#img_21.jpg

РЕДАКТОР вызвал меня в полночь.

— Поедете к Мценску, — приказал он, — нужно написать о герое последнего боя — Федотове.

Со сна я даже не понял, о каком герое он говорит. Мы с шофером Клюевым были в этом городе и, кажется, виделась там со всеми отличившимися из частей, отведенных на отдых.

Редактор протянул мне лист бумаги. Это была выписка из фронтового донесения о боях под Мценском. Да, боец Федотов из первого батальона хорошо известного мне полка в рукопашной схватке заколол штыком семерых немецких автоматчиков. Я дважды был в батальоне и, возможно, даже видел этого Федотова, но вспомнить его никак не мог.

Разбудил шофера Ваню Клюева, спавшего прямо в машине, и, пока он собирался, пошел к своей хате за походной сумкой. В Ясной Поляне наш дом был самым крайним, поэтому керосиновая лампа в нем горела всегда всю ночь — на случай новых постояльцев. Офицеры уже спали, но капитан Кутейников, чуткий к любому шороху, на осторожный скрип наружной двери выглянул из-под одеяла.

— Приехали? — спросил он.

— Нет, уезжаю.

— Опять? Куда?

Я рассказал ему.

— Штыком? Семерых? Не верю! — объявил Кутейников.

Я сослался на донесение.

— Проверь, — посоветовал капитан и сел на кровати. — Не доверяйся.

Поскольку Кутейников был моим неофициальным наставником в газете, пришлось его выслушать.

— В донесения попадают порой непроверенные данные, — предупредил он. — Редко, но бывает... Я тоже однажды попался. Прочитал в отчете, что один сержант подбил в бою четыре танка. Приезжаю в штаб армии, — нет, говорят, не четыре, а только три. Спускаюсь ниже в политотдел дивизии, а там пожимают плечами: «Было вроде бы только два. Откуда же взялся третий?» Короче говоря, пока добрался, как по ступенькам, до роты, к месту происшествия, почти все танки растерял. А в самой роте и сержанта такого не оказалось. Был другой, но перепутали его фамилию. И танки подбивал не один человек, а все отделение.

Не знаю, преувеличивал Кутейников или нет, но совет его принял, решил проверить все досконально. И вот мы снова отправляемся в дорогу. Ночь была темная, и шофер беспокоился. На выезде из Ясной Поляны, у каменных ворот усадьбы Льва Толстого, он притормозил машину.

— Темно. Как бы еще не врезаться.

— Ничего, — утешил я. — Потихоньку доедем.

— Зачем же потихоньку? Давайте свернем на усадьбу. А? Там, за прудом, свежее сено. Отдохнем часок — другой у Льва Николаевича, а на рассвете домчу вас молнией. Ведь, товарищ капитан, уже третью ночь мотаемся. Машина-то выдержит, но я могу не выдержать!

Он был прав. Редактор погорячился. Не стоило посылать нас без отдыха в такую темноту. А на усадьбе тихо — там сейчас нет ни одного солдата. Наша танковая бригада, тоже отведенная вчера в тыл, разместилась вокруг усадьбы — в землянках и в жилых домах Ясной Поляны. Редакция занимала крайние хатенки в дальнем конце деревни. Но задерживаться на усадьбе Толстого, хотя и на расстоянии от редактора, я не отважился.

— Поедем отсюда подальше.

Клюев тяжело вздохнул и, заскрежетав сцеплением, дернул машину так, что у меня чуть не слетела пилотка. Он сердился. Тогда я решил успокоить его.

— Не в Ясной Поляне, так в другом хорошем месте отдохнешь.

— В дивизии?

— Ближе. Едем на усадьбу Тургенева, в политотдел.

— Правда? — не поверил шофер. — К Ивану Сергеевичу?

Огромный, сутулый, он еле вмещался в маленькой машине. Согнувшись под косым брезентовым навесом, держал руль одной рукой. Ему водить не «козлика», а грузовик — «буйвола». Но у этого большого человека была душа ребенка. Он страстно любил русскую литературу и, должно быть, поэтому работал в редакции. На войну он смотрел с каких-то наивных, совсем не военных позиций. Меня волновала судьба живых людей на фронте, а его — усадьбы неживых писателей. Вчера мы стороной проезжали Спасское-Лутовиново, и шофер очень упрашивал меня заехать на родину Тургенева хотя бы на часок. Но я торопился в редакцию. Зато немного позже мы вынуждены были заскочить в другое, не менее интересное место. У самой Черни вдруг выяснилось, что горючего до Ясной Поляны не хватит. Регулировщик посоветовал нам свернуть с дороги влево — там, в крайних дворах деревни, была заправочная база.

Делать нечего, съехали мы с большака и по холмистому полю помчались к невидимой деревне. Проселочная дорога вскоре неожиданно свернула вправо, и машина пошла по краю высокого обрыва, косой, почти отвесный склон которого был покрыт сверху донизу дымчатой травой и усеян крохотными ромашками. Внизу, под обрывом, сверкала узкой лентой небольшая речка; прижимаясь к горе, она описывала полукруг и терялась вдали, в густых деревьях, круглых, как зеленые шары. За рекой раскинулась обширная долина с выстроенными в два ряда маленькими хатками. А за деревней, уже на другом пологом склоне, чернел стройный лес, выступающий углом к речке.

— Этот угол я знаю, — заявил водитель. — Осинник!

— Проезжал его?

— Ни разу. Но места эти мне знакомы. По книге. Да и фотографии видел.

Ну да, он о горючем и не думал! Его, видать, не бензин тянул сюда, а исторические места! В крайних дворах заправочной базы не было — она только что переехала ближе к фронту. Я забеспокоился: как бы не застряли мы тут на всю ночь. Но Клюев не тревожился.

— Одну минуточку! — попросил он и побежал к женщинам, сверкавшим у колодца ведрами. Не иначе — расспросить их, откуда у деревни такое имя. Вскоре он вернулся от колодца возбужденный и, махнув рукой в сторону, выпалил: — Там Бежин луг!

«А, чтоб тебя! — подумал я. — Еще не легче. Этого луга нам только не хватало».

— А бензин? Я думал, ты нашел что-нибудь.

— Будет бензин, — пообещал Клюев. — Заказал одной хозяйке чай; пока вы согреетесь, мигом заправлюсь. На том краю деревни — авторота.

Я отпустил его. И зря. Надо было самому ехать. Прошло полчаса, но шофер не возвращался. И чай, оставленный ему, остыл. Пришлось идти самому. Но я догадался: пошел не в автороту, а прямо на Бежин луг, досадуя в душе и на Клюева, и на Тургенева.

Сумерки над лугом были прохладными. От реки по кустам растекался туман,, синеватый, как дым береговых костров. Скошенные полоски на лугу мерцали яркой зеленью и в сумерках были особенно светлыми. В конце каждой полоски высилась копна сена, сложенная наспех неумелыми руками. За кустарником, в низине косые клинья тумана, более густого и белого, воткнулись в гору, собираясь подняться выше, до угла осиновой рощи на косогоре. Копны выглядывали из тумана, как маленькие островки на озере. На одном таком островке сидел мой шофер. Согнувшись, он будто колдовал над папиросой. Красный огонек ее то вспыхивал, то угасал в облачке густого табачного дыма...

— Это о чем же ты думаешь? — спросил я Клюева.

— Обо всем, товарищ капитан, — вздохнул он.

И больше ни слова.

— Ой, гляди, как бы твои классики не подвели тебя! За эту самовольную отлучку на Бежин луг полагается два наряда вне очереди.

— Я и без нарядов мотаюсь по ночам, как наказанный, — усмехнулся Клюев.

Мне стало жаль его, и я внутренне пообещал себе заскочить при возможности на Тургеневскую усадьбу. Теперь эта возможность представилась.

Летняя ночь короткая. До восхода солнца еще далеко, а в поле уже светлеет. Машина теперь шла быстрей. Не доезжая до Мценска, мы свернули на проселочную дорогу вправо, затем у небольшой деревни — влево, на прямой заброшенный большак, огороженный с севера стройной шеренгой старых верб. Должно быть, это была древняя мценская дорога на Москву. Она вела под уклон и там, вдали, утыкалась в черную рощу на косогоре.

— Усадьба? — спросил водитель.

Я кивнул головой.

— Сразу видно, — оживился Клюев. — Когда-то по этой дороге ездил Тургенев, — сообщил он. — Только на лошадях, в пролетке. Машин еще не было.

Роща стояла высокой стеной за неглубоким ярком, но самые большие деревья были подальше, на косогоре. Дорога у яра суживалась и входила в рощу с угла — там, на въезде, у родника, стояли два огромных дуба, корявые стволы которых и могучие скрестившиеся ветви служили воротами.

— Тургенев посадил, — не вытерпел Клюев.

Подъем из яра неудобный, разрыт весенними ручьями, а дорога в роще перегорожена сваленными деревьями: должно быть, немцы рубили их на блиндажи.

— По этой дороге мы вряд ли въедем. Надо найти другую, — предложил я.

— Что вы, товарищ капитан! — обиделся Клюев.

Да, теперь его не отговоришь — разве можно свернуть с дороги, по которой когда-то въезжал сам Тургенев!

Машина, чуть не вытряхнув меня из кабины, выскочила наверх и, лавируя между частыми стволами, объехала сваленные деревья прямо по кустам черемухи. Мне пришлось загородиться локтем от веток, чтобы в глаза не хлестнуло.

Вверху, на просторной поляне, в середине рощи стоял одноэтажный дом под железной крышей. На открытой веранде дома дежурил автоматчик. Я спросил у него, где начальник политотдела.

— Спит, — сказал автоматчик.

— А инструктор? Майор Салов?

— Там, — показал часовой за угол, — умывается.

Тотчас оттуда, из-за угла, выглянула мокрая голова.

— Так рано? — удивился майор. — А что случилось?

Я рассказал ему.

— Федотов, правильно, наш герой. Но только на его счету не семеро, — поправил он, — больше. Одну минуточку, сейчас я умоюсь — проверим...

Майор скрылся. Шофер смотрел на меня из машины большими изумленными глазами.

— Неужели один с семерыми справился? — спросил он шепотом, словно чем-то напуганный.

Я осмотрелся. В дальнем углу поляны торчали две копны свежего сена.

— Ступай, отдохни.

— А вы?

— Я задержусь немного.

Но через некоторое время шофер окликнул меня с дороги:

— Товарищ капитан! Видели Тургенева?

Я даже вздрогнул.

— Идите, покажу.

— Сходите, сходите, пока я дела закончу, — поддержал шофера вышедший на крыльцо Салов.

Белыми ошкуренными слегами, прибитыми к стволам деревьев, было огорожено место в роще, где на деревянном столике возвышался гипсовый бюст писателя. Плечи Тургенева и голова его были заляпаны птичьим пометом, а нос отрублен.

— Я встретил сторожа, — сообщил водитель, — он рассказал, что когда, ворвались немцы, один подбежал к Тургеневу. «А! Фридрих Энгельс!» — крикнул он и рубанул тесаком по носу, потом столкнул ногой с веранды.

Растроганные встречей с пострадавшим писателем, пошли мы осматривать его усадьбу. На всех аллеях нас предупреждали надписи: «Деревья не рубить!» Это солдаты наши уже позаботились. У главной аллеи в кустах шиповника торчали белые пирамиды братского кладбища. На поляне в конце аллеи высилась груда развалин и уцелевшая ниша церкви, из-под карниза которой выглядывал облупленный осколками, перепуганный ангел.

— И ему досталось, — пожалел водитель.

— Пойдем, отдохнем, — предложил я Клюеву. — Хватит.

Мы уселись покурить под копной. Я привалился головой к душистому сену.

— Вы сегодня спросили, — заговорил вдруг шофер, — зачем надо было бегать на Бежин луг. А я ведь и сам не знаю. Об этом и не расскажешь. — Он усмехнулся: — Может, посчитаете: ненормальный...

Я улыбнулся:

— Не надо, Ваня, я все понимаю.

А про себя думал о том, как по-разному проявляется у людей любовь к Родине. Важно только, что сущность у нее одна: что у этого Федотова, которого мы ищем, что у Вани Клюева.

Отдохнуть нам не дали. Пришел майор Салов и сообщил: дивизия вот-вот может сняться с места. Я заторопился, решив без всяких предварительных разговоров в политотделе ехать прямо в батальон к Федотову. Мы уселись в машину и помчались дальше на запад. Прямая дорога, огороженная раскидистыми липами, вела от усадьбы вверх, на далекий холм, из-за которого выглядывала пробитая снарядами белая стена какого-то здания. Я уже однажды видел эту стену. Совсем недавно она была у немцев, и там сидел корректировщик, направлявший снаряды в рощу Тургенева и в соседние колхозные сады. Стена по-прежнему выглядывала на дорогу синими глазницами окон, только взгляд ее теперь не был опасен.

Солнце уже взошло, и тени от лип, раскинувших ветви над пыльной дорогой, протянулись в поле до самой деревни, где маленькие рубленые домики с плотно закрытыми ставнями будто бы спали на пригорке. Один только не дремал, крайний, потому что окна и даже простенок между ними были выбиты взрывной волной, отчего дом казался безликим.

— Неужели этот парень один на семерых пошел? — вернулся Клюев к разговору о герое. Я не понял — восторгается он или удивляется.

Впереди раскинулись необъятные орловские дали. Но шофер их не видел — сдвинув брови, он пристально смотрел на уплывавшую под колеса пыльную дорогу.

— Загрустил?

— А чему же радоваться? Плакать надо! Такие места взрывчаткой поразрывали!

Первый батальон занимал оборону на полпути к Орлу. Неглубокой лощиной мы проехали вдоль деревни на командный пункт. Комбат встретил меня озабоченный.

— Снова к нам? — удивился он.

— Снова. Где тут у вас Федотов?

— Какой? — не понял комбат.

— Который с семерыми фрицами справился.

— А, этот? Да в третьей роте, — спокойно, ничуть не удивившись, пояснил комбат.

Я снял пилотку и вытер ладонью взмокшие волосы.

— Петро! — крикнул комбат ординарцу. — Позови-ка сюда Федотова.

Когда из глубокой траншеи спустился в низину маленький, худой солдат с автоматом на плече и в больших, не по росту, ботинках, у меня упало сердце. Нет, такой вряд ли способен на расписанное в донесении. Видно, прав был мой наставник — преувеличили. Клюев тоже, кажется, засомневался.

— Храбрый портняжка, — усмехнулся он. — Одним взмахом...

— Не портняжка, — возразил ординарец, — а батальонный сапожник.

Да, это был сапожник. Я узнал его и вспомнил, что видел не раз. Он, как правило, сидел в траншее и подбивал солдатам подметки.

— Ну, Иван Семенович, расскажи-ка вот журналистам о своем подвиге, — встретил его комбат.

Федотов тревожно расправил гимнастерку под ремнем и проверил застегнутые пуговицы. Потом улыбнулся, показав редкие, крохотные зубы. Улыбка у него была безобидной, а светлые глаза удивительно добрыми.

— После первой атаки подбил я несколько ботинок, — начал Федотов.

Все вдруг засмеялись — тепло, хорошо. Один Клюев был серьезен. Огромный, сутулый, заложив длинные руки за спину, он восторженно и удивленно смотрел на маленького солдата.

#img_22.jpg