Москва встретила Питона дождем. Он мелко моросил через бегучий сплошной заслон низких туч, убаюкивающе постукивал по остовам машин, наполняя воздух тихим шорохом и плеском. Питон осторожно прикрыл зев люка крышкой бурого ржавого чугуна, оставив небольшую щель. Если придется ретироваться, люк можно будет открыть быстро...

Со станции он вышел тайком, через коллектор связи, которым пользовалась, бывало, его воспитанница. Метро соединяют с поверхностью неисчислимое множество лазеек — просто не все о них знают. Если пройти по тоннелю четного направления метров сто-двести, то слева, в тюбинге, будет небольшая дверь, за которой — бывшая мастерская дистанции СЦБ. Заставленная разным эсцэбэшным и каким-то иным непонятным и ненужным уже имуществом, мастерская была не примечательна ничем, кроме загороженного ящиками железного квадрата — гермозаслонки. Отвернешь тронутые ржавчиной ручки — и откроется невысокая, чуть выше колена взрослого человека, сбойка, за которой — жутковатое переплетение змеистых кабелей, капанье воды и сквозняк, пахнущий надземьем.

Питон с трудом просунулся в узкую сбойку — это миниатюрной и щуплой Крысе было легко здесь лазить. Как и в большинстве других ее «тайных лазов». Еще в самом начале, когда юная добытчица из Эмирата прибилась к Содружеству, Питон убедил ее раскрыть ему местонахождение и маршруты ее лазеек.

— Пойми, это вопрос безопасности наших станций! — сказал он тогда. — Мало ли кто сквозь эти лазы просочиться может!

Добросердечная и, несмотря на юный возраст, очень ответственная Крыся колебалась недолго. Видя хорошее отношение к себе со стороны добытчиков Содружества и их командира, она однажды взяла да и сама устроила ему и Простору экскурсию по своим тайникам. По некоторым даже поводила, каждый раз обращая внимание командиров на значки-ориентиры, которыми она в свое время пометила нужные ходы и лазы.

Ход через эсцэбэшную подсобку не был самым ближним и удобным, но другого пути тихо и незаметно выйти со станции и быстро попасть куда надо не было. Ну, да и ладно...

«Ох, ну и аппендикс!» — про себя чертыхался Зуев, протискиваясь сквозь все эти кабели и трубы.

Наверху его встретила темнота. Еле видимые, громоздились по правую руку, подпирая тучи, купола Преподобного Сергия Радонежского, что на Костромской. Слева покачивались в такт ветру облетевшие ветви деревьев, захвативших газоны. Питон медленно шел между ними по узкой асфальтовой дорожке, прислушиваясь к дождю и шорохам. Почему-то было не по себе. Вот дорожка кончилась, ручейком влившись в Костромскую, впереди зачернели дома, уставились на Питона тысячами слепых окон, оскалились раззявленными беззубыми ртами подъездов. Уже близко. Он повернул к югу, прошел еще около сотни шагов. Двадцатый дом по Костромской — длинная девятиэтажная «китайская стена», и третий подъезд у него должен быть, судя по всему, где-то посередине. Питон подошел под самые стены.

— Трам... Тра-та-там... — барабанил дождь по сохранившимся стеклам и откосам. Питон несколько раз глубоко вздохнул и резко крикнул голосом беспокоящейся сойки.

Сойка — птица дневная и лесная, нечего ей делать в ночном городе. Знающий человек это поймет и выводы сделает. А Кожан орнитологию когда-то любил... Ответ не замедлил себя ждать. Сверху прошуршал по стене небольшой камушек, и откликнулся филин. Через минуту в ближайшем подъезде послышались нарочито громкие шаги. Питон обернулся.

— Ну, здорово, староста... — Стас Кожин, он же Кожан, стоял, прислонившись к железному косяку.

— Здорово, Стас...

Взгляды блеснули отточенной сталью, скрестились и разошлись. Делить сейчас было нечего.

— Ну что, пошли, что ли, под крышу? Нечего под дождем-то торчать... — Кожан махнул рукой и первым развернулся к оппоненту спиной, исчезая в подъезде. Опустив ствол автомата в землю, Питон сделал шаг за ним.

Они поднялись на четвертый этаж, и Кожан все это время, не оборачиваясь, шел впереди, подсвечивая ступени тусклым фонарем. Он распахнул одну из дверей, тяжело ввалился в квартиру, протопал на кухню. Они сели за растрескавшийся, но крепкий еще стол, помолчали. Первым тишину нарушил Кожан.

— Как девочка-то?

— Ничего. Отошла маленько, оправилась. И станционные ее не обижают.

Кожан шумно выдохнул, откинувшись на спинку стула.

— А Совет ваш чего?

— А ничего. Объявили ее и человека разведчиками да затихарились. Но Крыську даже пальцем не тронули.

Снова выдох. Кожан зажмурил глаза под кудлатыми бровями, провел ладонью по лицу.

— Слава тебе, Господи...

Они помолчали еще немного.

— А ты, Стас, значит, поблизости сидел, когда ребята к нам вышли?

— Ага. И тебя, змея, на прицеле держал.

— Ну, уж в этом я даже не сомневаюсь. Где сидел-то? На торгашке или на пивной?

Кожан прищурился, посмотрел искоса.

— На магазине.

— То-то мне казалось, мельтешило что-то на крыше, когда ветер ударил... Ты-то как от этой тучи спасся?

— Как-как... Проторчал почти до света, а потом огородами, да подальше. Ушла она часа через два, как ветром сдуло. Хотя думал, что помру. Честно тебе говорю.

— Тебя, Стас, даже доцент Шурукаев не сгубил, и Алтухи твои не взяли — уж не то, что туча... — Питон усмехнулся, взъерошив коротко стриженные волосы пятерней. — И вся наша СБ со всех трех станций.

— И ты, — добавил Кожан.

— И я.

— Тебе девочка чего про меня рассказывала? — спросил Кожан глухим голосом.

— Все как было. И про разговор ваш, и про то, как ты ее с человеком вытаскивал.

На этот раз потер шею Кожан.

— Тогда, Капитоныч, понимаешь, почему я их так со станции... выводил. В смысле — с такими заворотами. В Алтуфьеве им места нету. Моя команда уж больно лихая. Пока я живой, может, ничего им и не было бы. Вот только сколько я протяну?

Питон медленно кивнул, пристально глядя на оппонента. Сидел перед ним все тот же Стас Кожин — анархист, разбойник, «враг упорный и умный». Тот же — да не тот. Бешеный огонь отгорел, остались угли. В мартеновской печи Кожановой натуры отлились терпеливость, пристальная внимательность, трезвый расчет, и закалилось то, что было исходно.

Но теперь печь остывала. Кожан устал. Как, пожалуй, и сам Питон.

Старики-разбойники...

А Кожан меж тем продолжал:

— У тебя, как мне ни противно это признавать, ей безопасней и проще, — он скривился, как будто проглотил что-то горькое. — У меня камень с души свалился, когда ты сказал, что ее приняли обратно. Но мне, Капитош, тошно становится, когда я думаю, что она всю жизнь проведет, бегая на Поверхность, и, скорее всего, закончит ее в чьих-нибудь зубах или под завалом. Или от пули. И ты это понимаешь не хуже. У нее шило в известном месте — размером с костыль железнодорожный. На станции она точно сидеть не станет. И вот еще что... — Кожин бросил хмурый взгляд на собеседника. — Пронюхает твой Совет про то, кто мне эта девчонка, — тут ей и каюк. Они из нее заложницу сделают, чтобы меня свалить. А когда свалят — то и она им не нужна станет. И все...

Он подпер голову ладонью. А Питон вздохнул:

— Уже знают.

Глаза Кожана полезли из орбит.

— У тебя засел осведомитель, — пояснил Зуев, — и мне он... не пучь глаза, Стас, выпрыгнут!.. неизвестен. Я сам это понял только недавно... Я бы, может, и радовался, что тебя так эсбэшники подловили, да не в этот раз. Так что давай думать, Стас, как нам с этим быть. И как девчонку из этого дерьма вытащить. Хотя, подозреваю, что ты УЖЕ что-то придумал — раз сам первый мне рандеву назначил. Так что колись!

Даже в темноте было видно, как бледное лицо Кожана наливается красным. Он запыхтел, как паровоз, начал было подниматься на ноги и вдруг мешком свалился на стул. Питона подбросило с места. Он ринулся к неприятелю.

— Э, Стас! Ты живой?

— Живой... Но, млять, иногда думаю, что лучше бы сдох давно!..

Кожан зашевелился, тяжело усаживаясь на стуле.

— Вот гниды... И эсбэшники твои гниды... ну да им положено... И моя сволота беспортошная... те еще паршивцы... Хотя им тоже положено... Вот как после этого жить с людьми?!

Кожан выдал последние слова и при этом пожал плечами с такой полукомичной экспрессией, что незамедлительно напомнил Питону Крысю. У той была в точности такая же повадка; видимо, это было семейное.

Зуев даже невольно улыбнулся. А его недруг между тем помотал головой, будто разгонял сон. И внезапно спросил:

— Ты, Капитош, в судьбу веришь? Не, даже голову не морочь. Не веришь. А я теперь верю... — он помолчал немного, вытащил давешнюю фляжку, пригубил. Подумав, протянул Питону. — Пей, не отравлю. Довоенное пойло, хорошее. Есть у меня одна задумка, змей. И надо будет под нее девочку нашу... и этого, который с ней таскается, все равно ведь не отвяжется, — Питон кивнул, — наверх со станции вытащить. В общем, слушай сюда...

Крыся окунулась в подготовку спектакля со всем пылом и страстностью своей натуры. И каждый вечер, прибегая после репетиции «домой», вываливала на Востока ворох новостей, впечатлений и собственных рефлексий вроде «а вдруг у меня не получится?», «я не знаю, как это правильно сделать!» и так далее. Исколола себе все пальцы, перешивая на себя Джульеттино платье, пошитое на куда более крупную и фигуристую Ларису. Подняла на уши коллег-добытчиков, и те ухитрились где-то добыть ей пару метров толстого хлопкового каната. Новоиспеченная актриса тут же расплела его на отдельные волокна, окрасила каким-то подозрительного вида отваром и теперь все свободное время проводила за сооружением парика. Волосы Крыси были коротко острижены, а для каноничного образа юной Капулетти требовалась длинная коса.

Они с Востоком теперь ежедневно спускались на станцию и шли через нее в тот самый поезд, высовывающийся из туннеля нос которого сталкер заметил еще в тот раз. Питон поговорил с Советом и убедил его дать «разведчикам» работу. Правда, к «стратегическим запасам» человека решено было на всякий случай не допускать, поэтому девушку и ее приятеля не отправили на грибные плантации или на ферму, а приставили разбирать и систематизировать материалы и экспонаты перевезенного на станцию довоенного краеведческого музея «Отчизна».

Когда Восток увидел все это богатство, аккуратно сложенное и составленное вдоль стен одного из вагонов поезда, изумлению его не было предела.

— Музей? — проговорил он, круглыми глазами глядя вокруг себя. — Здесь? В такое время?..

— Мы просто пытаемся остаться людьми, — вдруг раздался голос позади него. В вагон следом за ними вошла высокая сухощавая женщина примерно одних лет с Востоком. Как и у многих на станции, лицо ее носило следы пережитой эпидемии. — Хотя бы внутренне, если уж внешне не получилось. Так что можете считать, что у нас тут свое метро, — тут она хмыкнула. — С шахматами и поэтессами.

Она посмотрела на сталкера цепкими темными глазами и... протянула руку.

— Меня зовут Наталья Игоревна. Можно просто Наталья и на «ты». Я — учительница в школе Содружества. И по совместительству — заведующая местным музеем и библиотекой.

Восток осторожно пожал узкую ладонь и тоже представился. С Крысей Наталья была знакома уже давно — добытчица была чуть ли не главным «спонсором» и поставщиком библиотеки.

— Все это забрали с поверхности и обработали от пыли и прочих наносов еще месяц назад, но разобрать и привести в порядок все как-то руки не доходили, — сказала музейщица-библиотекарша, показывая неожиданным помощникам свои владения и очерчивая фронт работ. — Ибо, как говорили во времена моей безмятежной юности, «при разборе хлама главное — не начать его рассматривать». К сожалению, в моем случае это выполнимо с большим трудом, поскольку я — воистину музейная и книжная крыса!.. — тут она засмеялась невольному каламбуру. — Поэтому ваша помощь будет как нельзя более кстати.

Стараниями трех пар энергичных рук экспонаты были в течение нескольких последующих дней разобраны, систематизированы и разложены по причитавшимся им местам. По случаю открытия музея на станции устроили небольшой праздник: администрация выступила с торжественными речами, школьники — со стихами и песнями. А поскольку подготовкой номеров детской самодеятельности занималась также Наталья — в соседнем вагоне, где располагалась библиотека, — репетиции выступлений и все, что им сопутствовало, происходили практически на глазах Востока. И вот чем дольше сталкер находился среди скавенов и общался с ними, тем яснее он укреплялся в своем мнении, что люди сильно поспешили, сочтя крысюков дикими, неразумными и кровожадными тварями. Напротив — и это повергло Востока в немалое замешательство — скавены Содружества выделяли много сил и средств на обучение и воспитание собственного подрастающего поколения, на здоровый досуг жителей своих станций, а также довольно строго соблюдали определенные довоенные этические нормы. А некоторые — подобно той же Наталье Игоревне — даже находили в себе мужество иронично подтрунивать над своим нынешним положением, мутантством и некоторым родством с крысами.

— Мы, разумеется, понимаем, что в таких вот паршивых условиях многим не до культуры и образования, — поясняла Наталья, энергично орудуя тряпкой и наводя последний лоск на музейный вагончик накануне его торжественного открытия. — Но если думать лишь о том, чтобы только жрать, спать и размножаться, то и правда не нужны никакие музеи, школы, Шекспиры и прочее. Чего проще — зарыться в землю, как кроты, и совсем оскотиниться, потерять человеческий облик... во всех смыслах. Не знаю, как там жители вашей части метро, а мы оскотиниваться не хотим! По крайней мере, те, кто живет здесь, в Содружестве! К счастью, наш Совет однажды понял это и теперь всеми силами и средствами старается поощрять позитивные начинания типа библиотеки, музея, спортзала и прочего, — в голосе скавенки явственно послышались патриотические нотки. — Еда и крыша над головой — это, конечно, хорошо. Но поддержание культурного уровня является не менее важным аспектом выживания людей как людей, чем пища, медикаменты и вооружение. В противном случае неизбежна деградация, начиная уже со второго-третьего поколений. Это вам любой социолог подтвердит.

— А ты до войны была социологом? — осторожно поинтересовался Восток.

— До войны я была — ты не поверишь — фотомоделью. Не сказать, что классической анекдотичной блондинкой с ногами от ушей и одной извилиной в голове, но в некоторых аспектах все же довольно легкомысленной... и, честно признаюсь, жутко стервозной девицей, — Наталья стремительным жестом откинула с лица растрепавшиеся волосы и выпрямилась, блеснув глазами. — Жизнь заставила резко поумнеть. Во всех смыслах.

— А я вот про что-то подобное даже в книжках читала... — несмело вступила в разговор Крыся. Во время импровизированных дискуссий между Востоком и Натальей, сути которых она не всегда улавливала, добытчица предпочитала больше молчать и слушать и, как говорится, мотать ученость на ус. — В фантастике. Про то, что случается с высокоразвитой цивилизацией, когда ее потомки теряют или отвергают знания и культуру. Ничего хорошего не случается.

Сталкер и библиотекарша синхронно кивнули. Да, великие фантасты прошлого часто обращались к этой теме.

— Верно! — подтвердила Наталья. — Ничего хорошего. Ты вот говорил, что в вашем... как его там?.. Полисе? Да, Полисе, особые люди собирают и накапливают знания, собранные человечеством до катастрофы. Дело нужное и правильное. Но... позволяют ли они пользоваться этими знаниями тем, кто не принадлежит к их кругу? Пытаются ли они как-то развивать их, изобретать или открывать на их основе что-то новое? Или чахнут на своем добре, как кащеи над златом, и никого и близко не подпускают?

— Второе, — вздохнул Восток, разводя руками. — К сожалению — второе.

— А ведь, насколько я поняла из твоих рассказов, для вашей части метро Полис — средоточие благополучия, учености и просвещения... — Наталья покачала головой. — И вот как вам кажется, долго ли будет процветать общество, поделенное на касты и ограничивающее своих членов в стремлении к духовному и прочему развитию? Общество, в котором доступ к знаниям, культуре и искусству разрешен только тем, кто, по его мнению, этого достоин?

— Ну, у нас тут тоже не рай земной... — вполголоса заметила Крыся. — Говорим, что хотим остаться людьми внутренне, а сами...

Наталья остро глянула на нее.

— Я понимаю, о чем ты. То, что вас тогда едва не растерзали... —  взгляд скавенки переместился на сталкера. — Наше «серое» сообщество вообще довольно болезненно относится ко всему, что связано с контактами с людьми. Про эпидемию ты уже слышал? — Восток кивнул. — А про то, как наших заболевших расстреливали на савеловских и прочих кордонах, когда они пытались просить другие станции о помощи? Тоже? Ну вот... — женщина развела руками. — Тогда ты, наверно, понимаешь, насколько у нас тут не любят лю... представителей вашей части метро. У многих ведь там, на кордонах, либо друзья, либо родственники полегли. А тут вдруг одна из нас приводит в наши туннели одного из... в общем, тебя. Понятное дело, что тут все на дыбы встали и заговорили о предательстве и шпионаже. При всех наших гуманистических заходах мы — отнюдь не утопически идеальное общество из фантастических романов прошлого. Всяких «тараканов» тоже хватает с избытком. Но, я надеюсь, ты понимаешь причину? И... не станешь держать на нас зла?..

— Да давно уже понял — с тех пор, как узнал, что у вас тут после крыс творилось, — Восток махнул рукой и поспешил перевести рельсы беседы на менее щекотливую тему. — Слушай, Наташ, а ты никогда не думала о том, чтобы занять какую-нибудь должность в вашей администрации?

— Это с какого же перепугу? — вытаращилась на него библиотекарша.

— Я вижу, тебе небезразлично все, что происходит в вашем Содружестве. И все, что происходило и будет происходить. Да и рассуждаешь ты уж очень здраво и толково. Прямо как государственный деятель или политолог.

— Политолог — шмолитолог... — хмыкнула женщина и тут же посерьезнела. — Да ну их в пень! Как сказал кто-то из древних, власть портит человека... От себя добавлю — и нечеловека тоже. Так что, кому как — а нас и тут неплохо кормят. В смысле, здесь, — она обвела широким жестом музейный вагончик, — я точно на своем месте. А весь этот их театр политических действий... Кстати, о театре! — Наталья мельком глянула на висевшие на переборке старинные механические часы, которые она каждое утро педантично заводила. — Крыська, еще пять минут — и ты опоздаешь на свою репетицию! А мне потом с вашим синьором Карабасом-Барабасом объясняться, почему я тебя задержала. Давай, Джульетта, в темпе!