетягивая веревку. Вот уже почитай, двое суток они напрягаются из последнего — кряхтят, потеют, и глаза их белы от натуги. Олимпийские игры в деревне занимают меня мало; потешатся, да и перестанут. Вон женщины уже возвращаются к повседневным хлопотам, их ведь не надо учить, что не поработаешь, так и не поешь. Впрочем, женщины всегда смотрели на жизнь трезвее мужчин. Пусть перетягивают веревку, мне неплохо собраться с мыслями, взять азимут, выбрать ближнюю и дальнюю цели.

— Голова!

— Слушаю, Ло.

— Что нового о стрекотухах?

— Моя гипотеза, в общем-то, находит подтверждение — они уйдут, они снижают активность.

— Когда уйдут?

— Точно пока сказать не могу,

— Постарайся в следующий раз сказать все-таки поточнее.

— Постараюсь.

— Как там наша гостья?

— У нас их две, Ло.

— Меня интересует та, которую вытащил я?

— Глубокий шок.

— Поправится?

— Несомненно. Но что делать с первой, Ло?

«Что делать с первой?» Пожалуй, разумнее всего отправить ее в деревню, пока она мало увидела и еще меньше поняла — я хочу, чтобы молва обо мне была лишена слишком уж ярких красок, пусть молва не приписывает мне божественного начала, такая слава нам ни к чему, и чем меньше свидетелей, тем лучше.

Девчушка сидела в застекленном тамбуре биологического блока (я видел ее из своего кресла в холле) и с великим тщанием складывала в пирамидку цветные кубики-запасные блоки для подсобного компьютера — и тихо пела, качая головой. Черные и короткие ее волосы обегали щеки и были перевязаны сзади пучком травы. Лицо круглое, подбородок острый. Лисичка, да и только. И глаза. Печальные воловьи глаза с синеватыми белками. Милое и робкое дитя! Она выкладывала пирамидку с выражением отрешенной сосредоточенности и внутренне была готова к любым неожиданностям, затаив глубоко в себе испуг.

— Скала!

Брат мой отозвался не скоро — он, как всегда, отирался в душевой и выглядывал оттуда лишь для того, чтобы сказать про то, как хорошо мыться и как приятно пахнет мыло.

— Скала!

— Слушаю, Хозяин!

— Возьми девушку и отвези ее в деревню на танкетке.

— Зачем, Хозяин? Наши женщины ее не примут.

— Отчего же не примут?

Скала пришел в холл, с его головы стекала вода, на ковре он с видимым удовольствием оставлял мокрые следы. Он отряхивался всем телом, как резвый щенок, и улыбался, обнажая крупные зубы.

— Почему, спрашиваю, не примут?

— Она предназначена Пророку.

— Все видели: я ее не отдал!

— Ну и что, Пророк тоже видел.

— Скажешь женщинам: Хозяин бросит в яму каждого, кто нарушит его волю.

— И бросишь?

— Непременно!

— Я не верю, Хозяин.

— Ты поведешь ее, ослушник? Или мне самому вести?

— Не смею с тобой спорить.

— То-то же!

…Девочка возвращаться не хотела, и Скала, я видел, оглядываясь на гондолу, подталкивал ее шлепками, когда же шлепки не помогли, взвалил сиротку на загорбок и понес, увязая в песке. Жертва Пророка показала себя настоящей женщиной — она царапалась и визжала. Скала сперва с достаточной деликатностью клал ношу свою наземь, но последний раз, прежде чем перевалить за гребень холма, он бросил соплеменницу свою с маху и вознес руки к небу, призывая, видимо, в свидетели Вездесущего и Неизмеримого. Переговорного устройства на груди брата моего не было, он прятал его в узелке на поясе, но я мог догадаться о смысле его стенаний: он говорил о том, что нет на этом свете благодарности и народ черствеет на глазах. Хозяин вырвал эту куклу из рук старого Пророка, спас ее честь и теперь хочет, чтобы эта дура жила среди близких и выбирала себе жениха по вкусу, а она, видишь ли, отказывается от родного дома, да еще кусается и визжит. После короткой, но пламенной речи Скала, не стесняясь, погнал строптивицу перед собой, грозя ей палкой. Две черные фигурки, уменьшаясь, провалились за холм. Мне стало грустно, я понял, как неуютно одному, как прочно связан отныне со здешним народом.

— Голова, показывай деревню. Что там у них?

У них там ничего нового не проистекало. Воины были нанизаны на веревку, словно бусы, и работали. Им невдомек было распределиться на две равные группы, они наваливались кучей то на один конец веревки, то на другой. Меньшинство неизменно повергалось, и все закручивалось сначала. Опять тискали и били походя Червя Нгу, который перебегал на сторону победителей, бросая товарищей, и немалой ценой платил за мелкие измены. Нгу был растерзан, но по-прежнему азартен и даже забывал подбирать кровь, сочившуюся из носа. «Изведу ведь мужское население этой проклятой веревкой. Пора, однако, что-то предпринимать. Но что?» Я почувствовал некстати укор совести, растревожила меня собственная черствость; ведь даже не поговорил с девочкой, отдал ее Скале на скорую расправу, не узнал даже как ее зовут. Нехороший я человек!

— Голова, присоветуй, как отобрать у них проклятый шнур — ведь лбы разобьют, последние силы растратят понапрасну?

— Пошлем робота, он справится с задачей.

— Посылай.

3

Робот — белый шар диаметром метра в полтора с короткими подкрылками, похожий отдаленно на увеличенное в размерах насекомое (у него были даже круглые глаза) — завис над деревней, выпустил тонкое щупальце с крюком на конце, ловко зацепил шнур и потянул его к себе. На короткое мгновение воины задрали головы и одинаково округлили рты, озадаченные беспардонностью диковинного существа. Робот их не напугал, он их раззадорил и даже развеселил. Поначалу мужчины с гиком наваливались на веревку — соревноваться, когда же поняли, что силы неравны, разгневались, закричали. Пожилой дядька со шрамом, давно примеченный мною, схватил из-под ног коряжину и запустил ее вверх. Снаряд не достал робота, описал в воздухе дугу и упал на загривок многострадальному Нгу. Парень подпрыгнул от боли и растерялся по первости от дилеммы: кого бить и от кого защищаться? Сперва он намерен был хватить по скуле пожилого собрата, но, поразмыслив, решил, что виноват больше все-таки железный пузырь, и с криком торжества запустил в него камнем, который, славу богу, никого не задел. Толпа принялась кидать в робота чем попало, но быстро озарилась, что стрекоза, висевшая над ними, во-первых, неуязвима, во-вторых, получает явное преимущество, когда часть воинства отвлечена на поиски тяжелых предметов. Мне причудилось, что автомат живой и тоже наливается злым азартом: тянул он веревку расчетливо, с подергиванием, воины скатывались и падали наземь, как зрелые плоды.

Шум свалки привлек женщин — они появлялись из недр деревни, выстраивались в ряд, из-под руки смотрели на робота, потом без призыва и команды бросались на помощь мужчинам, но тоже падали, скользя руками по шнуру и отступались, убеждаясь в тщетности борьбы. Робот тем временем открыл крышку на круглом брюшке и начал с легким посвистом всасывать веревку, он поглощал ее, как лапшу, ненасытно, ввергая мужчин в натуральное бешенство. Червяк Нгу вцепился за шнур намертво и толчками поднимался вверх до тех пор, пока не ударился затылком о брюхо автомата. Ударился сперва он нешибко, но машина дала слабину и резко дернула. Нгу на этот раз стукнулся с гулом, будто о пустую бочку, и, ускоряясь, покатился с перекошенным лицом, с маху сел на чье-то задранное лицо и опять был крепко трепан. Я вздохнул уже было с облегчением, радуясь тому, что спектакль близится к завершению, но тут с непонятным еще беспокойством стал вглядываться в небо, усеянное черными точками. В небе маячила вроде бы горсть песка, брошенная кучно.

— Голова, по-моему, стрекотухи летят?

— Да.

— Деревня в опасности, Голова!

— Не уверен.

— Что-то надо делать!?

— Поздно.

— Ты в своем уме, Голова!

Я встал с кресла и приник лицом к обзорному экрану. Мозг был прав: мы ничего не сможем предпринять, потому как серая каша уже кипела над деревней — она расширялась, росла и горбилась, как волна под ветром. Стенка экрана была холодна, и холод этот я чувствовал лбом, руками, щекой. Я закрыл глаза от страха, но и сквозь крепко сжатые веки я, кажется, видел, как корчатся в предсмертной судороге тела и поднимаются головы к небу, чтобы просить пощады.

— Как же так, Голова? Почему ты их не заметил раньше?

— Я их не воспринимаю, Ло!

— Почему?

— Пока не знаю.

— Ты же все должен знать, Голова!

— Возможности мои не беспредельны, Ло.

— В школе меня учили, что мы, земляне, можем все! Это я виноват, Голова!

— Никто не виноват.

«Сейчас я открою глаза. Я обязан открыть глаза и запомнить картину, которая останется жить во мне вечным и непроходящим укором. Это я виноват в их гибели; они — дети и я, самонадеянный и сытый, хотел стать их добрым гением, болван!»

— Что там, Голова?

— Пока ничего особенного.

Действительно, ничего особенного: стрекотухи качались над деревней, облако меняло форму — то слипалось в комок, то рассыпалось, составляя идеальный круг. Никто из деревенских не успел убежать или спрятаться. Многие попадали на колени и лежали, закрыв головы руками, переваливались на вытоптанной площадке, будто она была горячая. Робот тем моментом, заглотив злополучную веревку, тихо поплыл прочь, но стрекотухи уйти ему не дали, они облепили плотно поверхность шара, и круглый живой ком взмыл высоко.

Мозг сказал:

— Он потерял управление.

— Кто?

— Робот.

— Как же он движется?

— Непонятно.

Это все было теперь неважным и второстепенным. Я вытер пот со лба: опасность: кажется, миновала. Деревня запоздало и поспешно укрывалась от нашествия, она опять напоминала мне ржавый шлем, упавший когда-то на поле брани.

— Еще поживем! — сказал я.

— Они летят к нам, — ответил Мозг бесстрастно.

— Они настроены агрессивно?

— Вопрос сложный. Вряд ли.

— А конкретней?

— Не уверен.

— В чем не уверен?

— В агрессивности.

— Ты поглупел, Мозг!

— Я не поглупел, мне недостает информации, Ло.