Саня

— Са-ань!

— Отвяжись.

— Са-а-ня…

— Отвянь, не видишь - читаю.

— Да что ты там такого нашел?

— Тебе, темной бабе, не понять.

— Посмотрите на него! Давно ли ваша кошачья светлость стали таким просвещенным?

Тон у Сольки был ехидный до отвращения. Не дождавшись ответа, вредная девчонка ущипнула Саню за чувствительное место. Кот подпрыгнул и хлопнул сложенной книгой хулиганку по руке.

— Больно! Дурак, какой.

И ладно бы за делом приставала - просто так лезет.

Уже полдня повозки стояли у развилки. Шак и Эд ушли в разведку. Кот остался на хозяйстве. За две, проведенные в дороге недели он сильно пообвыкся, перестал удивляться и шарахаться. Но окончательно так и не успокоился. Первое, совершенное им в жизни убийство человека, донимало как заноза в пятке. Только забудется, только начнет раскидывать мозгами наперед, сразу вспомнит голову с остекленелыми глазами. Убил ведь. И что, что чистюк? Хотя, опять же - чистюк! Эд много чего о них порассказал, благо времени хватало.

Первые дни только о них и говорили. Шак от одного упоминания этой своры начинал дергать ушами. Фасолька, та относилась спокойнее. Понятно: тут мужики, там мужики - какая разница! Будет разница, если им попадешься, - ворчал Шак. Девушка не обращала внимания. Но Саня понимал, случись выбирать, к чужим она не пойдет, больше того, в драку за своих полезет. Потому что, несмотря на всю свою травяную сущность, она их любила.

Цыпа на некоторое время вообще из компании выпала. Удар сапогом в грудь, это вам не насморк. Первые трое суток она без движения лежала на соломе в телеге, почти не приходя в себя, потом немного очухалась, начала шевелиться. Иногда просила то воды, то перевернуть на бочок. Саня старался успеть первым. Помогал, поил с ложки, приносил одеяло, относил в кустики и оставлял там. Но это, когда она уже стала сама кое-как управляться. В начале ей помогала Солька.

Цыпа их спасла. Саня не знал, что если курица перекричит петуха - конец оцепенению. А она перекричала. Жаль только, цыпленок так и помер у нее на руках. Шак потом рассказал, что чистюки с мальчишкой делали, пока с собой возили, чем сильно облегчил Санину тоску. Он уже не воспринимал отрубленную голову как собственный смертный грех. Собака, тот вообще его героем величал. Но, опять же, не понятно: всерьез или насмехается. Сам нахваливает, а сам про Санино детство допытывается: как, что, с кем.

А тому и рассказать особо нечего.

— С кем компанию водил?

— Да с ребятишками.

— С людьми?

— Ага.

— Во что играли?

— В сливу, в три косточки, в монетку.

— В школу ходил?

Какие школы в Камишере! Там мало-мальски грамотный за ученого почитается.

— Родители читать, писать научили?

В телеге завозилась Цыпа, попросила воды. Саня кинулся помогать. Собачьи расспросы на время утихли. Но стоило курице задремать, как тот опять прицепился:

— Ты не ответил, кто тебя грамоте учил?

— Никто, - буркнул Саня.

— Слушай, парень, - Эд обернулся с облучка и забуравил взглядом, - у нас так не принято. Мы тебя не выдали, мы тебе поверили. Никого ты не убивал, и гоняются за совсем чужим котом. Но и узнать о тебе побольше, не мешает. Справедливо?

— Справедливо, - согласился кот.

А сам подумал, что он таится от арлекинов по давней привычке. Как ушел из родного Камишера, с людьми, лишнего слова себе не позволял. Только проболтайся, тут же кто-то задумается, для чего это справный парень грамотой балуется? Глядишь, на завтра остался без работы. Люди начнут стороной обходить. Законный колдун тут как тут: предъяви разрешение на обучение, предъяви контракт, Приписное свидетельство и Белый лист.

С последними двумя бумагами вообще страшное дело. Если грамотный, но не имеешь того и другого, точно в тайные колдуны запишут. А это хуже обвинения в убийстве. За убийство - светский суд. За тайную ворожбу - дознание в Духовном Клире. А туда еще доехать надо. Туда не просто везут, а с особыми предосторожностями: в железной клетке, без пищи и воды - хрен доедешь. Обучаться же чему-либо кроме ремесла коту подлого происхождения, - а ему, не имеющему вообще никакого происхождения, и подавно, - запрещалось под страхом оскопления.

Тьфу! Куда ни кинь, всюду яйца норовят оторвать. И собака прикопался, не отстает. Еще немного покручинившись и посомневавшись, Саня принялся рассказывать про свою тайную учебу. Как было, так все и выложил. На что Эд отнюдь не насторожился и за нарушение закона не попенял, молчком отвернулся на дорогу и больше до вечера не приставал. А вечером…

— Котяра, иди сюда. Пошепчемся.

Костерок давал мало света. Большие не разводили, старались вообще спрятать пламя в ямку, и по долгу у него не засиживались.

Только поели, только Фасолька ушла к ручью миски полоскать, как позвал Апостол. Саня нехотя встал - умаялся за день. И править пришлось, и толкать, и перетаскивать. Но как откажешься? Разговор, понятно, о чем пойдет. Сейчас Шак водичку допьет и начнет выпытывать, да стращать.

Саня шел с большой неохотой. Не их это дело. Он же не похваляется на площади перед зеваками. Он тихонько книжку почитал и так же тихонько на место положил. Никому никакого урона. К слову сказать, грамотных аллари ему пока встречать не доводилось. В Камишере и самих-то аллари раз, два да обчелся. Чем дальше на восток, тем их больше.

— Где ты учителя нашел? - без предисловий въелся Шак.

— В Рюхе. Он у барона на службе состоял, а я - у него.

— Как его звали?

— Кого?

— Твоего хозяина.

— Сигизмунд Гостарен.

— Человек?

— Ага.

— Эд, ты такого помнишь?

— Помню. Учился в школе для людей при университете. Не доучился. Редкий дурак. А тебе он как показался? - Высунул из шатра голову собака.

— Да в общем… Сначала я его сильно уважал. Смотрю, человек каждый вечер подолгу сам с собой об умном рассуждает. Потом заметил, он одно и тоже трендит. Неделю, месяц, три… а дальше я слушать бросил.

— Он на тебя жаловаться не побежал, когда с книгой застукал?

— Нет, - слегка покривил душой Саня.

— Хоть на это ума хватило. За несанкционированное обучение - штраф до ста монет.

— Ни фига себе! - у кота челюсть отвисла.

— С последующим усекновением языка.

Саня мог руку дать на отсечение, что такого закона не было.

— Что ты мне голову морочишь! - дальше говорить расхотелось. Шел, боялся: начнут пугать или ругать. Оказалось, разыгрывают.

— Шесть лет назад, месяц август, княжество Порт, - монотонно заговорил Эдвард, отвернув лицо к темноте, - Профессор Сарагонского университета Аркин Ман, находясь на отдыхе у родственников, несанкционированно обучал сельских ребятишек грамоте. Был уличен и осужден Духовным Клиром. Требуемой суммы у него не нашлось. В оплату штрафа пошло все его имущество, а так же имущество его родственников. Вырывание языка произведено на центральной площади Порта. Умер от кровопотери.

Пять лет назад, месяц январь, княжество Мец. Учитель при дворе князя Иван Пелинор, заподозрен в тайном обучении грамоте фрейлины Лариссы, в чем, сознался под пыткой. За неимением требуемой суммы был подвергнут снятию кожи, которая и пошла в уплату штрафа. До усекновения языка не дотянул, что и понятно.

Четыре года назад, месяц май. Баронство Лас. Декан исторического факультета Сарагонского университета Камибарам Мараведиш растолковал прохожему на улице смысл надписи. Назвал буквы. Был направлен как преступник в распоряжение Духовного Клира. Не доехал. Продолжать?

Саня тряхнул головой, отгоняя жуть. Вот так разыграли! Или врет? Неа. Голос у собаки как на панихиде. Поблескивали клыки. Его видимо знобило. Получается: Саня полный дурак, или глухой и слепой? Нет же такого закона!

— Нет такого закона! - выпалил он в темноту.

— Допускаю, что в местах, где ты вырос, о нем не слыхали. Там редкие деревни на тридцать верст одна от другой. С одной стороны Сухое море, с другой - пограничные дебри, из которых регулярно кто-то выползает. Ловить этого кого-то выходит вся провинция. Остальное время население Камишера занято подготовкой к следующему нашествию и борьбой за урожай. Глухомань. Аллари там вообще нет. Ты там их встречал? Нет. Тамошнему народу не до образования, а колдунам не до выслеживания еретиков. Быть бы живу, - Шак говорил уставившись в землю. - По соседним провинциям до последнего времени Клир тоже не лютовал. Запад, по большому счету, вообще ни кому не был нужен. Кстати, где ты про законы начитался? У Гостарена?

— Да.

— А он тебе не растолковал, что кроме Основного Свода существует параллельное законодательство, продукт, так сказать, жизнедеятельности Духовного Клира? Дабы не беспокоить простых тружеников и не смущать обывателя, широкой огласке он не подлежит. Я тебе больше скажу: всех, кого приговорили по его статьям, объявили перед казнью просто государственными преступниками. Без уточнения.

— Погоди, Шак, - опять подал голос собака. - Парень, ты, прости великодушно, все понимаешь?

Саня понимал. Хоть и говорили они странно. Это странность его уже допекла. Все у них шиворот на выворот: разговоры, жизнь, любовь, ненависть. И он с ним сделается таким же. В пору, подхватиться и бежать. К цыганам? Да хоть к ним. Ой, зазнобили вы мою головушку, сейчас отвалится. Не прямо сейчас, так чуть погодя, когда печать странности и на нем, простом грамотном коте, проступит. На лбу. А Клир поверх свою влепит… каленым железом.

— Мы с тобой этот разговор завели исключительно для твоей же пользы, - ворвался в его невеселые мысли собака. - Ты всю жизнь прожил на западе, других порядков не знаешь. И по тому, мы просто обязаны тебя предупредить. Когда мы одни, делай, что хочешь. Если вышли к людям, будь добр, изображай тупого молодого кота, которому - всех дел: нажраться и бабу трахнуть.

Тут Саня расхождений не имел, зато имел вопрос:

— А как же книги? Вы их открыто возите и - ничего.

— У нас имеется разрешение на торговлю. Книги - просто товар. Сколько за лицензию плачено, не спрашивай.

— Не напрягай парня, Шак. Ему много знать никчему. Пока. Так спокойнее. А ты, котяра, не брыкайся. И нам спокойнее и тебе.

Тоже не поспоришь. Кругом прав собака. Сбежать от них хочется, а остаться хочется еще больше. Только ведь заглянул в совершенно другую жизнь. Как в замочную скважину заглянул. Из нее тянет, понятно, не только приятностью, нешуточной опасностью тянет еще больше. Но интересно-то как! Любопытство колет как шило в заднице. Одному, значит, язык успели выдрать, другому кожу снять, третий вообще до щипцов не дотянул. Ой, котяра, ой дурак! Клиру, что ли, кроме тебя кастрировать некого?

Шел по жизни как по полю. Над головой простое небо под ногами простая трава. До березки дошел, пописал, дальше двинулся. А тут вдруг посреди, насквозь знакомого и привычного пространства разверзается… Пропасть?

Цыга-а-ане! Ха. Да такой жизни ни одному цыгану не снилось.

— Слышь, собака, нам какой-то ненормальный кот попался, - неожиданно засмеялся Шак. - Я думал, он ноги в руки и бежать, а он щас от любопытства лопнет.

На что Саня постарался принять независимую позу и незаинтересованный вид. Но вернулась Фасолька и поломала всю игру. Он так понял, девушек тут в сложность не посвящали. Зачем им? Потом проснулась и завозилась в телеге Цыпа. Кот нехотя поплелся ей помогать, жалея, что разговор так быстро кончился.

***

— Эй! Девчелюлечки, красавицы мои - по телегам!

Фасолька резво вскочила на облучок, даже Цыпа привстала в повозке, только Саня не торопился выполнять собачий приказ.

— Тебе, особое приглашение выдать? В виде пинка? - необоснованно наехал на кота, вывалившийся неведомо откуда, растрепанный, в оборванном плаще, Эд. Уходил нормально - по дороге. Вылез из кустов с противоположной стороны, весь в паутине и белый, как донный слизень. Только глаза горят двумя плошками.

— Пожар или потоп? - не сразу въехал кот.

— Давай, быстрее! Шака по дороге подхватим.

Саня собирался законно упереться, но на него заорала уже Фасолька:

— Не видишь, стряслось что-то. Быстрее!

Кот одним прыжком оказался в телеге возле Цыпы. Собака разворачивал. Солька придержала свою повозку, но только для того чтобы встать следом. Лошадь рванула с места как на скачках. Саню подбросило и приложило боком. Потом еще раз. Хотел крикнуть, мол, не репу везешь, но прикусил язык. Не спроста оно. Сиди-ка ты, котяра, помалкивай да береги чувствительные места. На глаза попалось бледное, а под природной смуглостью, так просто зеленое лицо Цыпы.

— Он что взбесился? - клацая зубами от тряски, спросил кот.

— Рядом, - непонятно отозвалась та.

— Кто?

— К-к-клир. И в-в-в…

— Волки?

— В-в-в-ойско.

— Ох, ни фига себе!

Опять по мою душу, - пронеслось в голове. Или не по мою? А вдруг по мою? Где мои цыгане!? Где моя красная рубаха!?

— Цыпочка, а чего они хотят?

— Я не знаю, - отозвалась та и сморщилась от боли. Трясло так, что и у здорового печенка выскочит. А ей каково?

— Ладно, молчи, - сжалился кот. - Потом расскажешь.

— Я не знаю, - тем не менее выдавила девушка. - Я т-т-олько близко м-м-огу.

— Заткнитесь оба! - гавкнул с облучка собака.

Кот ткнулся головой в солому, получил подскочившим дном по носу, высунулся, и сразу - удар облучком в лоб. Из глаз брызнули искры. Уже хотел заорать, но в руке собаки плясал кнут. Только пискни, враз огребешь. Чтобы поберечь голову, Саня развернулся и как раз увидел: во вторую повозку на всем скаку прыгнул из кустов Шак. Фасольку сдуло с облучка. Апостол встал в полный рост и то ли присвистнул, то ли взвизгнул - лошади не понеслись, они как будто полетели.

Он уже до крови оббил и колени и локти. Придорожные кусты размазались в серую полосу. Небо вытянулось рваными, синими мазками. Если он на колдобине вылетит из телеги, ни за что потом не догонит, - сообразил Саня, и вцепился в задок когтями. Ну, собака, ну, отольются тебе кошачьи слезки! Собственно, Эд был не при чем, но Саня все равно на него злился: за тряскую, опасную дорогу; за вечные подковырки; за то, что тот знал, почему и куда надо удирать, а кот - нет; за самоуверенность, за наглость, за разбитый локоть…

Повозки встали. Кот не сразу открыл глаза, а когда глянул - ужаснулся. Доска в два пальца толщиной, за которую он цеплялся, была изодрана в щепу. Из-под ногтей сочилась кровь. Рядом без движения лежала Цыпа. Убедившись, что она жива, Саня полез из телеги.

Собака повис на оглобле. Их лошадь вздрагивала потными боками. У Шака - не лучше. Апостол уже распрягал. Из телеги выбралась Солька. Лицо девушки заливали слезы. Дриада, это вам не железная курица, чуть что - заросилась.

— Я думала… ик! Я думала…

— Тебе вредно, - отозвался собака.

Смотрите на него: сам едва на ногах держится, а туда же - подковыривать!

Шак водил лошадей по кругу. Кот поплелся искать воду. Благо - низина - далеко ходить не надо.

За кустами, среди ослепительно зеленой, влажной травы извивался, похожий на шкурку змеи, ручеек. Наклонившись над водой, Саня увидел крохотную плотвичку. Рыбка играла, сверкая чешуей. Он осторожно, чтобы не спугнут, наклонился и попил. На том берегу суетились мелкие длинноногие птички. Перетрусили, должно быть, его появлением.

Интересно, подумал Саня, они меня как кота видят или как человека? Раньше он такими вопросами не задавался. Да и сейчас вроде не с руки. Самое время о пичугах беспокоиться! Однако он еще посмотрел на их беготню и только потом, зачерпнув воды, пошел докладываться Шаку.

Ехать дальше они не спешили. Лошадям требовался отдых. Не меньше коней запаленный собака поплелся по окрестностям. Разведчик! Его сейчас пальцем ткни - упадет. Уреванная Солька, помогала Цыпе, выбраться из телеги. Та кривилась, охала, но лезла. Апостол стоял у задка Саниной телеги.

— Котяра, поди сюда, - голос вожака не предвещал ничего хорошего.

— Ну.

— Твоя работа?

— Ну.

— Еще раз нукнешь…

— Моя.

— Ты скобы на бортике видел?

Саня еще раз хотел сказать: "Ну", но спохватился и только кивнул.

— Они на тот самый случай предусмотрены.

— На какой?

— Держаться, дубина! Телегу теперь чинить! Где я тебе ровную доску посреди леса найду?!

Саня не обижался. Пусть проорется. Железный-то он железный, только и Апостола, видать, сильно тряхнуло.

Когда вернулся собака, они втроем уселись на поваленный ствол.

— Кажется, прорвались, - Эд едва ворочал языком.

— Вокруг никого? - уточнил Шак.

— Рядом - нет. Недалеко пустошь, за ней есть шевеление.

— Как думаешь, они за нами не погонятся?

— Да кто они-то? - влез Саня. Ему надоела роль чурки с глазами.

— Ты помолчать можешь?! - огрызнулся собака.

— Я и так все время молчу!

— Все! Тихо! Отбежали друг от друга на пять шагов, - прекратил перепалку Шак.

— Из Венса в герцогский домен идет довольно приличная дорога, - снизошел до объяснений Эд. - Мы собирались ею воспользоваться. Однако тракт перекрыт. Там герцогская гвардия. За ними двигается регулярная армия. Обучены хуже, но уж очень их много. Не проскочишь.

— Война, что ли? - несмело спросил Саня.

— Пока что облава. И знаешь на кого? Правильно - на арлекинов. Ты что-нибудь понимаешь? - обернулся собака к Шаку.

— Нет. А ты?

— Могу только предполагать. В прошлый Веселый Поход герцогские эмиссары задержали передовые группы на подходах к столице. До праздника оставалось еще довольно много времени. Арлекины там все между собой передрались. Их попросту стравили. Те, кто остался в живых, встретили вторую волну в штыки. В предместье разыгралось целое побоище. Из сорока примерно групп под конец осталось три. Они и представлялись герцогу. Неплохо придумано. Власть, не напрягаясь, избавилась от некоторого количества неудобных граждан. Но вторично такая уловка может не сработать. Арлекины, как и цыгане, имеют свои каналы распространения информации. Думаю, в этот раз нас решили переловить по дороге.

— Мне кажется, ты все усложняешь, Эд. Кому мы так уж мешаем?

— Давай разведем дискуссию! - Вдруг заорал собака. - Кругом посмотри. Сидим в болоте. Куда ни кинься, везде тебя ждут с топором или с петлей. В который раз тебе объяснять!?

Шак не взбрыкнул в ответ, наоборот, успокаивающе, хлопнул друга по плечу. Эд скрючился, уткнувшись лицом в ладони. Длинные белые волосы свесились до земли. Только сейчас Саня сообразил - они оба устали и перепуганы не меньше его, новичка. Хуже - они так же не понимают, что происходит.

Стоит ли тогда вообще идти в герцогский домен? Жили ведь как-то раньше. Обходились без высокого внимания. Что им та награда? Он, Саня, без нее всяко проживет. Тем более, на кону голова. А с другой стороны, такой случай: один раз прорвался, победил, и на пять лет тебе…

— Санька, карту принеси, - скомандовал Апостол. - Надо разобраться, куда нас занесло…

Со стороны, указанной Эдом пустоши, донесся рев боевой трубы. Вроде далеко, а показалось, будто в самое ухо дудят. Даже если их пока не заметили, будут на поляне с минуты на минуту. С противоположной стороны леса отозвалась еще одна труба. Кольцо замыкалось.

Вот когда пригодилось Щаково умение мгновенно запрягать. Пока Саня метался и суетился, пока помогал Цыпе, забраться в телегу, обе лошади уже стояли в хомутах. Апостол прыгнул на облучок, придирчиво осмотрел поклажу, убедился, что все на месте, и тронул. Уставшие кони тем не менее с места взяли в галоп.

Некоторое время повозки двигались по прямой. Опять понеслось над головой смазанное небо. Потом собака начал притормаживать. Шак подъехал так близко, что Саню обдало лошадиным дыханием.

— Бери вправо, - негромко скомандовал Апостол Эду. Телегу свело в обочину. Повозки сравнялись.

— Меняйтесь!

Фасолька мгновенно оказалась рядом с Саней. Прыгнула, охнула и тут же толкнула его:

— Давай быстрее! Давай, кому говорю! Прыгай!!!

Он еще и осознать не успел, а трясся уже за спиной Шака. Тот вывел свою телегу вперед и тихонечко, на предел слышимости речитативом повел:

— Полетели, завертели, на пределе, из кудели, за ветром, за небом, за черным, за белым…

Какая-то песенка, мимоходом подумал кот и, предусмотрительно вцепившись в скобу, обернулся, посмотреть, что делается у товарищей.

Собака на облучке сжался в комок, только глаза да клыки сверкали. Длинные белые волосы полоскались за спиной как крылья. Фасолька стояла на коленях у задка и выдирала из головы цветы. Они у нее там сами по себе росли. Утром расцветут, вечером завянут. Она как-то поведала, мол, если останется неделю без мужика, на следующую - никаких цветочков, а дольше вообще волосы полезут. У дриад все ни как у других. Так вот, эти самые цветочки она из волос и выдирала. И кажется, охала. Больно, должно быть. А как надрала целую пригоршню, бросила на землю. То ли Шак резко повернул, то ли в глазах у кота помутилось, но ровная, убегающая из-под колес дорога, вдруг пропала. Ее стеной заступил частый осиновый подлесок. В такой не то что пройти, руки не просунуть. Еще пригоршня. Осинки заплела совсем уже дикая вьющаяся лиана. А дальше…

Апостол оборвал свой речитатив, охнул и вдруг оглушительно свистнул. Коней и обе повозки сорвало с места. Саня успел заметить, как придорожные кусты слились в серую пелену.

Замутило. Дорога пропала. Они падали вниз, в темноту.

Обе телеги стояли на поляне. Вокруг - дикий лес. Что дикий, сразу видно. Хоть ты только-только очухался, и в глазах еще плавают разноцветные круги, а желудок готов вывернуться наизнанку. Саня покосился. Нет, пока не сблевнул. Солома и рубаха чистые. Лучше бы не шевелился вообще. Замутило с новой силой. Перележал, стараясь дышать глубоко и ровно, а когда отпустило, опять полез осматриваться.

Все кроме Цыпы лежали пластом. Собака и Фасолька в телеге. Шак на траве. Цыпа, согнувшись пополам и кашляя, водила распряженных коней кругами по полянке. У лошадей, как и у нее, подгибались ноги, с боков падали клочья пены. Превозмогая дурноту, Саня полез из телеги.

— Давай, - забрал он поводья у девушки и пошел, стараясь, чтобы не заносило. Один раз чуть не треснулся о бортик телеги. Свернул. Круги в глазах еще плавали, но уже не стаями - по одному. А там и ватная глухота отступила. Мир заполнился лесными голосами и стонами товарищей.

Все, хватит. Лошадки, кажется, остыли. Саня повел их на край полянки, к ручью. Кони припали к воде. Там он их и оставил. Пора было побеспокоиться о людях.

Цыпа постанывала. Саня взял ее на руки и аккуратно поместил на место, в телегу.

— Ты как? Полежишь пока? Я тебе потом водички принесу.

— Са… Санечка, скорее… - девушка не дышала - хрипела. И дергалась. Лежала бы уже.

— Что, Цыпочка?

— Быстрее… Фасольку в воду. Быстрее!

Саня метнулся к соседней телеге. С задка свешивались рваные пряди волос. В них осталось два три помятых цветочка. Шея Фасольки неестественно выкрутилась. В лице ни кровинки. Покойник! Покойник? Когда потащил ее из телеги, девушка зашевелилась. Не зашевелилась даже, пошла судорогой. И ладно. Главное, живая. Что там Цыпа говорила? В воду? Ну-ка, коники, подвиньтесь. Саня содрал с девушки рубашку, стащил юбку, взял на руки, и понес в воду. Благо ручеек тут разливался заводью.

И-раз! Не держи он ее, всплыла бы, как сухая деревяшка. Он и держал, пока не застонала. А там и глаза открылись.

— Котенька, миленький…

— Молчи, шкодница.

Волосы полоскались по течению, как шелковый плат, играя коричневыми, зелеными и золотыми искрами. Один цветочек ожил. Саня почувствовал, как вся она наливается тяжестью.

— Отпусти меня. Отнеси ближе к бережку и оставь. Я еще тут полежу, - тихо попросила Фасолька.

— Ага. Давай. А я пойду гляну, как там остальные.

— Если Шак остыл…

— Как остыл!?

— Ну, если он не горячий, а уже нормальный, принеси ему воды.

— Ладно, только за кружкой сбегаю.

— Ведро неси или два.

— А собаке?

— Он живой?

— Да вроде шевелился.

— К нему вообще не подходи! Даже к повозке не приближайся. Эд сейчас опасен.

— Давай, я его свяжу.

— Не подходи к нему! Я тебя заклинаю. С ним сейчас даже Шак не справится. Пусть отлежится. Быстрее в себя придет. И не кричи. Вообще громко не разговаривай.

Смотрите на нее, только что норовила из рук уплыть, кукурузка снулая, а уже командует. Мокрая рубаха противно липла к спине. В голове еще покручивало, но пошел щупать Шака. Ага, теплый, даже горячий и весь мелко-мелко трясется, как запаленная лошадь. Полежи, дорогой, охолонь, а я за водичкой сбегаю, кстати, посмотрю, как там наша травиночка. Уже, поди, лешакам глазки строит.

Солька лежала на отмели и блаженно улыбалась в небо.

— Смешно тебе! - попенял ей Саня.

— Глупый. Это я радуюсь, что жива осталась. Думаешь, нам впервой от погони уходить?

Зажмурилась, а сама улыбается. Саня споткнулся. Нагороди она ему всяких страшилок, поверил бы, но не впечатлися, а посмотрел, как эта оторва оживает, и чуть не всхлипнул. Вроде и не заметил, а вроде смертушка рядом промелькнула. Не задела, нет. Но ее дуновение коснулось всех: Цыпы, которая теперь опять надолго сляжет; Сольки, которая на себя не похожа; Шака, который из камня-монолита превратился в кучу тряпья, бери голыми руками и рви; Собаки… Так, котяра, не думай про него. Как только задумаешься, тебя твое поганое любопытство погонит, разбираться, что там и как. Однако живым можешь не вернуться. Оно тебе надо? Правильно - не надо. Так что, обходи собакину телегу седьмой дорогой.

Воды он Шаку принес. Как только тот зашевелился, Саня приподнял, совершенно неподъемное тело лошади, и помог напиться.

— Тащи еще ведро, - прохрипел Шак.

Это куда же в него лезет? Но пошел, побежал даже. На ходу отмечая, что и самому стало легче. Не в телесной тяготе дело. На душе стало светлее. Ведь по сути, как ушел из дому, так один и скитался. Ни одной близкой души. Когда жил в Камишере с приемными родителями в вроде и не тяготился людским соседством. Там все просто было. Ну, кот. И что? Новое чудище из лесу поперло - лови всем народом. Тут и кот сгодится. Еще как годился! Но только вышел в цивильные земли - сразу замкнулся. Лишнего не скажи, шага в сторону не сделай. Привык постепенно. Стало забываться, что такое, когда близкая душа рядом. А они - вот они, души, лежат вповалку и в его заботе нуждаются. А он в них тоже. Если не больше. Потому что одному - труба! Собака, только, сволочь, признаков жизни не подает. Пойти посмотреть?

— Стой, Санька, не ходи! - поднял бледное, иссеченное глубокими морщинами, лицо Шак. - К нему сейчас нельзя…

Апостол еще не успел договорить, когда из повозки выметнулся Эд. Глаза бешенные, на губах пена. Клыки по вершку. И рычит, как дикий зверь.

— Стой, Санька!

Кот прыжком ушел в сторону. Замешкайся он, клыки собаки отхватили бы руку. Саня успел, да еще оказался у того за спиной. Можно оглоблей врезать. Успокоится собака… не исключено на веки. Значит, нельзя. На размышления времени особенно не осталось, потому что собака уже разворачивался. Саня сообразил, что катастрофически не успевает. Но тут стремительное движение Эда оборвалось. Шак, выкинув ручищу, схватил его за лодыжку. Собака полетел лицом в траву. Тут-то кот его и накрыл. Всем телом. Сел сверху и руки назад заломил. А пусть почувствует боль. Глядишь, быстрее очухается.

Ой, котяра, зря ты на скорую победу понадеялся. Сане показалось, под ним не живое тело, а жгут из стальной проволоки. И эта проволока извивалась, норовя, освободится. Никаких сил не хватало. Саня решил отступиться, - руки же вывернет, - но заметил ужас в глазах Шака. Осталось, собрать силы и напружиниться до сухожильного стона. Руки в миг занемели. Колени до боли сдавили бока Эда. Но пусть лучше Саня над ним окаменеет, чем, эта взбесившаяся тварь перекалечит всех остальных. В глазах опять завертелись круги.

Шаку пришлось разжимать ему пальцы. Собака уже не дергался. Даже хрипеть перестал. Тут Саня опять слегка вырубился. Очнулся - тащат под мышки.

— Все, все, - приговаривал Апостол. - Теперь Эд выспится и нормальный будет. Да отцепись ты от него! О! Да тебя самого свело. Все, Санька, отпускай. Кудлатый, ты, мой. Цыпка, смотри какой у нас котенок: собаку задавил.

Дело довершило ведро воды. Ожившая Фасолька постаралась. Притащила и вылила на них. Но и после, Саня не сразу пришел в себя, полежал еще на травке, поглазел в темно синее, какое-то чужое небо. Все болело. Оно и с самого начала болело, но сейчас - пронзительнее.

Чужую лошадь они таки потеряли, но сильно не печалились. Охотников до верховой езды среди них не было. А свои коники, как объяснил Шак, выправятся только дня через два. Правду сказать, лошади представляли из себя жалкое зрелище. Утром были справные, гладкие. К вечеру - две заморенные клячи. Саня думал, вообще падут. Но Апостол, как сам на ноги поднялся, пошел к ним и давай, оглаживать, да шептаться. Траву какую-то по былинке наковырял, растер и каждой в рот положил.

А чего, собственно, удивляться. Попадись Сане больная кошка, он ее враз вылечит. Мамка говорила у всех нелюдей к своей крови такое. И не колдовство это! Нет, колдовство, конечно. Только, что в нем плохого? Тьфу, хватит морочится. Хозяйство без присмотра.

Шатер помогала ставить Солька. Ужин готовить - Цыпа. Девушка, наверное, в первый раз после той драки самостоятельно спустилась с телеги, разворотила баул с припасами и начала чистить картошку. Только собака провалялся там, где его прижал кот, до самой темноты.

Эд зашевелился глубокой ночью, когда все собрались с мисками у костра. Сначала у него только руки и ноги подергивались, потом поднялась, вдавленная в траву, голова. Саня на всякий случай подвинулся ближе: если Эд так в себя и не пришел - прыгнуть и дожать.

Голова оторвалась от затоптанной травы. На них глянули мутные, как с тяжелого похмелья, глаза. Но быстро прояснились. Тупая пелена сменилась озарением, потом непониманием, потом пониманием.

— Выспался, брат? - тихо спросил Шак.

— Я никого…?

— Нет. Сам подняться, можешь?

— Попробую. О-о-х! Ты мне, кажется, ребра сломал.

— То-то и дело, что не я.

Собака в этот момент стоял, уткнувшись головой в траву, ноги под себя подтягивал. Да так и замер. Покачался из стороны в сторону, утвердился на четырех "лапах", и только тогда поднял голову.

— Врешь!

— Санька тебя завалил. Вон, девчонки видели.

— Котяра, беру все свои придирки обратно. Веришь?

Саня не знал серьезно тот или опять насмехается, а потому почел за благо молчать.

— Волк я позорный буду, если тебя еще раз обижу. Только прошу, если, - не приведи Предки, - такое еще раз случится, лучше, придуши. Как увидишь, зенки закатились, считай дело сделано. Кости не ломай.

— Да я - нечаянно.

— Не обращай внимания. Это я - так. Все, вроде, цело. Подняться не поможешь?

Только сейчас Саня сообразил, что собака за трепом пытался скрыть боль. А как подошел да наклонился… он был весь мокрый. Волосы и те слиплись. И дышал как две лошади сразу. Саня испугался. Подхватил товарища и поволок костру. Эд только беспомощно стонал. Но тут на помощь Эду пришли женщины: заворковали, загладили, зацеловали. Лучше бы Саню так целовали, когда их от собаки спас.

Вот ведь - гадство! Или не гадство, а как в той книжке написано: вечный антагонизм? Не враги ведь, а мир не берет. Вон собака очухался, хлеб в руки взял, за миской потянулся, а Сане кажется, сейчас обернется и начнет над ним простым котом измываться. Когти еще… того - чешутся.

Но Эдвард не оправдал. Ел молча, на кота не глядел и смурнел на глазах. Цыпкин супчик так на него действует? Когда выскребли котелок до дна, когда Фасолька принесла другой, с чаем, прорезался, наконец, мрачный собака:

— И куда нас занесло на этот раз? - обращался он исключительно к Шаку.

— Невья, - буркнул Апостол

— Ой! - подскочила Солька. Цыпа тоже дернулась. Только Саня воспринял известие спокойно. Ни о какой Невье он не слышал. И, к слову, не видел. Науку географию его бывший хозяин Сигизмунд Гостарен не уважал. Карта имелась в единственном на всю учительскую библиотеку тоненьком, не серьезном каком-то, атласе. И тому атласу было лет, наверное, тридцать.

А дальше следовало насторожиться. Очень уж известие об этой Невье встревожило его товарищей.

— Имеем звиздец и облом в одном флаконе, - констатировал общее замешательство собака.

— Ты еще самого вкусного не знаешь, - подлил масла Шак. - Мы на самом севере.

Сане надоело. Сколько можно слушать, раскрыв рот, ничего, между прочим, не понимая. А растолковать никто не торопится.

— Где ваша Невья находится? - нахально влез он в разговор двух предводителей. - Я такой не помню. Никогда не слышал. И на карте ее нет. А если ты, собака, мне сейчас своими подковырками под кожу полезешь, я тебе морду набью. Не посмотрю, что больной.

— Да успокойся ты. Про эти земли вообще мало кто знает. Много ты о Пограничье слыхал?

— Ну… - у Сани нехорошо захолодило спину. - Я ж из Камишера. Там тоже Граница…

К тому, что из приграничной чащи лезут разные твари, в Камишере все давно привыкли. По сути - то же зверье, только в другой шкуре. А вот про герцогское Пограничье непослушным детям на ночь сказки сказывали. И ходу в него никому не было. В Камишер, что? Выправил подорожную и ступай. А сюда…

Добаловался, котейка! Или врут? Но посмотрел на понурых товарищей и окончательно утвердился: не врут.

— Невья, то самое Пограничье и есть, - принялся объяснять собака. - Зона действия особого герцогского вердикта. Никакие Всеобщие Законы на нее не распространяются. Вдоль границы стоят крепости. У каждой свой сюзерен. Законы и порядки определяет именно он. Его забота - рубеж охранять. А как он это делает, никого не касается. Не понравились барону заезжие арлекины, глядь, на завтра они в петлях болтаются. Или наоборот: полюбил - хрен выпустит. Так и будешь ему цирк до конца дней показывать. А там, наследник подрастет. Одно примиряет: они тут друг с другом не в ладу. И с директорией тоже.

— А Клир? - спросил Саня.

— Тут у каждого свой клир. Маленький, но не менее поганый чем большой герцогский.

— Значит, действуем так, - прервал Шак собачьи байки. - Эд, идешь в разведку. Смотришь, куда попали, возвращаешься, тога решаем, двигаться в населенную местность, или стороной обойти. Если сам вляпаешься… ну, ты знаешь, как весточку подать.

— Угу, - подтвердил собака. - Шак, не плохо бы кота научить кое-чему.

— Чему это? - насторожился Саня.

— Верховой езде, фехтованию и придворным манерам, - зло выпалил Эд, но тут же сдал назад. - Не встревай пока. Ты согласен, что прожил свою коротенькую жизнь у мамки за пазухой? У человеческой мамки, между прочим, которая тебя от обычных людей не отличала и любила как родного?

— Ну, согласен.

— Согласен с тем, что и покинув родной кров, сильно не нарывался, прикидывался человеком и жил, в ус не дуя?

— Допустим.

— Слушай, а ты хоть одного владетельного синьора в своей жизни встречал?

— Нет.

— А в Рэхе?

— Тамошний барон за стены своего замка никогда не выходил.

— Случай особо запущенного незнания жизни, - констатировал ехидный собака, повернувшись к Апостолу.

— Сам-то ты давно такой умный стал? - вступилась за Саню, молчавшая в стороне Солька.

— Уже очень давно, девочка.

— Так объясни котику.

— В двух словах? Ладно. Слушай, Александр: еще двадцать лет назад все владетельные синьоры государства от северных дебрей до южного моря и от западных княжеств до восточных степей - были не люди. Запомнил? Оч хор. Государством владели аллари. И герцог был аллари. Потом произошел… переворот. Тихий такой, почти незаметный. К власти пришел человек. И не простой, а колдун. Он придумал Всеобщий Закон и начал потихоньку менять синьоров аллари на людей. Он и Клир учредил, который теперь правит наравне с ним. Не так давно правит, но уже успел достаточно нагадить и нам и людям. Одно искоренение знахарей чего стоит. Переловили травников, некому стало лечить людей. Запретили ведунов, тем же людям не к кому стало обратиться за советом. На их место сели Законные колдуны - ставленники Клира. Мы, аллари, вроде бы в стороне потому, что человеческое колдовство на нас не распространяется. Что, не знал? Не дергайся, дослушай сначала. В результате решительных действий власти, на местах поселились эмиссары Клира. Ни лечением, ни учением они не занимаются, зато наблюдают, а заодно потихоньку мутят воду против немногих оставшихся аллари. Не государство, а каша из половы и гвоздей! Герцог правит, но и Клир правит с ним на равных. Между ними существует крепкая договоренность о разделе власти. Герцог никогда не вмешивался в дела Клира. Ему нужна послушная человеческая масса. Клир ее обеспечивает. А уж какими методами, герцога волнует в последнюю очередь. Владетельные синьоры директории - третья сила. Одни дружат с герцогом, другие с Клиром. Не без потерь, но все они между собой как-то договариваются. Открыто против аллари герцог не выступает, делает все исподтишка, зачастую чужими руками. Существуют еще два университетских города-государства Сарагон и Убрейя. Они никому не подчиняются, но и политического влияния у них - ноль. Пока сидишь за стенами - цел. Высунул голову - в момент оттяпают. Любые политические манипуляции подернуты флером соблюдения законности. Это всем удобно. В Пограничье же дела обстоят одновременно проще и страшнее. Тут, считай, вообще никаких законов нет.

Собака выдохся. Говорил лежа на животе, а в конце своей пламенной речи даже на локтях приподнялся. Высказался и пал, уткнувшись лицом, в сложенные руки. Та же Солька, которая вот только Саню защищала, смотрела теперь на него с укором.

А что я такого спросил? И что такое понял? Да почти ничего. Одно ясно, сидим в глубокой…

— А как мы сюда попали?

Уже понятно - будут бить, но сдержаться он не мог.

— Я завел! - повысил голос Шак.

— А почему…

— Слушай, кот, еще одно слово и я тебе точно копытом в лоб засвечу. А увернешься, все равно, догоню, поймаю и тогда точно прибью. Тебе собаки мало? Меня тоже хочешь до истерики довести?

— Котенька-а-а, - сладко позвала откуда-то из-за спины Фасолька. - Санечка, пойдем, покажи мне, где спать будем. Я в темноте не вижу.

Саня поднялся. У костра остались, валявшийся носом в землю, собака; безразлично отвернувшийся к огню Шак, да Цыпа. Но на нее Саня смотреть не хотел. В ее взгляде по вечерам мелькал несмелый, почти безнадежный призыв.

Прости меня, Цыпочка, но не могу.

Саня нашел девушку у шатра. Потянул ее вовнутрь. Но она взяла его за руку и повела на край полянки. Там за кустом валялась охапка травы. Солька села на нее и начала развязывать тесемки кофты. У Сани задрожали руки. Девушка боролась с веревочками, а он опустился позади на колени и обнял, откинул в стороны обрывки волос, нашел губами шею. Фаслька чуть слышно застонала и выгнулась; бросила завязки и ждала, пока он стянет с нее кофту, пока прижмет.

— Санечка, еще, еще. Не отпускай меня. Мой хороший. Мой ласковый.

Юбка полетела в темноту вслед за кофтой. Вся горячая и гладкая Фасолька оказалась в его руках. Но он не торопился. Зачем? Вся ночь впереди.

Саня выбрался из-под попоны, когда солнце только-только собралось вставать. Вроде светло, а тепла еще и в помине нет. Ну и занесло их! Дома бы об эту пору, седьмой пот утирал, а здесь зуб на зуб не попадает.

Попона серебрилась ледяной росой. Он и вылезал-то осторожненько. Сам вымокнет - полбеды, жаль было будить холодным дождиком подружку.

Солечка! Ух, тело просило движения. Мало ли что там ночью было. Мало ли что и не спал почти. Заставь его сейчас Шак пробежаться до Камишера и обратно, поскачет с легкой душой. Солечка! И ведь, что интересно, он прекрасно знает, что она на следующую ночь так же Шака осчастливит, а потом собаку, и нисколечко ему не обидно. Одно слово: горошек придорожный - сколько ни щипли, всем достанется. Главное, от нее жизнь светлее.

Что там вчера собака вещал насчет тутошних обстоятельств? Странно, опять же. Есть Пограничье а есть еще какая-то Невья. Но он разберется. Он теперь во всем спокойно разберется. Что людское колдовство не действует на аллари, он и сам подозревал. А проверить, во-первых, случая не представилось; во-вторых, не имея за спиной надежных друзей, на такое не очень-то решишься. Другое дело, когда они есть. Можешь себе позволить, натянуть нос штатному колдуну, принародно в тапочки ему насрать и под гиканье Шака скрыться в местности, куда тот колдун только в виде посмертного призрака может просочиться.

А посмертные они безвредны. Саня не раз их видел, разговаривал даже с одним. Тот для начала повыл, постращал, потом спросил, чего это парень не пугается.

— А что тебя бояться?

— Так я же - привидение.

— А я - кот.

— Так бы сразу и сказал, - обиделся призрак и улетел.

Поляна за ночь преобразилась. Вытоптанная трава встала в рост. Деревья даже в рассветной дымке зеленели как-то особенно пронзительно. Или это роса их умыла? Накануне унылые лапы елей свешивались до земли. Сегодня упрямо загибались вверх.

Из шатра выбрался Шак, глянул на веселого Саню и сам улыбнулся, показав крепкие желтые зубы.

— Да ты, котяра, двужильный! Как она тебя за ночь не заездила?

— Я обыкновенный. А насчет заездила, так это - кто, кого.

— Тогда, пошли умываться.

В кустах фыркали лошади. Саня мимоходом удивился: Шак оставил их на ночь без присмотра. Вдруг волки или другая напасть? Потом сообразил: сам-то, поди, тоже с кошкой договоришься. Скажешь ей: милая, ты ночью-то посматривай. Если что, шумни. И таким образом не ты ее оберегать станешь, а она тебя. Людям такого никогда не суметь. И не ворожба оно вовсе - простое природное свойство. И нехрен за такое наказывать. Несправедливо. У людей настоящих колдунов раз, два и обчелся. У остальных никакой врожденной магии в помине нету. Учатся по двадцать, а то и тридцать лет всякой чепухе. Жабу на дождик заговорить, целый ритуал требуется. А там и надо-то всего - договориться с пупырчатой. Так вот: я, простой грамотный кот с совершенно мне по крови чужой и по жизни незнакомой жабой договорюсь в два счета, а человек будет полдня круги наворачивать. И ладно если они жабе понравятся. А если нет, вообще без дождя оставит.

Еще мамка приемная рассказывала, будто алари на всякие штуки горазды. Да где их Саня видел-то? Все с людьми, да с людьми. А про арлекинов, вообще, такие байки ходили, не случись оказии, никогда бы сам к ним не пристал. И опять же мамка права: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Шак тер физиономию и фыркал не хуже своих лошадей. Саня разделся и полез в воду весь. Обожгло. Это тебе не на юге. Но, когда выбрался на берег да растерся, стало жарко. Из шатра, тем временем, выполз собака и тоже затрусил к воде.

— Братский привет товарищам по тяжелой скитальческой стезе! Как там?

— Нормально, - отозвался Шак. - Нос не отморозь.

— А по Саньке не скажешь.

— Его Фасолька ночью грела.

— Завидую. Я об Цыпу все бока исколол. Как ни повернусь: то локоть, то коленка.

— Жаль мне ее, - сказал Саня Шаку, когда они подошли к костру.

— И мне жаль. Только видеть, как она потом яйцо рожает, да как нянчится с ним, пока то не протухнет, еще хуже. Яйцо от петуха небольшое. Проблем с родами не бывает. Если от другого вида - оно вызревает величиной с дыню. К тому же - болтун. Заведомо ничего из него не вылупится. А куда инстинкт девать? Она его сначала полдня с криком рожает, а потом три дня над ним ревет.

— Так и ездит с вами нетоптанная? Живая душа, все-таки.

— Да, нет. Бывает иногда… когда совсем прижмет. Заметь, нас прижмет, а не ее. Она с собой давно научилась справляться.

— Не понял.

— Не в случке дело. Вернее, именно в ней. Цыпа, видишь ли, у нас по предсказательной части. В представлениях она редко участвует, сидит на отдельном промысле: карты раскинуть, руны, кости… на шар стеклянный с умным видом поглазеть. Антураж, одним словом. Она на контактном расстоянии и так все видит. И про нас и даже про людей. Что было, что есть, иногда - что будет. Потерянные вещи находит. Гадание колдовством не считается, так что Клир к нам по этому поводу не пристает. Другое дело, кода нужен отвлеченный прогноз или дальнее видение. Тут надо ее сначала оттрахать как следует. Без этого дела она не предсказатель.

Саня поежился. Не по-человечески оно. Дико, нехорошо. И тут же подленько засуетилось внутри: припрет нужда, не его ли пошлют на заклание? Прости, Цыпочка, но у нас вина не хватит, чтобы меня до такой степени напоить.

Н-да… от приема в артель прошло всего - ничего, а как много в жизни открылось сторон, о которых, новоиспеченный арлекин не имел практически никакого представления. И процесс познания далеко не завершен, скорее, только начинался

Вот оно! Точно, как в посетившем Саню - во время исторического толковища Шака и Чалого - видении: дождь, холод, переправа.

Накануне испортилась погода. Небо заволокло прозрачными перьями. Загудели верхушки сосен. В спину поддало холодным ветерком - верховой перешел в низовой и давай, понужать. Куда? Знать бы. Саня подозревал, что не только он сомневается в выбранном направлении. Шак все чаще и чаще останавливался, ходил кругами, шнырял по кустам. Собака матерно ругал Пограничье и Невью, в которой у аллари напрочь отшибает чутье. Ночь прошла под барабанную дробь капель. Девочек положили в середину. Солька нахохлилась. Цыпа свернулась комочком. Точно: локти, коленки да ребрышки. Саня приобнял ее, чтобы согреть. Лошади далеко от шатра не отходили, всю ночь топтались рядом.

А утром выяснилось: костра вообще не развести. Поляна превратилась в болотце. Воды под ногами - по щиколотку. Башмаки промокли, как только Саня выбрался наружу. И так не сухие были, а тут стало вовсе противно.

— Сашка, иди сюда, - позвал Шак. Они наскоро перекусили, попили холодной воды и теперь спешно грузили телеги. Кот пошел, хлюпая, согревшейся в башмаках водой. Апостол по пояс свесился в объемистый кожаный сундук и звал оттуда.

— Пришел. Что делать?

— Стой.

— Может, собака рядом с твоей задницей постоит? Он свои дела закончил, а я еще полог не увязал.

— О, нашел, - Шак высунул из сундука красную, налитую кровью физиономию. - Держи. Разворачивай.

В руки Сане лег тугой сверток. Он, не торопясь, развязал бечевку, откинул тряпку и охнул. Сапоги! М-м-м. Он их даже понюхал. Они пахли новой кожей. Саня согнул подошву. Она мягко пружинила. По краю шел красный рант. Темно коричневая кожа быстро покрывалась матовой пленкой испарины.

— Держи еще. - Поверх сапог легли теплые, вязаные носки. - Не-то, насморк схватишь.

Носить сапог в короткой и не особой яркой жизни коту пока не доводилось. В Камишере обходился лаптями. Как ушел из дому - башмаками. Сапоги считались роскошью. Он иногда мечтал, как разбогатеет и купит себе пару на выход. А еще бассейн с проточной водой заведет. Осуществилась мечта идиота: вокруг вода, на ногах сапоги, и весь мир - твой.

Первый раз эту речушку они проскочили утром. Тогда еще только накрапывало, и лошади прошли, не замочив подпруг. За переправой дорога загнулась вверх. Шак надеялся перевалить седловину двух холмов до обеда. Почти так и вышло. Справные лошадки затащили повозки на перевал, а там… сколько хватало глаз под ними простиралась заросшая диким лесом земля, однако, спуск на ту сторону отсутствовал. Пологая седловина за перевалом обрывалась отвесной стеной - только по веревке спускаться. А лошади? А повозки?

Все! Слезай - приехали. Как нарочно именно в этот момент в небе прохудилось. Холодные струи сначала косо зачеркнули даль, а потом и близь. Уже под дождем Шак развернулся и погнал вниз.

Оп-па! Ручеек превратился в довольно бурную речку. Апостол решил взять ее с налету. Но на самой середине колесо провалилось между камнями, телега черпнула бортом. Солька, не удержавшись, полетела в воду. Шак успел ее подхватить, вынес на тот берег, а когда вернулся, выяснилось: телега застряла. Собака повис на удилах, Шак по шею в воде уперся в днище. Саня, само собой, тоже впрягся. Кое-как вытолкали. Следом пошла вторая телега. С ней - не лучше. Ладно хоть не начерпала. Кот, переживая за сундук с книгами, первым кинулся вытаскивать, но его опередил Апостол. С другой стороны вода доходила до груди. Не сунешься.

Выбравшись обратно на берег, Саня глянул на Цыпу, как она мокрая трясется под мокрым кустом, подхватил на плечо и потащил. Пока возился возле телеги, как-то не замечал течения, а тут враз поволокло. Нога подвернулась на скользком камне, и он весь ушел в воду. Сам нахлебался и Цыпу чуть не утопил. Собака, матерно ругаясь, тащил лошадей. Шак посинел от натуги. А Саня шаг за шагом продвигался к тому берегу, моля Предков, чтобы ноги не свело. Тогда - все. Тогда - кранты. Цыпа что-то кричала, слабо дергалась. Саня хлопнул ее по тощему заду. Девушка затихла. Осталось совсем немного, но дорогу преградил куст, свесивший в воду колючие ветки. А, пропади оно все!

— Держись за меня! - скомандовал он Цыпе. - Хоть зубами хватайся.

Когти скользили. Между пальцами застревали тонкие колючки. Он уже и рук-то почти не чувствовал. Мельком обернулся. Кажется, и вторую телегу сдвинули.

Выдрав полкуста, он таки нашел, за что цепляться. Закогтил толстый палый ствол, подтянулся и рывком выскочил на берег. Цыпа немного ободралась, но молчала. Плакала, забившись под телегу, Солька.

Дождь как начался, так и перестал. Но с берега злополучной речки они уже не двинулись. До вечера развешивали барахло, сушились, чинили покореженные телеги. Солька согрелась и повеселела. Она первая заметила, что у Сани с руками, вытащила, наверное, тысячу заноз, приложила травку и перевязала.

— Какие у нас пальчики! Красивенькие. И коготки у нас красивенькие. Я таких никогда не видела. У нашего прежнего котика тоже когти вылезали. Только они раз в пять меньше были. И сам котик был маленький, с меня ростом. А ты вон какой большой.

— Шак больше.

— Так то лошадь, а то - кот. Сейчас мы каждый пальчик по отдельности завернем. Завтра все заживет. Ты мне веришь?

— Верю, конечно. Но, может, лучше на раны пописать?

— Фу! Моя трава лучше любого лекарства. А уж твоего, и подавно.

Саня смолчал, решив потом отбежать подальше и воспользоваться таки народным средством. Уж очень, приложенная травка жглась. Но прошло немного времени и жжение прекратилось. Он вскоре вообще забыл о руках.

К наступлению темноты, кажется, все благополучно закончили. Завтра поедут дальше. Другое дело - куда? Шак ходил чернее тучи. Собака только не кусался. Цыпа скользила где-то в стороне, наподобие тени.

Когда съели похлебку и допили чай, Апостол выкатил из телеги знакомую бутыль. Саня обрадовался - согреются. Но посмотрел на Эда и осекся. Тот напряженно отвернулся в темноту.

С веток срывались отдельные особо большие капли и чмокали по спинам. Шак поболтал бутыль.

— Солька, давай кружки. Цыпа, будешь?

— Буду, - отозвалась странным голосом курица.

— Эд?

— Обойдусь.

— Саня, держи.

В вино добавили меда и подогрели. Внутри разбежались теплые змейки. Голова отяжелела. Саня сидел, сушил волглую одежду, поклевывая над ней носом…

— Пошли, Цыпа.

Голос собаки ворвался в дрему как набат. Кот очнулся. С той стороны костра пылало жаром смуглое лицо курицы. Она вскинула, сухо блестевшие глаза, но смотрела не на Эда, а на кота. Легко вскочив, Эд подошел к ней, обнял.

— Пойдем.

Она тряхнула плечами. Он обнял крепче, прижал к себе.

— Иди, Цыпонька, - тихо попросил Шак. На глаза девушки навернулись слезы. Она их сморгнула, посидела еще немного и поднялась. Они с Эдом ушли в шатер.

Только тут до Сани дошло. Стало противно: как корову на случку повели. Но внутри подло екнуло: пронесло. Посмотрел на товарищей и сообразил, им оно тоже не больно-то нравится. Апостол распустил строгие складки на лице и сейчас походил на усталого морщинистого осла. Солька не вертелась, не приставала, печально смотрела в сторону. За пологом шуршали. Что-то неразборчиво сказал Эд, потом тишина, потом всем знакомый стук-шлеп, стук-шлеп. И вдруг…

Ке-е-ей-я! А-й-я! А-й-я!

С деревьев сорвался целый водопад. Сане мокро шлепнуло по темечку, затекло за воротник. А звонкое ке-й-я не прекращалось. Оно было как музыка, трель, звенящая струна, перелив. И опять: ке-й-я! Морозом продрало по коже. Сане вдруг стало жаль, что не он исторг такую красоту, не он заставил ее так зазвучать.

Солька беззвучно всхлипывала. Апостол уткнулся лбом в колени. Костер зачадил потухая. Трель давно стихла, но они не торопились забираться в шатер.

Под рогожной накидкой было чуть теплее, чем снаружи. Саня подышал на пальцы, засунул руки в рукава, сберегая тепло, скукожился и нечувствительно задремал. Шлепали в капюшон редкие капли, свистело в костре сырое дерево, дым горчил. По всему этому мазнула и пропала цветастая юбка девки, виновницы всех бед. Он вынырнул из дремы, попытался вспомнить имя, не вспомнил и опять задремал. Следом за юбкой мелькнул черный плащ колдуна и ушел в щель между домами. Саня вздрогнул. Присмотрелся. Колдун попятился и начал медленно поворачивать голову - не человеческую, до жути противную - открыл рот, но сказать ничего не успел, его всосало в темноту. Следом за ним туда же канули Цыпа, Фасолька, Шак. Последним - собака. Саню потащило следом. Он уперся и вынырнул в совсем другой сон. Но и сюда доставало притяжение черной щели. Чтобы не утащило, он заставил себя проснуться, открыл глаза и увидел, как из шатра на четвереньках выползает Эд. Глаза бы на него не глядели! Саня ткнулся в сложенные на коленях руки, но долго не выдержал, подсмотрел. Эд возвращался от кустов. Шел медленно, смотрел исключительно под ноги, дергал верхней губой, хлестал веткой по голенищам сапог.

Бить ему в морду расхотелось. Хреново было собаке.

— Наливай, - рыкнул Эд, подойдя к костру.

Шак набулькал ему не из бутыли - из фляжки, которую держал отдельно. Эд махнул, занюхал рукавом.

— Еще плесни.

Апостол без звука добавил. Теперь Эд пил мелкими глотками. И эта порция кончилась. Он уткнулся носом в рукав, а когда оторвался, стало понятно - уже никакой. Глаза подернулись пеленой пьяного равнодушия. Шак забрал у него кружку. Фасолька стащила нагретый плед и укутала собаке плечи. Тот как не заметил. Он и не мигал даже. Сидел, глядя в огонь, истукан - истуканом.

Сане стало страшно. Вроде начал привыкать, а повернуло новой стороной - внутри раненой вороной забилось: да на фига оно мне! Зачем?! Непонятки их и странности; любовь, которая не любовь совсем, а ярмо; обычаи, от которых его воротило.

Лучше - обратно к людям. И что, что тупые. Зато с ними все понятно. Не нарушай, не залезай, не заступай дозволенной черты. Делай, что велено, не нарывайся, не спрашивай, не желай, не смей… делай вид и тебя примут. Играй в их игру - станешь своим. Это ничего, что по одной плашке придется бегать. Научишься. Очередная баба, проведет рукой по лохматой спине, да и намекнет: либо в хозяйстве заместо помершего мужа оставайся, либо на спрос к колдуну пойдешь. Или: глянь-ка чистюков-то понаехало. Тебя как, сразу им предъявить, али в подполе мышей дни три половишь? Чистюки загостились, значит, кот еще посидит. А когда съедут, глядь, он уже к темноте привык. Или стражник придорожный докопается: почто книжку с собой таскаешь? Нашел. Он рыгнет в лицо луком и пивом: докажи. Сам руку ковшиком держит, доказательство принять. Не нашлось, опять же - к колдуну. Тот присмотрится: ать! попался кот.

Все равно когда-нибудь прихватят. На бабе ли, на книге ли, какая разница?

Шак смотрел строго. Собака - сквозь. Солька, как сидела, так и заснула, сейчас в костер свалится. Саня метнулся, успел подхватить, взял на руки. Она сонно чмокнула. Кот, не оглядываясь, понес ее в шатер. Плевать! Принято у них туда заходить после того, или нет? Перебьются. Нечего девчонку морозить. Да и ему надоело макушкой капли ловить. А вы, если хотите, сидите снаружи да переживайте собственную гнусность.

Цыпа спала колода - колодой. Протопай по ней, не проснется. Саня уложил Фасольку и выглянул наружу:

— Шак, тащи собаку в тепло.

Апостол поднялся, сгреб Эда за шиворот и понес. Тот болтался в его могучей длани как тряпка. И этого пристроили и только потом улеглись сами - каждый на свою сторону.

В стенки шатра дробно стучали капли. Рядом всхрапывали лошади. По верхушкам сосен гулял ветер. Саня еще какое-то время вертелся, приноравливаясь к комковатому холодному ложу. Нагрел место и только тогда, дав себе, слово при первой же возможности уйти от арлекинов, уснул.

Засыпал, было тесно и сыро, проснулся - свободно и холодно. Сквозь швы полога пробивался свет. В дальнем углу спал, завернувшись с головой, собака. Кот потянулся. По привычке проверил все ли его вещи на месте, спохватился: да куда им деваться! И высунул голову наружу.

Наконец-то прояснилось, и стало теплее. Пар уже не валил изо рта, вырывался легкой струйкой, и ту заметишь, только если сильно скосить глаз к носу. Шак раскидывал по кустам, недосушенные со вчерашнего вещи. Солька хлопотала у костра. Бутончики в волосах еще не раскрылись. Цыпа с отрешенным видом бродила по опушке.

Саня медлил, прикидывая, как бы так вылезти из шатра, чтобы не намокнуть, и дождался - получил чувствительного пинка под зад.

Э-д-д-д! Сволочь! Кот прыгнул и развернулся. Ну и рожа! Глаза у собаки заплыли. Поспи-ка пьяным в холодной мокрой постели, которая и постелью-то называется исключительно по привычке - лежка волчья. Ща серый глаза продерет и кусаться полезет.

Кот стоял, прикидывая, куда ловчее приложить собаку: в рожу или под дых, а тот вылез, с кряхтением распрямился, насмешливо глянул на готовые кулаки и с места колесом пошел по поляне, завершив каскад сумасшедшим сальто. Взвизгнула Фасолька, чертыхнулся Шак. Цыпа оторвалась на мгновение от своих хождений и без улыбки, строго глянула на озорника.

Саня оторопел. Вот те нате! Вчера была восторженная чокнутая молчунья, сегодня - курица. И все! Чуть что - заквохчет и на тощую задницу сядет: с места не сойду, пока не угомонитесь. Постояла, строго поглазела на расшалившегося Эда и - снова да ладом - по опушке.

— Цыпа, где дорога? - походя, окликнул ее Шак.

— На восток верст пять. Тропа рядом. Повозки пройдут, - отозвалась та, не поворачивая головы. Не до них ей.

Собаку на всякий случай сгоняли в разведку. Пока он шнырил по округе, собрали манатки, зачехлили телеги, поели сами, потом покормили вернувшегося труженика нехоженых троп, и двинулись.

Не сильно езженная, но таки дорога, а не звериная тропа, объявилась именно там, куда махнула крылом вещая беременная курица. Правда, часа три пришлось трястись по кочкам, но дальше дело пошло веселее. Кони застучали копытами в подсохшую землю, повозки запрыгали на ухабах. Саня уже примеривался, достать книжку, когда на головной телеге трубно заорал, а потом и натурально затрубил в рог Апостол.

— Санька, прячь книгу, Цыпа, доставай гадательные причиндалы, - крикнула с облучка Солька.

— Село? - подняла голову курица.

— А леший его знает. Я пока не вижу, но Шак трубит.

— Ага, ага, - заквохтала Цыпа и полезла рыться в сумках. Саня не переставал удивляться, происшедшей в ней перемене. Подменили девку. А, собственно, чего ты, котяра непроходимый, удивляешься? Все куры, которых ты досель встречал, именно так себя и вели. Или они по жизни - беременные? Одну только яловую и удалось повидать, а как покрыли - нормальная наседка.